Карьера

1

Да! Кирилл Александрович мечтал только об одном — чтобы они быстрее уехали. Наконец, уехали!

— Па… — вошел в комнату Генка. Вся его длиннющая, трепетно-коварная личность шута и любимого ребенка изображала нижайшую просьбу. — Можно, я возьму твою замшевую куртку?

— Она же на тебе, как на пугале, будет висеть! — всплеснула руками Марина. Кирилл молчанием поддержал жену.

— У меня плечи широкие, — сразу же перешел на свой полуплачущий-полувизгливый тон Генка. — А застегивать не обязательно!

— Все равно! Как на пугале! — Марина причесывалась перед старинным бабушкиным зеркалом.

Генка, подмигнув Кириллу Александровичу, получил молчаливое согласие. На ходу чмокнув мать, отчего она просияла, побежал за курткой в спальню.

— Два идиота! — развела руками Марина и посмотрела на мужа и сына. — Мы тебе тут же телеграфируем… Из Гагр, — она села на подлокотник кресла, прижалась к мужу. — Не волнуйся! Все образуется. Все даже к лучшему…

Она почувствовала, что Кирилл вздрогнул, словно неосторожно коснулись открытой раны.

Из ванной комнаты, уже почти готовая, «в штукатурке», появилась девятнадцатилетняя Галя. У Кирилла стеснилось в груди от жалости к дочери. Хоть самую малость материнского передалось бы ей! Полуженщина-полудевочка… Она надела плащ и невидяще посмотрела на мать.

— Ну? — еле слышно сказала она Марине.

— Ну что «ну»?

— Зачем ты меня вытащила из ванной, если еще рано… — на той же недовольно-болезненной ноте проговорила дочь.

— Или носи длинные юбки, или следи за собой…

Она дернула комбинацию и чуть не оборвала подол.

Галя нехотя посмотрела вниз и потянулась к шкатулке с дамскими принадлежностями.

— Что ты хочешь делать?

— Прихвачу английской булавкой.

— Господи! Сколько тебя можно учить!

Марина быстро расстегивала на дочери дорожный костюм.

— Ма-ам, — лицо Гали исказилось, стало почти плачущим, детским.

— Что? — вдруг испугалась мать.

Она коротко глянула на Кирилла Александровича и толкнула дочь в ванную.

Кирилл Александрович чувствовал, что покраснел… Да, его дочь стала женщиной.

— Ну как? А-а? — вопросительно и восхищенно кричал и кривлялся перед ним Генка. — И совсем не велика! Даже в плечах жмет. У меня плечи шире, чем у тебя…

Он высунул язык, дразня отца.

— Не ори, — еле слышно попросил Кирилл Александрович, отмахиваясь от старающегося боднуть его головой Генки.

— А можно я ее и зимой поношу? — клянчил, морща нос, счастливый и абсолютно равнодушный ко всему остальному миру сын.

— Сбегай вниз! Посмотри, не пришла ли машина? — наконец, смог отпихнуть он это сияющее, румянощекое, иссиняглазое родное существо. — И не закапай! Не замажь куртку там, на юге, — пригрозил убегающему Генке.

— Только коньяком и шашлыками! — передразнивая его, ответил тот и, громыхнув дверью, уже летел по лестнице, прыгая через три-четыре ступеньки.

Кирилл Александрович отвернулся к окну, чтобы скрыть вдруг навернувшуюся слезу.

«Спать надо меньше… меньше! — почти со злобой на самого себя подумал он. — Что за дурацкая расслабленность… Ч-черт!»

Он стукнул кулаком по мягкому подлокотнику и почувствовал, что кто-то смотрит на него. Жена стояла в дверях и, как всегда, всё понимала.

— Иди, иди… — сказала она дочери. — Возьми сумки. Не все же мне тащить.

— А Генка? — недовольно протянула Галя. — Он, как всегда, налегке, да?

— Генка возьмет оба чемодана!

Мать быстро потушила пожар дочернего недовольства. «Неужели так будет всегда?» — спросил себя Кирилл.

— Ну? — вздохнула Марина, обнимая мужа за талию. Он зевнул и с удовольствием потянулся в ее объятиях.

«Точь-в-точь как Генка»», — одновременно подумали они.

— Что ты улыбаешься? — засмеялся он.

— А ты?

— Это даже лучше… что мы уезжаем, — Марина вдруг рассердилась. — В конце концов, не терять же мне отпуск из-за твоих… из-за наших…

Хотя Марина и поправила себя, Кирилл Александрович понял, что ее ни на мгновение не покидало беспокойство.

— Ты — дурак! — коротко и серьезно сказала Марина. Она внимательно, оценивающе смотрела на него. — Красивый, умный… Мужик на все сто! Да дурак.

— Ты не экономь там… Не нужно этого! — сказал Кирилл Александрович, и сама мысль, что они, его семья, могут оказаться в новом, непривычном для них положении, кольнула его.

— А это уж совсем не твое дело! — подняла голос Марина. — Тоже мне Онассис! Ты лучше отремонтируй машину, а то вон такси приходится заказывать. А наш папа — «золотые руки» — слава богу! — хоть бы наконец научился отличать руль от стартера. Ты дождешься, что Генка отканючит у тебя «Волгу»?!

— Этого не будет, — слабо запротестовал Кирилл Александрович.

— А зачем, ты думаешь, он права получил?

— Мотоспорт! Это совсем другое дело…

— Господи! Ты хоть бы иногда слушал, что твои дети говорят по телефону?!

— Мама… Уже без десяти! — в дверях появилась Галя. Кирилл Александрович заметил, что дочери жарко — на слабо веснушчатом носу блеснула капелька пота.

— Сейчас… Займись чем-нибудь. Сейчас! — Марина замерла, потеряв мысль.

— Тимошин — первое! Нахабин второе… В крайнем случае — иди к…

Она минуту смотрела на него, как командир смотрит на хилого новобранца, которому поручено важнейшее задание. А больше поручить некому!

— Ма… Может, я успею выскочить в аптеку?

— Если понадобится, по дороге остановимся. — Кирилл Александрович понял, что Марина снова сорвала злость на дочери. Как всегда, не на нем.

Он посмотрел вслед уходящей жене, подошел к дочери, обнял, осторожно расстегнул ей воротник. Она вздохнула и подняла глаза на отца.

— «Га-Га-Га…» — повторил он ее ласковое, им придуманное имя, и Галя потянулась к нему всем существом — тонкокостным, узким!.. Но все-таки не всем… Ее неяркие, открытые глаза, наоборот, чуть отшатнулись от его взгляда. От возможного вопроса.

— Вспотела ты… — только и нашел что сказать Кирилл Александрович. Осторожно повернув к себе ее лицо, улыбнулся. Хотел вытереть платком ее лоб. Наклонился и осторожно поцеловал дочь в нос, почувствовал губами соленую капельку пота.

— И еще… и еще, — попросила она, издалека улыбаясь, повторяя и напоминая их игру в детстве. В ее детстве.

— И вот здесь! И вот здесь… — нежно, чуть касаясь, целовал родное светлое лицо с видными вблизи голубыми прожилками Кирилл Александрович.

Дочь ежилась, весело морщилась и, наконец, прижавшись к нему, провела ладонью по его щекам.

— Сколько же раз в день вам приходится бриться? — вдруг спросила Галя.

— Кому нам? — не понял отец.

— Мужчинам.

— Почему ты об этом…

— Не надо, отец, — остановила она его и даже подняла руку, словно защищаясь. — Ты ведь… не то, что мать.

Галя повернулась к нему и попросила:

— Если я тебе позвоню оттуда… ты выполнишь одну мою просьбу? Только ничего не спрашивай! Просто передашь… по одному телефону…

— Конечно, конечно… — Кирилл Александрович кивал головой и чувствовал страх. Изначальный, подпольный, родовой… Страх отца.

— Только никому ни слова! Главное, маме.

Они знали, что Марина, мать, уже где-то близко. Что она слышит… Не подслушивает, а именно слышит, словно настраиваясь в нужное время на нужную волну. Это было всегда, когда касалось чего-то важного в жизни Генки, Гали. Его самого. Каждого в их доме.

— Не надо так говорить. Ты больше доверяй маме…

Кирилл Александрович понимал, что он говорит это уже не только дочери, но и оправдывается перед женой.

— Это что еще за «монти-понти»? — сказала Марина, входя в комнату. «Монти-понти» — так называли в их семье нежности, прилив неистовой, детской ласковости, которая когда-то нападала на всех. Когда дети были маленькие. Эти нелепые, ничего не значащие для всего остального мира, слова появились в их семье, когда по утрам Марина притаскивала к ним в постель четырехлетнюю Гальку, и тут же звонким, «базарным» ревом требовал своего участия в утренних нежностях двухлетний Генка. Не было никакой четырехкомнатной квартиры, а была огромная комната с купидонами и эркером; шесть семей за высокой, с гофрированными, закрашенными темной краской стеклами, дверью, очередь по утрам в туалет. И почему-то помнилось все время утро. «Утренний заряд бессмертия…» Шестой этаж. Солнце. Прохлада старинного переулка. Начало себя, жизни. Свежая горечь честолюбия и упругость всего тела, которое, казалось, еще продолжало расти, матереть, захватывать мир.

— В конце концов, вы когда-нибудь уедете? — почти закричал Кирилл Александрович и, словно рубя шашкой, взмахнул рукой.

— О!.. Я же совсем забыла позвонить твоему отцу, — не обращая никакого внимания на его крик, озабоченно сказала Марина.

— Все равно «Хавронья» его не позовет… — но жена уже заканчивала набирать номер.

— Есть же какой-то долг?! Мы ведь уезжаем, — Марина собиралась для разговора и вдруг озаренно улыбнулась — на другом конце подняли трубку.

— Февронья Савватеевна? Добрый-добрый день… — И короткий, какой-то заискивающий смешок.

Кирилл Александрович стоял у окна, отвернувшись. Он представил своего отца, сидящего в дальней комнате на даче. Телефон специально стоял в передней, чтобы он не слышал звонков. «Почему нельзя было провести к нему второй аппарат? И вообще! Что за манера ставить телефон почти в сенях? Что, трудно купить шнур подлиннее?»

Февронья Савватеевна, с розовой кожей под редкими белыми волосами. Громоздкая, умная, выдержанная, терпеливая до фантастичности. Бывшая учительница из Бодайбо… Старая дева, семи десятков от роду вышедшая замуж за свою первую любовь. Отцу-то уж сильно за восемьдесят. Скоро почти юбилей — восемьдесят пять. Как всегда, дадут орден. Последние годы о нем помнят, как будто его имя записано в святцах.

— А Александра Кирилловича нельзя попросить к телефону? Ах, отдыхает?

— Да что ты с ней цацкаешься! — не вытерпел Кирилл Александрович. — Нет — так нет!

Жена скосила на него невидящие глаза и продолжала на той же ровной, родственно-сладостной ноте.

— Да! Кирилл обязательно к вам заедет…

Марина глазами задала вопрос — «когда»?

— «Ужо». Днями! — отмахнулся он.

— Да, да. Один остается… Ну, вы же знаете мужчин?!

«Тоже… Нашла Манон Леско из Бодайбо!»

— Ох, если бы я все вам могла рассказать? — вздохнула светская Марина. И тут же сделала «страшные глаза» — Кирилл рванулся, чтобы выдернуть шнур.

Искренне испугавшись, она быстро закончила разговор и теперь сидела в глубокой задумчивости.

— Что ты имеешь против нее? Она спасла нас. В конце концов, спасла твоего отца. Кому нужен старик после второго инфаркта. Она бросила все — дом, работу, друзей. Примчалась по первой же нашей телеграмме. Это же подвиг… Подвиг простой русской женщины…

— Поехали! Поехали… — Генка распахнул входную дверь и стоял на пороге с выпученными глазами, с открытым от бега ртом.

— Ну, что ты орешь?! Почему ты всегда орешь? Что случилось? Такси пришло? Подождет!

Марина срывала зло на сыне.

— Ну, там же деньги набегают! На счетчике, — оправдывался Генка.

— С каких это пор ты стал заботиться о наших деньгах? — Марина все-таки встала и пошла собираться.

— А чего ты на меня орешь? — перешел в наступление сын.

— Ну, ладно! Ладно… — повысил голос Кирилл Александрович и вышел в коридор. Обнял сына за плечи и дружески встряхнул, мол, хватит.

— Она всегда так! Первая… — Генка отвел глаза и суетливо стал подтаскивать к двери чемоданы, сумки.

На замшевом пиджаке сзади, ближе к плечу, тянулась белая меловая полоса, словно он крался вдоль побеленного забора.

— Вот, и давай тебе свои вещи… Уже вымазал! — Кирилл Александрович хотел быстро, незаметно для матери, отряхнуть пиджак, но Генка вздрогнул от его прикосновения.

— Что с тобой? — тихо спросил отец.

— А чего… — сын отвел глаза. — Ма! Ну, едем, что ли?

Кирилл Александрович сдержал себя, опустил веки. Тело его, от макушки до пят, от тренированного усилия налилось спокойствием теплоты и словно замкнулось в себе. Он стоял около высокого, бабушкиного зеркала с чуть заметными помутнениями в углах: очертание его фигуры, его плоти, на короткое, легкое мгновение освобождения сознания показалось ему независимым от него самого. Просто длинный, замерший силуэт…

…Усадив своих в такси, он удивился, когда Марина задержала его голову и еще раз поцеловала в лоб. Так целовала раньше, давно, мать на прощание.

— А если захочешь, махни на все рукой и прикатывай к нам. Дети будут рады…

«Они уже давно не дети!» Он только кивнул и улыбнулся жене нетерпеливой, извиняющейся улыбкой.

Когда машина сворачивала за поворот, Кирилл увидел, как Марина повернулась на заднем сидении и смотрела на мужа.

«Не на ту лошадь поставила», — вспомнились ему, переданные услужливым товарищем, слова, сказанные ею на курорте в откровенной, пьяноватой беседе. Десять лет назад, — значит, в семьдесят втором году.

Он помнил, что ему надо звонить в назначенное время. К «очень важному государственному лицу»! Он не видел его лет восемь… Надеяться на легкую беседу было глупо! Тем более от него самого уже, наверно, пахло просительством. Но все же Кирилл не двигался с места. Был первый после весенних шатаний действительно теплый, уже влажно-душный день; солнце светило, как сквозь марево, и пыльный, в выбоинах, асфальт, казалось, прогибался под каблуками. От этой всеобщей уличной разморенности пахло чем-то издавна знакомым. За почти четыре месяца, которые он был уже в Москве, первый раз не разумно, не внутренним приказом — «смотри, ты снова, через семь лет, дома», — не удивлением от сменившегося московского пейзажа или часто нелепых, сверхсовременных, — пуще европейских модерновых зданий, — а покоем обыденности, растворенности в новой старой жизни он признал свое возвращение.

Он медленно повернулся и посмотрел на свой двадцатидвухэтажный, со сверкающими панелями, франтоватый дом. Он рассчитан, максимум, на пятьдесят лет. Какая-то тщеславная и наплевательская на человеческую жизнь, на сам род человеческий, на вечность суетность была в этом доме. Даже мемориальную доску глупо прибивать здесь. Что там аристократы средневековья, простые крестьяне и те строили дома на века. Следующие поколения перестраивали, улучшали, приближали к новой жизни. Дом — это целая история рода, цепочки людей, из вчера в завтра.

Кирилл Александрович очень ясно представил себе этот бесконечный поток людей, как походные колонны в меркнувшем свете военной кинохроники. Как и там, эти колонны никогда не отступали, не шли назад, а уходили туда, за горизонт. В сегодня и дальше. Дальше… через его жизнь, через этот оцепеневший сумрак, через границы города, рода, через беззащитность и сохранительный инстинкт одной, даже его собственной жизни. Может быть, только в этом и было его собственное бессмертие, его, К. А. Корсакова. Нет, не «твари дрожащей», каким боялась воспитать его мать за долгие тринадцать лет отсутствия отца, в самые главные годы жесткого мальчишества.

«Стоп!» — приказал он сам себе.

Двенадцать с половиной лет прошло со смерти матери, и он научился не думать о ней. Кирилл Александрович знал, что позволь он себе эту слабость, и воспоминания затопят его, сомнут. «Я!.. Я… Один я!». Нет, не только он виновен в ее смерти. Это было бы проще, облегчающе, адвокатски просто. Возьми весы, положи на одну чашу свою вину, на другую возраст, жизнь, эпоху. Атеросклероз… Последнюю судорогу не успевшего схватить кусок воздуха уже синеватого рта…

…Годы рождения и смерти на мраморной плите. Вечное, обыденное отделение живущего от умершего. За границу его жизни, за ритуал похорон, за слова соболезнования тогда ушла не ее — его жизнь.

Огромный — солнечный, нищий, детский кусок его жизни, словно отрубленный гигантским топором мясника… Со стуком, хрястом удара по колоде… Удара земли по крышке гроба.

Легкая пробежка ее пальцев — ото лба до макушки… Улыбка обоюдного счастья в тот самый далекий, уносящийся в сон, миг детства.

Последняя его защита на этой земле…

Кирилл Александрович брел к своему подъезду и не сразу понял, почему рядом сверкает вода. Льется с шлепающим, сухим стуком на замусоренную землю палисадника.

— Ведь пока не обольешь — не увидят? — кричал ему молодцеватый, в джинсах, демобилизованного вида, дворник.

— Это не твой парень… такой длинный? — спросил он Кирилла Александровича, закуривая из его пачки.

— А что? — насторожился Корсаков.

— Два каких-то хмыря его искали, — со значением сказал парень. — Вроде бы заметили его. А он через забор и во двор. Они за ним. Но у твоего же ноги длинные, как у кенгуру.

— А он, думаете, знал их? — не сразу, спокойно спросил Кирилл Александрович.

— За это — будь спок… — доверительно сообщил ему дворник. — Но вообще-то мы за своих всегда вступимся. Понимаем, что за народ в этом доме живет. Недаром меня… сюда взяли.

Попрощавшись, Корсаков вошел в подъезд. Когда он доставал почту из ящика, заметил, что у него дрожат пальцы. Первая, спасительная мысль, что Генка все-таки уехал, — он же сам это видел! — успокоила его.

В подъезд вошли два парня. Один, лет тридцати, в аэрофлотовской куртке, но в пляжной кепке с длинным козырьком на низком лбу… Другой, поменьше, помоложе, с ангельски-неприятным желтым лицом.

Кирилл понял, что это те… двое. Волнение, как боль, ушло куда-то вниз, в поясницу, горячим, ноющим жгутом перехватило основание позвоночника.

— Ну, курва… Малолеток! — словно вспарывая себя злобой, длинно выругался «Ангел».

Корсаков стоял, по-прежнему сжимая в руках скомканные конверты. Наверно, в его лице было что-то выдававшее его волнение, потому что «аэрофлотовец» неожиданно глянул ему прямо в зрачки.

— Вам кого, собственно, нужно? — тихо и спокойно прозвучал голос Кирилла Александровича. Он не спеша поднимался по ступенькам к лифту.

— Не тебя! — вернулся вспотевший, вытирающий лицо «Ангел». Оба невольно насторожились.

— Еще раз попадетесь на глаза… — неожиданно спокойно и тихо сказал Корсаков. — По стене… Разотру!

В подъезде было так тихо, что стало слышно, как от ветра чуть позванивает стекло в плохо пригнанной раме.

В их глазах Кирилл Александрович увидел, что они поняли, чей он отец.

Когда за ним закрылись двери и лифт двинулся вверх, Кирилл Александрович ощутил, что опасность снова рядом. В который раз в его жизни.

2

«Сколько можно трепаться по телефону!» — Кирилл Александрович, казалось, в сотый раз набирал номер.

Он не включал свет, хотя в квартире стало темнее от предгрозовых, старческого цвета, косматых туч. Где-то в центре громыхнул гром и канонадой ушел к окраине.

Стало еще душнее, хотя и полил теплый, несмелый крупно-капельный дождь.

«Не вечно же секретарша будет болтать по телефону. Но если она на месте, то, значит, и Тимошин не ушел?!»

Корсаков стоял у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Он уже привык за эти четыре месяца к скопищу домов за балконом. Может быть, с фасадной, парадной стороны в этих домах был смысл и красота, но из его окон они казались просто нагромождением каких-то гигантских камней. Зелени на случайно уцелевших деревьях и перерытых, разрубленных палисадниках еще не было, и поэтому общий тон казался пепельно-серым, неживым. Просто лунный пейзаж…

Обложным, почти уютным, ворчливым громом прошла гроза по горизонту, и Кириллу вдруг захотелось куда-нибудь в центр, на бульвары. Выскочить на мокрую, поблескивающую мостовую перед Домом журналистов, высаживать из машины молодых, красивых, бесшабашных женщин, рваться без пропуска через швейцара… Остро и молодо предвкушать жаркий, горячечный шум зала, где почти из-за каждого столика к тебе тянутся руки, предлагают место, окликают по имени, по фамилии, по прозвищу…

Еще лет пятнадцать назад его там знали, кажется, все. От метрдотеля до случайных баб, обычно оккупировавших пивной бар в подвале. А какое же было его прозвище?

Забыл!

У него тогда были черные кожаные джинсы… Потом он достал такую же кожаную черную куртку и, несмотря на тридцать с хвостиком лет, не без тайной гордости чувствовал себя этаким «тинейджером». Мощную тяжелую «Хонду» он купил в первый же год своей «загранки». Он даже не помнил, куда она потом делась.

В первые годы за границей он ловил себя на этой, именно «нашенской» разбросанности в желаниях. То купить, на ту знаменитость на полчаса раззявиться. Удивляться, что «их» это уже не интересует, что «они» суше в фантазиях, спокойнее, строже. Наверно, он не заметил, когда и как сам изменился. Он помнил растерянные глаза Марины, когда вдруг убрал со стола коробку дорогого печенья, которого захотелось всем к завтраку. «Это к Рождеству куплено», — нашел он совершенно неоспоримый, на его взгляд, довод. Дело даже не в том смешном случае (печенье все-таки съели!), когда он, тоже растерянный, ушел к себе в кабинет; он долго слышал злорадный, объединивший их всех, хулиганский смех и милые издевательства над им, которые были слышны ему и за двумя дверями. «Наш папочка стал фарисеем и капиталистом».

Кирилл Александрович прошел по коридору и набрал номер. Один гудок. Непреклонный голос — то ли женский, то ли магнитофонно-неопределенный — «Совещание. Позвоните позже».

Какое может быть совещание в половине восьмого?!

Теперь уже Кирилл решительно не знал, куда себя деть. Он долго мыл лицо в ванной. Не глядя в зеркало, причесывался, вяло решал, стоит ли переодеваться. Потом зашел в комнату Генки, и тут же вроде бы забывшееся волнение снова сковало его позвоночник. Он сел. Закрыл глаза, чтобы успокоиться.

Он был уже немолодой человек и давно не боялся за себя. Конечно, он бы хотел умереть без боли, не вытерпел бы надругательства, собственного бессилия. Но мысль о малейшей беде с его детьми по-прежнему настолько парализующе пугала его, что иногда становилось стыдно. Давно, самым глубоким внутренним чувством он знал, что готов отдать свою кровь, волю, последний кусок им обоим. Что нет таких лишений, на которые бы не пошел, если бы это могло их спасти. Защитить. Обезопасить их от жизни. Но Кирилл Александрович знал и другое. Что уже недалек тот день, когда он будет бессилен оградить, развести, не дать им столкнуться, сплестись! «Взаимозатопить…» Им — жизни и его детям. Его плоти… Самой нежной его собственной сущности, что он чувствовал в них. Словно перевоплотившись, они объединили его, давнего, которого после смерти матери уже никто и не помнит, и их, которые теперь старше его тогдашнего. Дети для него навсегда повторили и тот свет, и ту нежную вселенскую надежду, и, как ему казалось, самое дорогое — беззащитную солнечность начала, света, воли. Навек заложенную в него нетленную свежесть жизни, которой он безотчетно поклонялся, как другие верят в бога, в цель, во всемирный потоп.

«Он должен был сделать что-то решительное!»

Кирилл Александрович пошел в кабинет, сел за свой рабочий стол, провел пальцами по лакированному дереву. Даже в полутьме была видна пыль на пальцах. Он машинально перебирал лежащие на столе вещи — зажигалку, карандаши, потом зачем-то стал вертеть в руках золингеновский нож для разрезания бумаг. Он был сделан как пижонский, но тяжелый кортик. Если его отточить, была бы настоящая финка. За такую в послевоенной школе он бы отдал полжизни. И не только он!

Кирилл аккуратно положил нож — эту матово-стальную игрушку — в бархатные красные ножны и задвинул ФРГэвский футляр подальше от глаз.

Секунду он сидел, не отдавая себе отчета в своих мыслях.

— …Ну! Тряхнем стариной, Серега? А? Не верю, что ты уже так забурел?!

Минуту назад Корсаков не мог бы поверить, что будет разговаривать с Тимошиным с таким напором, с такой дерзкой легкостью.

— Я уж сто лет не был в « Домжуре»! — тот явно не понимал, что означает такая смелость панибратства.

— Ну, ты освободился? Сейчас?

— Думал, ты заедешь на пять минут. Жена на дачу ждет ехать.

— Никакими пятью минутами ты от меня не отвертишься! В общем, так. — Кирилл был уже тем давним, лихим, компанейским парнем, острым на язык, на драку, готовым поддержать любое сумасбродство. — Ссыпайся вниз, в машину. Закажи Аркадию столик и жди меня.

— Аркадия уже давно нет, — слабо сопротивлялся Тимошин, и, хотя он принял приказ, голос его оставался встревоженным.

— Уж кому-кому, а тебе не откажут! И вообще хватит тянуть резину. Есть о чем поговорить…

Кирилл рассмеялся, представив себе его недовольную, озабоченную физиономию. Нет, не того Тимошина, имя которого частенько попадалось ему в официальных протоколах, а чуть косящего от волнения Серегу, над которым они куражились все пять лет университета и три года аспирантуры. Угловатый, мосластый, тяжелый Серега, все университетские годы проходивший в зеленой велюровой шляпе… Комсомольский деятель, нерушимый борец за чистоту рядов, нравов, любитель пива в пантагрюэлевских количествах.

— Что это тебе взбрело? — искренне огорчался на другом конце провода Серега.

— Ну? Лады? — напирал Кирилл, чувствуя, что еще минута и он попадет под тяжеловесное, мутное тимошинское влияние.

— Лады! Жду.

И, кажется, он бросил трубку…

Кирилл, с удовольствием и азартно напевая, выскочил из квартиры. Закрыл квартиру на все замки, чего обычно не делал… Быстрее обычного, как ему показалось, опустился на лифте и почти выбежал на вечернюю, отдыхавшую после дождя, потемневшую улицу.

Его объял теплый, тихий, бархатный воздух. Он почувствовал себя неожиданно, неоправданно счастливым. Захотелось заорать, как в молодости, изображая или пьяного или сумасшедшего. Да так заорать, чтобы распахнулись окна, высунулись соседи… бежал бы милиционер… а в последнюю минуту скрыться вместе с ребятами, давясь от смеха, перепрыгивая через какие-то кустарники, мчась через проходные дворы, сигая через деревянные заборы… И оторвавшись от погони, счастливо достать последнюю початую бутылку и пустить ее по кругу. Потные лица, сияющие в вечернем свете белые молодые зубы, раннее братство. И — обязательно! — чтобы на третьем этаже спасительного старого дворика хлопнула бы форточка с приговором: «Хулиганье!». А еще надо было остановить взбесившегося от ночной свободы Тимошина, который норовил бы запустить обломком кирпича в захлопнувшееся темное окно.

Около «Домжура» он увидел, как Тимошин вышел из длинной, черной машины и, что-то быстро и ворчливо сказав шоферу, огляделся, перед тем как войти в здание. Корсакову не хотелось, чтобы он раньше времени увидел его, и он попросил таксиста:

— Погодь! Пусть этот буйвол пройдет…

Молодой, фиксатый парень коротко глянул на него и выключил зажигание.

— О, хозяин жизни! — зло сказал таксист, кивая на Серегу. — Небось, большая шишка?

— Немалая, — Кирилл надел теневые очки.

Парень усмехнулся.

— А ты случайно не из этих… Не из террористов? «Красные бригады»?

— Помолчи!

Кирилл Александрович дал ему на чай рубль, но парень даже не посмотрел на него. Он был весь напряжен. «Как нож!» — подумал Корсаков, когда увидел живой острый кадык на тонкой, плохо выбритой шее.

— До свидания, — сказал он, выходя из машины.

Шофер не ответил.

«Давить таких… надо!» — услышал Кирилл, когда «такси» рвануло с места.

3

Тимошин сидел за ресторанным столиком (в нише за складными деревянными перегородками!), как в президиуме.

— Только учти… У меня нет денег! — предупредил он, когда они обнялись, неловко ткнулись щеками, носами по новой, почти государственной моде. — Ирина считает, что они мне не нужны?!

Тимошин хохотнул, но Кирилл Александрович почувствовал, что ему все-таки неудобно из-за этого обстоятельства. Оно словно напоминало о прежнем, вечно безденежном, голодном Сереге. Поэтому он старался стать солиднее, говорил низким, с хрипотцой, голосом.

— Ну, у тебя и хватка! Вытащить меня — в ресторан?! — Тимошин закатил глаза, раскладывая закуску по тарелкам, угощая, чувствуя себя хозяином, принимавшим гостя. Из-за того, что платить за ужин надо было Кириллу, это показалось ему особенно смешным.

— У капиталистов научился? Молодец! — продолжал умеренно-благодушный Серега, поднимая рюмку. — За встречу! Чтоб все были здоровы… И чтобы войны не было, — скороговоркой произнес он тост, а когда выпили, закрыл глаза и смешно сморщился. Словно прислушивался, как водка проходила по пищеводу.

— Фу! Прелесть… — глуповато и по-детски улыбнулся он и, перегнувшись через стол, сильно и неловко хлопнул Кирилла по плечу.

— Ну? Где тебя еще ждет такая «вечеруха»? Со старым товарищем! С такими маслятами? В каком Лидо? В каком Лиссабоне?!

Он расстегнул воротник рубашки, ослабил галстук — темный к темному, не бросающемуся в глаза, костюму, и, одновременно погрузнев, внутренне ощутимо напрягся. «Мол, можно и к делу. Ну»!

Глядя на его тускло-синеватые глаза, цепкие, ленивые и отдаленные, Кирилл Александрович вспомнил мальчишку-таксиста. Ошибся этот нервно-озлобленный сопляк. Отец Тимошина был не сталинский туз, а обычный железнодорожный рабочий на Вологодчине. И приехал Серега в Москву с золотой медалью и по-волчьи жестким прикусом — здесь и моя часть, часть Москвы, науки, благ, власти. И поступил он в университет без малейшего блата, растолкав начинающих «стиляжить» детей генералов, внуков депутатов и академиков. На нем было так крупно написано — «человек из народа», что вся, еще того, сталинского времени, приемная комиссия воспринимала это как самый большой блат, как самое высшее указание.

— Звонил, звонил я… в твои кадры, — сразу беря быка за рога, заговорил Тимошин, с аппетитом, почти жадно закусывая. — Потеряли они твое дело… Ну, что смеешься? И на старуху бывает проруха! Говорят, раз в десять лет такое бывает. Но бывает!

Он развел руками и захохотал, благодушный и недоверчивый.

— Не беспокойся! Найдут, — коротко и жестко сказал он и отодвинул тарелку. Короткий, обидный блеск мелькнул в его взгляде, мол, не смотри мне в тарелку. «Я — другой… Другой! Сытый. И не вздумай напоминать мне о прежних местах в иерархии молодости. Если умный, поймешь…»

— А я и не беспокоюсь. Найдут, конечно! — Кирилл Александрович ел вяло, аккуратно, по привычке старательно пережевывая. Он почувствовал, что Тимошин слишком пристально наблюдает за всеми его действиями.

— Слова не сказал… А прямо в глаза бросается, как ты изменился.

Кирилл Александрович поднял на него взгляд…

— Смотри, сколько баб в зале! Да еще каких баб… А ты даже шеей не крутишь, — чуть смущенно, а от этого неприятно-откровенно усмехнулся Тимошин.

Корсаков оглянулся и через двери увидел в синевато-темном облаке дыма небольшой, плотно набитый зал… Одно, другое женское лицо… Чьи-то хорошо причесанные черные волосы и удивительные… глаза…

Они были привычно, издавна знакомые…

— Ну, вот… так-то лучше. Замер аж! Прямо — в стойку! — с облегчением засмеялся Тимошин.

— Соседка… — машинально ответил Кирилл. Удивился: «Неужели можно быть такой? Навсегда молодой?»

Она же была старше его… Конечно! Кирилл был еще совсем мальчишка, лет пятнадцати, а она уже тогда была яркая, молодая, независимая женщина. Иногда он видел ее с как-то по-особому спортивными, длинноногими, из другой, беззаботно-знаменитой, жизни парнями. То ли спортсменами, то ли мотогонщиками… А может, летчиками? Но старше, старше его! Самостоятельнее, сильнее! Независимее.

Она потом мелькала на Московском фестивале, пела по телевидению. Фамилия у нее была, кажется, армянской. Может быть, по мужу? Нет, скорее это была ее девичья фамилия.

Женщина тоже смотрела на него, очевидно, привлеченная его растерянно-живым взглядом.

Она была, судя по всему, неудавшаяся певица. Взрослое Кириллово знание подсказывало ему, что она несчастлива и в обычной жизни. Сейчас он уже видел, что она, конечно, и постарела, и хоть одета с прежней претензией, но, как раньше говорили, красота ей была не по средствам. Лысеющий, худой, гораздо моложе ее мужчина сидел вполоборота, почти затылком к Кириллу. Было почему-то ясно, что он неудачник, раздражен, слабохарактерен и капризен. Что она не то что любит, но привыкла к нему. За неимением лучшего тащит его судьбу и даже боится потерять…

«Что это я нафантазировал?» — смешавшийся Корсаков понял, что Сергей Венедиктович уже давно наблюдает за ним.

— О-о… — сложив смешно губки, протянул Тимошин. — Да ты еще… Ого-го-го!.. Может быть, там у тебя?.. По секс-вопросам… Неувязочки были? Может, поэтому твои дела и затерялись?

Кириллу были неприятны и его смех, и шутки, и то, что Тимошин понял, что сейчас с ним произошло.

— А что, собственно говоря… — задал он сам себе вопрос. И так же молча и безжалостно ответил: «Это же — первая твоя мальчишеская любовь! Любовь мальчика к взрослой женщине…»

— Я же с Мариной был там! Все эти годы.

— Нашел оправдание! Да при их порнопромышленности никакая жена не сможет остановить. Особенно тебя!

И снова, поковыряв в тарелке, Тимошин неожиданно уважительно и с чуть заметным удивлением закончил:

— Кроме Марины.

И, быстро отведя глаза, спросил:

— Как она? Постарела, конечно?

«Зачем ему так нужно знать, что Марина постарела?» — подумал Кирилл.

— Ну… нельзя же быть вечно такой… Русалкой? — защищался Серега. — Забыл? Что я был влюблен в нее?

— Не помню, — сухо, отрезая этот разговор, ответил Кирилл.

— Что не помнишь? Постарела ли твоя жена? — попытался снова свести все на шутку Тимошин.

Кирилл Александрович поднял на него глаза, и Сергей, вздохнув, почти с завистью сказал:

— А у тебя еще чертики в глазах бегают! — и добавил с каким-то давним уважением: — Порода!

— Говорят… Давить нас надо?! — то ли серьезно, то ли приглашая посмеяться, сказал Корсаков. — Я вот и спрашиваю себя… А стоим ли мы ненависти, зависти? О любви я уже не говорю.

Когда он поднял глаза, то увидел, что лицо Тимошина, оказывается, было ему незнакомо. В нем были неизвестные ему запасы жесткости, тяжко настороженной задумчивости.

Мгновение они смотрели друг на друга, узнавая заново.

— А кто же тебе… Такие мысли внушает? — спросил, наконец, Тимошин. — А я — не верил…

Кирилл Александрович не успел понять, кому и чему не верил Сергей Венедиктович.

— Ну, в диссиденты… Ты меня раньше времени не записывай! — услышал он свой уклончивый ответ.

— А я все думал, чего это Корсаков меня «на ковер» к себе тащит? — будто издалека приглядывался к нему Тимошин. — Отчет за все годы, что там был… Решил потребовать?

Хотя он произнес эти слова и гаерски, несерьезно, напоминая о дистанции, Корсакову все же показалось, что не так уж спокойно у Сереги на душе.

— Мои отчеты ты наверняка знаешь… — развел руками Кирилл, не отступая от едва наметившегося противоборства. — Вроде и я могу? А?

Сергей сидел нахохлившийся, мял губы, проигрывал в голове варианты.

— Нелегко, нелегко… — неожиданно, быстро, по делу проговорил Тимошин.

— Что… Нелегко? — даже подался Кирилл.

— Все — нелегко! — Видишь… даже место для тебя найти — и то нелегко.

— А я вроде не просил? — насторожился Корсаков.

— Не ерунди! — не обидно махнул на него рукой Сергей. — Не будь у тебя серье-е-езных сложностей, ты бы мне просто так не позвонил!

Он подался вперед.

— Марина… так решила?

Кирилл Александрович неопределенно пожал плечами.

— Дети-то уже взрослые? У тебя же дочь невеста? Слышал я! Слышал…

Кирилл понял, что Сергей слышал больше, чем то, что Галя повзрослела.

— А я думал… Ты меня — к себе в отдел? Хотя бы предложишь… — с гусарской лихостью, неожиданной даже для самого себя, сказал Корсаков.

Тимошин замер. Лицо его стало по-детски конфузливо-радостным.

— Ну! Ты даешь! — искренно, во всю мочь, почти естественно засмеялся Серега.

У Кирилла Александровича защемило в груди от жалости к этому тяжелому, чуть нелепому, умному человеку. Он понял, что Серега Тимошин давно несчастлив. Беспокойно, одиноко несчастлив. И если бы Кирилл спросил себя, как он это понял, то, наверно, душа подсказала бы ему: «Сергей разучился смеяться!» Давно не делал этого… И сейчас, нужный, защитный, спасительный смех был для него нелегкой, нерадостной работой.

— Кончай! Прекрати… — строго и жалея его приказал Кирилл. — Раньше для тебя в этом не было бы ничего смешного.

— Ты эти разговорчики не слушай, — наклонился к нему Тимошин. — Русскому человеку только дай затаить зло. Ох, сколько их… В этом зале хотя бы… Вон стоит, смотри! Ждет. Поклонюсь ли я ему?

Кирилл Александрович понял, что эти слова относились к соседу его знакомой, его «феи детства».

Там… Кирилл видел такие лица множество раз, но ему казалось, что у нас их нет. Почти — нет! Нет такого класса или прослойки, или чего там еще — угодников, альфонсов, не обязательно постельных, но и политических, карьерных… Он знал даже их рукопожатия, потные холодные руки. Да, даже липкие!

— Кто это? — Кирилл не смог побороть кольнувшего его интереса.

— Пи-ишет… — протянул Серега. — Мы как-то с ним в опере случайно рядом сидели. Так он из меня душу вынул… Ох, и паршивец!

Корсакову показалось, что в интонации Тимошина прозвучало презрительное, но восхищение.

— Жигач! Фамилия такая…

Он сказал это так, будто эта была не фамилия, а подвид насекомого.

— Ну, поклонись же ты, в конце концов? — вдруг разозлился Кирилл и встал. — Я сейчас… на минутку.

Он, не оглядываясь, быстро прошел в фойе. На стенде вешали новые афиши. Имена певцов были ему малознакомые.

Ему захотелось позвонить домой, хотя само по себе это было нелепо. Длинные гудки в пустой, темной квартире…

Когда он вернулся из туалета и причесывался перед большим зеркалом, оттягивая возвращение в зал, ему показалось, что знакомый женский силуэт проплыл в глубине зеркала.

Кирилл безотчетно напрягся.

— Извините…

Он оглянулся. Она стояла перед ним, и вблизи оказалось, что у нее не яркие, а темные, темные с желтыми стрелами, что ли, глаза. «Рысьи», — невольно подумал Кирилл.

— Спасибо вам… — начала она чуть хрипловатым голосом с едва уловимым южным выговором. Кирилл осторожно поклонился, как бы приглашая объяснить, за что она благодарна.

— Что вы вышли… Севе надо с ним поговорить, — быстрее и тише продолжила она. — Лина меня зовут.

— Кирилл, — он снова чуть наклонил голову.

— Мы с вами вместе не выступали?.. — она потерялась уже в середине вопроса.

— Я не артист.

Кирилл давал понять, что он знает, кто она такая, и это чуть приободрило ее.

— Да, Москва в общем-то небольшой город. Оказывается, что все друг друга знают.

У нее была очень домашняя, именно по-восточному домашняя, скрытая улыбка.

— Им очень надо было поговорить!

— Мне не спешить? — спросил он.

— Меня Лина зовут, — чуть настойчивее повторила она.

— Вы уверены, что Тимошин сможет что-нибудь сделать для вашего…

— Друга, — подсказала она, на мгновение отведя глаза.

— Для вашего друга?

— Если захочет, — Лина подняла лицо, и Кирилл вдруг снова поразился его красоте. Ему показалось, что она умеет, когда ей это нужно, казаться и моложе, и счастливее.

— Ему нужна поддержка. Разрешение… Именно сейчас! Очень нужна.

Она говорила эти, неожиданные для него, постороннего, искренние слова с открытостью и правотой человека, который обращается к другому человеку, такому же доброму, умному, сострадательному.

— Я могу чем-нибудь помочь?

Кирилл снова чуть поклонился, как бы принимая ее тон.

— Боялась попросить вас. Не знаю, на что я надеюсь… — Она снова потупилась, и Корсаков понял, что она гораздо умнее и жестче, и не слишком скрывает это.

— Так что же я должен сделать?

— Я могла бы пригласить вас? Вместе с вашим другом?.. — Она распахнула на него свои, уже кажущиеся только желтыми, глаза, и строгое лицо ее порозовело, прояснилось.

— Не понимаю? — смешался Кирилл Александрович.

— Очень просто. После ресторана заехать ко мне… к нам? «Добить вечер»? — она тихо засмеялась. — Мы же еще не старики?!

— Думаю… это невозможно.

Он взял себя в руки.

— Почему? — быстрее, чем нужно, спросила она.

— Надо знать Тимошина. — Чтобы смягчить отказ, он улыбнулся. — И его жену.

— Жаль… жа-а-аль… — протянула она и, как показалось Корсакову, тут же потеряла к нему всякий интерес. — Ну, извините, — поклонилась она и ушла, словно растворилась в полутьме, все осталось непонятным, даже тревожным.

Считать ли этот разговор знакомством? Почему она обращалась к нему, словно заранее зная, что не нарвется на грубость, отказ, дешевые заигрывания?

Кирилл снова повернулся к зеркалу и невольно провел пальцами по ощутимо-жесткой, к вечеру, щетине. Нет, никак нельзя было бы узнать в этом немолодом, замкнутом, неспокойном лице мальчишку-подростка в вечно драных штанах, в курточке, перешитой из отцовского кителя.

Он стоял вытянувшийся, одинокий, как оловянный солдатик. Компания очень пьяных и очень молодых парней шла прямо на него. Корсаков сделал шаг в сторону, но все равно один из них, рыженький, пухлый, как надувной шар, толстяк толкнул его в плечо.

— Ого… как каменный! — удивленно проговорил толстяк, и его насторожившиеся друзья поняли, что с этим грустным, подобранным мужиком лучше не связываться.

В узком коридоре, ведущем в ресторан, он неожиданно столкнулся лицом к лицу с Андрианом Кармановым. Тот стоял на дороге — крепкий, четырехугольный, с чуть брезгливым выражением узких губ, стриженой головой, которая, как и раньше, придавала ему сходство с заключенным.

— Здороваться надо, — кивнул ему на ходу Кирилл, но Карманов, по обычности, не обратил внимания. И по-прежнему довольно беззастенчиво рассматривал его.

— Ну? Чего уставился? — грубо спросил Кирилл Александрович. — Давно не видел?

— Давно, — усмехнувшись, согласился Андриан.

Они стояли в коридоре, присматриваясь друг к другу. Старые — не враги, не недоброжелатели. А что-то более сложное…

— Не успел приехать, а уже с сильными мира сего? И обязательно надо было привезти Тимошина сюда? Показать, что ты по-прежнему «рядом»? — продолжал ухмыляться Андриан.

— А ты все так же ревнив к моим успехам? — сорвался Кирилл.

— Каким успехам? Где они?

— Ну, а у тебя-то что? — уже не в шутку рассердился Корсаков.

— У меня все, как нужно. — Андриан отвел глаза, и лицо его снова приобрело то фальшиво-значительное выражение, которое так безотказно производило впечатление на людей. «Просто какой-то приблатненный Мефистофель», — с бессильной яростью подумал Кирилл.

— Ты… все там же? — зачем-то спросил он.

— Я много где! — Карманов посмотрел ему прямо в глаза, и Кириллу стало неприятно, что этот человек так хорошо знает его. Пусть знания эти больше чем двадцатилетней давности, но это не утешало.

— Зря ты приперся сюда с ним. Он — пустое место. Пузырь!

Андриан говорил спокойно, со знанием дела, «делясь информацией», которую он сам ценил и знал, что оценит Корсаков. Он делал шаг к Кириллу, и тот понимал это. Хотя сейчас все в нем восставало против малейшей подачки Карманова.

— Не строй из себя Пальмерстона!

Кирилл хотел было уйти, но Андриан взял его за локоть.

— Уж скорее какого-нибудь Волынского или Горчакова! — И все-таки — позвони! — посоветовал Андриан, неожиданно доверительно. — Не забудь, что Тимошин обязан всем Нахабину. Остальное — понял? Кстати, он только что был здесь. Остальное — понял?

Кирилла снова поразили его узкие, очень близорукие глаза. Само их беззащитное выражение, которое Карманов обычно прятал за темными франтоватыми очками.

— Многое можешь выиграть! — отстраняясь и снова надевая приблатненную ухмылку, значительно сказал Карманов. — И все потерять — тоже можешь. Позвонишь!

Он сказал это так убежденно, что Корсакову стало даже чуть холодно.

Когда он вернулся к своему столику, то, еще подходя, увидел, как приятель Лины при виде его поспешно встал.

— Извини. Задержался, — Кирилл сел и попытался собраться с мыслями.

— Щенок поганый! — вдруг выругался Тимошин. — Такому бы… только в желтую прессу!

Он резко отодвинул принесенный кофе, так, что он расплескался на скатерть.

— Шантажировать меня вздумал! — объяснил Тимошин, но тут же замолчал, засопел, дернул раз-другой шеей, словно ему был тесен воротник. — Это все кармановские штучки. Ты видел его здесь? Он вслед за тобой вышел…

Глаза Сергея Венедиктовича смотрели уже зло, придирчиво, подслеповато.

«Выпили они, что ли?» — подумал Кирилл Александрович.

— Видел его? — повторил вопрос Тимошин. — Только не ври.

— А как его дядя? — не отвечая, сам спросил Кирилл. — Юбилей у него вроде скоро?

— Я тебя спрашиваю! — поднял голос Сергей. Казалось, еще минута и он схватит Кирилла за грудки.

— Тише! Успокойся. — Корсаков медленно положил салфетку на стол. Отвернувшись, он смотрел теперь, не видя, в зал. Как будто и не было стольких лет заграницы, чужих стен, лиц, калейдоскопа городов, напряжения, усталости, чужих языков, ни разу не покидающего его ожидания возвращения, нового возраста, приближающейся старости. Здесь, казалось, все оставалось по-прежнему.

Ему стало отчетливо ясно, что ничего из разговора с Тимошиным не выйдет! Что дела его по-настоящему плохи и надо готовиться к самому худшему. Может быть, и найдется где-то для него место, но никто сам предлагать его не будет. Его, это место, надо будет искать, выпрашивать… А может быть, просто пойти в какой-нибудь институт или техникум на кафедру иностранных языков и положить свои бумаги. Тут уж кстати будет и его степень, что он получил между делом, по умному настоянию Марины. Работы было немного, лишь классифицировать свои повседневные дела, придать им некую наукообразность и только огромное количество писанины, оформления, ссылок, перепечаток… Глядишь, сейчас степень и станет палочкой-выручалочкой. Но он знал и другое… Если его вышибли, «выбросили из тележки», то инерция этого падения будет так велика, что об этом узнают в любом институте, куда он забредет. Откажут под каким-нибудь благовидным предлогом. А может быть, и без оного, зная, что он не будет стучать по столу и качать права. Да, техникум, техникум… Это максимально! И то скорее всего где-нибудь в Подмосковье. Какой-нибудь… вроде кооперативного, например в Удельной. Да, да, там первый раз после возвращения отдыхал его отец. Тогда маленький, сгорбившийся, тихий… А может быть, он тогда просто еще не привык к отцу, не знал его. Он был для Кирилла все-таки чужим… странным. Ведь когда отца забрали, а это случилось в середине войны, Кирилл был совсем ребенок. Он помнил только его кожаное хрустящее пальто, блеск зубов, большие белые, сильные пальцы… Какой-то вагон, солнечный перрон за окнами… Возвращение из эвакуации или отъезд? Этого он не помнил!

А когда отец воскрес, то какое-то чувство злого протеста ожило у семнадцатилетнего Кирилла. Отец появился на пороге их комнаты — седой, сгорбленный, смиренный, отводящий глаза. В синем китайском, топорщившемся плаще, как ему показалось, надетом на нижнюю рубаху… Отец был словно виноват во всех бедствиях, боли, нищете, позоре его, Кирилла, болезни матери… И тем более невероятной и даже кощунственной показалась ему, Кириллу, женская сладкая слабость матери при виде этого старого, казенно-опрятного, закрытого для сыновьих и любых глаз человека, которого нужно было теперь называть отцом. И когда Кирилл попытался протестовать, убегал из дома на те часы, на которые отец приезжал к ним из Петушков (его тогда еще не реабилитировали), то мать только молчала. Он чувствовал, как ей было это больно, но был бессилен что-нибудь с собой поделать.

— А отец как? — словно угадал его мысли Тимошин. — По-прежнему с Логиновым дружит?

— Не знаю… — не придав значения вопросу, машинально ответил Кирилл Александрович. Но, посмотрев на Сергея, понял, что сделал ошибку: Логинов, отец — эта часть жизни Корсакова — интересовали Тимошина сильнее старого однокашничества, даже сильнее давешней его влюбленности в Марину.

— Тебе что-нибудь нужно? От Логинова? — спросил Кирилл. — Могу узнать…

И усмехнулся.

— Походатайствовать?

— От помощи Ивана Дмитриевича никто не откажется, — задумчиво сказал Сергей. — И ты… В первую очередь.

И еще тише добавил: — Надеюсь.

Корсаков, не глядя на него, не ожидая дальнейшего, понял, что только ради этих слов тот пришел на встречу с ним, сюда, в ресторан, поправ какие-то новые, обязательные для него, Тимошина, правила. Пришел, чтобы дать понять, что дело Корсакова столь сложно, что сам он не в силах ему помочь. Остается обращаться на самый высокий уровень, к которому принадлежал Логинов.

Корсаков откинулся на спинку кресла, не спеша закурил. Прямо посмотрел в глаза Сергею и спросил:

— Я могу надеяться… На твою откровенность?

— Если не трогать государственных секретов…

Кирилл не дал ему перевести разговор в шутку и продолжил с неожиданным для себя напором:

— Можешь ты мне объяснить — что произошло? Двенадцать лет я проработал за границей. Семь из них — беспрерывно. Один из тысячи советских чиновников. Работал, как полагается. Как я понимаю, неплохо. Ты знаешь — международная организация не самое легкое место, и наши позиции надо отстаивать солидно, научно, иногда жестко. Вроде бы все у меня для этого было. Доверие правительства, мой профессиональный уровень. Меня принимали во всех нужных кабинетах. Хвалили, повышали зарплату. Исправно получал путевки в те санатории, которые мне полагались. Почти со всеми главами ведомств я был в одних делегациях, сидел за одним столом. И не только на конференциях, симпозиумах, генеральных директоратах. А и у себя дома. С кем пил водку… С кем обсуждал перспективную политику… А для кого и покупал какую-нибудь экипировку для дочкиной свадьбы. Что еще? Мне сорок четыре года, кажется, я относительно здоров. Знаю три языка. На крайность, могу быть синхронным переводчиком… Член партии, двое детей…

Он на мгновение остановился. Потушил сигарету.

— Скажи, почему я вдруг оказался не нужен? Ни одного выговора! Ни одной претензии… Ни одного предупреждения. Вчера я был нужен всем! Считал себя значительным, приличным работником. А сегодня? Кто я такой? Я — что, наемник, что ли? Меня можно выбросить, как сношенную пару перчаток…

— Успокойся… — начал было Сергей Венедиктович, но Кирилл перебил его.

— А я и так совершенно спокоен. Я просто не понимаю. А это разные вещи…

Почти детская обида перехватила горло. Он отвернулся.

— Я не в том смысле… — осторожно, наконец, решившись, начал Тимошин.

— Мгм… Все — Не в том смысле! — обидевшись уже на самого себя, буркнул Корсаков. Закашлявшись, достал платок, всем своим видом давая понять, что считает разговор законченным.

— Напрасно ты встаешь в позу, — все-таки продолжил Тимошин. — Это ни к чему… На кого тебе обижаться?.. Корсак! Мы уже не в школе! — почти попросил его Серега. — Даже не в университете… Мы оба знаем, что ты редкий, по-своему уникальный работник! Профессионал, характер. «Нераспространение… Ограничение вооружений… Европейская безопасность…» Это твоя, твоя епархия. Твой конек! Ведь тебе некому было даже послать диссертацию — не нашлось оппонента на твоем уровне! Ты же у нас умница. Рабочая лошадь… Голова!

Он уже стучал по столу, как бы вбивая в Кирилла все эти истины. И сейчас они действительно казались Сергею Венедиктовичу истинами.

— Ты один стоишь пары отделов!

— Ну? — коротко и окончательно успокоившись, сказал Кирилл. — Ну, и что из этого.

— А то… — Тимошин как бы дошел до какой-то вершины, до какой-то двери, которую распахнуть не имел права, не решался… Не знал, лучше или хуже для Кирилла будет распахнуть ее, чтобы он увидел, что там, за ней.

— Кому я перебежал дорогу? — быстро спросил Кирилл и, не давая Тимошину увильнуть, смешаться, добавил: — Ты мне кто, наконец? Враг? Старый приятель? Ну, разберись… В себе-то разберись!

— Честно? — вдруг прямо спросил Сергей, не отводя глаз.

— А как же еще?!

— Я не знаю… Кто я тебе! — твердо сказал Тимошин. Отвернулся. — Я врать — не хочу!

— И на том… Спасибо.

Кириллу вдруг стало так скучно, так противно, что он пожалел, что не уехал на юг и не валялся сейчас, сию минуту, на пляже. С Мариной, с детьми…

Он встал, положил деньги и, не оглядываясь на Тимошина, пошел к выходу. Уже в вестибюле он понял, что Сергей Венедиктович идет за ним. «Обиделся, но не показывает вида», — подумал Кирилл, но сейчас ему это было в общем-то все равно.

Они молча оделись, вышли на улицу.

В небольшом садике, пригибая деревья, буйствовал дождь с ветром, от порывов которого резко раскачивался фонарь. Его неверный свет бился в дрожащем, мокром воздухе. Неожиданная свежесть после жаркой духоты ресторана была пронзительной.

— Ты домой? — обернулся он к Тимошину.

— А куда же еще? — буркнул все более мрачнеющий Сергей Венедиктович. — Ну, вот теперь изжога замучает…

— Поезжай в Карловы Вары!

— И поеду! — зло ответил Тимошин.

— Ну, и поезжай!

— Ну, и поеду!

Как две кошки, только что фыркавшие друг на друга, они в один момент вдруг оба сразу рассмеялись.

— Ох, и идиоты все-таки… Все мы! — Тимошин неожиданно сильно хлопнул Кирилла по плечу. — Да если бы за моей спиной был такой отец, я бы не обращался к какому-то жалкому Тимошину?!

— Да пошел ты! — отпихнул его Кирилл и выбежал на улицу. Ему стало легко, кажется, даже мускулы помолодели, налились силой. Нет, он все же моложе, здоровее и вообще… Счастливее Сереги! Несмотря ни на что…

Никаких такси, конечно, не было… На углу стояли две пары в плащах, под зонтиками, и тоже, безусловно, пытались поймать машину.

— Подождем? Может, кто выйдет из знакомых… — крикнул он жавшемуся под деревом Сергею.

— Тогда чего же под дождь вышли?

— Нечего было свою машину отпускать!

— А ты, что же… Не на своей приехал?

Проехало такси с зеленым огоньком, но не остановилось.

— Гордость московских таксистов неописуема! — уже откровенно злился Серега. — Может, я вернусь? Вызову дежурную?

И Тут одна из десятка машин, стоявших у тротуара, медленно, но как-то неумолимо двинулась и замерла около них.

— Садитесь, — распахнулась дверь «Жигулей».

Тимошин даже отпрянул.

Наклонившись, Кирилл узнал сидящую за рулем Лину.

— Ну? Что ж вы испугались? — подтрунивая над его оторопелостью, сказала она. — Я же говорила? Надо добить вечер…

Оглянувшись, Корсаков увидел, как Жигач уже подсаживает Сергея на заднее сидение.

— А что? Это идея! — согласился Кирилл и, плюхнувшись рядом с Линой, неожиданно спросил: — А выпить у вас дома найдется?

Когда он повернулся к ней со своей свободной, шалой, злой улыбкой, ему показалось, что она давно его узнала. Она должна была его узнать!

4

«Почему Генку искали эти типы?»

Кирилл сел на кровати. Недоуменной ранящей болью ударило воспоминание, которое он все время гнал от себя.

И тут же возникло какое-то неудобное, недоуменное ощущение собственной слабости, нечистоты, проступка, связанного со вчерашним вечером. И не только с квартирой Лины, о которой он инстинктивно запрещал себе думать, но и с бездарным сидением в ресторане. С неопределенностью разговора и неопределенностью самого Тимошина, их отношений. С его, Кирилла, коробящей зависимостью от этого неприятного человека. Его намеки, что Кирилловы дела и плохи и неуловимо сложны. И собственное неспокойствие, выбитость, неуважение к себе.

Вроде бы ничего особенного, неожиданного не было в непривычно маленькой двухкомнатной квартире Лины. Первый этаж в «хрущобе»… Далеко от центра. Долго ехали вдоль какого-то парка. Не слишком чистое, без света, парадное… Какой-то жирный запах дешевой масляной краски. Неубранный дом, пыль, продавленные засаленные подушки, разбитый кафель в совмещенной ванной комнате. Плохо протертые дешевые рюмки с золотым ободочком, как в захудалом ресторане… Старые ковры, случайные книги… Знакомо-забытая претензия на интеллигентность дома, в котором уже нет и надежды на порядок, на счастье. Зачем-то приходивший, очевидно, «свой», участковый, который привел в уныние Сергея Венедиктовича, но был быстро выпровожен Линой.

«Деньги, что ли, она ему дала?»

И среди всего этого — пьяного угодничества Жигача, его, Кириллова, собственного глупого жонглирования названиями громких зарубежных курортов, столиц, знаменитых людей, потуг Сергея казаться «своим в доску», но все время напоминающего о своей значительности, их пьяных перепалок, которые, как видел Кирилл, доставляли Жигачу злое удовлетворение, — среди всего этого помнилось ему только одно… Похудевшее, настороженное, все прощавшее лицо Лины. Все ее существо, как на портретах Модильяни, словно вытянулось… В главном, естественном напряжении отъединилось от них — от дурацких разговоров, плохо скрытых просьб, наушничества, душевной мелочности — и парило (чуть испуганно!) над нехитрым и пошлым вечерним, а потом уже ночным сидением.

Да, он, Корсаков, глупо переводил и переводил разговор на себя и довольно зло и остроумно издевался над Серегой, над его прежним нелепым, провинциальным видом, над его сегодняшней осторожностью. Тимошин обижался, но по старой привычке все равно не вставал из-за низенького журнального стола, пока не было выпито все… Потому банальной обязательностью, Лина и ее друг исчезли на кухне, послышалась перебранка, что-то похожее на оплеуху. Вошла Лина с лицом волшебницы, неся початую, спрятанную в самом тайном тайнике, бутылку, и никто бы не мог заподозрить ее, что только что она шумно выясняла отношения с «любимым». Пришел и он, почему-то сморкающийся и, кажется, только что плакавший… Некоторое время сидел, не поднимая глаз, но пил больше всех, украдкой наливая себе не в рюмку, а в граненый чайный стакан.

— Господи, до чего же несчастливые люди?! — неожиданно горько сказал Сергей, когда они стояли в темноте и ждали хоть какую-нибудь машину на промозглом, ветреном шоссе. — Ведь неглупые, образованные, не бездарные… Чего уж там ломать себя? Перед каким-то дерьмом?

И тогда Корсаков понял, что он — с такой ненаигранной простотой — говорил о себе. Кирилл смотрел на него и думал, что он сам ничего не вынес из всего этого вечера! Ничего не понял в этом новом Сергее. В спокойном, трезвом, задумавшемся мужике, который, по-студенчески подняв воротник довольно легкого пальто, подпрыгивал от холода на ветру пустынного шоссе.

Кирилла Александровича поразила тогда именно его фигура. Она была независима от него самого, от Кирилла, от ночного города, от всякой возможной общности. Это была фигура мужика — случайно и вроде бы против своего желания, — попавшего в город. Большой, чужой и враждебный…

Но это было ночью, а сейчас десять часов утра. Зазвенел телефон.

— Ты живой там? — услышал он голос Тимошина.

— Да! Кажется…

— А я, не то что некоторые, — уже на работе! Функционирую! — засмеялся Серега. — Небось, пивом отпиваешься? А мне — ни-ни!.. Нельзя, брат, служба.

На секунду в трубке было молчание, а потом Кирилл Александрович услышал неожиданно мягкий, по-новому дружеский голос Тимошина.

— Не терзайся! А то вчера, перед этой бабой, такой спектакль устроил!

И снова тихий вопрос:

— Корсак? Неужели ты… «спекся»?

— Почему? — коротко спросил Кирилл Александрович.

— В общем, не психуй! — Сергей помолчал. — А Жигачу я помогу… Ладно! Больно уж баба у него хороша! Не теряйся! Она на тебя глаз положила…

Все эти пошлые слова «Тимоха» говорил задумчиво, даже печально.

— Хочешь, я днем к тебе заеду? Мне тут две беседы надо провести. И сразу заскочу?

— Я к отцу собирался.

— Тоже правильно, — согласился Серега. — Ты пойми…

Он снова замолк. Осторожно, выжидательно, будто борясь с собой, закончил:

— Без дела мы — никто! Не в смысле благ, положения. Отбери его у нас, что останется? — и добавил коротко: — Я тебя понимаю.

Корсакову показалось, что сегодня уже не ему, а Тимошину надо поговорить с ним.

— Ты же один? — словно подслушал его мысли Сергей Венедиктович. — Ну, и посидим на кухне? Побалакаем.

— А на Ирину свою ты… Уже ноль внимания?

— Да ну ее! — Тимошин снова замолчал. А потом почти попросил: — Давай все-таки свидимся? К пяти управишься?

— Буду! — решил Корсаков.

— Только постарайся до этого… Ни с кем не говорить. Не надо! Потом поймешь, — быстрее, чем нужно, сказал Сергей. Кирилл Александрович понял, что «ни с кем» от носилось к Андриану.

— А я кое-что тут пока… «Обомну», — уже радовался будущей встрече Сергей. — Бывай!

Он положил трубку раньше, чем Кирилл Александрович успел ответить. Словно боялся, что тот передумает.

Все утро, пока Кирилл брился, принимал душ, пил кофе, он невольно все еще прислушивался к самому себе. У него было такое состояние, что все его действия, разумные, заученные, обычные, происходили сами собой, без участия его души, без внимания, которое было сосредоточено на чем-то другом, притихшем, новом, почти печальном.

Но это новое ощущение не было ни болезненным, ни мучающим его — как было все последние месяцы! — а наоборот… Оно напоминало выздоровление, покой кончившейся болезни, тот короткий отдых боровшегося организма, который еще не принуждают к активности, к ритму буден. Как солнечный просвет между домами в узкой старинной улице, где он лежал когда-то в больнице (кажется, в Милане) после автомобильной катастрофы лет восемь назад. Нога и ребра быстро срослись, а тяжелое сотрясение мозга давало о себе знать еще года полтора. Ему предлагали отдохнуть, и старый профессор в московской ведомственной поликлинике долго качал головой после осмотра и чтения истории болезни. Но он знал, что этот отдых может затянуться надолго, и верил, что полное его выздоровление только в работе, в текучке, в железном ритме, которому он после этой катастрофы даже радовался и вопреки всему взвинчивал до предела.

Были опасения, не помешают ли эти головные боли его работе. Но нет, семь лет не мешали! Но опасения были… С ним беседовали в управлении кадров, но в последние три года к этому вопросу во время отпусков не возвращались. Да он и сам забыл обо всем этом.

Сейчас, отдыхая после вчерашнего, по-прежнему чувствуя себя непривычно в пустой квартире, он пытался посмотреть на себя со стороны, и единственное, что чувствовал все явственнее, — это странное освобождение — холодный, легкий ветерок пустоты. И одновременно возвращающееся чувство молодости, начала, обновления.

Он машинально поднял трубку и вдруг удивился, что не знает ее номера телефона?! «Чья это была квартира? — Жигача или ее?»

Как она сказала вчера, в фойе? «Ко мне… или к нам?» Но ведь можно узнать, наверное, номер по «09».

Кирилл тихо, замедленно-аккуратно положил трубку и сел в кресло. Он сидел некоторое время в оцепенении. Ничего не понимая, не желая отдать себе отчет ни в чем.

Мимоходом, незначаще, мелькнула мысль: «А почему нет телеграммы от Марины?» Но тут же прошла, не оставив беспокойства.

Он не представлял себе Лину в той ночной, окраинной квартире. Ему казалось, что он просто сидит и ждет ее, и она сейчас войдет сюда, в его комнату в своей клетчатой, коричнево-желтой юбке, в блузке с короткими рукавами… И спросит его: «Чего же ты сидишь? Я готова».

Кирилл Александрович резко поднялся с кресла и вдруг спокойно понял, что скоро увидит ее. Нет никакого — буквально никакого повода! — для волнений. И нет ничего невозможного. Вообще в жизни. Вообще в мире… В его судьбе.

Все было просто. Все возможно.

«Еще все возможно…». Как раньше.

5

Он стоял на перроне Киевского вокзала.

— Какое прекрасное… Значительное лицо! — услышал он сказанные вполголоса слова.

«О ком это?»

Кирилл Александрович оглянулся. Сзади никого не было…

Он поднял глаза и увидел, как над ним, в коротко взрывающемся ветре, быстро и суетливо летала негородская желтая птица. Она то садилась на скользящий выступ старинного фонаря, то, соскальзывая и почти падая, пикировала над головами спешащей толпы. И снова взмывала невысоко вверх, обдаваемая струей тепловозного пара, перевертывалась в воздухе и снова металась между проводами, колоннами и фермами.

Деловито пролетевшая стайка местных воробьев общностью своего движения заставила птицу метнуться в сторону, и она, наткнувшись на толстый черный электропровод, ударилась об него и, уже неживая, безвольно переворачиваясь в воздухе, провалилась, как разноцветная тряпка, в расщелину между перроном и электричкой.

Корсаков невольно потянулся заглянуть, где она, но остановил себя и начал искать сигареты. Руки у него чуть заметно дрожали.

Он посмотрел на часы — Лина опаздывала на семнадцать минут.

Кирилл старался не думать о погибшей празднично-нарядной, невесть откуда взявшейся сойке. Он всегда, как всякий здоровый человек, отодвигал от себя мысль о смерти, вид ее был для него почти оскорбительным, ранящим.

Одна из двух стоявших по обе стороны перрона электричек ушла, стало просторнее, меньше народа, и Кирилл остался почти один на длинном пустом перроне.

Он сделал шаг-другой, думая, может быть, стоит вернуться в метро. Потом остановился и вдруг понял, что сам не знает, зачем он здесь? Как занесло его сюда в полдень обычного майского рабочего дня?

В последнее время он чувствовал, что даже дома он вроде бы лишний. Генка с утра бежал в школу, Марина на свое телевидение. Дочь поднималась к девяти в институт. А он провожал всех и оставался один. Первые недели отсыпался, вставал, снова спал. Приходили они, и он чувствовал, что его, уже ставшее обычным, домашнее времяпровождение, как-то незаметно для них, раздражало сначала детей, а потом, как ему показалось, и Марину. Он словно мешал, выпадал из нормального человеческого ритма. Кирилл Александрович понимал их, и от этого чувствовал себя еще хуже. Наверное, это было естественно — последний год он жил за границей один. Дети учились, Марина прочно обосновалась на своем телевидении. Просто они уже отвыкли от него.

Кирилл уходил из дома, где-то гулял, а потом не мог вспомнить, где был… Первое время он никому не звонил, не жаловался, не просил помощи. Потом позвонил раз, другой, сослуживцам, старым приятелям. Все отвечали, словно сговорившись, что надо встретиться, вспомнить, обсудить…

«Созвонимся».

Второй раз он не звонил никому.

Кроме Тимошина…

— А вот и я! — услышал он за своей спиной.

Лина вопросительно и радуясь, что видит его, смотрела на обернувшегося Кирилла.

— И даже не пытайтесь сердиться. Я неисправима! Опаздываю не меньше чем на полчаса.

— Тогда для меня вы сделали исключение. Всего-навсего — на двадцать четыре минуты!

И все-таки снова мелькнула мысль: «А ее-то почему занесло сюда? Почему она — здесь?.. Она… и я?»

— Вы не представляете, какая это радость снова почувствовать себя женщиной? — Она улыбнулась. — Ведь у нас, кажется, намечается роман? Я вас правильно поняла?

И не ожидая ответа, Лина, засмеявшись, взяла его под руку и повела к дверям электрички.

— Идемте, идемте! А то она отходит через две минуты…

Кирилл Александрович с готовностью подчинился. Может быть, именно в этой мягкой, женской поддержке и нуждался он сейчас? Вернулось утреннее, легкомысленное, молодое чувство мира и самого себя.

— А вы не боитесь показывать меня своему отцу? — насмешливо спросила она, когда они, наконец, нашли свободные места у окна.

— Кто вам сказал, что я собираюсь вас знакомить с отцом?

— А что же я буду делать тогда все время? Пока вы будете у отца?

— Там же прекрасный музей! Только перейти через мостик.

— Ах, да! Я забыла! — согласилась она. — Да… И потом в качестве кого?..

Она не договорила.

— Уж это его бы, в любом случае, не заинтересовало! — улыбнулся Кирилл и положил руку ей на запястье.

— Ах, значит, это у вас обычный прием? Не раз проверенное место? — хотя она снова улыбалась, но руку отняла.

— А вы мягче… Чем вчера показались? — неожиданно серьезно сказала она.

Кирилл Александрович вздрогнул.

— Ну, что вы так? Я же хотела, чтобы вам было хорошо…

Она отодвинулась, теперь все ее лицо было в тени. Мягкостью, покоем, пониманием дышало сейчас на него это немолодое, грустное лицо.

— Да не бойтесь вы меня! — так же спокойно и очень по-женски продолжала Лина. — Я тоже хочу отдохнуть. Вы так кстати позвонили… Посмотрите, как все прекрасно! На электричку мы успели. И дождя не будет. И не очень жарко… Ну, что же еще нужно?

В полупустом вагоне становилось все меньше народа, за окнами уже исчезли бесконечные, переходящие друг в друга, неопрятные поселки и незаметно, но явно повеяло свежестью еще неокрепшего летнего дня. Деревни по обочинам дороги постепенно пропадали, и все чаще сплошная зелень за окнами напоминала о лесе, о просторе, о том, что город остался далеко позади.

— Только как бы музей не был закрыт. Сегодня какой день? — спросил Корсаков, уже почти злясь на самого себя.

Лина внимательно, нахмурившись, посмотрела на него. Закрыла глаза, замолчала.

Через минуту она снова посмотрела на него, покачала головой, и он не понял, что означал этот жест.

А Лина открыла сумочку, достала какое-то лекарство, быстро, насильно проглотила его и взглядом попросила сейчас не смотреть на нее.

Они молча вышли на тенистую, стоявшую в высоком сосновом лесу, пустынную платформу. Опершись на его протянутую руку, Лина с едва заметным напряжением, с неожиданной отстраненностью ступила на недавно политые, влажные деревянные доски, и ему стало ощутимо стыдно.

— Здесь… Недалеко! — начал было он, но она остановила его, покачав головой.

— Ну, что вы, милый? Я никуда не пойду. Вытащили меня за город. И на том спасибо.

Он не успел удивиться, запротестовать, как она с мудростью старой армянки попросила его:

— Не портите мне так хорошо начавшийся день. Я просто полежу на травке до обратной электрички. И уже слава богу!

— Лина…

— А вы идите, идите… И не обращайте на меня никакого внимания. У вас же дела? Надо что-то предпринимать. На вас же лица нет…

Она посмотрела на него таким открытым, все понимающим взглядом, что Кирилл на мгновение растерялся.

— Нет, нет! Тогда я тоже обратно… с вами!

Она мягко и настойчиво, как час назад, в Москве, взяла его под руку и повела к выходу с платформы. Кирилл не понимал, почему он не сопротивлялся! Когда она, прощаясь, вдруг незаметно и осторожно поцеловала его в лоб, он понял, что она права и что он сейчас спокойно пойдет через сосновую рощу в глубь поселка, найдет знакомую тропинку, которая выведет его к дому отца, и ни на минуту у него не будет ни волнения, ни стыда, ни тревоги и неудобства…

Когда он обернулся на повороте тропинки, Лины уже не было видно. Нескошенная высокая трава около станции словно поглотила ее.

Кирилл Александрович знал, что сейчас он свернет на тропинку из высокого прохладного леса, и около калитки, опершись рукой на столб, будет стоять Февронья Савватеевна.

Он уже издалека увидел ее длинный, розовый, в мелкий синий цветочек, байковый халат. И так же положена левая полная рука и тот же взгляд…

Он заставил себя прикоснуться губами к ее пухлой щеке, коротко отчитался о себе, об отъезде семьи.

— Ну, как отец? — спросил он, когда они шли по длинной, аккуратно посыпанной песком, дорожке к старому дому.

— Плохо… — она покачала головой, и лицо ее сделалось многозначительным.

Другого ответа на этот вопрос у нее не было. Никогда! Поэтому Корсаков не слишком расстроился.

— Спит. Молчит… На «Амур» ходит гулять.

«Амуром» отец называл старые, неглубокие пруды, что были за лесом, недалеко от поселка. Посреди прудов на острове стояли еще петровские казармы и неработающая церковь.

— Сам ходит? — спросил он, невольно желая опровергнуть ее мрачные выводы.

— Сам, конечно. Я же совсем плохо двигаюсь…

Она посмотрела на него с осуждением, мол, мое здоровье никого не интересует.

Отец сидел в дальней комнате, где было прохладно, полутемно. Около его старого, продавленного кресла на столике, на табуретках были разложены газеты, пачки газет, в которых он имел привычку подчеркивать красным карандашом некоторые абзацы.

— Прикрой форточку! — вместо приветствия сказал отец. — А то что-то поддувает.

Он был в байковой тужурке, в теплом белье, кресло было глубокое, охватывающее его тело почти до плеч, но он все равно мерз.

Кирилл осторожно поцеловал его в белые волосы, тщательно вымытые, расчесанные. Знакомый, какой-то кедровый запах отца показался ему вдвойне родным, успокаивающим.

— Все штудируешь? — улыбаясь, кивнул он на газеты.

Отец со старческой внимательностью проследил, как он закрыл форточку, как сел за стол напротив, и, наконец, ответил:

— Нет… Глаза устают.

Он протер глаза своей большой, еще совсем нестарческой, мужской рукой, но внутренне по-прежнему остался вдалеке, не приблизившись к разговору.

Корсаков машинально взял одну газету, другую, мельком проглядел отмеченные абзацы. Удивительно, но отец по-прежнему отмечал самые общие, самые правильные, никогда не вызывавшие у него, Кирилла, интереса слова. В основном в передовицах, в ссылках на классиков.

— Это же общеизвестные вещи?! — невольно удивился он, но отец снова не прореагировал на его едва заметное раздражение.

— Да, да! Конечно…

Он издалека, словно примериваясь, посмотрел на сына и снова промолчал. Обычная его осторожная, сосредоточенная деликатность.

— Ну, вот… — Кирилл встал, потянулся, попытался почувствовать себя дома, почувствовать себя обычно, буднично, дачно: — А мои уже на юге! А я вот к тебе…

И снова он не услышал ни слов гостеприимства, ни ласки.

— Я займусь обедом, — сообщила с порога Февронья Савватеевна.

— Хорошо, — отец кивком головы отослал ее в кухню.

— Как ты? — Кирилл Александрович, опершись длинными своими руками в подлокотник, наклонился, повис над отцом.

Тот, не отвечая, осторожно потянулся к нему, обнял теплой спокойной ладонью за шею и поцеловал.

И тут же слегка, в плечо, оттолкнул.

Глаза отца вблизи всегда поражали Кирилла. Они были небольшие, почти неподвижные, но почему-то он как всегда не выдержал отцовского взгляда, сам потупился и отошел.

Кирилл понимал, что именно этого — особой близости любящих — так осторожно, так оберегающе мудро боялся Александр Кириллович. Не знал, какой он, Кирилл, в эту минуту, в этот год, в этом возрасте. Он по-прежнему, словно коря себя за долгое одиночество сына, жалел Кирилла.

— Ну что ты?.. Я… — отвечая самому себе, протестовал Корсаков. — Нет, я в общем-то… В порядке!

Он стоял спиной к отцу, у окна, но знал, что Александр Кириллович неотрывно смотрел на него.

Ему стало так нехорошо, неудобно перед отцом за свою вечную суетность, что ли… Неравенство.

— Сколько можно чувствовать себя ребенком?! У меня у самого уже скоро внуки будут…

Он тряхнул головой и, обернувшись, увидел в глазах отца такую любовь, такую прорвавшуюся боязнь за него — именно за него! Не за каких там детей, жен и внуков… А именно за него, сорока с лишним лет мужика, за своего единственного мальчика, — что Кириллу стало ясно, как же дались отцу те тринадцать лет, когда он, казалось, навсегда был отрезан, оторван в этой жизни от него, от Кирилла, от сына.

— Пойдем на воздух, — Александр Кириллович начал подниматься, путаясь в старом пледе, но, когда Кирилл пытался помочь ему, воспротивился и упрямо дернул плечом. Сделал неуверенный шаг, снова чуть не споткнулся о плед и тут уж невольно схватился за руку сына.

Корсаков почувствовал, как тяжело его худое, большое тело. Какие литые, каменные кости составляют этот огромный, надежный остов. Да, только оно, несокрушимое здоровье, помогло Александру Кирилловичу вынести все, что выпало на его долгую, независимую жизнь.

— Я сам… Сам уже, — снова недовольный, отстранил его отец и осторожно двинулся через столовую к выходу. Он привычно придерживался пальцами буфета, кресла, обеденного стола, притолоки: его тело как бы перебрасывалось от одного предмета к другому. По проверенному, знакомому маршруту он добрел, наконец, до крыльца. Остановился, прислонился к резному косяку, снял очки и некоторое время стоял молча, прикрыв веки и успокаивая дыхание.

Корсаков понимал, что сейчас на него не надо смотреть.

Февронья Савватеевна выглянула из приоткрытой двери кухни. Хотела что-то сказать, но не решилась.

— Дайте отцу фуражку. Белую, — все-таки не смогла не скомандовать мачеха.

Фуражка была еще тридцатых годов, пожелтевшая на сгибах, но крепкая, словно намертво ссохшаяся, как гипсовая. Кириллу Александровичу показалось, что ее недавно чем-то красили.

— Зубной пастой, — угадал его мысли отец. — Парусина настоящая…

Он улыбнулся и, делая вид, что не замечает сыновней руки, сам осторожно спустился по ступенькам.

Александр Кириллович оглянулся на сына, и все его — победившее немалое для него пространство! — существо было теперь удовлетворенным, даже легкомысленным.

— Он и ботинки каждое утро чистит, — пожаловалась снова вышедшая из кухни Февронья. — А ему для сердца вредно…

— Башмаки, — тихо, но отчетливо проговорил отец. — Ботинки, полботинки, четвертьботинки… И так далее?

Он искоса, с усмешкой, поглядел на сына, мол, Февронья в своем репертуаре!

— Опять вы в беседку собрались? Там солнце! — Февронья все-таки не могла остаться неправой. — Лучше здесь, на крылечке посидите.

— На крылечке только бабы судачат! — отец, покачиваясь и для равновесия слегка растопырив руки, двинулся к беседке.

— Я вам кресло вынесу?

— Тоже мне… «Выноситель»! — он не оборачивался и все тверже двигался дальше.

— Ну, что с ним поделаешь? Говори — не говори — махнула она рукой и ушла в дом.

Кирилл Александрович догнал отца, когда он уже остановился перед двумя ступеньками, ведущими в старую, давно не крашенную беседку.

— Хавронья иногда напоминает мне сенатора Врасского… Павла Леонтьевича! — неожиданно очень серьезно сказал Александр Кириллович. Сына всегда поражала просыпавшаяся вдруг у отца забытая манера другой речи, другого тона, других словесных оборотов.

— Удивительный был господин! Если можно так выразиться, — «глупость хитрости».

И неожиданно, гвардейски расхохотавшись, отец добавил:

— А бабник был… Неумолимый! Но это… уже из другой оперы.

Он сидел теперь прямо, закинув вверх голову в фуражке.

Корсаков понял, что отец все знает о его делах.

— Просить, конечно, я никого за тебя не буду, — не глядя на сына, начал было Александр Кириллович. — Да и некого!

Кирилл невольно глянул на него.

— Логинов сам у меня просит. Так уж у нас повелось… С тридцать третьего года…

Корсаков не был даже знаком с Иваном Дмитриевичем Логиновым. Он знал, что примерно раз в полгода тот навещает отца. Сам Александр Кириллович никогда, насколько он знал, не бывал у Логинова. Ни дома, ни на службе. Говорили они всегда наедине, часа по три — по четыре. О чем говорили — отец никогда не делился ни с кем. Особенно усердствовала в расспросах Марина, но отец, который вообще не слишком привечал ее, после подобного наступления явно давал понять, что они с сыном загостились, утомили его и что больше всего на свете он не терпит праздного любопытства.

— А что же, интересно, он у тебя может просить? — с неожиданным для себя раздражением спросил Кирилл.

— Когда он у меня был помощником… — не сразу, пересиливая что-то в себе, начал Александр Кириллович. — В начале тридцать третьего… Да, да! После пленума… Как раз по итогам двух лет… Так вот я ему тогда сказал: «Что ты тут делаешь? Это не мужское занятие — чаи подавать. Есть место первого секретаря в Верхне-Куровском районе. Давай, живи, действуй. Становись мужчиной».

Отец, в отличие от многих его сверстников, не возбуждался, не молодел от воспоминаний. Наоборот, становился строже, задумчивее. Отрешеннее…

— Вот… Оттуда Логинов и начал! — прервал он сам себя… — А просить… У меня? Конечно, нечего… Но ведь и я ничего не прошу!

Александр Кириллович снова замкнулся, тяжелее опустились веки.

Кирилл смотрел на него и все-таки, в который раз, не мог поверить, что за этой чуть трясущейся головой, старой кожей, ушедшими в себя, в темноту спрессованного времени, глазами живет, помнится, таится другая, почти бесконечная жизнь. И самое начало века, и вступление в партию, и учеба в Геттингене, и эмиграция, и красинская группа большевиков-террористов, и смертная казнь, в последнюю минуту из-за настойчивых просьб великосветских родственников замененная пожизненной каторгой. И гражданская война, освобождение Сибири, Дальнего Востока, его имя рядом с именами Блюхера, Уборевича, Постышева. И снова работа за границей… Работа, которую он, Кирилл, не знал как назвать, определить… И снова Россия, участие в съездах, пленумах. И начало войны, ленинградская блокада, полет с особым заданием Сталина в Америку… И исчезновение отца — сразу, с аэродрома, в начале 43-го на двенадцать с половиной лет… И снова — не конец! Снова — работа, работа… Последние попытки менять себя, мир, не сдаваться. Долгая, глухая отставка, пенсия и все блага — не по рангу, опала. И только последние годы снова какой-то интерес, воспоминания о нем. Может быть, потому, что Логинов?.. А может, просто он остался один из последних. Тех, внушающих и недоверие, и интерес, и странную боязнь: как в России издревле боялись старцев-колдунов, хранителей, вещунов?

Может быть, потому, что Корсаков по-настоящему узнал отца очень поздно, в семнадцать-восемнадцать лет, именно тогда-то, в Кирилловы студенческие годы, принятая ими обоими манера иронической, мужской свободы друг от друга переходила с ними из возраста в возраст. Это можно было назвать и доверием, и больше — уверенностью отца в сыне.

Кирилл Александрович помнил ночной разговор матери с отцом, когда сын вернулся вечером в непотребном состоянии после сдачи очередной сессии. На все причитания, возмущение, требование поговорить с ним «по-мужски» отец после долгой паузы ответствовал: «Если Кирилл сделал так, значит, он прав». И молчание после этой, закрывшей диалог, фразы. Мать лучше Кирилла знала отца… Она знала, что это последнее слово. И оно действительно было последним, потому что никогда больше в жизни Кирилл не давал повода для обсуждения его поведения.

Потом не стало матери. Отцовский инфаркт. Его, Кирилла, испуганная командировка в Москву, вызов Февроньи Савватеевны… Слова Марины, что это единственное отцовское спасение… И долгие, тайные уговоры самого себя, что это действительно так! Корсаков, каждый раз наезжая в Москву, видел это новое сообщество, снова крепкий, но другой, уже чужой отцовским дом. Белизна скатертей, полотенец, белья, занавесок, воротничков, дорожек… Какая-то снежная, крахмальная белизна и прищуренный, иронический, издалека вопрошающий его, Кирилла, отцовский взгляд: «А ты уже не надеялся? Не надеялся, что я снова выкарабкаюсь?» И еще…

Кирилла иногда даже пугало это заигрывание со временем, с возрастом! Эта уверенность, что уже нет в жизни тех неожиданностей, тех ударов, которые могли бы завалить, закончить, побороть его, отца, сопротивление. Это иногда казалось ему уже бесчувственностью. Тайной эгоизма природы.

Он никогда не просил помощи у отца. Не просил о малейшем содействии, разве что сразу после института, когда ему до смерти не хотелось ехать на военные сборы. «Как же это я буду его просить? — дальше шло имя знаменитого маршала, с которым отец дружил еще в гражданскую. — Что он мне скажет? Сам ты почти тридцать лет служил в армии, а сына просишь освободить по какой-то записке?!..» Корсаков невольно не без злости подумал: «Какие это, интересно, тридцать лет?!» Но главное все-таки понял… Пробиваться в жизни ему придется самому! Нет, если бы он попросил как следует, поплакался, уговорил бы мать, — что само по себе было дело столь же безнадежное! — отец, может, и поехал бы куда нужно… Но уважение к сыну… Упование на сына… Ожившее еще там, в безвестности, в муках, в аду, навсегда бы умерло в старшем Корсакове.

У Кирилла была прекрасная анкета, образование, хорошая голова, школа, обида на начало жизни. И не открываемая, даже самому себе, уверенность, что он всего добьется сам. Нет, не особых каких-то благ, а осмысленности своей жизни. Уважения к самому себе. Именно это он больше всего ценил в отце. Да, да, именно естественное, природное уважение к самому себе.

— Дети как? На юге? — то ли спросил, то ли констатировал Александр Кириллович.

— Да, с Мариной.

— Выросли?

— Генка очень вытянулся.

— А Галка, наверно, совсем невеста?

Это был тоже не вопрос, а как бы финал естественного разговора дедушки о внуках. Александр Кириллович никогда не баловал их ни вниманием, ни особой лаской.

— Ну… что? — отец неожиданно резко повернулся к Кириллу Александровичу. — Что еще наши умники с Афганистаном придумали? Так ведь я и до новой войны доживу?!

— А тебе бы хотелось? — с внезапным, даже для самого себя, раздражением спросил Корсаков. Его сейчас совершенно не интересовал ни Афганистан, ни «наши умники», ни мрачные пророчества.

— Ну, конечно, защищаешь честь мундира! А я их всех мальчишками помню. Как всегда бывает в истории, выжили не самые… Яркие!

— Вот именно — выжили, — тихо, опустив голову, проговорил Кирилл.

Отец наклонил голову и попытался заглянуть сыну в глаза. В этом слабом, неуверенном движении были боязнь за него, сострадание ему. И Кирилл это понял.

— Хочешь… — отец протянул ему на широкой, пергаментного цвета ладони несколько соевых батончиков. Почему-то он любил их и иногда, чуть стесняясь, угощал Кирилла.

— Шоколад вреден, а они нет… — попросил не отказываться старик.

На секунду их глаза встретились, и Кирилл сам не понял, как получилось, что он обнял, прижал к себе обеими руками голову отца.

— Ну, ну! Ладно… — слабым, сопротивляющимся благодарным голосом остановил его Александр Кириллович.

Кирилл отошел, закурил.

— Я бы… мог. Ты мне только объясни, с кем надо поговорить? Что там у тебя? Не скрывай… — слышал Кирилл за своей спиной неожиданно растерянный, хриплый голос отца. — Только ничего не скрывай! В жизни ничего страшного не бывает. Все от нее — от жизни!

Кирилл поразился, с какой быстротой отец сумел взять себя в руки. Он уже смеялся над самим собой. Закашлялся, взглядом попросил достать ему платок из кармана. Трубно высморкался и с каким-то молодым удовлетворением от хорошо свершившейся естественной потребности взглянул на сына.

— Напроказничал, небось? По бабской линии?

И тут же замахал рукой, мол, знаю я эти ваши дела и не интересуюсь ими, не вздумай мне рассказывать о них. Он снова уходил в раковину, снова отдалялся. Для Кирилла было бы даже дико представить себе, чтобы он обсуждал с отцом женщин, мужские похождения…

— Я никоим образом… — противореча сам себе, начал Кирилл. — Никоим образом не собирался о чем-нибудь просить тебя. Просто заехал… — И зачем-то добавил: — Марина просила.

— Спасибо, — церемонно поклонился Александр Кириллович. — Обеда, что ли, дома нет? А Хавронья славно готовит?

Посмотрел в сторону дома и глухо, с неопределенным раздражением добавил: «Только очень долго… От завтрака до обеда — не дождешься!»

Он быстро посмотрел на сына и с неудовольствием, будто хотел отвязаться от него, сказал: «А Ваня будет сегодня. Обещал… во всяком случае».

Он никогда при Кирилле на называл Логинова «Ваней», и это неприятно кольнуло Корсакова.

— Для него, наверно, Хавронья и старается. Гляди, и тебе перепадет «с барского стола»!

Александр Кириллович внимательно и, как показалось Кириллу, недоброжелательно посмотрел на него.

— Я, однако, поеду… У меня в пять встреча. — И поспешил добавить, покраснев от того, что отец может неправильно понять его: — Деловая!

— А какие же еще у тебя могут быть? — с неожиданной легкостью отец поднялся с кресла.

Кирилл задержался, думая, что отец хочет его проводить. Но Александр Кириллович только протянул руку. Кирилл поймал себя на том, что закрыл глаза, когда отец целовал его, как обычно, в лоб на прощанье.

— Не забывай, — уже совсем дежурно и отчужденно прозвучали его последние слова.

Кирилл растерялся — нужно было что-то сказать. Сломать это внезапное, почти издевательское отчуждение, выталкивание его, сына, из родительского… Нет, вернее, из отцовского дома, но старик понял и это.

— Мы ведь, кажется, попрощались? — полувопросительно, полураздраженно напомнил он и, опустившись в кресло, дал понять, что сын отвлекает его. «От каких таких дел?!»

Когда Корсаков, все быстрее, злясь на самого себя, злясь по-детски, потерянно шел по дорожке мимо дома прямо к калитке, он услышал за спиной:

— Не забудь попрощаться с Февроньей Савватеевной!

«Не с Хавроньей, а по имени и отчеству!» — невольно отметил Кирилл.

— И извинись, что не сможешь отобедать!

И он услышал все тот же молодой, «гвардейский» хохот.

6

У него не было обиды на отца. Какая уж тут обида?! Старый, даже очень старый человек… Борющийся за последние три-четыре года жизни. Все правильно! И то, что «Хавронья» рядом с ним, тоже правильно!

Он свернул в высокую, холодноватую аллею и, невольно вздохнув, поднял глаза. Две птицы, гоняясь друг за другом, перелетали с ветки на ветку. В вышине колыхались темно-зеленые верхушки… Навстречу ему брели по тропинке две пожилые с сумками дачницы в цветастых платьях. Пылила протоптанная экскурсантами дорога…

Он просто хотел, чтобы его пожалели, а жалеть было некому! Приказать себе собраться, отбросить все эти мысли он, конечно, мог и знал, что сделает это чуть позже, но сейчас почему-то не спешил, как бы играл с самим собой.

Кирилл остановился, полез в карман за сигаретами и очень явственно понял, что ему совершенно некуда спешить! Дома его никто не ждал… Лина давно вернулась в Москву! А к отцу возвращаться было бы просто нелепо. Он машинально подумал, что за долгие годы он так и не посетил знаменитый музей. Он даже было сделал шаг-другой, чтобы свернуть к нему, но остановился, закурил, усмехнулся про себя и почему-то сошел с дороги и бросился в траву. Несколько минут он лежал, опустив лицо на сложенные руки, и блаженно ни о чем не думал. Только слышал, как глухо и быстро билось его сердце. Потом он повернулся на спину и уставился в небо. Синее или голубое — он бы не смог сказать сейчас. Просто — бесконечные этажи движущегося воздуха. Если приглядеться, то Кирилл бы заметил, что все это жило, сдвигалось, струилось, нарастало… Менялся солнечный, сильно за полдень, тяжелый, жаркий свет, но он по-прежнему лежал без желания что-то наблюдать, оценивать, искать слова…

Он странно-спокойно думал о своей судьбе. «Нет, у него было все хорошо! Ведь он делал все, что делали люди. И притом лучшие, наиболее успевающие среди них. Он вовремя и с медалью кончил школу, с отличием институт, вступил в партию… Квалификация его росла, его ценили, о нем даже заботились, его знали. Дети… Да, да! Это, может быть, было самое важное в его жизни. И Марина, конечно, тоже… Что еще? — Да, машина, дом, кооператив…»

Какие глупости лезли в голову!

Но в душе-то он знал, что это далеко не глупости! Что все это было сложно, связано с тысячью забот, сложностей, неудобств, просьб, иногда и потери себя. Но тогда, когда этого всего еще не было, у него не возникало в душе ощущения, что это неудобно, что он чем-то поступается. Нет, он добивался… Он строил дом! И он построил его… Как говорят на Востоке: «Когда дом построен, пора умирать»? Глупости!

Сейчас, лежа в высокой траве, Кирилл знал, уверял себя как постороннего, что он вообще-то еще не жил… Что такое сорок четыре? Пусть скоро сорок пять… Это же так… Ерунда!

А куда ушли все эти годы? На что? Что же его так волновало, что гнало, что отобрало так много времени? Не минут, не часов, не месяцев… А полжизни?! Да и кто даст ему гарантию, что не две трети? Или даже не три четверти?!

Кирилл давно понял, что живет в разном времени и возрасте. В одном по отношению к матери, к ушедшим годам. В другом времени шла жизнь его семьи, его и Марины, его и Галки.

С Генкой он жил как бы в третьем возрасте. Словно подневольный в своей любви к сыну, к его нервной, свежей ясности, к его исступленности желаний, которые он не мог, даже если и пытался, скрыть. Кирилл Александрович чувствовал себя по-дурацки зависимым от его мальчишеских настроений, взрывных печалей, щенячьей беззаботности. Словно одна кровеносная система связывала его с сыном, и, как это ни нелепо, Кирилл иногда пугался, что он младше и неумелее Генки. Что он не может так быстро пробежать стометровку… Что в обыденной жизни ему не открыта кинжальная острота ощущений какого-нибудь самого простого дня. Какого-нибудь утра, когда они выбегали из дома, посланные Мариной за хлебом.

…Летит из-за угла еще подзамерший, утренний ветер, с крыши рушится поток солнечного тепла… Недавно проснувшиеся, позевывающие соседи по-воскресному вяло возятся у своих машин… Пуста мостовая… Блестит козырек милицейской фуражки… И ликует, словно уносящаяся от мартовского ветра, детская лазурь неба.

…Приоткрытый пухлогубый Генкин рот, заострившийся, мгновенно покрасневший нос… Вся его длинная и цепкая, как у гончей, фигура уже встает в стойку. В стойку на бегу, в полуотрыве от заиндевелого сизого асфальта… Еще мгновение и сотней своих зеленых, шестнадцатилетних локаторов он уже засек, схватил, настроился и зазвенел в унисон, вперегонки, в летящую касательную с этим детски-праздничным, обрушивающимся на него мартовским миром!

И не в силах сдержаться, исторгается его истошно-дурашливый, на пределе — до бессмысленности — счастья, противный — до обожания — вопль…

— А-а-ааа!!!

— Ну, что ты орешь? — останавливает его счастливый отец. И мотает шеей, на которой повис пытающийся поцеловать его в затылок Генка.

«Какое уж тут старшинство? Тут только счастье глупости».

И извиняющиеся улыбки понимающим соседям, не без зависти посматривающим вслед…

Он невольно перевернулся и, улыбаясь, прижался к земле. Она спала, оцепеневшая. Кириллу почудилось, что она услышала его мысли. Даже не услышала, а знала, и только — не просыпаясь, в полусне, — чуть шевельнулась, сонно ободряя и успокаивая его. (Так Марина в трехлетней борьбе за Галку, в оцепенении смертной усталости и сна, чуть поводила рукой в сторону начинавшей плакать девочки. Где-нибудь под утро… И Галка засыпала. Так и мать его, Кирилла, в туннельно-далеком времени, успокаивала в ночном его кошмаре…).

Кирилл почувствовал, что засыпает и что во сне, несмотря на сон, ему стыдно… А за что — он не знал… Может, за свою слабость?

— Кирилл! Вы что?! Вы же простудитесь!

Он открыл глаза. Увидел сидящую перед ним на корточках Лину.

— Вставайте! Вставайте, сейчас же! — Лина сердито дергала его за руку. — Я тоже, дура, прилегла, так меня чуть не свело от холода. Ну? Что вы упрямитесь!

Она уже сердилась и смотрела на него с каким-то подозрением. «Наверно, думает, что я пьяный…»

— Извините.

Он сел, машинально отбросил пятерней волосы, искоса глянул на нее и почувствовал, что должен объяснить ей свое поведение.

— Вам не кажется, что мы смешно выглядим… — Она кивнула на оборачивающихся на них экскурсантов. — Что мы тут… барахтаемся?

Кирилл понимал, что все действительно сегодня нелепо. Дурацкий звонок утром Лине… Она, оставленная на платформе… Нелепый разговор с отцом… Его мысли, внезапный его сон…

— Ну, что вы так на меня смотрите? — уже сердилась Лина. Они стояли друг против друга. — Поправьте рубашку…

Она дернула его вылезшую из брюк сорочку и пошла к дороге.

— Вы всегда такой? Нелепый? — спросила Лина, когда Кирилл догнал ее. — Нельзя же так распускаться!

— Лина… — Он остановился, она тоже. — Я готов принести, конечно, свои извинения… Но все-таки не стоит говорить со мной в таком тоне.

— Не надо мне ваших извинений! — Она не желала отводить глаза. — Я хочу пить!

Кирилл на мгновение растерялся.

— Что?

— Пить! Понимаете — пить… Умираю от жажды! Про обед я уже молчу… Вы же в расстроенных чувствах?!

В ее тоне была какая-то неприкрытая досада, но Кирилл чувствовал, что не он — почему-то не он! — ей причина:

— Ну, откуда… Здесь? — он пожал плечами.

— А вы не можете просто попросить воды? У отца? У домработницы, наконец? И вынести мне? — все с большим раздражением говорила Лина.

— У него нет домработницы! — машинально ответил Кирилл. Ему не хотелось вести Лину в дом к отцу.

— Почему у вас такая манера — все усложнять? До предела!

Она круто повернулась на каблуках, чтобы идти на станцию.

— Да не нужно мне никакой воды! Господи! Ну, почему вы все такие одинаковые? Такие беспомощные! Закомплексованные…

Она не оборачивалась, но Кирилл понял, что она сейчас близка к срыву, к резкой, ненужной откровенности.

— Лина! — он догнал ее и положил руку на плечо.

Она оглянулась.

Конечно, она не испытывала никаких чувств к Кириллу.

Может, лишь малую вину за ту «цидульку»? Которую они, смеясь, написали с Жигачем в Риме? Случайно встретили Корсакова с тем американцем? Напились в той маленькой остерии — до соплей… «Пошутили?»

Хотели подсесть к соотечественнику… Но Кирилл так посмотрел на Жигача, что тот остервенился на весь свет…

— Ну, и написали… Донос? Может быть…

«Ну и что?! В ее жизни бывало и не такое! И стоит ли вообще думать об этом?..»

Не знали же они тогда… Что этой бумажке будет дан такой ход! Что она так понадобится Олегу Нахабину, когда Кирилл станет ему неудобен? Конечно, Нахабин всегда был в ее жизни. Но ведь тогда она должна бросить здесь Севку, а Жигач и так падает, спивается. Одно слово Логинова — и Олег Нахабин будет только потирать ладони от удовольствия — синего все возможные грехи будут сняты. Нет, недаром он успел ей вчера в Домжуре бросить в дверях, когда они с Севкой только приехали: «Завтра же документы! И до конца недели — в самолет… В Рим! Сматывай удочки! Все! Все концы в воду!»

— А он? — имея в виду Жигача, еле успела спросить Лина.

— Я с мужиками — не живу! — скривился Нахабин в своей знаменитой ухмылке.

«Ничего! Дайте мне только вырваться отсюда! А Жигач… Есть, конечно, запасные пути… По ним он и уйдет. С самым ценным! Недаром парень-то из Малаховки! Все эти… «Тур де Вениры», «Туры ля Монако» прошел. И ни разу не сгорел!.. А тут уж последний раз…»

А если нет? Да! Она все правильно рассчитала. Если до Нахабина… «До Олежки!»… Дойдет хоть самая слабая молва, версия, что она, Лина, виделась с Логиновым, он, Нахабин, разобьется, но сделает и это. — Отъезд Жигача. Пусть дорого обойдется ему его ухмылка!

— Вы… Уже способны на подвиги?

Она смеялась над ним, над Кириллом.

— И вы дадите мне напиться? Пожалеете меня?

— Ну, конечно, — он взял ее руку и повел за собой в сторону отцовского дома.

Кирилл почувствовал, как суха и не юна кожа ее руки.

— Да не бегите вы так! — уже смеялась Лина, изображая запутавшуюся в юбках юную принцессу. — Я же разлохмачусь! Ваш отец меня не одобрит… Вы же ставите под сомнение свой вкус.

— Ну, ну! Красавица! — вдруг засмеялся он и потащил ее еще быстрее, переходя почти на бег, чувствуя, как ему становится все легче, все свободнее. — На абордаж!

— А что? Я еще ничего? — как совершеннейшая дурочка спрашивала она уже на бегу. — Да?

— В темноте… сгодится! — хохотал он и, понимая всю пошлость этих слов, не терзался этим. Они оба теперь смеялись над ролями, которые напрасно пытались исполнять друг перед другом…

— Вот… Еще немного… И мы на отчем корабле!

Кирилл перепрыгнул через заросший травой водосток и подставил ей плечо. Она, ни секунды не сомневаясь, оперлась на него и перепрыгнула через невысокий старый штакетник.

— Ой, как хорошо! — Она перевела дыхание и обвела рукой отцовские «райские кущи». — Как все ухожено! А вы говорите, нет домработницы…

— Нет! — упрямо повторял Кирилл. Ему начинала надоедать эта игра. — Мачеха у меня сибирячка.

Лина засмеялась.

— Что? — спросил он.

— Вы уже в таком возрасте, что вроде бы мачеха не должна вас обижать?

— Ну…

— А вы сказали это таким тоном… Словно вам испортили детство?

Она осторожно, почти на цыпочках, подошла к дому. С этой стороны входа не было. Только одно окно, из кухни. Кирилл невольно опередил ее — он не хотел, чтобы она увидела жизнь отцовского дома врасплох.

— Да! Лучше я сам…

Лина остановилась и начала осматривать довольно большой участок старой дачи.

— У вас здесь, наверно, и грибы можно собирать? — Она показала в сторону старых буков, которые высились в дальнем конце участка, за заросшим и обрушившимся прудиком. — Наверняка на ужин бы хватило?

— Раньше собирали, — нехотя согласился Кирилл и хотел было идти в дом, но Лина остановила его.

— В вас есть что-то… От барчука! — она протянула к нему руку. — Вы — бука… Уютный, счастливый. Как медвежонок, который не знает своего счастья.

— Какого счастья? — поморщился Кирилл.

— Ну, силы хотя бы… Все как-то надежно, — с печалью сказала она, оглядевшись вокруг. — В конце концов, у таких, как вы… Все получается!

— Вы хотели пить… Сейчас я принесу!

Она опустила голову, посмотрела на него исподлобья и тихо сказала:

— Я не хочу пить. Я хочу… покоя.

— И я… — начал было он, но Лина как-то судорожно глотнула, перебила его.

— И вы… вы! Именно вы не даете мне… покоя. Обычного, человеческого покоя.

Молча, взглядом, попросила сигарету.

— Спасибо.

Теперь она надолго замолчала, изредка откидывая волосы назад.

— Кто-то писал, что есть такая разновидность ума — высокомерный ум, — начала, наконец, она говорить. Тихо, даже печально. — Это, наверно, хорошо. Спокойнее. Да, до таких, как вы, трудно достучаться…

Она быстро посмотрела на него, стоявшего перед ней, шагах в двух.

— Вы все… Как-то отдельно проходите по жизни! Это качество… Я не знаю ему названия. «Порода»? Может быть…

— Вы что-то себе напридумывали, — поморщился Кирилл.

Лина только пошевелила рукой, мол, молчите.

— Есть люди, которые всю жизнь готовятся жить… Они делают для этого все. Все, вплоть… до подлости. «Завтра они начнут жить!» Так, во всяком случае, они думают… А есть… Такие, как вы. Которые, не отдавая себе в этом отчета… Живут! Представьте себе! И все у них получается… — она повторяла свой же слова и морщилась от досады опять же на саму себя. — И не выделяются особенно… И талантом каким-то там не обладают! И ума… в меру.

Она рассердилась на себя. Встала. Резко, почти со злобой, отряхнула юбку.

— Вам? Никогда… не мстили? — вдруг распрямилась она.

— Не знаю, — спокойно ответил он. — Пока… — Больше было сказано взглядом, чем словами.

— Ну, вот! — усмехнувшись, отступила она и даже потупилась. — Я же говорила…

— Я родилась в бедной семье миллионера, — она посмотрела на него с нежной жалостью. — Мой отец простой армянский ювелир. Любитель, правда… Я была первой красавицей района… От Курского вокзала до кинотеатра…

— «Колизей»… Я знаю! — невольно вырвалось у него.

Она замерла, искренне удивленная. Но тут же ее лицо омрачилось и стало суетным, хотя по-прежнему растерянным.

— Знаете? Откуда…

— Ну, кто же вас там не знал? — увернулся он от прямого ответа.

— Соседи? — оживилась Лина. На смену мгновенно вспыхнувшему подозрению, страху, пришла неторопливая тоска узнавания. — А я вас не помню…

— Откуда же вам меня помнить?!

— Почему? — не поняла она ни его ответа, ни его счастливого смеха. — Ах, да… Разница в годах!

Она хлопнула себя пальцами по лбу и вдруг рассмеялась над собой, над ним… Так, во всяком случае, ему показалось.

— А я вас… Еще всерьез принимаю! — не могла остановиться она. — Вы, наверное, тогда были… этакий «шибздик»… в школьной форме. Еще, наверно, «стилягой» были… Неужели не помните?

— Я не был «стилягой», — продолжал улыбаться Кирилл, но чувствовал, что он что-то потерял в своей неожиданной, несдержанной откровенности. — Не по средствам было!

— А мне вот было — «по средствам»! — даже с вызовом сказала Лина. — В милицию попадала… Обо мне даже фельетон в «Вечерке» был. Ну, конечно, не только обо мне… Один из героев того же фельетона теперь уж народный СССР…

Она хотела оставаться в воспоминаниях, словно именно там чувствовала себя свободнее, сильнее… Счастливее Кирилла!

— А что? Ничего я тогда была? Ну, уж если до сих пор не забыли? — И с жадным кокетством все допрашивала: — А теперь уж ничего, наверно, не осталось? Нет, нет?! От таких сосунков, как вы… Мне надо прятаться! Вам же есть что с чем сравнивать…

Лина сделала несколько шагов той, давней, победительной, независимой походкой и все оглядывалась на него.

— Ну? Что, молчите?

А он смотрел на нее и понимал, что теперь уже той веселой, отрешенной, рожденной для какой-то особой (не связанной с ним, Кириллом) жизни, девушки… молодой женщины… уже не будет.

В его памяти хотя бы… Что он на какой-то гран, но стал беднее…

Останется в памяти сияющий, просторный майский полдень… Улица Чернышевского, запечатленная как на старой, глубокой, пожелтевшей фотографии… Толпа, машины… Кажется, еще трамвай тогда ходил по Чернышевской… Он сам, стоящий под тоненькой, городской липой… И счастливая женщина, переходящая дорогу в широкой, расклешенной, песочного цвета, юбке… И только волосы — плотной, смело подстриженной копной, — чуть отливающие золотом на черни, останутся для него живыми… Вот они! В двух шагах от него! От Кирилла!

Но где та смелость? Где та крадущаяся и свободная стать?

— Что вы? Вы же сейчас… Заплачете!

Она подошла к нему и серьезно, врасплох, впрямую, спросила:

— Вы что? Любили меня?

Он не ответил.

— Ах, какой вы… Счастливый! — она осторожно, чуть тронув его щеку сухими губами, поцеловала его. Как маленького брата целует любящая, взрослая сестра. Повертела в руках хворостинку и вдруг с неожиданной яростью бросила ее изо всех сил.

— Вы, надеюсь… Не под каблуком? У своей… — она даже передернулась от внезапного душевного ожесточения. — Ну? У жены?

— Не знаю… — ответил Кирилл и понял, что он давно стоит, прижавшись к кривой, немолодой березе… Словно в эти несколько прошедших минут ему была нужна простая физическая опора.

— Не знаю, — снова буркнул он.

— Вы… Не откровенны с ней? — спросила она, снова наклоняясь к земле. — Вы как-то… суверенитетно выглядите?

— Как? — невольно переспросил Кирилл.

— Трудно второй раз выговаривать, — серьезно ответила она и теперь, уже сидя на корточках и что-то рисуя на земле, спросила тише: — Вы что меня не помните?.. Нет, не в детстве… Мы с вами же совсем недавно виделись!

Он насторожился. Она не просто спросила его, а с каким-то затаившимся напряжением.

— Я же была в Риме… Муж знакомил нас.

— Чей муж?

— Ну, мой, конечно! — раздраженно и быстро ответила она. — Чей же еще!

— А кто ваш муж?

Она подняла на него глаза и смотрела снизу вверх, как на чудо природы.

— А у кого вы были этой ночью?

— У вас! Но я думал, что Жигач это…

— Что «это»? Нет! Всеволод не любовник своей жены, а просто муж… Мой муж!

Она поднялась, оправила юбку. Поскучнела, посмотрела в сторону дачи.

— В общем, это не имеет никакого значения!

Но она по-прежнему чего-то ждала, и Кирилл понимал это.

— Но… У вас же другая фамилия? Армянская, — смутился он, не в силах сейчас вспомнить ее.

— Естественно. Я же какая-никакая, но артистка!

Она вдруг ударила себя по бедру ладонью.

— Господи! Как это глупо звучит — актриса… «Артистка»! Какая я артистка?! И голоса никогда настоящего не было… Фанаберия была. Это точно — было! Ну! Почему вы меня не переубеждаете? Ах, молчите, потупясь? Значит, и вы так считаете?

— Поверьте… Я никогда не слышал вас! — попытался он остановить этот поток самобичевания.

— И все-таки непонятно… Как вы могли меня не узнать в Риме? Видно, хорошо вы тогда нагрузились.

— Да, действительно… Не помню, где, когда мы встречались.

— А могли бы и узнать! — вдруг жестко и с какой-то обидой сказала она. — Лучше… Если бы узнали! Многого могло бы не случиться!

Кирилл невольно напрягся, но Лина тут же прекратила этот разговор. Послышался шум подъезжающей машины.

— Что это? — обернулась Лина. — Это к вам… Гости?

«Неужели это уже Логинов? Он же только вечером должен был приехать», — мелькнуло в голове Корсакова.

Она улыбнулась ему празднично-жалкой улыбкой, какая бывает у бедных детей, подсматривающих на праздник хозяев.

Кирилл на мгновение прикрыл глаза.

«Неужели ока играла всю эту комедию, чтобы дождаться Логинова? Она, значит, знала… И поэтому так легко согласилась поехать со мной?! Поэтому не вернулась в Москву…»

— Может быть, — ответил он, стараясь не смотреть на нее. — Он должен был быть позже… И потом… Он к отцу!

— Значит, это правда? — с какой-то заискивающей надеждой все спрашивала она. — Что ваш отец? И Логинов… Они — друзья, да?

— Я… не знаю! — отмахнулся Корсаков. — Я не хочу вмешиваться… Во все эти дела!

Кирилл сделал несколько шагов к забору и обернулся, надеясь, что Лина следует за ним…

Он обернулся и увидел, что Лина, приподнявшись на цыпочки, старалась рассмотреть, что творилось около большой, похожей на лакированный танк, машины, остановившейся у ворот.

— Лина! — тихо, почти зло позвал Кирилл, но она его не услышала.

Он не знал, как поступить… «Идти в дом? С ней? Как это воспримет отец? И этот… человек?»

Нет! Это невозможно!

Он хотел было снова позвать Лину… В конце концов, увести ее силой… Но в этот момент из-за кустов бесшумно появился человек… В темном плаще, с аккуратно повязанным галстуком, молодой и вежливый.

— Извините, — совсем негромко, но очень явственно спросил он. Лина вздрогнула от этого почти неслышного голоса. Как от прикосновения к ней провода под током.

Молодой человек в плаще коротко и узнавая (хотя Кирилл никогда его не видел) поклонился Корсакову. Затем со спокойной, настойчивой вежливостью обратился к Лине.

— Извините, а вы… — Его недоговоренная фраза повисла как совершенно реальный и полностью высказанный вопрос, который включал в себя и вопрос о документах, и о причине появления здесь.

— Я… — она смешалась. — Мы с Кириллом Александровичем!

Она нашла выход, и было видно, что очень гордилась — хоть на мгновение! — этим.

Молодой человек нахмурился, потом кивнул головой, и это тоже означало одновременно очень многое. И понимание, и неудовлетворенность ответом, и то, что он именно сейчас, и именно здесь, не будет протестовать против их присутствия. Именно здесь, и именно сейчас…

— Может, мы все-таки поедем в Москву? — сухо предложил ей Кирилл, чтобы найти какой-то выход, не оставаться здесь.

— Но вы… Но ты не попрощался с отцом? — с какой-то отчаянностью спросила Лина.

— Я попрощался с отцом, — уже с нажимом ответил Корсаков и, подойдя к ней, сильными руками взял ее за локоть.

Она смотрела на него потерянно, упрямыми и одновременно лихорадочными… темными глазами. Как будто у нее была высокая температура.

Молодой человек сделал движение к ним, и Кирилл понял, что скандала ей устроить не удастся.

— А машина… — залепетала она что-то жалкое, старея на глазах. — Может быть… Нас подвезут?

Она уже пыталась, через Кириллово плечо, обращаться к «Плащу».

— Нас — не подвезут! — сквозь зубы, горячее зашептал Кирилл.

Она сделала шаг, другой, ведомая его сильной, вспотевшей рукой, но Кирилл знал, что она еще не сдалась.

— А Иван Дмитриевич разве?.. — через него, через Кириллову руку, она еще хваталась за возможность остаться, предстать пред «светлые очи»…

— Ничего! Ничего, поезжайте… — непонятно к кому обращаясь (к Корсакову или к ней?), повторял молодой человек и шел в двух шагах сзади.

Кирилл чувствовал его взгляд, подталкивающий их. И еще он знал, что где-то перед ними… Или за кустами… Или в низинке, среди орешника… Можно было различить вторую, такую же молодую фигуру. Но Кирилл опустил глаза и сделал все, чтобы невольно не взглянуть в ту сторону.

— Но я же… Порву чулки! Там же… забор! — тихо вскрикивала Лина.

— А мы вам… Поможем! — вдруг улыбнулся парень, и лицо его на мгновение стало и приятным, и очень молодым. Но это мгновение так быстро погасло, что она не успела этим воспользоваться.

— А Всеволод? Севе, что я скажу? — шептала она теперь уже горячечно, невольно ища защиты у Корсакова. Она даже хотела обратиться с тем же вопросом к охраннику, но в этот момент Кирилл поднял ее на руки и неожиданно широким, сильным движением поставил на землю за невысокий штакетник.

Он увидел, что его силу быстрым взглядом профессионала оценил «Плащ».

— Вы что… Меня бросаете? — вцепилась Лина в Кириллову руку и потянула его к себе.

Корсаков остановил ее, повернулся лицом к молодому человеку… уже внешне независимый… равный с подчиненным… Внимательно посмотрел на него. Тот невольно напрягся, подтянулся. Кирилл протянул охраннику руку для прощания.

— Исправной службы! — пожелал он этому «сосунку».

Тот быстро, по-солдатски, кивнул головой, и Кирилл почувствовал его каменное рукопожатие.

Корсаков молодым движением перепрыгнул через штакетник… подхватил под руку даму… Что-то насвистывая, устремился по дороге к станции. Не оглядываясь!

— Ну, что вы меня тащите?! — машинально, то ли задыхаясь, то ли причитая, повторяла на бегу Лина. — У меня камень попал в туфли! Господи! И туфли-то совсем запылились… Как я в таком виде покажусь…

Она пыталась остановиться, поправить обувь, но Кирилл со все растущим ожесточением тащил и тащил ее по дороге. Навстречу им все чаще попадались дачники, местные жители… Ребятня… Они спешили посмотреть на черный автомобиль. В машине, как мельком успел заметить Корсаков, было пусто.

— Да подождите вы!! — вдруг почти взвизгнула Лина и вырвала его руку. — У меня же синяки будут! Где вы воспитывались…

Она присела на поваленное дерево, быстро сняла туфлю и начала высыпать из нее песок. Она с отсутствующим взглядом засунула в носок туфли руку и что-то долго, сморщившись, дергала там. Потом снова надела ее и некоторое время сидела, стараясь отдышаться.

Когда Кирилл подошел к ней, она подняла на него глаза, полные ненависти.

— Какой вы все-таки… Идиот!

— Вы сегодня… Давали мне много определений! — Кирилл нагнулся, чтобы помочь ей подняться.

— Уберите руку!

Она встала и пошла по дороге к станции, не оглядываясь.

Когда Корсаков нагнал ее, он услышал:

— Вам же самому это нужно… Вам! Не меньше, чем мне!

— Мне… Ничего не нужно, — стараясь быть спокойным, ответил Кирилл. — Ничего!

— А зачем же вы тогда… Бросились к папаше? — она резко обернулась. — Вы же знали! К кому обращаться? И Логинов не вечером, а днем приехал. Днем! По первому же звонку!

— По какому звонку? — не понял Кирилл.

— А вы сами подумайте! — Лина снова вернулась на дорогу и шла теперь, все убыстряя шаг.

Кирилл брел за ней. Каким-то образом она поняла то, чего еще не понял он сам. Наверняка отец позвонил Логинову сразу же после его ухода. Именно поэтому он был так издевательски-вежлив в конце их разговора. Так бывало с ним не раз, когда ему предстоял нелегкий, неприятный для его самолюбия разговор.

— И не стройте, пожалуйста… Из себя агнца! Невинного ребенка! Не от мира сего… Служителя высоких идей! Знаю я вас! Всех!..

Лина вдруг длинно и зло выругалась. Даже плюнула на мягкую дорожную пыль…

— Лина…

Она снова повернулась к нему всем корпусом… И вдруг обеими руками сильно толкнула его в грудь.

— Идите обратно! Вас пустят…

Она почти кричала.

— Клянитесь, что вы ни в чем не виноваты! Что вы лично преданы Ивану Дмитриевичу… Что вы плоть от плоти! Семя от семени… Что вы готовы выполнять любое задание… Любого правительства! Вы…

Невольно смешавшись, Корсаков все-таки краем сознания пытался понять, в чем же виновата перед ним Лина? Но в том, что она виновата, у него уже не было сомнений!

— И не забудьте… Про Севочку! — она наступала и наступала на него. — Мне надо было сказать Ивану Дмитриевичу всего три слова! Малюсенькая просьба, в которой человек не может отказать человеку!

Она стояла перед ним, растерзанная, злая… Очень красивая! Она все вытирала и вытирала лицо грязной рукой, отчего на шее оставались темные полосы.

— Вам же будет лучше! Вам! Мне! Севочке!

Она вдруг схватила его горячими пальцами за плечи и неожиданно поцеловала.

— Милый мой… Ну, пожалуйста! Вы же меня любили?! Эти люди… Они все с нами могут сделать! И уже делают… Неужели — вы не понимаете?

Корсаков стоял, как заколдованный. Он только видел, как шагах в десяти от него, посреди улицы, перед большой лужей, сидел мальчишка в длинных пыльных трусах и с энергичным, бессмысленным равнодушием бил и бил по грязной, зеленоватой воде доской.

Корсаков понимал, что еще мгновение и он тоже начнет делать что-то подобное — не требующее ни его сознания, ни воли, ни разума.

— У вас дети… Им — жить! — тихо, в ухо, говорила Лина. — Они избалованы… Робки! Не защищены! Их сметут — без вас! Без меня! Они опустятся на дно… Как будто их проткнули шилом. А шило — у них!..

Она чуть подталкивала его всем своим, прижавшимся к его телу, телом.

— Завтра… вашего отца не будет! Он не вечен… Ниточка порвется. Навсегда! Вы же знаете этих людей! Они холодны, как Колыма. Как Антарктида! Они слезинки не прольют!.. Как будто их и не было! А значит, и вас не было! Милый! Кирилл, идите. Еще есть хоть полчаса… Меньше даже… Ну! Замолвите за меня слово… Поверьте мне… Ну! О Севе! Мы же вчера говорили. А один Тимошин не решится.

Он невольно положил руку на ее плечо, словно собираясь прижать ее к себе… И уж невольно сделал шаг в сторону… дома. Но тут же увидел (как видят в перевернутой подзорной трубе… резко, вдруг, смещением горизонта), как из калитки отцовского дома быстро вышел не Логинов, а какой-то очень знакомый человек. Усилием слуха он понял, что в спину этому человеку (это был Тимошин) летел голос отца:

— Мне не нужно подачек! Мне не нужно! Присылать адъютантов! Или кто… Вы там?! Если он не сможет вечером приехать сам… То пусть забудет… Сюда дорогу!

— Александр Кириллович! Ну, что вы! — Тимошин пытался объясниться на ходу. — Вполне возможно… что Иван Дмитриевич будет вечером… Позже…

Корсаков не услышал, что ему ответил отец. Тимошин поспешно сел в автомобиль и стал не виден.

Кирилл сделал невольный шаг в сторону, потому что машина, круто и неловко, как танк, развернулась и двинулась в их сторону. Лина рванула его с дороги, и Кирилл, чуть не упав в канаву, перепрыгнул вслед за ней через канаву. Машина с тугим, шелестящим свистом пронеслась в двух шагах от них. Кириллу показалось, что он увидел настороженный, недобрый взгляд из глубины кабины.

— Как тарантул… Посмотрел! — услышал он за спиной негромкий голос Лины.

И неожиданный, сдавленный смешок. Кирилл оглянулся.

— Не завидую… Я вам теперь!

— А что… Собственно говоря… случилось?

— А то! Что он увидел нас — вместе!

— А вчера ночью? Мы разве не были все вместе? — рассердился Корсаков.

— Мы были не на службе… А тут… — она начала говорить тихо и раздельно. — Мы… С вами! Вдвоем… — В непосредственной близости от Ивана Дмитриевича. И вы Тимошину никогда не докажете! Что это случайность… И она — не против него?!

Она уткнулась головой ему в плечо. Замолчала. Потом отошла шага на два в сторону.

— Мне кажется… Нам нужно попрощаться, — неожиданно для самого себя тихо и уверенно сказал Корсаков. Она как-то издали глянула на него. Достала из сумочки крупную гребенку и начала сосредоточенно, задумчиво расчесывать волосы. Как актриса после обычного, рядового, не трудного спектакля…

«Зритель трудный сегодня был», — вспомнил он обычную актерскую фразу. Она дерзко глянула на него и спросила:

— У вас, кстати… Нет десятки с собой? Не хочется тащиться… на электричке!

Лина спросила о деньгах с той наплевательски-робкой миной, которая, как отметил Кирилл, очень молодила ее. Он невольно рассмеялся.

— Ну, где вы тут найдете такси?

— Если нет? Конечно, тогда… — она залилась краской, и Кирилл поспешил достать бумажник.

— Ради бога, извините… Что я не могу проводить вас! — как можно мягче сказал он, протягивая ей деньги.

— О чем говорить! — она пожала плечами, пряча деньги. — Мы же с вами — друзья?

Она посмотрела на него, чуть прикрыв веки. В этом было что-то очень жалко-независимое, но и неискреннее.

— Или… Как вы считаете?

Она настаивала, и Корсаков понял, что ему нужно сделать нечто рыцарское, чтобы освободить ее от всего сегодняшнего унижения.

— Вы — были прекрасны! — он развел руками. — Я завидую вашему мужу. Кланяйтесь ему!

Невольно глядя ей вслед, он не мог не отметить, что вид у нее был весьма растерзанный. Волосы от неожиданного и острого ветра снова разметались. К тому же она чуть прихрамывала на левую ногу.

Она уходила с поля битвы, как гордая, но не сдавшаяся, хотя и сильно потрепанная гвардия, которая может убеждать себя, что результатом битвы была ничья. «Поле битвы — не досталось никому»!

Кирилл вспомнил сейчас пыльную, жалкую, с продавленными диванами квартиру, повисшие обои, давно не ремонтированную мебель, полупьяного, красноглазого Севочку… Какой-то параличный, старческий голос, донесшийся вчера из недр квартиры.

Он не жалел Лину. Кирилл понимал ее, потому что ставил себя на ее место. Странное чувство нежной жалости возникло в его, уставшей за день, душе. Корсаков заставил себя больше не думать о ней и медленно побрел к отцовскому дому. Он знал, что сейчас там никто не удивится его приходу. Обычное, ставшее постоянным за последний десяток лет, беспокойство за отца отодвигало сейчас все остальное.

Кирилл отворил калитку, задержался на мгновение, словно решаясь на что-то. Почему она вспомнила Тимошина? И его начальника — Нахабина? Какое они сегодня имеют отношение к нему? К его сегодняшним делам?

Но сейчас воспоминание о жалко-независимой, растрепанной фигуре Лины на пыльном шоссе сделало ее слова серьезными, имеющими смысл.

Он тихо прошел по посыпанной песком дорожке, отворил дверь и через тишину и темноту прихожей, коленчатых коридоров услышал клокочущий, больной голос отца.

— Ребенка не покормили! Моего сына выгнали из дома голодным! Как вам не стыдно, Февронья Савватеевна! Кому вы все это готовите? Они есть не будут вашу деревенскую стряпню. У них своя кухня! Им, как Хлестакову, суп из Парижа… Выгнать родного сына из дома! Голодным… Единственного ребенка.

Несмотря на то, что Кирилл понимал, что отец порет чушь и сам знает об этом… Какая-то глубинная, злая обида чувствовалась в его надтреснутом, жалком голосе.

«Волнуется» — понял Кирилл. Он, как и отец, понимал, что если сегодня днем здесь, на даче, уже побывала логиновская охрана, то к вечеру, хоть к позднему, наверняка приедет и сам «Хозяин».

— Мой сын им, оказывается, не нужен! Они выгнали его… А кто им нужен? Лизоблюды! Типа этого… У которого вместо лица задница! Вы видели его, Февронья Савватеевна? Нет, скажите! Вы его видели?!

— Ну, что вы! Санюра… — услышал Кирилл колыхающийся, как тяжелая волна, учительский голос Февронии. — Лицо — как лицо…

— Да! Для вас — это лицо. Это Боттичелли! Вы забыли уже, какие бывают на свете лица. Вы даже не видите, как красив Кирилл! Вы не помните даже, какие у него глаза!

— Помню…

— Ну! Ну, какие?

— Светло-серые. Почти белые. С голубизной…

— Правильно!

Кирилл услышал, как что-то упало, поваленное большой, неуправляемой жестикуляцией отца.

— Как у волка. Как у Льва Толстого!

— Как у Галечки, — тихо, вроде бы соглашаясь, сказала Февронья.

«Откуда она успела заметить дочерние глаза?» — искренне удивился Кирилл.

— Дайте мне телефон, — уже тихо, сломленно попросил Александр Кириллович. — Наберите номер Логинова! Я опять забыл очки где-то…

— Я наберу, наберу! — поспешила Февронья.

— Там дверь, наверно, открылась? — услышал Кирилл насторожившийся голос отца. — Что-то дует из прихожей?

Корсаков понял, что ему надо быстро ретироваться, пока Февронья не обнаружила его.

— Фенечка! Подождите, — снова он услышал слабый, неожиданно-теплый голос старика. — Не уходите… Я боюсь, без вас!

Кирилл невольно отступил в сторону. Через мгновение он уже бежал в быстро наступающей темноте через кусты, мимо заросшего прудика, в самый дальний угол участка, откуда можно было кратчайшим путем добраться до станции.

7

Он не заметил, как задремал в электричке. Окна были открыты, и от свежести вечернего, рвущегося воздуха возникло чувство физического простора и легкости. Когда он открыл глаза, в вагоне уже включили свет и народа заметно прибавилось. Ехали дачного вида пожилые женщины с щедрыми полевыми букетами, от которых пахло горько и сильно…

По проходу прошло несколько групп молодых ребят в неумело сшитых джинсах-«самостроках», как сказал бы Генка.

Напротив Кирилла сидел аккуратно, по-детдомовски подобранный парнишка с учебником, тщательно обернутым в глянцевитую красную бумагу… Сосед изучал его.

Кирилл Александрович чувствовал на себе этот недобрый, завистливый взгляд. «Наверно, он кажется этому пареньку этаким преуспевающим «хмырем», у которого нет его, мальчишеских, проблем — как дожить до стипендии, где найти неплохую, но перспективную работенку… Нет проблем ни с «бабками» (опять Генкино выражение), ни с бабами, ни с начальством… И что ему, Кириллу, наверняка все ясно, просто, удобно и открыто в этой жизни, которая еще опасна и пугает этого белобрысого, подобранного, как гончая, наверно, усердного и честолюбивого паренька.

Да, все так… И все не так!

Он подумал, что его сосед напоминает его самого, в юности. Но что-то мешало ему отождествить себя с этим парнишкой. Конечно, Кирилл не был похож и на длинноволосых, щенячье-юных парней, которые ехали в город, туда, «где чисто и светло», где музыка и копеечные развлечения… Он невольно стал искать разницу, отличие себя, давешнего, от тех и других и подумал, что в невеселой его юности было что-то очень важное… Не осознанное им до конца даже сейчас, через двадцать с лишним лет… Что стояло особняком, в отдалении, но было самым ценным, началом отрочества, первым осознанным толчком сердца.

Наверно, то было первое осознание себя, как источника любви. Он понимал даже тогдашние свои мысли наедине. «Все более или менее крупные мыслители пытались вернуть взрослому — мягкость, слезы и радость детства. И дело здесь не в противоречии, но в том, что любую идею делает сомнительной, пустой и опасной та «малость», когда она — идея, дело — не замешаны на понимании, что общество и семья противоположны, противостоящи. Хотя бы по такой вроде бы нелепице — больной и слабый для семьи — самый любимый и дорогой. А для общества ненужный и бессильный…» Помнил он и свою убежденность, что им, его поколению, конца пятидесятых — начала шестидесятых, предназначено и поручено кем-то из глубины истории снова очистить общество… Вернуть ему и любовь, и достоинство, и простое участие. Даже нежность к каждому… К любому… К всякому живому на земле…

Было ли это действительно в нем? Есть ли в этих ребятах, которые уже старше его детей? Есть ли что-то подобное в Генке? О Гале он почему-то даже не подумал…

«Да, все это так… Но гораздо сложнее! И люди разные! И жизнь — она…» — снова, уже сейчас, в поезде, уверял он себя и даже посмеивался молча…

Завистливо-удивленный, острый, как бритва, взгляд соседа почти напугал его. «Что?.. Что такое»? — даже вздрогнул Кирилл.

В это время электричку резко мотануло, — где-то впереди, очевидно, сорвали стоп-кран, и парень с книжкой чуть не повалился ему на колени.

Быстро пробежал по проходу молоденький милиционер с вологодским румянцем во всю щеку. Все головы повернулись ему вслед. Где-то вдалеке раздалась ругань, матерная, мужская. Послышалась глухая борьба, железное хлопанье дверьми. Кто-то вскрикнул. Кирилл не успел встать (то ли узнать, то ли на помощь кому-то), как из тамбура на ремонтируемую из бетонных незаасфальтированных глыб платформу милиционер и какой-то большой и что-то кричащий мужчина вытолкали мальчишку в порванной рубахе, извивающегося в их руках.

— Порезали! Они его… — оттолкнув раздвижную дверь, сообщила баба в кроваво-розовой кофте.

— Кто порезал?

— Да ребята!

— А они где?

— В лес побёгли! — баба махнула рукой, и несколько человек подошли к тамбуру, стараясь рассмотреть через головы толпившихся, что творилось на платформе.

Кирилл обернулся и невольно посмотрел на остановившиеся, возбужденные глаза соседа.

— Я ничего не понял? — обратился к нему Кирилл.

— Чего тут… Понимать! Ну, поспорили ребята! Ну, порезали! Сами и разберутся… А «менты»! Туда же…

Он снова уткнулся в учебник… И, все-таки не сдержавшись, сказал тихо, сквозь зубы:

— Давить… Таких надо!

Корсаков понял… Затаившееся, нарастающее, ищущее выход ожесточение ударило где-то рядом с ним. Как электрический разряд разрывает изоляцию не в том месте, где его ждали. Он невольно съежился, как от внезапного порыва холода.

«Кому предназначалась эта бритва?» Пока она полоснула еще ни в чем не виновного, шебутного… зеленого человечка.

На ближайшей станции вошли свежие, ничем не омраченные, две дамы. Они были заняты каким-то Сергеем Сергеевичем, пройдет ли или не пройдет он в академию… Они обсуждали это горячо и громко — на полвагона. Кирилл Александрович почувствовал, что паренек напротив совсем замкнулся. Его отчуждение уже теперь было направлено не против него одного, а раздвоилось, растроилось… И как всякое, не сконцентрированное чувство молодого человека смешалось, потеряло остроту.

«Да! Ведь Тимошин обещал звонить и приехать. Не поздно ли? Да и захочет ли он вообще встречаться?» — Кирилл Александрович вспомнил его взгляд из машины.

Электричка уже медленно вдвигалась в мешанину домов, пакгаузов, незнакомых окраинных мостов, вдруг открывающихся направо и налево улиц с трамвайными линиями, паутиной проводов; с внезапно подступающими прямо к железнодорожному полотну колоссальными громадами элеваторов. Он много-много раз подъезжал к Москве. Из эвакуации… Из пионерских лагерей… С целины, из командировок, с юга… Из-за границы… С похорон тетки в Казани, от больного отца из Удельной… Из санатория, где лечилась Галка…

И каждый раз ждал чего-то необыкновенного, что там должно было случиться за время его отсутствия! Как наследник приезжает в отцовский дом и видит, что он еще не принадлежит ему… Что главная часть его жизни не наступила. Его мужская, взрослая, майоратная… жизнь.

И сейчас он знал, что среди этого обычного вечернего, оттрудившегося за день люда он все равно еще не исполняет своей главной, предназначенной ему обязанности. Жить равным среди людей, но первым из них отвечать за свою жизнь. Свою и их жизнь… И в этом не было ни честолюбия, ни переоценки себя. Он был просто рожден для этого! И никогда — даже наедине с собой! — не отказывался от этого предназначения и права. Наверно, потому, что самое сильное в нем было чувство мужчины, главы семьи. (Если бы так отчаянно не сопротивлялась Марина, у него было бы не двое, а восемь, десять, двенадцать детей!) И еще Кирилл Александрович знал, что и этого ему было бы мало… И сейчас он ощущал знакомое, глухое, спокойное чувство сопричастности… Ответа за них, за всех, за толпящихся у выхода… встающих с лавок… первыми спрыгивающих с остановившейся электрички… Невольное беспокойство старшего, зоркость в восприятии этого обычнейшего, будничного процесса не покидали его! Он отдавал себе в этом отчет.

Он шел в спокойной, неплотной толпе по перрону и думал с облегчением, что все его нынешние неурядицы, сложности в общем-то не слишком драматичны. Не по-мужски было бы придавать им какое-то особое значение!

Он замер… На него наткнулись шедшие сзади, в неярком освещении, люди.

Неужели всему виной та… Годичной давности?.. Его телеграмма из Рима? Но ведь, в конце концов, признали его правоту? Ему даже объявили благодарность! И повышение в ранге через полгода он тоже связывал с тем своим отчаянным напором на Москву. «Значит, он доказал свою правоту? В Карсьене строился атомный реактор!» Доказал! Все, казалось, были за это? А на самом деле?!

Нет! Не может быть, чтобы его информация была уничтожена!

По дороге его взгляд выхватил свободный автомат. Он машинально набрал номер тимошинского кабинета. Никто не отвечал.

Корсаков посмотрел на часы… Было около девяти. «Конечно, он уже давно дома!» Домашнего телефона он не помнил!

Да, да, Логинов в те месяцы был в Италии… Всему свету было известно, что он добился небывалых, а главное, неожиданных успехов… Его, Кириллова, телеграмма (вернее, три телеграммы!) перечеркивала все успехи Логинова… Нет! Конечно, никто, кроме трех-четырех людей в Москве, об этом бы не узнал. Тем более пресса. Там не могло быть ни строчки. И не было!

«И тем не менее! Тем не менее… Если уничтожена его информация о заводе обогащения урана — то, значит, должен быть уничтожен и он…»

Кирилл закрыл глаза и увидел (вспышкой, рядом с собой, как будто это происходит сейчас!) счастливое, помолодевшее лицо Логинова на римском аэродроме. В двух шагах от себя… Он улетал тогда победителем!

«Неужели все так просто? Логинов и дал команду раздавить его? А не слишком ли высоко? Кто ниже? Нахабин?»

Последняя его, Кирилла, телеграмма была в три адреса! В три ведомства.

«Значит, побоялись друг друга? Побоялись не заметить… В этом, значит, был его выигрыш?! Его тактическая находка…» Но тогда он меньше всего об этом думал. Он был готов вылететь сам в Москву. Но посла не было… Запрашивать разрешение из Москвы означало заранее все проиграть…

Корсаков постоял минуту, стараясь успокоиться.

«Значит, все, что шаталось вокруг него все это время… Все это непонятное ему, не поддающееся фиксированию колебание почвы под его ногами, — следствие его главной победы? Да при чем тут победы? Исполнение долга! Профессиональной добросовестности?» А оказалось — поражения? Его информацию или спрятали? Или сделали «дезой»! А его самого… Тогда?.. Приняли за кого? Нет, он не мог, не хотел себе сейчас отдать отчет. До конца.

Кирилл вскочил в телефонную будку. Вырванная дверь валялась на траве, рядом, шагах в двух, с разбитыми стеклами. Он снова набрал номер.

Конечно, тимошинский телефон молчал. Непонятно было, на что он надеялся?! «Ведь сам Сергей наверняка и добивал его?! Или еще сопротивляется? Колеблется?!»

И все-таки он снова, как зачарованный, набирал и набирал его номер. И вдруг… трубку подняли!

— Ты где? — сухо спросил Сергей Венедиктович.

— Не знаю, — машинально ответил Корсаков.

— Ты что? Пьян? — с каким-то удовлетворением спросил Тимошин.

— Нет! Я сейчас буду дома… Ты приедешь?

Пауза.

— Да! — коротко ответил Сергей Венедиктович.

Холодный порыв ветра подсказал ему, что пора спешить домой. Он провел пальцами по покрывшейся пупырышками от холода коже и вдруг начал растирать руки старательно… Согреваясь… Почти со злостью. Как перед поединком!

Молчавший шофер такси возвышался перед его взглядом живой, тучной, сопящей горой все те полчаса, которые они кружили по Москве. Шофер был не москвич, и Кирилл Александрович тоже мало мог ему помочь. Да, он забыл! Забывает свой город…

Вдруг вспомнилось лицо его коллеги, американского профессора Бена Тернера! Веснушчатое, полное, с белесоватыми, умными глазами. Их ужин в тот вечер… Какая-то весьма дорогая остерия… Пустая, с бесконечными гирляндами каких-то ракушек, засушенных рыбок, моллюсков, пучков зелени, красного перца, свисающих прямо на голову…

«Кому он мог сейчас еще позвонить? К кому прийти? Марины с ребятами нет дома… У отца он уже был. Давние приятели, друзья? Где они? Наверно, только удивились бы…»

— Вы уж извините меня… Что лишнее наездил? — обернулся к нему таксист, когда они, наконец, остановились у его дома. Искренняя, забытая в наши дни, вина была написана на его лице. — Я второй месяц только устроился. С армии, женился…

Он был готов извиняться и дальше, но Кирилл заметил подъезжающую с другой стороны черную «Волгу» и поспешил попрощаться.

— К одиннадцати! — бросил вышедший из автомобиля Тимошин и молча кивнул Кириллу. — Идем…

Первым пошел вперед, к подъезду.

«Как учитель уходит в учительскую, уверенный, что нашкодивший ученик плетется за ним…»

Когда за ними захлопывалась стеклянная дверь подъезда, Корсаков невольно задержался, увидев, как тимошинский шофер зло и с ощущением своего права кричит на непутевого таксиста, мешавшего ему развернуться.

— Что за хам! — невольно вырвалось у Кирилла, но Тимошин то ли не услышал, то ли не захотел услышать.

«А я-то… Чем лучше?»

Корсаков стоял рядом с Сергеем Венедиктовичем в лифте. Человек хотел что-то сказать… Извиниться по-человечески, а я хлопнул дверью, полетел, на полусогнутых, навстречу начальству! Да и какое он мне начальство?

— Что у тебя… Такая козья морда? — подозрительно глядя на него, спросил Сергей Венедиктович.

Корсаков первым вышел из лифта и отворил дверь в квартиру.

— Прошу! — он широким жестом предложил Сергею входить. Тот опасливо посмотрел на него, но проследовал в прихожую. Кирилл вихрем пронесся мимо него на кухню, в гостиную, на ходу зажигая везде свет, переставляя без надобности различные предметы… Распахивая холодильник, доставая какие-то бутылки, еду, машинально включая плиту и ставя чайник…

Больше всего он боялся сейчас начать разговор с обычных недомолвок, похохатываний, прицелок, приглядок… Ему хотелось сразу взять быка за рога! Выиграть в дебюте!

Он краем глаза видел, что Тимошин тоже чувствует себя неуютно, неуверенно. Не понимает… «Что это за пляски? Что за кружение по квартире?»

— Нет! Ты все-таки пьян!

Это был не приговор, а все-таки вопрос, подозрение. Без стоящих улик…

Кирилл плюхнулся в кресло с полным бокалом сухого итальянского вина. Он знал, что должен что-то вертеть в руках, что-то пить, с чем-то играть… Он начал с нападения.

— Что ты делал так поздно…

— Как что? — нахмурился Тимошин. — Работа…

— Да! Работа творческая! — почти выкрикнул Корсаков. Как хлестнул ремнем. И снова спросил в лоб: — И все-таки что тебя задержало так поздно? В кабинете?

— Ты знаешь… Это… Брось! — Тимошин начал подниматься из глубокого кресла. Но при его толщине выбраться из низкого и очень мягкого кресла было нелегко.

— Тебе помочь? Ты собрался уходить?

Сергей посмотрел на него, но промолчал. Снова откинулся на спинку.

— Ну?

— Ты не ответил на мой вопрос? — Кирилл отпил немного вина и долго держал его во рту… сосредоточенный только на вкусе вина. Тимошин не отвечал.

— Что вы решили? С Иваном Дмитриевичем? Обо мне?

Он поднял глаза на Сергея. Тот уже успокоился. Лишь снисходительно улыбался.

— Да он… О твоем существовании… И не знает!

— Знает! — резко ответил Корсаков.

— Что у твоего отца есть сын… — как маленькому, по складам, начал объяснять Сергей, — …он знает! Знает! А что ты за фигура… Его это не занимает!

— Но занимает… тебя! И не только… Тебя?!

Тимошин вздохнул. Посмотрел в потолок, мол, ну что с «дитем неразумным» обсуждать серьезные вопросы?

— Я… твой товарищ! У меня сердце за тебя болит…

— И поэтому… Ты еще раз просматривал мое личное дело?

Тимошин вздрогнул. Кирилл Александрович задал этот вопрос наобум, на шермака, по интуиции. Он не думал, что попадет так точно… В самое яблочко!

— Меня просили… — пытаясь понять, откуда и что Корсаков знает, ответил Сергей Венедиктович.

— После того… Как ты увидел нас с Линой на даче? — подался вперед Корсаков. — Там ведь не должно было быть… Меня?! Когда туда едет Логинов?

Он сделал промах, Тимошин понял, что Корсаков знает меньше, чем хочет показать.

— Ой-ой-ой! — протянул Сергей. — Какого ты, однако, о себе… высокого мнения?

Он уже смеялся, даже подхохатывал… Привычным жестом оглаживая жилетку на животе.

— Ас этой бабой… Ты вообще можешь попасть в кучу дерьма! — как старший, уже сберегал Тимошин. Он уже «заботился» о старом друге. — Она тебя знаешь, куда втянет? Всю жизнь не отмоешься! Сегодня я все выяснил! Никакой помощи!

Сергей Венедиктович перестал смеяться.

— А уж муж ее… Этот Жигач! Я же вчера тебе говорил…

Он сейчас торговался с самим собой! Сколько можно открыть Кириллу…

— Чего они тут сидят? Чего не убираются? В какой-нибудь там… Израиль?

— А разве Жигач — еврей?

— Да нет… Так это еще хуже!

— Что значит «хуже — лучше»?

Тимошин посмотрел в его непонимающие, святые глаза и только махнул рукой.

— Вот и пропадешь ты… Вместе с ними, со всеми! Ни за грош! Как «кур — в ощип»!

Кирилл сидел, похожий на задумавшегося школьника.

— Ну, что ты порешь?! — разозлился, наконец, Корсаков. — У тебя же самого жена — еврейка?!

Он был в ярости. На самого себя. На то, что бродил в темноте! Что многого не понимал… А от этого «многого» зависела его судьба, честь, дети.

— Ты мне антисемитизм… Не пришивай! — спокойно, грозя пальцем, предупредил Тимошин. Предупредил нехорошо! С подозрением.

— Я кажется… Кое о чем… догадываюсь, — начал Корсаков.

Сергей Венедиктович поднял глаза — в них было беспокойство. Кирилл это увидел. Он не ошибся. И поэтому не стал продолжать.

— Ну…

— Мы не на равных говорим, — Корсаков сел, закинул ногу на ногу, давая понять, что теперь инициатива у него. — Ты знаешь многое! Если не все… Я же только догадываюсь? Понимаешь разницу?

Тимошин понимал! И поэтому продолжал с осторожностью человека, вступившего с твердой земли на лед…

— Пока ситуация… Контролируемая!

Он бросал пробный шар… Обещание. Даже аванс…

— Кем?

Тимошин только пожал плечами. Мол, само собой ясно!

— Вами?

— Мной!

— Нет! Вами! — Кирилл Александрович поднял голос, и Сергей Венедиктович мгновенно понял, что Корсаков вспомнил свою встречу в Андрианом. Вчера в Домжуре. Но он не знал, что сказал ему Андриан? Разговор был на ходу. Но что-то важное Корсаков успел зацепить…

— Кого ты имеешь в виду? Под — «нами»?!

— Допустим! Твоим отделом, — выжидал Кирилл.

— Ну, мое мнение в общем-то… Хотя… и не всегда…

— Не столько твое, сколько — Нахабина?!

Он бросил эту фамилию, как дротик, хотя если бы Тимошин снова пожал плечами, не было бы ничего удивительного. Сергей Венедиктович и попытался это сделать, но жест вышел неуверенный, слабый…

— Конечно… Он — начальник отдела! — Сергей Венедиктович сам почувствовал, что нужно было отвечать не так!

— Я даже поверю… Что ты защищал меня! — уже наступал Кирилл. — Только… от чего? В чем я провинился?

Тимошин быстро, исподлобья, посмотрел на него.

— Не повторяйся! — Заметив, что Корсаков не понял его слов, добавил: — Вчера ты говорил, что чист… Сегодня! Этой чистоте я уже не верю!

Сергей Венедиктович ухмыльнулся, мол, твое право! Но это ничего не меняет…

— Пойми! — через короткую паузу, придя к какому-то решению, снова начал Тимошин. — Бывают такие времена… Когда лучше, безопаснее… Лучше — лечь на дно. Как подводная лодка! Чтобы тебя было нельзя прослушать… Ни-и-икаки-ими… Приборами!

Он даже сморщился, для пущей убедительности, и голос его сорвался.

— Тебя… как — нет!

— А похоже… Что меня… И так нет? — улыбнулся ему Кирилл и развел руками.

Тимошин не понял. Замер.

— Нет! Ты есть…

— «К сожалению»? Ты это хочешь сказать?

Тимошин не ответил, а Корсакову больше не хотелось продолжать разговор.

— А не кажется ли тебе… — неожиданно для самого себя, тихо и внятно, начал Кирилл. — Что со мной… Уж слишком… Круто?.. Ну, наверно…

Он подбирал слова.

— …Наступил я на чье-то самолюбие? Пусть не на руку сыграл… Там кому-то? Но нельзя! Уж так! По-волчьи…

Он почувствовал жалость к себе и не нашел сил ее прогнать.

— Или хотя бы… объяснили мне? Ты бы хоть объяснил! Я бы… как-то переиграл! Не враги… все-таки?

Тимошин решал. Но не был уверен, что это не уловка…

— Ты понимаешь… — Сергей Венедиктович ухитрился даже выползти из глубокого и низкого кресла и теперь медленно, тяжело ходил по комнате. — Ты только верно пойми… Тебя слишком долго не было! А тут… Многое переменилось, усложнилось. Как-то обозначились притяжения, отталкивания. В России всегда так… Ну, если хочешь, можно назвать это землячеством, чувством малой Родины, как теперь говорят.

Он торговался сам с собой… Хотелось и показать этому вчерашнему вундеркинду, удачнику, маменькиному сынку, что все на других местах… А рядом была и жалость… И что-то покровительственное… И одновременно страх перед человеком, которого он, наверно, до конца так никогда и не понимал.

— Понимаешь… Россия всегда очень быстро обюрокрачивалась! И в этом ее спасение! Как ни странно…

Он улыбнулся… Даже удивился собственной мысли.

— Россия — это хаос! И в русском человеке не потемки, а неразбериха! А есть реальность… Жестко поделенный мир. Ни дня, ни часа на капитальный ремонт. А у нас есть… Есть что ремонтировать! Какой же дурак сказал, что нет? А возможности? Реальной передышки никогда не было? И нет! Не будет! Как до войны, так после… С атомной спешкой… И вот последний десяток-другой лет… Это же было колоссально… Перенапряженное усилие всех нас… И тебя в том числе! По-своему гениальное и генеральное наступление наше. Разрядка. «Детант». Мы заплатили за нее крайне дорого. Мы пошли на то, чтобы закрыть глаза на шатания в европейских компартиях… На внутренние дела… На разноголосицу! на диссидентов! Открыли эмиграцию… Все трудно! Все, наступая себе на горло! Наступая на интересы ведомств… ты знаешь каких. Нам нужна была разрядка! Нужна! И мы ее получили. Разрядка, чтобы передохнуть, чтобы поставить на ноги сельское хозяйство, чтобы взять с Запада самую передовую технологию! Чтобы переоборудовать станочный парк! Мы скостили свой национальный долг почти вполовину. Это же было гениально! Ты ведь знаешь! А все — наша большая нефть! Мы дали народу возможность вздохнуть! Пожалуйста! У нас лучший в мире театр, лучшее кино, любая литература… Если не издается здесь, она приходит с Запада. Мы переводим всех подряд. Врагов и друзей, и красных, и белых, и в полоску, и в крапинку… Что еще нужно для человека? Туризм? Пожалуйста! Хоть в Австралию! Миллионы! Ты понимаешь — миллионы наших людей ездят за границу… И если не пускаем, то не мы — они.

«Неужели он свято верит в то, что говорит?» — с ужасом подумал Кирилл.

— Вот ты просидел в Европе в общей сложности двенадцать лет. Такое возможно было при Сталине? И еще объездил… полмира! У тебя там друзей пол-Европы. И американцы еще…

Он запнулся. Кирилл понял, что не зря сегодня вспомнил Бена Тернера…

— Продолжай! — он кивнул головой.

— Ну, что ты сам всего не знаешь, что ли… — Сергей Венедиктович как-то свял. — В общем… У тебя нет морального права говорить, что мы… Ну, ты понимаешь, о чем я говорю! Но мы попытались воплотить в жизнь все, что думалось раньше… В те годы! Ради чего нас позвали на наши места?! Вручили власть, ответственность… Нет, мы не предали… Но сейчас не май 56-го, а июнь 82-го! Мы сделали больше, чем могли! Здесь! В самом котле!

Он вдруг развернулся к Корсакову всем корпусом и почти выкрикнул:

— Ничего не боится сейчас советский человек! Не боится ночного звонка в дверь! Не боится болтать, что ему вздумается… Не боится ни начальства, ни милиции, ни голода, ни безработицы! Он даже войны теперь… и то — не боится! Потому что для половины народа ее не было! Она для него только в телевизоре, в книгах, в сто раз надоевших вестернах. Он плюет на все! И на нас в том числе, — неожиданно закончил вспотевший и раскрасневшийся «Серега».

Он сам налил что-то себе из бутылок, стоявших на передвижном столике.

— Осуществилась заветная мечта русского мужика — «пить и ничего не делать!» Вот тебе и наши идеи! Мечты глупой молодости… И вот, когда мы получили это время для ремонта… Для того, чтобы навести порядок у себя в доме… Наводить его оказалось некому! Лень всем! Это для них как чужая работа!

Он выпил. Дико посмотрел на Корсакова. И вдруг виновато улыбнулся.

— Качает что-то наши отношения. А? Не находишь? Я ведь так рвался сегодня… к тебе утром. Выговориться надо. — И замолчал. — Вчера — что? Так — раскачка! А сколько сказать надо…

— А ты не сказал? Сейчас?

Тимошин только махнул рукой.

— Это так… Верхушки! Знаешь, иногда кажется, грудь бы себе разорвал! Чтобы кто-нибудь увидел, что там… Что накопилось! Когда же конец будет?

После короткой паузы бросил: «Жди на днях… Звонка!»

Хотел было уже уходить, встал, как увидел Маринин махровый халат, забытый на диване. Лицо его переменилось.

— Сейчас! Я уберу… — Корсаков встал и зачем-то заспешил.

Тимошин смотрел, как он взял халат и унес его в ванную комнату. Когда Корсаков вернулся, Тимошин сидел на краешке кресла и тер руками разгоряченное, смятое лицо.

— Вот так… Судьба? — непонятно проговорил он. — Дети-то что?

— На юге. С Мариной.

Сергей молчал. Кирилл Александрович поднял глаза и увидел, что он смотрит на него с каким-то тревожным, даже виноватым недоумением.

— Ты… что? — невольно спросил Корсаков.

— А разве… Марина не с одним сыном? Поехала? Как он у тебя…

— Генка? Нет… — Кирилл сел, чувствуя, что сейчас услышит что-то неожиданное и нехорошее.

— Странно… — отвел глаза Сергей.

— Ну? Что ты увиливаешь? — Кирилл покраснел от нехорошего предчувствия. — Говори!

— Да, мне… Днем… Когда ты за городом был, звонила…

— Кто? Марина?

— Нет! Дочка твоя…

— Галя?! — Кирилл уже стоял. — Откуда?..

— Я так понял… Что из Москвы. Искала тебя…

Корсаков огляделся, невольно ища предметы пребывания дочери в доме. Выскочил в прихожую, распахнул дверь в ванную… Нет! Ничего не бросилось в глаза…

— Ты объясни… Толком! — он снова влетел в комнату. — Когда звонила? Что? Что говорила?

Тимошин замахал на него руками, мол, успокойся! Но уверенности и покоя в нем самом тоже не было.

— Ну, просто спросила… «Не знаю ли я, где ты?» Вот и все! Больше ничего — вроде! — он пытался вспомнить и делал это добросовестно, по-крестьянски озабоченно.

— Она — одна? А где Марина? И вообще…

Тимошин не знал, как остановить этот взрыв отцовского отчаяния.

— Ну ты и… Домострой какой-то развел! — попытался отшутиться он.

— Ты можешь мне по-человечески объяснить?! Почему она звонила — тебе? Раз! — голос Кирилла Александровича лез вверх. — Почему и где она? В Москве? Два…

Сергей Венедиктович замахал на него руками.

— Звонила мне, потому что…

Он вдруг замолчал, не зная, стоит ли продолжать.

— Ну! — Кирилл сейчас был готов его ударить.

— Ты что… Ничего не знаешь?

Корсаков почувствовал, что у него холодеет затылок.

— А ты… Ты откуда можешь… Что-нибудь знать?

Тимошин пожал плечами. Но вид у него все равно оставался независимым, излучающим естественное в таких случаях превосходство постороннего.

— Я думал, что Марина… Все-таки не держит тебя в состоянии такой глупой… Я бы сказал… невинности?!

Кирилл двинулся к его креслу.

— У нее… роман! У твоей дочери… — быстро, защищаясь, ответил Сергей. — Это же… Всем известно! Мне и жена моя говорила. Она, кажется, от Марины узнала?

«Роман? Ну да, конечно. Что же еще… Он не знал? Не мог не догадываться об этом? Знал? И не хотел знать? Видел! И не хотел видеть! Слышал! И не хотел слышать!»

— И не хочу! — услышал он свой кричащий, срывающийся голос. — Не хочу!!!

Тимошин смотрел на него с искренним, человеческим участием.

8

Корсаков в глубине души всегда считал себя счастливым человеком. Он не мог сказать про себя: «каждый доволен своим умом и недоволен своим положением». Кирилл Александрович скорее иронически относился к своим интеллектуальным возможностям, но всегда находил уверенную, каждодневную радость от дела, которым занимался. У него были свои, придуманные им еще в детстве, приемы сделать работу занимательной, найти собственный интерес к ней. Он никогда не старался уловить опережающее мнение начальства, не лез в близкие люди к тем домам. Он ненавидел одиночество, но слишком большая близость его страшила. Суть его жизни — была тайная беседа с самим собой, и превратить ее в диалог было для него равносильно самоубийству. Наверно, от отца он перенял это качество… Кстати, не слишком помогавшее ему в жизни.

Он воспринимал жизнь как вселенский хаос, и ему было интересно разбираться в этом хаосе самому. Это занимало его поминутно, каждодневно, все созидательные годы его жизни. Он наедине с собой недоверчиво относился ко всякого рода глобальным теориям, путям скороспелого обновления, всемирного счастья. Для него важны были вещи, в которых нельзя было усомниться… Будет или не будет урожай… Сходится или не сходится ответ с задачей. Так же рождались через девять месяцев дети, так же люди находили себе жен, хоронили родителей, получали в одни и те же дни зарплату, платили налоги, откладывали на старость, почитали по воскресеньям то богов, то лидеров… — И — что уж неотменимо! — умирали в свое, отведенное порядком время, если не попадали под косу очередного безумства. (Кто-то на Западе неглупо посмеялся: «Благословенные годы, которые не попали в учебники истории». А в них попадали годы войны, восстаний, природных бедствий, тиранов, голода.)

Вот этим людям, вот этим жизням и служил Кирилл Александрович Корсаков. Не миллиардам — он не мог и не хотел себя насиловать, представляя безмерное людское море, которое бы звало его за рабочий стол, в командировку, на конференции…

У Кирилла Александровича никогда не было душевного несогласия с той политической системой, в которой он вырос. Наверно, его и не могло быть, потому что он научился всему, начиная от азбуки, в ее реальности. Он был, как всякий естественный и доверчивый человек, патриотом своей земли. Он любил ее безотчетно, всей памятью, всей нежностью своего детского опыта, близости с любившими его — и родными, и матерью, и юношескими друзьями, и старшими. Он любил российский, равнинный, диковатый, сиротский пейзаж, и все, все, что полагается и естественно любится в жизни человека — песни, лица, Пушкина, журавлей и старую крестьянскую русскую бабку в платочке по брови. Все сорок четыре года своей жизни он был во всем этом как естественная часть большой и не всегда угаданной им истории… И чувствовал себя в ней так просто, неотрывно, буднично-серьезно, что не всегда отдавал себе в этом отчет… Не находил необходимости рассматривать свою жизнь как нечто отдельное. Он недоверчиво относился к любой социальной доктрине, но ленинские слова об обязательности изменения мира считал самым главным, что тоже было неудивительно. В этом была тоже истинно национальная, противоречивая, но искренняя черта. «И какой же русский не любит быстрой езды!» Нет, он не мог бы с усталостью западного человека только отмечать в своей книге время… Когда одни… И еще одни… И еще… Потерпели крах, в очередной раз обманув человечество.

Он называл это непростое чувство обновления — свидетельством молодости своей нации. И это помогало ему, потому что, сколь он себя ни помнил, он знал себя только молодым. Ему казалось — он даже был уверен в этом! — что люди и умирают молодыми, почти детьми. Дожив хоть до ста лет… И, наверно, поэтому он так пристально приглядывался к отцу, когда тот не замечал его взгляда, уйдя в себя. А когда замечал эти, почти неконтролируемые признаки детскости в очень старом и родном человеке, то всегда улыбался про себя.

Считал ли он себя конформистом? В глубине души, да.

Он отдавал себе отчет, что его положение, машина, большая кооперативная квартира, все то множество удобств и привилегий, которыми он пользовался, не могли бы появиться, если бы он был — пусть на определенном уровне! — не конформистом. Он ценил все эти блага и преимущества, знал, как их недостает многим и многим… Помнил то время, когда он даже помыслить, помечтать о чем-то подобном не мог… И все-таки в самом себе, где-то на самом донышке, таилась уверенность, что он не куплен всем этим… Что он заслужил все это порядочной, самоотверженной, честной работой во имя каких-то настоящих, а не придуманных, не конъюнктурных целей.

Наверно, поэтому он еще и еще раз контролировал себя, как педант, как вольнолюбивый крепостной: и понимал, что он делает больше, чем ему положено… Что он нужен, полезен… Что он хоть и частица этого огромного, нового для мира, социального общества, но частица самолюбивая, свободная, самостоятельная в каких-то последних решениях. Вряд ли это было сознательное противопоставление себя кому-то, но это было его необходимостью, потому что он сознательно и серьезно всегда отдавал себе отчет в том, что может быть свободен, только если в любую минуту — без опаски, без сожаления, даже без внутренней борьбы! — откажется, освободится, сбросит с себя все эти признаки преуспевания.

Да, он иногда бешено сопротивлялся Марине, когда она пыталась одеть его, как денди. Он не ограничивал ее, когда это касалось детей или ее самой, но для себя Кирилл Александрович позволял приобретать только обязательные, необходимые, с его точки зрения, вещи. Это не было ни скаредностью, ни даже щепетильностью. Скорее это было исконно-русское, неотделимое чувство: «от сумы да от тюрьмы не зарекайся», хотя у него не было никаких оснований — во всяком случае, он не находил их! — бояться того или другого. Это было вечно русской готовностью встретить беду во всеоружии!

Он понимал, что все это уходит корнями в какое-то тысячелетнее рабство, в безмерность российской тирании… В сто раз растоптанную национальную попытку сопротивления… Но с того времени, когда он почувствовал необходимость быть взрослым, он добровольно принял все эти реальные и непростые вериги, и с тех пор они странным образом облегчали ему жизнь. Он невольно вспоминал слова матери: «Если с тобой что-нибудь случится… А в нашей жизни все может быть… Я поеду туда, где ты будешь! Сниму в какой-нибудь соседней деревеньке койку! Буду ходить к проволоке. Или еще куда там… где тебя можно увидеть!…» И глаза ее в этот момент были не печальны, не покорны, а наполнены ясной и какой-то древней силой… Уверенностью, что с русским человеком ничего поделать нельзя.

А с ним многое за его жизнь… «могло случиться!» Тысячу раз мог разбиться самолет той или иной компании, в которых он мотался по свету… Он мог быть пристрелен, а для этого были причины, и тело его никогда бы не нашли, потому что сделали бы это профессионалы высокого класса… Он мог бы вызвать такое недовольство высочайшего начальства, что его сослали бы туда, «куда Макар телят не гонял»… Мог заразиться неведомой, экзотической болезнью… Да просто сбит машиной или выгнан из партии, изувечен в какой-нибудь драке… В любое время — от яркой его юности до сегодняшнего вечера… Но в общем-то, как понимал это Кирилл Александрович, у него была среднестатистическая возможность закончить или сломать свою жизнь. Ломают голову в России… и «падая с полатей в родном доме».

Но он не боялся этих внешних, случайных ударов. Он всегда боялся себя. Не то чтобы он знал за собой какие-то темные, преступные, неконтролируемые страсти, — нет! Он знал, что в любой момент, в какую-то особую, непредвидимую, непредугаданную секунду душа его может вдруг преобразиться, рвануть, как обезумевшая лошадь, в сторону… Вверх — вниз — все равно! Вылетит он из освещенного круга и потребует невозможного… Погубит себя мгновенно!

Кирилла пугала не сама эта возможность, а то, что она, смерть, так близка, на расстоянии протянутой руки. Это чувство неминуемо жило с ним вместе, рядом, переплетаясь с его мыслями, бдениями, судьбой. Оно было в чем-то сильнее его обычного, каждодневного, простого и правильного пути. Он воспринимал его как вечно гудящий подземный хаос, из которого он вышел и в который уйдет. Он знал это давно! С какой-то резко освещенной секунды детства! Помнил тот давешний воюющий, рисковый страх своего маленького существа… Не испуг, а скорее противостояние сжавшегося и осознавшего будущую вечную борьбу тогдашнего детского своего познания, свои сжатые до посинения кулачки, забившуюся в темный угол кровати фигурку. Безбрежность и опасность ночи за призрачной защитой окна. Но все равно — это был прекрасный ужас жизни, резко подталкивающий его ребячье, счастливое сердце…

Он никогда и ни с кем не говорил об этом. Разве что когда-то, еще в те годы, ловил в глазах матери — знает ли она про этот хаос? Про эту тайну всего живого и неживого? И потому, как она улыбалась, стараясь смирить его страхи… Улыбалась, как старший заговорщик, он понимал — знает. И не боится! Потому что для нее есть более важное, чем этот страх — это он, Кирилл, не хотел говорить, даже самому себе, жалостливые слова, но ясно видел длинный, качающийся свой зыбкий силуэт и понимал, почему мать была сильнее его, тогда ребенка. Окончательно Кирилл понял это, когда у него самого начали подрастать его дети. И невольно в своей уже взрослой, строгой жизни Кирилл Александрович все чаще, и все более просто понимал, что он может быть счастлив и делать свое мужское, ясное дело на земле, только когда за всеми его командировками, письмами, шифровками, выступлениями, докладами, взрывами темперамента в любых кабинетах и на любой трибуне будет та же давняя, полученная от матери, уверенность… Что это делается ради того, чтобы кто-то выжил, не испугался, не потерял себя, не смял свою судьбу, выстоял, спасся…

— Кто-то?!

Хотя бы его дочь… Или сын? Или все человечество!

И внутри себя, не делясь ни с кем, он верил — или заставлял себя верить, — что этим руководствуются все. Пусть не поминутно, пусть теряясь и отступая, но, в конце концов, служа и кланяясь только этому! Кругу жизни. Света. Защиты. «Спасения от хаоса!»

…Он помнил резкий круг света над танцплощадкой в старом, послевоенном Бирюлеве, в сорок девятом, где гремела хриплая музыка… А вокруг этого резкого, бьющего по глазам острова дешево-праздничного света глухо и грозно для двенадцатилетнего мальчишки жил влажной августовской неприветливостью крошечный дикий парк, переделанный из трехсотлетнего заброшенного кладбища. Первый раз в жизни именно там приставили к его горлу тонкий блатной нож и сняли с него переделанную из отцовского «кожана» курточку.

Кирилл знал, что он сам — это только тонкая перегородка, слабая плотина, хрупкая структура между двумя потоками хаоса. Малая победа над сумасшествием… И когда он нашел в дневнике Толстого запись: «Я боялся говорить и думать, что 99 % людей сумасшедшие»… Ему не то чтобы стало легче, но он вдруг понял, что это не только его, Кирилла, особенность… Не болезнь характера, а реальность. А реальности он поклонялся больше всего на свете — так уж вышло в его жизни. И, наверно, поэтому он все чаще, — то ли чтобы убедиться, то ли по-прежнему ища защиты, — читал, путался и снова читал старых философов, пока не набрел на запомнившиеся на всю жизнь слова Гегеля: «Разорванность сознания, сознающая и выражающая себя, — есть язвительная насмешка над наличным бытием и над самим собой. Это есть себя самое разрывающая природа всех отношений и сознательное разрывание их».

После этого вечера, когда он снова и снова перечитывал и перечитывал гегелевские слова, пока не понял их навсегда, он перестал искать оправдание себе в книгах… Замолчал, не пытался выяснить что-то подобное в пьяных, бестолковых беседах… И еще раз убедился, что ничего особенного, страшного, из ряда вон выходящего с ним не происходит. Что он такой же, как миллионы, и остался доволен этим. Он словно бы затолкнул куда-то в дальний, не доходящий до рук, угол квартиры свое «разорванное сознание». Он не хотел его знать! Он был крепок и здоров… Он был, как миллионы!

Сегодня, когда его поднял какой-то особо настойчивый, как ему показалось, звонок, он подумал, что звонит Марина. Но звонили из управления кадров.

«На днях тебе позвонят!» — невольно вспомнил тимошинские слова.

В девять тридцать он должен был быть у товарища… Он несколько раз переспрашивал фамилию, пока не записал ее.

Кирилл уже опаздывал. Он заставил себя полностью отключиться, делать все в два раза медленнее. Нарочито, специально, заколдованно медленно… Так он приучил себя с юности и знал, что это действует безотказно. Только так он все успеет, уложится в срок, ничего не забудет.

«Значит, все-таки нашли дело? — невольно мелькнуло у него в голове. — Отчего бы это? Да, да! Вчерашний разговор с Тимошиным?»

Он уже ехал в такси (которое по тому же закону «поспешай — медленно» будто бы ждало его у подъезда), когда в голову взбрела совершенно дикая мысль. «А может, это Марина?.. Может, они никуда и не уезжали? И Галя в Москве? И…» Вдруг кольнула острая — отточенное «перо»! — боль. «А как же Генка? Если они не уезжали? Эти же двое… «Аэрофлотовец» и «падший ангел»… Они ведь тогда бы нашли его?»

Это была уже сумятица, страх, а он сейчас не мог позволить себе этого. Сейчас он будет чисто выбритый, собранный, блестящий функционер, всем своим видом дающий понять, что у него-то, как ни у кого, все «о’кей».

Он легко взбежал по ступенькам — пропуск был заказан…

Все в здании «конторы» было по-прежнему. Очень свеже-белые шелковые гардины на дверях. Те же ладные, отменно здоровые лейтенанты у стола проверки документов. Та же подобранность, сознание своей значительности… Те же хорошо вымытые, блестящие мраморные полы, толстые красные дорожки. Тут же приглушенный говор, словно в этих стенах, как в церкви, нельзя ни крикнуть, ни расплакаться…

Шедший перед Корсаковым генерал (с большим количеством звезд на погонах!) при виде лейтенанта разулыбался и вдруг потерял всякую значительность. На лице лейтенанта сияло все могущество этого здания… И даже он, старый, известный Корсакову по портретам, вояка, хоть и на секунду, но потерялся.

— Седьмой этаж, лифт налево, — коротко и незаметно-фамильярно сказал дежурный, возвращая Корсакову пропуск.

— Я знаю! — все-таки не мог не показать независимости Кирилл Александрович и нарочито медленно двинулся к лифту.

В лифте они поднимались вдвоем с генералом. Тот смотрел на Кирилла с вопросительно-вспоминающим направлением.

— Добрый день, — поклонился Корсаков, тот, обрадовавшись, что его, наконец, узнали, непроизвольно приосанился.

Он выходил на пятом этаже и, поклонившись Кириллу, неожиданно сказал ему как старому знакомому:

— Приветствую!

Добавил, уже закрывая дверцу лифта, как старому знакомому:

— Заходите…

Когда лифт двинулся дальше, оторопевший Кирилл Александрович рассмеялся. «Куда заходите? Зачем?»

И в то же мгновение, подумав, что этот старый человек похож на его отца, он вздрогнул.

«А может быть, Логинов все-таки был вчера на даче? Поздно вечером? Может быть, поэтому Тимошин и не отпускал его допоздна? Чтобы он случайно или нарочно не предстал «пред светлые очи».

У нужной ему двери он задержался. Три раза глубоко вдохнул воздух, отключил внутреннее напряжение… Организм подчинился сразу же…

В небольшом светлом кабинетике, прямо напротив солнца, на «контражуре», сидел немолодой кудрявый «крепыш», плотно обняв себя за локти, словно замерз в этом душном, прокаленном солнцем кабинетике.

«Крепыш» посмотрел на севшего к его столу Корсакова, промолчал. Вздохнул раз, другой. Извинился и закурил, не предложив Кириллу Александровичу.

Откинулся на спинку кресла и снова, уже с новой точки, посмотрел на Корсакова. Так смотрят на вызывающую скорее удивление, чем уважение, диковинку.

Корсаков видел, что «крепыш» очень немолод, несмотря на молодые волосы… Несуразно тепло одет в очень толстую, простой, домашней вязки, фуфайку под немодным пиджаком.

Они сидели друг против друга, обменивались обычными, малозначащими казенными фразами. Обсудили погоду, отпуска, общих знакомых, а их, как оказалось, было немало — и в основном аппарате, да и по всему миру.

«Крепыш», представившийся Петром Петровичем, все время пытался показать Корсакову, что они люди одного круга. Что им не стоит что-либо скрывать друг от друга. И еще — скорее в его интонациях, чем в словах — сквозило некоторое сожаление о нынешних затруднениях Кирилла Александровича.

— Значит… Нашли все-таки мое «дело»? — спросил, наконец, Кирилл.

— Да при чем тут… «Дело»? — помрачнев, ухмыльнулся Петр Петрович. — Куда оно денется?!

Он снова начал вспоминать Рим, Вену, Париж… Там он, оказывается, тоже бывал довольно часто… Через какое-то время Корсакову уже казалось, что он наверняка его где-то видел. Может быть, даже знакомился с этим печальным, похожим на поседевшего «бычка», «вершителем» его судьбы…

— Может, пришла пора… подводить итоги? А? — туманно начал кадровик.

— В каком смысле?

— Не понимаете? Да? — Петр Петрович отодвинул дело и неожиданно согласился. — Ну, что ж… Это тоже ваше право — «не понимать…»

Сам же он изменился, напрягся. Дальнейшие слова произносил только для проформы.

— Ну, диссертацию, там… Обобщить опыт? В назидание потомкам? А? Как? Для службы информации.

Корсаков понимал, что его дело даже внимательно не прочли! Иначе бы они сразу увидели, что он и так кандидат наук.

— Не понял, — коротко ответил Кирилл. — А что значит — «для службы информации?»

— Да вы не волнуйтесь! Кирилл Александрович!

Кадровик откинулся на спинку кресла, и еле заметное удовлетворение скользнуло по его лицу.

— Вы в каком году… кончали? — неожиданно спросил Корсаков. — Или преподавали у нас?

Петр Петрович был явно доволен, что его так оценили.

— Нет! Я по другим каналам… пришел сюда. С периферии! Москва? Да, да… Этого подарка судьбы — у меня не было!

Он снова замкнулся, словно поняв, что его засекли на человеческом, непрофессиональном чувстве. Он явно без надобности начал листать дело.

Брови его неожиданно поползли вверх.

— А как же… Как же это вам… Удалось поступить?

Корсаков выдержал его быстрый и цепкий взгляд.

— Если ваш отец… Реабилитирован только в пятьдесят шестом?

Корсаков чувствовал, что ему, как мальчишке, тоже хочется «отыграться»!

— Влиятельные связи… — спокойно улыбаясь, ответил он прямо в глаза Петру Петровичу.

— Столь… Влиятельные?! — «крепыш» ему по-прежнему не верил.

— Значит… Столь! — поставил точку Кирилл.

Кадровик начал что-то искать на столе, словно забыв про Корсакова. Потом поднял на него глаза.

— Вы не волнуйтесь… — с неожиданным «оканьем» сказал он.

— Да что вы мне все предлагаете не волноваться?! — позволил себе взорваться Кирилл Александрович. — Мое «дело» нашлось?! Нашлось! Есть работа? Предлагайте… А мое дело — уж решать…

— Ваше дело… — поднял голос решившийся «крепыш» и подался вперед. — Ваше дело… Знать… Свой шесток!

Он снова нервно закурил.

— А нельзя ли? Тише? — спокойно спросил Корсаков.

— Что?

— Тише! Или ниже тон?

Корсаков улыбнулся Петру Петровичу, и тот понял, что оступился. Не выиграл.

— Это мы… «могём»! — вдруг басом, смешно сложив губы, засмеялся он. — «Могём, могём…»

Отвел глаза к окну. Как штурмовик после неудачного захода, он разворачивался на новую бомбардировку.

— Много! Много… На вас… Нареканий! — с истинной печалью снова начал кадровик. С небрежением, почти с брезгливостью он перемахивал страницы корсаковского «дела».

— Ну, разве так себя ведут?

«Петру Петровичу было просто больно и неудобно… за такого прекрасного человека, как Кирилл Александрович».

— А как… Себя ведут?

Теперь Кирилл был прилежный и послушный ученик.

— И дорожные происшествия, и штрафы… И охоты! И знакомства… Ведь пол-Европы — знакомые. И не только Европа!

«Здесь было уже… Что-то серьезное!» — Кирилл вспомнил похожие слова Тимошина…

— Неубедительно! — покачал головой Корсаков.

Он ждал дальнейшего — где-то этот «крепыш» споткнется?

— Для вас-то… все — «неубедительно»!

Кадровик отбросил папку на угол стола.

— На вас же управы нет?! Вы ведь у нас — особый случай… Вольный охотник?!

— Первый раз слышу, — заставил себя улыбнуться Корсаков. — Обычный чиновник…

— Уж ли?!

— Не больше! — пожал плечами Кирилл Александрович.

— «Обычный чиновник», — многозначительно начал, наконец, решившийся Петр Петрович, — не лезет! Не контролирует политику государства! Не ведет на свой страх и риск закулисных переговоров!

Последние слова он выпалил прямо в лицо Корсакову. В его интонации кипело торжество.

Корсаков незаметно вздохнул — с облегчением. Значит, все-таки — Бен Тернер? Сейчас его веснушчатое полное лицо скептика и гаера становилось для Корсакова все отчетливее.

— Я извиняю вас… — как можно вежливее ответил Кирилл Александрович. — Потому что вы не отдаете себе отчета… Что говорите!

— Мы-то? Мы-то… Во всем — отдаем отчет!

Лицо кадровика вдруг потеряло свои узнаваемые, индивидуальные черты и неожиданно стало похожим на сотни тысяч лиц. Стало — никаким!

— Вы недавно здесь?

— Давно! — почти рявкнул «крепыш».

— А я вас… Что-то не помню?

— Зато я вас… Прекрасно помню! И знаю — прекрасно!

— Может… Все-таки вернемся к делу? — как можно спокойнее предложил Корсаков.

«Крепыш» снова обхватил себя ладонями за локти, словно согреваясь.

— Что? Знобит? — посочувствовал Кирилл Александрович, но в ответ получил только испепеляющий взгляд.

— Архивное управление? — коротко предложил кадровик.

— Не знаю такого! У нас есть историко-архивное управление…

— Одна лавочка! Как ни называй! — угрюмо процедил Петр Петрович. — В общем, предлагаем… Туда! На место…

— Не пойдет! — прервал его Корсаков.

«Значит, «гора родила мышь»?»

Прежняя тоска снова подступила к горлу.

«И чего он тут устраивал спектакль? Бедняга… Да и он, Кирилл, тоже — бедняга… Вообще, все — бедняги!!»

Он улыбнулся, посмотрел на притихшего, набычившегося кадровика и неожиданно широким, почти барским жестом протянул ему руку.

— Ну, что ж… Приятно было познакомиться!

Кирилл почувствовал, что его рука повисла в воздухе. Он поднял глаза на Петра Петровича и увидел неожиданно совершенно другого, нового человека. Очень спокойного, властного… Безжалостного…

— Сядьте! — приказал он.

Корсаков мгновение медлил, но потом все-таки опустился на прежнее свое место.

— Ох, какой… О! — чуть заметно передразнил его манеру кадровик. — Недалеко ты от меня ускачешь! Если таким аллюром начинаешь… Давно пора было бы… Тебе! Ко мне заглянуть! — незаметно переходя на «ты», заговорил Петр Петрович. — А ты все… По верхам?! Всякие там Тимошины…

«Всякие»?! — невольно отметил Кирилл.

— Для чего я здесь посажен? Не догадываешься?! Чтобы ни от каких Корсаковых, Тимошиных и прочих не колебалась… Не зависела… Основная линия партии. Хотя бы… В кадровой политике! А ты сам знаешь! Старый лозунг — «Кадры решают все!»

— А для чего… Это все говорится?!

— А для того… Чтобы «не рыпался»! Знаешь такое выражение?! Если уж взяли тебя… На крючок! То хотя бы не кидайся, не мути воду! Только пупок себе надорвешь!

Не успел Корсаков что-нибудь ответить, как «крепыш» продолжил со все нарастающей яростью.

— Ах! Какая персона! Мне все телефоны пооборвали! Некоторые… лица! «Хороший парень… Толковый специалист!»

Он зыркнул в сторону Корсакова, словно проверяя — неужели этот тип тот, о котором говорили такие слова?!

— А они подумали? Какое нутро?.. У этого… «специалиста»?! Сущность-то какая? На чьем поводке его ведут?!

Петр Петрович уже обращался не к тем, вчерашним своим абонентам, а непосредственно к Корсакову.

— Это все… — Он быстро перелистал страницы «дела». — Для них — неважно! Важен — Человек! А для чего тогда весь наш аппарат?! Или что — нас уже на пенсию?! Не рано ли?! До полной победы… далековато, кажется! Ну? Что смотришь? Опять на отца уповаешь? На его…

Он не успел договорить, как Корсаков вскочил и непроизвольно схватился за тяжелую бронзовую подставку чернильного прибора.

— Не добивай… Себя же! — очень спокойно произнес не колыхнувшийся «крепыш». Только что-то вроде тика пробежало по его лицу.

— Мне новых ран не надо! И тебе — не надо…

Он медленно и многозначительно поднял палец.

— Не надо! Уголовного… дела! А я ведь в своем деле — мастер. Не хуже тебя! Подведу под статью, как миленького!

Кадровик откинулся от стола и почти сочувственно сказал:

— А тебе раньше… Еще от других статей… Надо отмазаться!

— Каких… Таких статей? — хрипло спросил Кирилл.

— А на Ивана Дмитриевича ты не надейся! — тихо, как маленькому, объяснил ему Петр Петрович. — Он ведь… вельможа! Ты-то меня не выдашь! Невыгодно тебе это… Он же нас всех презирает! А сам-то, как любой другой вельможа, не замечает… Что он от нас же полностью и зависит! Вот как я доложу ему твое дело… Так он и решит! А чтобы за тебя… Голову… В огонь? Так этого — ни-ни! И не думай! Не жди…

Он помолчал, оценивая впечатление от своих слов.

— Сколько раз… Еще я могу… Отказываться? — наконец спросил… Смог спросить Корсаков.

— Ни разу! — улыбнулся Петр Петрович. — Ни разу!

— Но я все равно… Не пойду туда!

— А тебе никто и не предлагает! Отказ твой — уже принят!

— И что же… Теперь? — Корсаков инстинктивно начал подниматься.

— А ничего! — махнул рукой кадровик. — Иди… Только не говори мне… Что будешь жаловаться! Не на кого тебе жаловаться! Кроме самого себя! Скажи еще спасибо… Что охрану не вызвал, когда ты…

Он кивнул на прибор.

— Охрану? — машинально переспросил Кирилл Александрович.

«Крепыш» насторожился, проследив за его взглядом, и вдруг рявкнул во всю мощь своей глотки:

— Вон отсюда! Паскудник! Дерьмо… желторотое!

Кирилл Александрович замер. Потом молча поклонился. Открыл дверь и, на мгновение задержавшись, тихо проговорил… (Прямо в глаза Петру Петровичу, «Крепышеву».)

— Или я… Или вы… Но кто-то из нас… будет раздавлен! И очень скоро!

Аккуратно, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь. Невольно прислонившись к ней, он чувствовал, как ее пытаются открыть изнутри! Слышал, как бьется за деревом отборная ругань! Но все его мышцы словно окаменели… И не было, кажется, на земле такой силы, чтобы могла сейчас сдвинуть его с места.

Когда за дверью все затихло… Корсаков двинулся к лифту.

Коридор казался ему сейчас узким и странным. Он был — бесконечен…

— Товарищ Корсаков? — спросил его у выхода лейтенант. — За вами приехали!

На залитом слепящим полуденным солнцем тротуаре, около франтоватого черного лимузина, стояла тоненькая, сжавшаяся… Стройная женская фигурка! Глаза женщины были полны страха… За него! Но она заставила себя не уронить влагу с ресниц.

— Папа… — она смогла перебороть себя. — Я — здесь!

Он сделал шаг и, словно споткнувшись, упал в протянутые дочерью руки.

9

Александр Кириллович встал, как обычно, без четверти шесть. В шесть он уже чистил обувь. К сожалению, в доме ее было немного. Февронья Савватеевна носила только домашние туфли и еще какие-то саржевые пинетки, бывшие в моде лет пятьдесят назад. Когда он однажды прошелся по ним кремом, скандал был исторический. Так что от Февроньи Савватеевны ему доставались для утреннего сосредоточенного, солдатского труда только «городские» туфли — на толстом низеньком каблуке с ремешком и перламутровой пуговкой. Они всегда хранили форму ее тяжелой, крестьянской, а теперь опухшей ноги. Такой маленький черный уродливый «аэростат». Крем, щетка, бархотка… И «аэростат» блестел, как лакированный! Александр Кириллович специальной холстинкой обтер края подъема. Однажды Февронья Савватеевна испачкала гуталином свои беленькие носки с голубой полосочкой. Гуталин был особый, составленный самим Александром Кирилловичем, и носочки отстирывались в течение целой недели. Он запомнил эту неделю, как одну из самых «напряженных» в их десятилетней совместной жизни.

Наступила очередь его собственных башмаков. Первыми шли крытые, черные, с ушками. «Генеральские» — так называла их Февронья Савватеевна. Шевро было мягкое, старое, требующее особой старательности. Он еще раз обратил внимание, что правая его нога чуть косолапит и каблук стирается вовнутрь. «Как у мамы», — невольно подумал он, и руки его — со щеткой в одной руке, с башмаком в другой — опустились.

«Как у мамы…»

Он чувствовал, что улыбается.

Утро было по-осеннему неуютное, промозглое — то ли дождь, переходящий в туман, то ли туман, переходящий в дождь. Две немолодые березы, росшие у крыльца, бились в ознобе от мокрого ветра. Черная, толстая, суетливая птица клювом выбрасывала из старого скворечника растрепанный серый мусор. Отлетала и снова возвращалась, ныряла в круглое черное окошко и снова вылетала из скворечника. И каркала, каркала, каркала…

Ему захотелось швырнуть в нее сапожной щеткой! Камнем!

«Это трясогузка… А это сойка… А вот эта желтенькая, смышленая птичка — это, кажется, каломе… (мама стеснялась его, уже взрослого). Не знаю, как перевести на русский.

— Зяблик.

— Да, да, зяблик».

Она была в широкополой белой шляпе, которую все время придерживала загоревшей за лето рукой. Сильный, но теплый ветер дул с Тиргенского моря…

Она жила в то последнее мирное лето в четырех километрах от Сорренто, в деревушке Порто-Чивиккиа.

В Италии тринадцатого года…

Александр был тогда молодой, застенчивый, сильный мужчина. Кончал университет в Германии и решил навестить мать в этой пыльной, нещадно палимой солнцем горной деревушке. В ней не было ни одного рыбака, так опасны и круты были здешние берега. Мать сбегала к морю по козлиной тропке, и первое время у Александра тоже кружилась голова. От страха за нее и — немножко! — за себя, так крут был спуск к морю. И это до румянца смущало его. Ведь он уже шесть месяцев был «боевиком», террористом. Правда, четыре из них были отданы занятиям в Швейцарии. А на русскую землю он вступит только в августе. Не раньше.

— Ах ты моя «краса-девица»! — мать принимала его страх за смущение молодого мужчины, не знающего, как вести себя с матерью после долгой разлуки.

— Но! Маман… — уже действительно смущался Александр, когда она, вдруг обвив его шею своей легкой рукой, начинала истово и нежно целовать его.

Так целовала она его, маленького, давно в России. Поцелуями будила его по утрам и провожала ко сну. Он долго не отпускал ее и, почти плача, просил: «Ну еще разочек, мамуленька… Ну полпоцелуйчика!.. Ну пол-пол-поце…»

И наконец засыпал, еще чувствуя ее свежее дыхание, пахнущее молодым, зеленым, березовым листом.

— Боже мой! — говорила мать, отстраняясь. — Ну и пусть все видят, какой у меня взрослый сын! К нам, больным, местные матроны так внимательны! «О, им осталось так немного», — говорят они (по-итальянски). Ты ведь, кажется, не знаешь итальянского?

Ему не надо было знать итальянского, чтобы понять, что матери становится все хуже и хуже. «Почему она жила пятый год здесь, а не в Швейцарии, не в настоящем горном санатории? Конечно, они небогаты, но ведь был же Сергей Аристархович Корсаков. Он, кажется, никогда ни в чем не отказывал матери». За его широкой, барской спиной угадывались наследства, тени каких-то стародавних и бесконечных тетушек, одиноких кузин, столетних троюродных дедушек — в России, в Англии, даже в Аргентине… Они исправно и тихо умирали, оставляя свои немалые вдовьи деньги единственному родственнику — С. А. Корсакову. И Корсаков оказывался бессчетно богат.

Сергей Аристархович Корсаков… кузен его покойного, скандально известного отца — вице-адмирала Кирилла Кирилловича Корсакова. Мать жила отдельно от мужа почти сразу же после рождения Александра. Говорили, что он бил ее. Даже когда она была беременной. Он бил всех — матросов, городовых, половых. Кажется, поднял руку даже на старого гофмаршала, графа Клейнмихеля. Короткое время командовал штандарт-яхтой государя и был отстранен от должности. Его растерзали матросы в девятьсот пятом, на Черном море. Отцу было тогда всего тридцать два года…

Государь-император прислал вдове соболезнование. Вскоре мать выяснила, что из достаточного фамильного наследства и ее приданого не осталось почти ничего. Даже то, чем покойный не мог распоряжаться — деньгами, записанными на сына, — он все равно каким-то образом изъял из банка и проиграл. Она давно знала, как беспутна, широка, почти безумна была его жизнь, но в этих шестизначных цифрах долгов, проигрышей, подарков, счетов… В нелепых покупках, в посылках каким-то сомнительным девицам их фамильных драгоценностей было что-то больное, по-детски злое, бешеное…

В наследство сыну остался только итальянский перстень старинной работы с крупнограненным изумрудом. Мать, а позже и Александр узнали, что Кирилл Кириллович старался попасть этим тяжелым, массивным перстнем матросам в зубы. Перстень отложили, но не продали. А потом он был спрятан на самое дно саквояжа, с которым мать, заболев чахоткой, уехала лечиться в Италию в 1909 году.

— Здесь совершенно невозможно с обувью! — мать по-прежнему смеялась сама над собой. — На этих камнях туфли за три дня приходят в негодность… А потом я их стаптываю как-то странно? — Вовнутрь…

И быстро посмотрев на ноги Александра, воскликнула с какой-то тронувшей его радостью.

— Боже мой! Да у тебя то же самое!..

То мгновение какой-то новой, неловкой близости, которое, оказывается, живо… семьдесят с лишним лет!

…Александр Кириллович снова, но теперь уже машинально, чистил свои домашние — но, в отличие от Февроньи Савватеевны, не тряпичные, а кожаные, почти щегольские, узконосые английские туфли. Конечно, они уже не слишком модны, но он всегда любил английскую обувь. Добротную, крепкой и четкой колодки. «В этих туфлях, наверно, его и положат в гроб…» Чуть презрительно усмехнувшись, он отбросил эту мысль, как недостойную.

Никого из близких, из родных он не видел в гробу. Не видел отца. Мать умерла без него. Там же, в Италии, в пятнадцатому году. Сергея Аристарховича он видел последний раз в двадцать третьем… Никто бы тогда не подумал, что ему оставалось жить всего лишь два года.

«Сколько же ему было тогда? В двадцать третьем? Он был на несколько дней старше отца, а Кирилл Кириллович был семьдесят третьего года… Значит — пятьдесят? Всего?»

Александр Кириллович отложил башмаки.

«Ерунда! Ему не вредно чистить обувь, ему не вредны эти движения, как талдычит Февронья!»

Все полезно, что делаешь в течение многих лет. И даже не пятидесяти, не шестидесяти лет, а с университетских дней в Германии. Он еще тогда привык сам себе чистить обувь. Это не было вызовом, как казалось некоторым. Не было «опрощением». Это было просто раз и навсегда принятое решение. «Я есмь…» А значит, это «я» может надеяться только на самого себя. В этом была его свобода. В этом «я есмь» были его расчеты с прошлым.

Не только с маленьким домиком с деревянными колоннами в переулке Мясницкой. Не только с семьей, с нянями и бабушками, с бесконечными детскими ангинами и скарлатинами. С иконами и молитвами, с церковной службой и пением. Не только с незапомнившейся, мнимо свободной и мнимо научной, частной гимназией Гольца в Мерзляковском переулке, где он не нашел ни одного товарища и где ни разу не приоткрылась его самолюбивая, отчужденная натура…

Это были расчеты с «позором» семьи. Со всем вместе! С невинным и неумным легкомыслием матери. С вызывающей всемосковской, сомнительной известностью «дядюшки» Сергея Аристарховича. Но главное — с позором отца. Отца — «зверя», отца — «человеконенавистника», отца — «крепостника-чудовища»… (так о нем тогда писали все приличные газеты). На Александра показывали пальцами — «сын того самого… Корсакова! …Боже мой! В нем что-то тоже есть!.. Отцовское!.. Какая мерзость — иметь такого отца!!»

Когда он уже был в партии, на «нелегалке», у него был псевдоним. Но в первые же дни Революции он выправил свои документы на свою настоящую фамилию. На настоящее имя и отчество. Ему советовали этого не делать. Оставить их только в партийном билете. Он уже привык за три с лишним года к своему новому имени — Петр Николаевич Дубинин. Даже если бы во сне его позвали настоящим именем, он наверняка бы не проснулся, не отозвался… Хотя такого, слава Богу, не случилось…

Дубинин Петр Николаевич… из мещан… родился в Петропавловске-Камчатском… годом раньше него… Начинал с мальчиков — в торговой фирме Второвых. Верхнеудинск, Кяхта… Потом был переведен в Москву в Главную контору за особое старание… 350 рублей в месяц получал вымышленный Петр Николаевич. Большие деньги по тем временам… (Корова — восемь-десять рублей.) Он-то уж мог разъезжать по Европе… (По делам фирмы Второвых, конечно!) Старательный, одинокий, одетый по последней моде. Откладывающий в русско-азиатский банк каждый месяц сто семьдесят пять рублей. На предъявителя. «Предъявители» находились…

Нет, он все-таки не стал Дубининым Петром Николаевичем. Хотя был тоже одинок и тоже старателен, хотя второе его «я» профессионально почти сливалось с первым. Но этого «почти» было достаточно для целой жизни — длиной почти в семьдесят лет.

Корсаков исписал за жизнь, наверно, тысячу анкет и автобиографий. И всегда писал фамилию отца, год его смерти, воинское звание, сословие, причину гибели. Иногда ему советовали — не распространяться, но он отвечал молчанием в таких случаях и писал еще подробнее. Как ни странно, Александр Кириллович ни разу не пострадал из-за отца. Ни сразу после Революции, ни в тридцатые, ни позже…

Виной его бед — был только он сам. Или это ему только казалось?

…Александр Кириллович потянулся к офицерским сапогам с высокими голенищами, щегольскими, неуставными. Сапоги были на каблуке. С точеными, мастерски поставленными знаменитым сапожником «мысками»! Он попытался вспомнить, когда надевал их в последний раз. Не припоминалось…

Нитроглицерина с собой не было, а ради валидола не стоило и шевелиться. Он медленным, издавна знакомым способом начал еле заметными движениями диафрагмы наполнять воздухом легкие.

Медленно, очень медленно, впускать… Накачивать легкие спасительным кислородом…

Еле скрипнув, приоткрылась балконная дверь. Свободный, неожиданно льдистый, солнечный воздух вошел ему навстречу. Обнял лицо, тонкую старчески-морщинистую шею, не защищенную короткой, без воротника, солдатской рубашкой. Боль слабела, но не уходила. Она, казалось, нежилась сама, наслаждаясь свежестью холодного утра. Светом низкого солнца… Сейчас боль напоминала ему незлой укус какой-то забытой в детстве болонки, маленькой, белой, с большими синими бантами!

«Микки! — ярким всполохом вспомнилось ее имя. — Да, да! Микки! Ведь так же все тогда звали государя-императора!» Однажды отец, услыхав это издевательское имя, разразился тяжкой, матросской бранью. Александр помнил занесенный над несчастной, обморочной собачонкой отцовский лакированный сапог. И неверный, несильный, пьяный его удар, полученный им, пятилетним, когда он бросился спасать Микки.

Александр Кириллович чувствовал, что и сейчас лицо его горит. Даже сейчас — через столько лет?!

Как стыдился, как хотел он любить! Как боялся и все равно боготворил отца. Как это все можно было объяснить кому-то? Даже матери?.. Даже…

Он вдруг понял, что с тех, детских, далеких дней он никогда и никому не объяснял… ничего. Даже себе не пытался объяснить своих чувств к отцу.

— Феня! — постарался как можно громче произнести Александр Кириллович, но понял, что это был почти шепот. — Фенечка!

«И как она всегда ухитрялась услышать его зов? Даже если он звал ее из какого-нибудь самого дальнего уголка сада?!»

— Ну, сколько можно… Одно и то же говорить?! — входя, она уже держала колбочку с нитроглицерином. — Две?

— Одну, — Александр Кириллович закашлялся.

— И, конечно, сквозняк? — Февронья Савватеевна плотно закрыла балконную дверь и строго посмотрела на него. Он ответил слабой улыбкой.

Она, с трудом наклоняясь, начала медленно собирать башмаки, сапожные принадлежности. На вытянутой руке отнесла в чулан высокие, так и не тронутые сегодня, сапоги. Да, на них у Александра Кирилловича теперь уже редко хватало сил. Раз в месяц — не чаще.

Лекарство подействовало — как всегда от нитроглицерина чуть кружилась и дурнела голова. Но приятной, сладкой дурнотой…

Впереди был огромный, открытый, желанный день. Которого у него никогда не было в жизни. Как ему хотелось прожить его! И он знал, что проживет его… Он смог… смог начать его хорошо! В согласии, в тишине… Теперь уже успокоившиеся березы у крыльца… Набирающее силы, чуть оранжевое — к дождю! — еще низкое солнце… Вороний грай… Деловая, осмысленная птичья суматоха — все было и понятно, и близко, и согласно ему! Все это, малое, было его сегодняшней жизнью. Так же как и мысли о прошлом. О начале, о себе давнем. И тут же жила щемящая, гонимая, но не утихающая память о Кирилле. О том, что сегодня снова приедет Ваня… Иван Дмитриевич. И надо ничего не забыть, все записать…

— Где мой блокнот? Февронья Савватеевна? Вы что? Оглохли? — радостно полыхнул его голос.

— Вы же кроме кефира… Ничего не ели! — теперь Февронья Савватеевна появилась в кухонном фартуке. — Разве так можно?

— Кефир был с сахаром. Сколько раз я вас просил? Но вы все равно кладете в кефир сахар!

— От сахара окислительные процессы убыстряются!

— Ну да! Вы же у нас знаменитый химик! Менделеев!

— Менделеев — не Менделеев, но химический факультет я окончила. И преподавала химию — тридцать семь лет! В старших классах!

Она снова скрылась в кухне. Александр Кириллович, по привычке обязательно доспорить, теперь брел за ней.

— Но я что-то не помню… Чтобы вас вызывали в Академию наук? Для консультаций… Если уж вы… Такой выдающийся химик?

Он сел за широкий, идеально выскобленный, деревянный стол. Машинально постучал открытой ладонью по холодному, блестящему дереву.

— Вот, сметана! — Февронья Савватеевна ставила перед ним пухлые, золотые оладьи, которые умела делать только она одна и которые он втайне обожал. — Мед!

— А рыба? Где рыба? И кофе — сразу же!

— Может быть, банку селедочки открыть? — засуетилась, сбитая его, все поднимающейся энергией, Февронья.

— Селедка — это не рыба! Это закуска! А я просил рыбы! Чавычи, семги! Горбуши! На худой конец!

Февронья Савватеевна вспыхнула.

— Не выражайтесь, Александр Кириллович!! Что сегодня с вами? С утра?!

— Ах да, я забыл! — Александр Кириллович макал оладьи в сметану и ел с жадностью, чувствовал сметану на подбородке…

— Салфетка! Где салфетка?! — Февронья Савватеевна протянула ему бумажку. — Это что? Салфетки?

— Это… вместо салфеток! — она уже была готова к отпору. Пододвинула к нему кофе, где на две трети были сливки.

— Это не вместо салфеток… Как вы сказали! Это просто… пипифакс! И это вас почему-то не смущает?! А то, что я сказал на «худой конец», вас фраппирует?! Бросает в краску?!

— Да что вы пристали?.. Александр Кириллович? — наконец не выдержала, раскраснелась от обиды и поэтому неожиданно помолодела Февронья Савватеевна.

— Я ни к кому не пристаю! — с удовольствием принял вызов старик. — И не приставал! Это не в моих правилах! Если вспомните, вы сами здесь объявились. Из своего золотоносного Бодайбо! Десять лет назад! И только затем, чтобы не дать мне прожить остаток жизни… Как я хочу!

— Интересно было бы узнать?! Как вы хотите прожить остаток жизни? — уже не сдерживалась Февронья Савватеевна. — В доме… для престарелых?

— Хотя бы!

— Или, может быть… вы думаете? Что ваш… Что ваши родственники? Стали бы убивать свою жизнь на вас?

Она начала торопливо снимать с себя фартук, но никак не могла развязать тесемки.

— Я бы мог… Жениться! — вдруг гаркнул Александр Кириллович. — У меня были на примете… Некоторые варианты!

— Ну, и что же? Где они? — вопрошала, уже чуть не плача, Февронья Савватеевна.

— Они? Как раз… — Александр Кириллович быстро и хитро глянул на ее большое, по-детски обиженное лицо. — Они как раз в «Доме для престарелых… большевиков». И большевичек!

Он рассмеялся и откинулся на высокую спинку деревенского стула.

— А попросту говоря… «В богадельне»!!!

Его голос действительно гремел, и он понимал это. Он знал, что еще молод. Молод! Почти тот же, сорокалетний! Когда над старинной, огромной площадью летел его зычный командирский рык: «Па-р-а-а-ад! Сми-и-ир-но-о-а-а!»

— Вот и ступайте… Ступайте к ним! — мирясь и уже почти любуясь им, говорила Февронья Савватеевна. Она присела на краешек стула и старательно вытирала сладкие слезки в краешках глаз.

— Не три так сильно! Красные будут… — смеялся добрый и снисходительный Александр Кириллович. — Ты что, не знаешь… Что дама не трет глаза? А чуть прикасается… Батистом! Вот здесь… Чуть ниже век…

— Не на бал небось? — чувствуя его заботу, сияла своими небольшими, светленькими глазками Февронья Савватеевна.

— Вот именно… Что на бал! Забыла? Кто у нас сегодня в гостях, — он поднял палец. — Какие го-ости! Какие та-нцы!

— Опять, как вчера, небось… Прислал какого-то. А потом сам примчался на секунду! — старалась скрыть, что забыла о госте, Февронья Савватеевна.

— Како-ого ниб-удь! — протянул возмущенный Александр Кириллович. — Ну вы, Февронья Савватеевна… И загордились!

— А что? Ни кожи — ни рожи?! Одно удовольствие на Ивана машине проехаться!

— Милая моя! — вдруг просто сказал он. — Этот милостивый государь… Сергей Венедиктович Тимошин в нынешней табели о рангах… Многих министров повесомее!

И он, по привычке, поднял вверх указательный палец.

— Ну, что вы… Мне все время грозите?! Александр Кириллович? — Так же неожиданно, словно молодая, обиделась Февронья.

— Как? «Грожу», — растерялся он.

— Вот этим… Своим пальцем! — она со стуком собирала тарелки со стола. — Вы еще будете есть?

— Ничего не понимаю! Пальцем?.. Грожу? — сбился с мысли Александр Кириллович.

— И вообще надо заранее как-то предупреждать. У меня сегодня плотники придут. Беседку править! Под вами пол скоро провалится. От вашей качалки. Все качаетесь, качаетесь! Как маленький!

Теперь она гремела посудой в мойке.

— Ну, что сидите? У вас прогулка сейчас!

— А газеты?

— В беседке!

Он посмотрел на ее согнутую над мойкой полную спину, и ему вдруг захотелось плакать. «Неужели действительно можно… Так долго… Так верно?.. Так навсегда любить?! Сколько же ей было тогда? Семнадцать… И то вряд ли! Всю эту бездну лет жить без него? И встать перед ним — «как лист перед травой». По малейшему его зову?!»

Даже не его… По письму, написанному чужой рукой. Мариной…

— Блокнот? Где… мой?! — снова закричал Александр Кириллович.

Февронья Савватеевна испуганно оглянулась.

— Да что с вами сегодня?! Ведь так родимчик хватит!

— Мне нужен мой блокнот! — с расстановкой, упрямо стучал по столу Александр Кириллович.

— Да здесь ваш блокнотик! Сейчас… сейчас! — она посеменила в комнаты.

— Никогда ничего нет на месте! — он продолжал стучать по столу. — Какой-то бардак! А не дом!

Она испуганно смотрела на него, трясущегося, неожиданно маленького, чуть не плачущего.

— Что за шум? А драки — нет?!

На пороге кухни стоял здоровенный парень с плотницким инструментом. Его широкое, мясистое лицо, толстые, красные от холода руки… Крепкие, неровные, большие зубы были как-то особо, даже неестественно, здоровы. Он был в черной телогрейке, в брюках, заправленных в кирзовые сапоги. В глазах вызов недоброй, здоровой молодости…

— Аль, испугались меня? Хозяюшка? — отбросив взглядом как несущественное Корсакова, обратился он к Февронье Савватеевне. — Третий день, как договаривались? А? Вот и пришел… Что делать-то будем?

Не дожидаясь ответа, он сел на длинную, толстую, деревянную скамью у стены.

— Если пол перестилать… В беседке?.. То мне одному — не справиться! Не! Тут двоих надо звать!

Старики, еще не пришедшие в себя, переглянулись. Февронья Савватеевна встала и неожиданно спокойно остановила плотника.

— Помолчи! Сейчас все решим!

Она, не торопясь, подошла к Александру Кирилловичу и положила перед ним длинный, узенький блокнотик.

— Вы этот просили?

Александр Кириллович недовольно засопел. Поглядел на вторгшегося в его утреннюю, приподнятую жизнь чужого, неприятного ему человека, но спорить не стал.

— Кажется.

— Вы пока поработайте, — она погладила его по голове, как малого ребенка. — А мы с Василием… Решим наши дела!

Она уже взяла бразды правления, и, когда подошла к детине, тот покорно встал.

— Мы, Василий… Три раза с тобой договаривались? — спросила она.

— Три! — радостно согласился Василий.

— И три раза… Ты меня обманывал?

— Обманывал!

— Так что…

— Так у меня… Деверь с армии вернулся! — как великую и все оправдывающую причину преподнес плотник.

— Деверь — не деверь! А договаривались! — в ее голосе были нотки старой, строгой учительницы. — Нет, ты скажи? Василий? Договаривались?

— Ну… Договаривались!

— Нет, не «ну»! А точно — договаривались! И в эту пятницу… И в понедельник! А сегодня — какой день?

— Ну… среда.

— Так почему ты не пришел в понедельник?

— Ну, понедельник… Известное дело!

— Опохмелялись! С деверем?

— Ну…

— Я бы сама вам поставила! Вы меня знаете… Я человека всегда пойму!

— Ну, это… Погулять еще хотелось!

— Это вы палатку на станции разбили? Пивную?

— Ну… С деверем!

— Он, что? Такой же медведь… Как ты?

— Да не, я один… Он так… Плёвый…

— А теперь… Вместо милиции ты ко мне пришел? А потом скажешь Онищенко, что у Корсаковых работал?!

— Ну… Не садиться же? За такое дело?! — искренне возмутился Василий. — Ну, своротили!.. Ну там… Пятое-десятое! Я понимаю — убили бы кого-нибудь?! А то…

Он смолк, завод его возмущения кончился.

— У тебя же — трое детей! — Февронья Савватеевна погрозила ему пухлым, маленьким кулачком. — О чем ты думаешь? Шавырин?!

— Ну! Я не такой!.. Я дом помню! Я Нинке в Покров сапоги купил… Сто дубов отдал! Эти… югославские!

Февронья Савватеевна некоторое время смотрела на него. Потом сказала, повернувшись к Александру Кирилловичу.

— Он ей «за сто дубов»… сапоги! А она у Дементьевых три дня уже гуляет!.. С ихними молодыми! Это как расценивать, по-вашему?

— А вам это… Откуда известно? — Корсакова раздражал ее учительский тон. — Это его личная жизнь! Частная, как говорится, жизнь! Это — неприкосновенно!

— А по-моему — это равнодушие! — парировала Февронья и, снова повернувшись к Шавырину, произнесла, как приговор: — «С Онищенкой… Я из-за тебя! Объясняться не намерена! В сотый раз!

Василий скис.

— Да, уж в прокуратуру дело пошло!

— Тем более…

— Я думал… — начал было плотник.

— Раньше надо было думать! — Февронья, сложив руки, смотрела куда-то за окно.

— Я думал… Вот он! — Василий кивнул на Александра Кирилловича. Так показывают на важный, но неодушевленный предмет.

— Еще чего придумал?! — возмутилась Февронья Савватеевна. — У нас этих… Блатмейстерских дел… Не в заводе!

— Ну чё… Ему стоит? — опустив глаза, бурчал Василий. — А беседку… Я враз подлатаю! И бесплатно! Мы понимаем — воздухом ему надо дышать!

— Да и некогда сегодня беседкой заниматься! Гости у нас… — голос ее мягчал.

— Да я мигом! И брусочки захватил! И вагу… — почувствовав ее колебание, заторопился Василий. — В лучшем виде все будет! В лучшем виде…

Он метнулся к двери, но его остановил голос Корсакова:

— А меня-то вы что ж… не спросили?

Шавырин озадаченно, почти испуганно, взглянул на него. Потом на Февронью. «Камни заговорили!»

— Да я с хозяйкой… Всегда, — растерялся Василий. — Вам-то… По годам вашим?!

— А это уж вообще… Черт знает что, — начал подниматься со стула Александр Кириллович. — Мои года — это мои года!

Василий открыл рот, чтобы повиниться, но Февронья Савватеевна остановила его.

— Ты начинай… Работай! — она подтолкнула его к двери. — А мы тут… Сами! Работай, работай…

Шавырин исчез за дверью.

— А вы, оказывается… В нашей местности — весьма влиятельное лицо?! — с недоброй иронией проговорил Александр Кириллович. — То-то я смотрю! То участковый на чай к вам пожалует! То магазинная «дива»… О чем-то с вами на кухне шепчется? А теперь, я вижу… У вас здесь — просто целая «дворня»… Владетельная особа!

— Я вам блокнотик принесла?! — отрезала Февронья Савватеевна. — Принесла! Вот и работайте!

Накинув платок, она хотела было двинуться во двор, но старик остановил ее.

— Вы что… Не поняли меня? — спокойно и строго спросил Корсаков. Так он говорил, когда был очень разгневан. Именно так — спокойно и строго. Его настоящий гнев проявлялся не в раздражении, не в криках, не в недоброй иронии, а именно так.

— А кто ж нам, старикам, поможет? — попыталась оправдаться Февронья Савватеевна. — Как ни простые люди?!

— К коим вы себя, лично, конечно, не причисляете? — спросил Александр Кириллович. — Вы же сами — не «простой человек»?.. Я вас правильно понял?

— Ну… Не знаю, — не смогла сдержаться Февронья Савватеевна. — Я, конечно… Не из каких-нибудь… Там…

— Договаривайте! Договаривайте…

— И договорю! Нечего кичиться! Это не интеллигентно!

Александр Кириллович передернулся, как от нервного тика.

— Если я вас… Интеллигентку! — процедил он еле слышно: Я еще раз… Увижу… С другим таким же… Интеллигентом! — Онищенкой, например?.. За моей спиной решающих, кого из жуликов и хулиганья спасать… Кого казнить… а кого миловать…

Он чуть перевел дыхание и закончил совершенно спокойно… Ровным и неожиданно молодым голосом:

— То я вас! Обоих! С лестницы спущу! Вместе со всей вашей «дворней»!

Он стоял, выпрямившись во весь свой немалый рост. Его большое, неожиданно стройное, худое тело чем-то напоминало сейчас Февронье Савватеевне Петра Первого (если бы тот дожил до глубокой старости!).

Александр Кириллович неожиданно быстрым движением взял палку и, резко повернувшись, двинулся в комнаты.

— Курица! — бросил, как плюнул, он ей через плечо. И захлопнул за собой дверь. Да так, что какая-то пыльная ветошь посыпалась из-за притолоки!

Из сада уже третий час раздавались удары топора, мужичья ругань, что-то глухо шмякалось о землю. Третий час металась над садом всполошенная, будто кладбищенская, воронья стая.

Он фактически был заперт в своем кабинете!

Не слышать ни посторонних шумов, ни голосов… Не видеть ничего перед глазами! Это всегда было, как обморок. Но спасительный, трезвый, сберегающий силы обморок.

Его учили этому еще давно… В Швейцарии. Их хорошо учили. Мсье Тюрпен и мсье… как его… Такой лысенький, в меру полненький… С совершенно неприметным лицом. Потом, позже, ему много раз приходилось повторять и повторять их уроки. Пока этот навык, эта способность не стала автоматической. Не стала его оружием. Если бы сейчас его кололи булавкой — даже в глаз! — он уверен, что не почувствовал бы боли. Не вышел бы из этого синенького холодка прострации.

«Потерял сознание… Обморок… Нервишки никуда!»

Это он слышал всегда, когда сам приказывал себе грузно свалиться со стула. Потерять сознание…

Да, все-таки великие мастера своего дела были эти… мсье Тюрпен. И этот… как его… Неприметные, по-своему честные трудяги начала века. Вышедшие на пенсию. Многие секреты прошлого века, наверно, ушли с тем поколением, с ними.

Да, да, с поколением, к которому принадлежит и он сам, Александр Кириллович Корсаков.

И ведь немного брали за такую уникальную науку. Недорого обходилось их обучение скудной партийной казне. А он был самый способный ученик. Так «мэтры» утверждали за кружкой пива в тенистом, увитом диким виноградником, кафе «Де ля При» — три длинных деревянных стола в крестьянском саду.

— Способный, но слишком серьезный (по-французски), — говорили старики-детективы.

Да! Он был террористом! Был! Вроде бы все просто, обычно, обыденно… Старик Шульман, бывший «бундовец», дал ему старый полицейский «бульдог», назвал имя жертвы. Три дня для исполнения приговора… Это сейчас в фильмах о революции изображают долгую подготовку, запасные пути отступления, всяких подстраховывающих — целая военная операция! И обязательно все на виду, прямо под носом у полиции. Которая только и мечтает, чтобы ее водили революционеры за нос… Нет! Было все проще, тише, скучнее. Он помнил, как дрожал два дня на илистом, дождливом берегу Нямунаса, ожидая автомобиля. Как в третий день вышел навстречу авто… Как прыгнул на подножку… Чувствуя, что растянул в прыжке сухожилие… Видел вытаращенные, по-детски несчастные, глаза старого генерала… Почувствовал отдачу в руке… Три раза — от трех выстрелов!

Наутро все в городе знали, что генерал-губернатора убил некий Дубинин, поверенный торгового дома бр. Второвых. Преступник задержан, так как сломал ногу, когда прыгал с подножки губернаторского «Паккарда»…

А еще через три дня началась война. Если бы он сделал это на три дня позже, ему бы грозил военный трибунал и казнь через повешение.

Так что он, наверно, должен был быть благодарен той войне. Все сразу же изменилось. Из «злобы дня» он стал никому не нужной, вчерашней сенсацией. Впрочем, так же, как и старый генерал — героически павший от рук политического преступника. Но та кровь была пролита в старое, доброе, мирное время…

А впереди была — Большая Кровь!

Но все равно бюрократическая машина заработала и выдала через четыре месяца его содержания в Виленском централе приговор: «пожизненные каторжные работы».

Значит, если бы мир оставался старым, то ему пришлось бы быть каторжником больше почти семидесяти лет. «Бывали ли такие случаи? Нет, наверно…»

Александр Кириллович отбросил с колен клетчатый красно-черный плед и сделал два шага к окну.

Распаренный работой, злозадорный Василий в этот же момент тоже распрямился… Из окна на него смотрела седая, растрепанная голова дьявола. С белыми, жгущими его, немигающими глазами.

Василий попятился… Задев край крыльца, плюхнулся на землю. Маленький, краснолицый деверь захохотал на упавшего Василия. Но когда посмотрел на дом, то тоже осекся…

— Ты чего? — машинально забормотал деверь. — Да шут с ним! С этим… С домовым!..

Февронья Савватеевна поняла все. Заспешила к дому, на ходу кутаясь в платок.

— Бешеный он… Что ли?! — спросил деверь притихшего, странно молчавшего Василия. — Ну, и тьфу с ним!

— Ты тут… Не плюйся! — тихо проговорил тот.

— А чего бояться? Эй! Ты, хозяюшка! — закричал деверь скрывавшейся за дверью Февронье Савватеевне. — Час Волка пришел! Поднести надо… Для энтузиазма!

Он довольно смешно подражал известному артисту Папанову. Сам смеялся, довольный, но все равно какой-то настороженный.

— Да я такого… дохлого пса?! Одним плевком!

Василий поднялся и дал ему легко тычка по горбине. Деверь смолк, как выключился.

* * *

— Это кто там?! Филеры, да? Околоточный с дворником?! Ну! Говори…

— Да успокойтесь, Александр… Какие околоточные?! Это плотник… Василий!

— Никакие они… не плотники! Плотники так плохо не работают! Это за мной пришли?! Нет, нет! И топор они не так держат… Я знаю, как настоящий плотник держит топор…

Он был весь как натянутая струна. Его неожиданно сильные, сведенные судорогой руки до боли врезались в плечи Февроньи.

— Ну! Успокойтесь… Сашенька… Просто разучились правильно держать топор! Александр Кириллович…

— Нет, нет! Они никогда не умели! Это люди… Для другой работы! — так же тихо и страстно бормотал старый Корсаков. — Где тут… Второй выход?! А? Задержите их!

Он сделал неверный шаг в сторону спальни. Но вдруг выпрямился и всем телом начал, плашмя, валиться на спину…

Вскрикнула, помертвевшая, Февронья Савватеевна. Он обрушился всем своим каменным телом на ее грудь… На всю ее, еле устоявшую… Еще минута, и она рухнула бы вместе с ним на пол.

— Васили-ий! Помоги-ите! — кричала она, но ее голоса не было слышно даже на веранде.

Она, каким-то чудом, одной рукой схватилась за кресло и с трудом опустила потерявшего сознание Корсакова на пол. Его побелевшее лицо лежало у нее на коленях.

— Боже… мой… Васили-ий!

Она знала, что все эти утренние, долгие часы Александр Кириллович из-за нее — (из-за нее!) — провел в своем «потусторонье». Она уже давно заметила эту его странность… Он словно прятался в эту прострацию от нее. От ее мира! Он был там один, без всех… Как привык всегда быть — один.

Она гладила его морщинистое, неожиданно доброе лицо, укутывала шею воротником домашней куртки… Она не вспомнила сейчас ни о каких лекарствах. Ни о каких врачах!

Он был сейчас ее — «только ее!» Дорогой, единственный, непонятный… «Ее Сашенька! Ее старый ребенок. Жизнь и смерть ее… Деточка ее, беззащитная…»

— Ма-а… — как выдох, раздался его слабый голос. — Ма… Машенька…

Он начал судорожно искать что-то неверными, дрожащими пальцами Февронья окаменела, не в силах перевести дыхание.

— Кирилл не про… Не простудился? — с трудом выговорил старик. Его новый, оцепеневший взгляд нашел Февронью Савватеевну.

На дворе снова застучали топоры.

— Машенька! Он ведь простужен… Слышишь? Он кашляет! — почти отчетливо, даже требовательно, проговорил старик. Он вопросительно, не узнавая, странно-издалека, смотрел на нее.

Мгновение она сидела, по-прежнему держа его голову на своей руке. Потом наклонилась к его лицу и тихо, успокаивающе, как добрая, но чужая няня, сказала:

— Машенька ушла… А сынок ваш здоров! — и, сдерживая слезы, добавила: — Здоровее… некуда!

И он закрыл глаза. Успокоенный…

10

«Как он не любил этих людей!»

Да, это они подняли его! Уложили в кровать… Посмотрели, как смотрят на какую-нибудь редкую, доисторическую диковину. Прогромыхали сапогами и ушли, хлопнув дверью.

Сейчас, наверно, пьют водку на кухне? И кто-нибудь обязательно сидит на его стуле, хотя он всегда это запрещал. Сердился? Почему? Он сам не знал этого.

Февронья подтолкнула ему подушки, посмотрела на него и, последняя, вышла из спальни. Она, наверно, думала, что он спит. Вызовет врача? Наверняка уже позвонила. Она как автомат! Все без просчетов, без пропусков.

Откуда же у него такая досада… На всех этих людей? Вообще на всех? Он давно помнит их… Таких же недобро-исполнительных, безжалостных и завистливо заглядывающих в глаза… Упрямых и неожиданных! Помнит столько же, сколько помнит себя.

А та суетливая, наглая ворона, что сегодня утром потрошила скворечник? Она же не будет и не собирается там жить? Откуда же эта, даже вопреки инстинкту, доисторическая сила разрушения?!

Да! Он стал недобрым…

«Ты стал недобрый, Александр Кириллович!»

Как будто слез, истрепался тонкий слой позолоты с новогоднего ореха. Его вешали в детстве на елку… И ты так же ссохся, как орех. И, наверно, так же почернела и сгнила удивительно похожая на мозг, ореховая сочная сердцевина. И стал ты, как камень, который почему-то Богу по-прежнему не по зубам. Где твоя мягкость? Слезы? Какой нежный был мальчик… Как жалел плачущую худенькую, глупую маму… Как жалко тебе было старую няню Грушу, когда она уезжала к себе в деревню в Поделково, где у нее сожгли дом. Как плакал, уже почти юношей, когда представлял себе, как били отца… Каблуками, железными трубами, наконечниками от брандспойтов.

«А добили, размозжив голову, литой артиллерийской заготовкой…»

Да, мало ли было смертей?! Позора, ужаса, добра за его почти столетнюю жизнь?

Все это, как глухой, спекшийся, отвердевший комок, легло на сердце. Сжало, затвердило его… Пригнуло его плечи к земле. Отодвинуло — от людей…

Может быть, и прав был молодой, пухлощекий майор Нащекин, когда показывал ему горошину в ноябре сорок третьего года. В казенном, с зеленым бордюром, кабинете. Да, да, в сорок третьем. В самой середине войны… А у них тогда были столь серьезные, философские диалоги.

— Что это такое?

Молчание. И как великое открытие: «Горошина».

Жест в сторону стены: «А это что?..»

И снова после его, Корсакова, молчания вселенское открытие:

— Стена!

Ядреный, здоровый смех в его сиреневеньких, занятных глазках.

— Так вот! Ты — горошина… А мы — Стена!

Он встал, этот, невысокого роста, майор. Распрямил жирноватую грудь. Оправил решительным жестом гимнастерку под широким офицерским ремнем.

— А если мы будем бросать горошину в стену? Что быстрее изотрется? Горошина? Или стена?

И снова его, Корсакова, молчание. Молчание обвиняемого в военном шпионаже. Не важно в пользу кого…

«Не в нашу пользу!»

— Советую подумать! — Нащекин посмотрел что-то у себя в календаре. — До… послезавтра!

И поднял на него уже не добрые — а что страшнее! — никакие глаза.

Ему же тогда не было тридцати. Майору Петру Сергеевичу Нащекину! А Корсакову и тогда уже было к пятидесяти. В другие времена и при других условиях кто-то кому-то годился бы в отцы. Так ведь принято говорить? При добром знакомстве… При добром расположении, когда старший хочет чему-то научить младшего.

Александру Кирилловичу даже в голову тогда не могло прийти обратиться к майору со словами: «Я же вам в отцы гожусь! Неужели вы не понимаете? Что все обвинения против меня… Это — чудовищная и одновременно бездарнейшая ложь? Что вы сами — только пешки! Ничтожества! Что вы также исчезнете в этой гигантской мясорубке, которую запустили задолго до вас и не скоро — но после вас! — остановят!»

Но даже тогда, в том спокойном, без бомбежек, кабинетике, эти слова «в отцы гожусь» для Александра Кирилловича еще кое-что значили… (Нет, неправда! Не больше, чем его жизнь. Чем его смерть!) Вечный позор на его семью.

«Да и где она? Где Машенька? Есть ли на свете сын? И где он, пятилетний Кирилл?! Нет, — это все-таки было важнее!»

Но все равно он, Корсаков, и тогда понимал, что эти зеленые юнцы… Недоучившиеся комсомольцы, оторванные от студенческих скамеек, от токарных станков, из спортивных добровольных обществ… Протащенные через шестимесячные профессиональные ликбезы… Свято ненавидевшие его и таких, как он, «врагов, шпионов, недобитых троцкистов», — все они все равно были — в какой-то степени — и его детьми! Любимыми и нелюбимыми, дальними и близкими, которых он знал или никогда не видел в глаза… Они были детьми его страны! Его общества, его порядка… За них! И за них — он сидел на каторге, убивал, был шесть раз ранен, ходил в штыковые атаки, торговался почти во всех европейских столицах за каждый золотой червонец, валялся два раза в тифу, проходил «чистки», голодал до обморока, боролся с оппозициями, не спал по трое суток… И хоронил Ленина в бесконечно долгой очереди… В бесконечной, собственной скорбной растерянности.

Он, Корсаков, уже к тому январскому обморочно-холодному дню выдержал столько, что к похоронам Ильича казался себе стариком. Хотя по паспорту ему было только двадцать семь лет!

Может быть, это была его беда? Но одновременно и спасение… Что оставшиеся пятьдесят с большим лишком лет он знал, был, понимал, что он — старик. И уже тогда время как-то забыло о нем. Забыли и многие люди, которые могли решить жизнь и смерть этого тридцатилетнего «старика». И он сам старался помочь им забыть о нем…

В том же, двадцать четвертом он уехал за границу. По делам Коминтерна. По особому, долгосрочному заданию партии. То, что он делал там, было известно двум-трем людям, которые вскоре исчезли с трибун. Из списков ЦК. Из жизни…

Третий исчез, как исчезали в те годы. Словно растворился в воздухе…

Он вернулся в тридцать третьем. Почти забытый всеми. Чутьем старого подпольщика понял, что он явно не ко двору. Ему нужно было смешаться с толпой… Вычеркнуть свою фамилию из самых секретных списков. Уйти в самую глубокую тень… Но!

Но… Все-таки о нем вспомнили! И пока не знали, что с ним делать. Не было «высочайшего» указания… Не было времени даже доложить о нем!

Наверно, сам черт столкнул его на Никольской с давним знакомым. Около него остановилась длинная черная машина, и через секунду Корсаков уже был в объятиях высокого, худого, по-прежнему говорящего с польско-литовским акцентом, командира. Александр Кириллович был у него комиссаром армии в двадцать первом — двадцать втором. Когда освобождали Сибирь и Дальний Восток.

— Корсаков! Ты где? Почему тебя нигде не видно? Пропал, как в воду канул!

Командарм бы искренне рад встрече. Они уважали друг друга.

— Бросай все! Я получил Белорусский округ. Поедешь ко мне!

И уже из машины (торопился по высокому вызову) крикнул, искренне радостный:

— Я сам обо всем договорюсь! Все о тебе скажу… Жди вызова!

На осеннем, но еще ярком солнце, в бедноватой (после Европы!), бестолковой, энергичной, полной зевак, толпе появление Героя гражданской войны… Его мгновенное исчезновение… Было ошеломляюще! Только что этот длинный беловолосый, знаменитый военный с четырьмя ромбами, как мальчишка, выскочил из дорогой, иностранной машины, заключил в объятья «ненашенского» вида то ли господина, то ли товарища… Кричал ему что-то?! Чуть ли не целовал?! «Что все это могло значить? Правильно ли это? Нет ли тут чего-то… А?»

Вокруг Александра Кирилловича образовалось пустое место. Он тогда впервые почувствовал себя неуютно в этой новой, суетливой, бурлящей, неодобрительной толпе. Он взял себя в руки, достал из бумажника — заграничного, с золотыми уголками! — рецепт и, как ни в чем не бывало, вошел в каменный холодок старинного здания… «Аптека Ферейна!» И замешался в человеческой сутолоке…

Он снова, как когда-то… «Заметал следы».

Но все это было… «страусовой политикой!» Его бывший командарм, очевидно, действительно «как следует» напомнил о нем. Но получил не комиссара в округ, а приказ — быстрее покинуть Москву!

«И не пытаться заниматься не своими делами! Так будет лучше для вас! И для всех!»

Командарм позвонил Корсакову расстроенный. Долго уверял, что аттестовал его как можно лучше… «Но почему-то все сорвалось?!»

После этого звонка Александр Кириллович поспешно уехал на дачу, которую снимала его дальняя родственница — Мария Александровна Белозерская.

Появление ее в жизни Корсакова было крайне неожиданно…

…В одно прекрасное утро на пороге его комнаты появились две, хохочущие от смущения, удивительно юные (как ему показалось) и удивительно энергичные особы. Мешая смех, смущение, настойчивость и осторожную, но почтительную и явно женскую любознательность, они выложили ему, что он, оказывается, то ли кузен, то ли троюродный, то ли еще какой дядя одной из них.

Сначала он никак не мог понять, чей же из этих двух молодых, очаровательных существ он родственник? Потом оказалось, что той, которая больше молчала и больше смущалась.

Но, честно, в первое мгновение ему гораздо больше понравилась вторая — черноволосая, курносенькая. Хохотушка!

Но когда Александр Кириллович все-таки пригляделся к своей — то ли кузине, то ли племяннице? — к Машеньке… То понял… Что две эти красоты несравнимы! Они могли только дополнять друг друга, даже не решаясь на соперничество.

Естественная, не достигаемая никакой физкультурой, легкая стройность… Каштановые, вьющиеся крупными волнами волосы… Тихое, умное, светлое лицо.

Когда он осторожно, чтобы не смутить, пригляделся к ней, то увидел, что Машенька болезненно бледна. Что ее светлое заграничное пальто уже сильно поношено, хотя и по-прежнему сидело на ней по-царски. Что изрядно стоптаны когда-то отличные туфли…

Потом до его сознания дошло… Что она только что из больницы. Что у нее… на глазах… погиб ее муж — молодой авиаконструктор… Что именно к нему она вернулась из Шанхая, из эмиграции. Именно этот молодой конструктор, работавший у Туполева, добился для нее разрешения… Что он похоронен на Новодевичьем. В стене, рядом со своими товарищами, погибшими на том же, первом его самолете.

Александр Кириллович кивал и кивал головой… Он плохо понимал, что ему говорили. Он только знал, что за спиной его родственницы бесконечно большая и бесконечно знакомая, почти родная, жесткая, горькая жизнь…

…И еще она шесть месяцев лежала в Второградской больнице. На нервной почве у нее отнялись ноги… (Нет, это невозможно! Чтобы эти… Эти ноги!.. Омертвели? Погибли?!) У нее еще плохо с глазами…

— Мне… Кроме Женечки, — легкий кивок в сторону подруги. — Не к кому обратиться. Мой папа… Он умер в прошлом году… В Биарриц…

«По одному слову можно было понять, как божественно было ее французское произношение»!

Маша чуть наклонила голову и тихо продолжала: «Он говорил мне о вас, Александр Кириллович!»

Она смело подняла на него глаза — «не слишком ли она навязчива?» И тут же словно забыла об этом.

— Он знал… Что вы какой-то большой человек… У этой власти?

В ее голосе был и вопрос, и извинение. Она вынуждена касаться столь нетактичной — среди своих! — темы…

Александр Кириллович смотрел на нее теперь уже спокойный. Наверно, даже строгий. Он уже понимал, что никогда… Ни при каких обстоятельствах… Ни по чьему приказу… Ни даже по воле Бога! Он не отдаст… Не отпустит… Не сможет жить… Без этой женщины!

Понимал, что вся ее бедственная, незащищенная, давняя и сегодняшняя, жизнь сейчас ложится на его плечи. Знал, что он сделает все… Больше, чем все! Чтобы помочь… Спасти и защитить! И еще, что это… Ему?! Какая-то нежданная… Незаслуженная награда!

И испытание… Проверка всей его жизни? Каждого ее шага? Каждой мысли!

«Да, ей нужен отдых!»

— Снимите, Женечка, дачу. Вот деньги! Пока вам негде жить — устраивайтесь у меня, здесь. Правда, кроме стола, на котором я сплю, здесь практически ничего нет. Женечка! Возьмите деньги, купите в комиссионке… Или где-нибудь… Все, что нужно. Я найду, где самому ночевать.

— …Женечка! Женечка, подождите… Возьмите еще… Машеньке нужно одеться. И вам, конечно. Вот и хорошо, что вы лишены излишней щепетильности! Совершенно правильно — она не для нас! Я разделяю вашу точку зрения…

— …Я буду ждать вас вечером. Да, да! И чтобы уже все было! Неужели у таких веселых, прекрасных, молодых женщин не хватит энергии? Или сил? Может быть, вызвать машину? Ну, почему же не надо? Нет, нет! Я — не Гарун-аль-Рашид! Но у меня… Есть такая возможность!

…Когда Корсаков, высунувшись из окна, смотрел, как они выбежали из парадного его шестиэтажного, солидного, «доходного» дома, то сверху они показались ему совсем юными… Стремительными, легкомысленными девчонками… Сколько молодости было в их свободных движениях, в тонкости и красоте рук, в свежести и яркости волос. В полете шага!..

Корсаков сидел на подоконнике, опустив голову, сложив руки между колен. Он почему-то раскачивался в такт какой-то неосознанной, издавна знакомой, вечной мелодии.

Он понимал и не понимал, что все — это… Правда!

И этот подоконник, и колготная, бешеная, варварская Москва тридцать третьего года… И он сам, почти сорокалетний, несчастный от счастья… От знания, что ему никого и ничего… Не спасти!.. Не удержать!

И все-таки он благодарил кого-то… Боясь даже назвать, кого…

И еще он понимал, что эта дворянская девочка, усадебного воспитания, пришла к нему — «просить милости!»

Еле выжившая! Бездомная и нищая!..

…Теперь он ночевал в общежитии «Истпарта», где комендантом был его товарищ по гражданской… Ездил, как примерный дачный муж, в Подрезково, где царил «девичник». С купаниями, с хождениями компаниями по грибы… С соседями, молодыми инженерами из дома отдыха «Тяжмаша»… Все — обязательно в белых рубашках апаш… В вышитых украинских сорочках… В парусиновых, крашенных зубным порошком туфлях…

Хозяйка, в каком-то полурванье, испитая и услужливая, переехала в летнюю кухню. Охотно помогала по хозяйству и уносила к себе в сараюшку остатки продуктов, привозимых Александром Кирилловичем из «распределителя».

Корсаков был тревожен, легкомыслен, растерян среди этого почти пародийно-возродившегося дачного быта. Своего адреса он никому не давал! Ему казалось, что каждый этот августовский, душноватый, бесконечный день, с закатами и чаепитиями на веранде, был послан ему Богом.

Машенька смотрела на него печально, словно жалея. Иногда, неожиданно и осторожно, обвивала его шею своей невесомой рукой и тихо прикладывалась губами к его щеке. Это было трудно назвать поцелуем… Эта была скорее благодарность и привыкание.

В глубине души Александр Кириллович понимал, что он летит куда-то в пропасть. В холодящую душу неизвестность! Его более чем сомнительное положение усугублялось теперь появлением Машеньки. Со всеми ее Шанхаями, эмиграциями, папой, Биаррицами…

Он только панически надеялся, что это пышное, с парящим зноем, «усадебное», горящее, позднее лето — никогда не кончится!

Из черного круглого репродуктора доносились сводки о начале второй пятилетки. О бесконечных слетах передовиков-шахтеров, передовиков-хлеборобов, передовиков-пограничников, передовиков-оленеводов… Приезжал Шоу и спасали «челюскинцев»… Готовился съезд партии, и он, старый большевик, делегат ранних съездов, вдруг поймал себя на мысли, что почему-то (Почему? Почему?) далек и равнодушен ко всему этому?! Или это простая человеческая обида, что его забыли? Что он стал чужим за десять лет отсутствия…

Страх?! Чего? Конечно, он знал, что в борьбе с противниками Сталин крут. (Но у него, Александра Кирилловича, еще по старым временам, по подполью, мало вызывали уважения и сталинские оппоненты. Сначала оппоненты… А потом противники! Сначала противники Сталина… Потом партии, народа.) Но он не был троцкистом! Не был близок ни к Бухарину, ни к Каменеву, ни к Зиновьеву… Правда, его старый товарищ и руководитель боевиков Красин был одно время левым эсером, но Красин уже четыре года как умер. И имя его по-прежнему в почете.

«Кажется, в почете? По-прежнему?»

Может быть, именно тогда Александр Кириллович Корсаков понял, что перед ним, на пути его деятельной, убежденной, строгой жизни возникла стена. Именно так — «Стена». И именно так, через десять лет, ее назовет философически настроенный майор Нащекин.

Он понимал, что ему нужна ясность. Пусть пугающая, непривычная, ошеломляющая… Но ясность!

Когда он сталкивался со старыми приятелями, близко или отдаленно знакомыми по гражданской, по первым годам строительства, то через три-четыре слова понимал главное… (сначала это удивляло его, потом настораживало, а после просто утомляло). «Его боялись! Боялись общения с ним…»

«За ним же ничего не было!»

Но вскоре он понял главное — все теперь решалось отношением к тому или другому одного человека.

За девять лет пребывания в Европе он знал много из происходившего здесь. Вся мировая пресса раздувала каждую неудачу. Как широко освещала процесс «Промпартии». Возилась с каждым перебежчиком. Он знал и признания бежавших от Сталина его помощников, подручных. Иногда тоже старых коммунистов. Он читал и статьи Троцкого. Как и раньше, Троцкий раздражал его! Нескромные, написанные в оперно-пышных тонах, откровения, сенсации, заявления…

Он знал Сталина — политика…

Но про себя-то он отчетливо помнил Сталина — человека! Невысокого, чуть рыжеватого грузина… С мягкими, желтоватыми — от малярии, что ли? — словно бескостными руками. Его небольшие, недобрые, спокойные глаза. Ожидание и какое-то, даже мягкое, неодобрение. Как будто он все время хотел сказать своим глухим, грузинским голосом: «Ай-ай-ай… Ну что же вы, товарищ Корсаков?.. (Иванов… Петров… Сидоров). — И покачать головой: — Разве вы не понимаете?» Он знал, что и Сталин помнит его. Ведь они оба были «эксы»… И слава Сталина — «экс» была громадная, только с каким-то… Уголовным, что ли!.. душком…

Нет, не понимал «солдат партии» Александр Кириллович Корсаков, почему свободная, бешеная, деятельная жизнь огромной, кровной его партии вдруг оказалась загипнотизированной, оплетенной взглядом и волей этого недоброго, безжалостного человека. Нет, не великого! Не сравнимого для Корсакова ни с Ильичем, ни со Свердловым, ни с Дзержинским, ни… Он мог бы назвать еще десяток людей, которым он бы добровольно отдал лидерство. Поверил в их провидение, в их, пусть даже жестокое, но идейное, апостольское лидерство.

Но его никто не спрашивал — «принимает он или не принимает, признает или не признает…»

Он знал, что подобные мысли не просто опасны! Если бы он в разговоре, даже со старыми партийцами, с политкаторжанами, стал бы доказывать, что у товарища Сталина несколько странно сложилась политическая биография… Что, мол, «не по Сеньке шапка!..» И еще кое-что… То это было бы комично! Жалко…

Нет, не было сейчас среди «приближенных» ни одного, кому мог бы довериться Александр Кириллович. Он был, оставался словно в вакууме. И хотя с простодушием приговоренного радовался каждому дню в Подрезково… Каждому своему походу по новой, обретающей державный вид Москве… Радовался каждой новой, незнакомой улице, стройке… Уже почти готовым первым станциям метрополитена… Но одновременно он понимал, постоянно чувствовал, что каждый день, как шагреневая кожа, сжимает, гасит, душит уже последнюю его надежду. Да! За его спиной шла какая-то даже не борьба — возня, связанная с его именем.

— А вы знаете, когда я была в Одинцовской больнице с глазами, — не весело, но и не печально, а словно теперь не веря в это, рассказывала Машенька как-то вечером за чаем. — Со мной в палате лежала одна удивительная женщина. У нее было всего пять процентов зрения. Ну, практически она ничего не видела…

Она коротко глянула на Корсакова, «не скучно ли ему?». Александр Кириллович тут же выпал из своей задумчивости и улыбнулся ей.

— Она уже была не первой молодости. Лет сорока с лишним…

Она, как показалось Александру Кирилловичу, посмотрела в его сторону, но не в глаза, а как бы поверх его.

— А у нее был очень молодой… и очень симпатичный муж. Который не знал, что она почти слепа. Она уговаривала всех… Ну, буквально всех, чтобы ему не рассказывали, как плохи ее дела. Она не видела человека! Только тень его… Не больше! А он ни о чем не догадывался! Так она и выписалась. Без всякой надежды…

— А как же она будет жить? — всплеснула руками сердобольная и с такими открытыми до предела, испуганными глазами Женечка. — Ведь все равно ей придется искать кого-нибудь… Кто бы ее сопровождал… Ну, на улице хотя бы…

— Да, да! Еще она очень смешно жаловалась, — продолжала Машенька, чертя по белой льняной скатерти тонким своим пальцем какие-то замысловатые, задумчивые узоры. — Вообще безумно оптимистическая и энергичная женщина! Очень милая…

Она снова замолчала, задумавшись.

В тяжелеющих сумерках по видной с веранды железнодорожной насыпи прошел празднично-освещенный курьерский поезд.

— «Красная стрела»! — вздохнула чему-то Женечка. — В своем Борисоглебске… Я ведь оттуда! Я всегда мечтала о Петрограде. О Ленинграде, — поправилась она, поглядев на Александра Кирилловича. — Я ведь простушка! Люблю духовую музыку в исполнении пожарного оркестра. Люблю нашу реку, откос… Маму с папой люблю. Хотя они…

Она смешалась, стараясь не давать волю слезам. Машенька протянула к ней светившуюся в темноте руку и накрыла ее ладонь.

— Ну, что вы, Машенька? Рассказывали про эту… несчастную… — уже снова улыбнулась Женечка.

— Так вот… Она рассказывала нам всем… Вообще все очень приятные люди были в нашей палате. И нянечки — очень добрые!

Она снова отвела глаза, решая что-то очень важное для себя…

«Боже мой! Да к тебе все на свете будут добры!» — умиленно подумал Александр Кириллович.

— Она говорила, что знала Москву наизусть. Ну, конечно, старую Москву. Каждый дом, каждую улицу, поворот, переулок… Где булочная, где молочная, где обувщик… Ну, буквально всё! А теперь, когда началось такое строительство… Она, бедная, то и дело ходила с разбитым лицом. Или с коленкой! А один раз она даже упала и сломала ногу… Тоже из-за всех этих строительств!

— А как же? — не понял Корсаков. — Она что, в яму упала…

— Нет… — улыбнулась, наклонив голову и слегка тронув свои густые волосы, Машенька. — Просто женщина не хотела сдаваться. Ходила прямо! Вот так! Будто она зрячая. С высоко поднятой головой, даже чуть откинув ее…

Она очень смешно показала, как выглядела ее сопалатница.

— И вот так… Такой «гранд-дамой»… Она — со всего размаху… То в забор, то в ограждение… Уж не знаю, как она сейчас, бедная…

Ее голос затих, но Корсакову казалось, что осталось его легкое эхо.

Некоторое время все сидели молча, в темноте… Керосиновая лампа желтила лица, белые платья, рубашку Александра Кирилловича. Он сидел, зная, что Машенька хочет сказать ему еще что-то, другое, более важное! Но он понимал, что знала это и Женечка. Она поднялась из-за стола, снова села в неудобной позе… С чашками в руке.

— Александр Кириллович… — наконец решилась Женечка, видя, как далеко сейчас Машенька от их бдения за столом.

— Не надо! Я сама… — неожиданно глухо, без жизни в ее неповторимом голосе, сказала Машенька. Она продолжала чертить ногтем свои плавные узоры на скатерти… — Мы сегодня слышали… По радио. Вас… Куда-то выбрали!

— На съезд! — быстро и в тон подруге сказала Женечка.

— Меня? — замер Корсаков. — Как?

Он тряхнул головой.

— Вы, наверно… Что-то спутали? Машенька! Фамилия распространенная…

— Вас! — тихо и убежденно сказала Женечка. И он поверил.

В вечерней тишине безумствовал сверчок.

Корсаков сидел, опустив глаза. Все равно, несмотря на все вчерашние мысли, разговоры, бессонницу, он чувствовал… «Он снова… Он востребован! Нужен! Не забыт».

И какая-то предательски-восторженная, услужливая мысль: «А все-таки — это Он… А я про НЕГО?! Как же я не мог понять? ЕГО?!»

Он знал, что обе женщины смотрели на него. Испуганно, сострадательно.

Александр Кириллович увидел, что они, переглянувшись, прервали, не захотели сказать еще что-то…

— Это ведь хорошо? Да? — неуверенно, но с какой-то живой надеждой спросила Женечка.

Он только быстро, молча, несколько раз кивнул головой. И вдруг понял, что все эти роскошные, беззаботные, обманные августовские дни он был в глубоком, хоть и тщательно скрываемом, обычном, человеческом обмороке страха.

Не поднимая взгляда, Корсаков чувствовал, что и они понимали это.

Машенька подошла к нему и, бережно взяв его лицо в свои теплые легкие ладони, осторожно поцеловала в лоб.

Когда он остался один, Корсаков почувствовал, что у него мокры глаза. Не только от облегчения… От ушедшего страха…

Замяукала поднявшаяся на веранду пушистая белая ангорская кошка, потерявшая своих хозяев. Он встал и открыл ей дверь, пропуская в летние комнаты. Свет был уже потушен, но, как понял Александр Кириллович, там еще не спали. Молодые женщины лежали с открытыми глазами, тихо переговаривались. Он остался стоять у притолоки открытой двери.

…И все-таки это было что-то другое. С ранних своих лет. Может быть, со смерти отца, он был по-молодому свободен. Своенравно и жестоко, решительно свободен. Каждый его шаг… каждая боль, трудность, даже каторга… Каждый бой, каждая дискуссия (до крика, до оскорблений, до решения свести с самим собой счеты!)… Болезни, шум жизни, кровь, гибель своих близких, товарищей (ближе братьев, сестер!)… Голодные дни… Все это было его молодостью. А зрелостью было его умение подчиниться приказу. Железной дисциплине ленинских резолюций, решений съездов. Да, он был обычный солдат партии. Подчиняющийся и приказывающий! Признающий демократический централизм, принятый еще на Втором съезде. Это было смыслом и кровью его сдержанной, профессиональной, верующей жизни. «Железной», как говорили, руки комиссара корпуса. Потом армии… Его перебрасывали с фронта на фронт. Из армии — на флот… Из Туркестана на Дальний Восток… Иногда его принимали за латыша, венгра, вообще за иностранца. Так не по-русски безжалостны иногда были его действия. Так решителен был он в расправе с предателями, болтунами, с растерявшимися и переродившимися… Его зрелость началась в те годы, когда он понял, что лично, персонально, не боялся никого… Ни из людей вышестоящих, ни из членов РВС, ни из представителей ЦК… Не было человека, перед которым у него сжималось от страха сердце… Или предательски дрожали ноги… Он сам, по-своему, по своей совести принимал решения! Ставил к стенке; расформировывал и создавал воинские подразделения; сгонял на срочные работы тысячи крестьян из близлежащих сел; выжигал целые волости, уезды, если они были оплотом махновщины или белоказачества, ярых староверов или басмаческих баз… Он до сих пор, иногда, закрывая глаза, слышал крик безусого подхорунжего, прокравшегося в штаб соединения… Он должен был поджечь свезенное с большей половины Дона зерно, которое отправляли в голодную Москву.

Полыхнувшие амбары удалось быстро погасить, а мальчишку «поставили к стенке». Расстреливал его комендантский взвод. Лица, почерневшие от копоти… Мальчишку еле отбили от разъяренной толпы беженцев. С окровавленным детским лицом, освещенный фарами грузовика, он отступал и отступал под дулами наведенных винтовок… За ним была неправдоподобно-громадная стена полусгоревшего, обуглившегося степного амбара. Из его бескровных, меловых губ никак не могло вырваться крика… А когда, запнувшись о что-то, начал падать, он почему-то позвал не мать, не Бога…

— Па-апа!.. Па-а-апа!!! — вдруг ринулся на него обиженный, детский и яростный крик. Словно обманул его отец в чем-то самом главном. В последней защите…

Корсаков, неожиданно злясь на себя, резко махнул рукой. Вспыхнул, жахнул залп. Внезапная, человечья мысль прорезала его сознание: «Никогда не буду иметь детей! Нет! Нет!!»

Может быть, тогда… В ту душную, степную ночь он стал стариком? Тогда распростился с обычной, житейской надеждой?!

Нет! Нет!

Война есть война! Революция без крови? Нет! Хотя бы в России этого не могло быть!

Да! Тогда и пришла, хлынула Большая Кровь…

Он сам не ожидал такого ее разлива, но не отступил. Он сполна выпил эту чашу — до краев. И его крови там было тоже достаточно… Шесть ранений, из них три тяжелых… Госпитали, перегоны, вши, теплушки, отступления… Ужас беспомощности раненого… И все равно железная его уверенность… «Это моя жизнь! Это моя Революция! И мне больше ничего не надо на Земле, кроме моей, кроме Нашей Победы! И она будет… Бу-у-удет?!»

Два раза его хотели отдать под трибунал. За невыполнение приказа Реввоенсовета Республики. Он бросился к прямому проводу. Один раз его спас сам Ильич, отменив приказ РВС. Второй раз спас случай. Вернее, ночная атака на Бугульму, от которой ему было приказано отступить. «Ну, что ж! Победителей не судят, — ответил Ленин. — Но если подобный случай неповиновения повторится, вы будете расстреляны, товарищ Корсаков! Каковы потери?!»

Потери были большие… Сам он только чудом не погиб при ночной, фронтальной, кавалерийской атаке. Двух лошадей убили под ним в ту ночь…

А вообще, за гражданскую, он потерял под седлом семерых коней.

Он вернулся в Москву, в Военную академию шестидесяти пяти килограммов веса (при его-то росте!). Высушенный, неразговорчивый… Острый, как лезвие старинной шашки. Его не любили в академии. Побаивались… Но учился он блестяще. За два с лишним года сдал весь курс академии и вышел из нее, так и не приобретя там ни одного друга. Их какая-то простодушная, жадная до жизни молодая вольница, их наивная, неугасимая радость победителей казалась ему странной, неуместной.

Он жаждал новой, преображенной, святой жизни! Ведь за нее заплатили так дорого! Так страшно…

Да, да, она будет завтра! Послезавтра… Но будет!!!

Все правильно. Нужен и нэп! Страна лежит в разрухе…

Но почему вчерашние революционеры, вчерашние герои вдруг как-то по-старому, по-мещански, а может, просто с крестьянской погромной жадностью хватают, хватают и хватают!! Обставляют квартиры… Да что там квартиры — этажи! В краткосрочной командировке он видел знаменитого Дыбенко, командующего Одесским округом… Кажется, со всего города к нему в дом были свезены, стащены ковры, мебель, меха, хрусталь, бронза…

Нет! Это уже была какая-то… Не его жизнь!

Зачем тогда ему надо было уходить из старого дворянского дома? Из адмиральской семьи? Из стен, которые хранили память о десятке поколений людей, живших в богатстве, учености, непростой душевной жизни? Чтобы увидеть карикатурное подобие этого… В квартире какого-нибудь вчерашнего героя Революции?

Он написал письмо в ЦК. Его принял один из секретарей, молодой Молотов. Посочувствовал, посоветовал отдохнуть.

Нет, Александр Кириллович не усомнился в Революции. Наверно, он был по своей натуре догматиком. Он просто почувствовал себя лишним. Пусть на какое-то время… Боялся сказать вслух, но на губах было слово — «ландскнехт»…

У него открылась язва. Его послали лечиться на знаменитый сибирский источник «Дарасун». Его армия еще стояла в Сибири.

…Сколько же все-таки лет было тогда Фенечке! Семнадцать? Совсем девчонка! Широколицая, свежая, с каким-то янтарным цветом кожи. С белыми-белыми, выгоревшими на солнце волосами… Уже крупнотелая, нескладная, с припухшими малиновыми губами…

Как она смотрела на него! Буквально — открыв рот…

Что бросило его тогда к этой здоровой сибирской девушке? Неосознанная память предков? Тоже искавших выхода, забвения в простых ласках дворовых девушек? Жар вырвавшейся из узды военной, душевной дисциплины мужской силы?

Или, может быть, больше? Желание начать все сначала? С нуля? С ее крестьянского, по-сибирски могучего, из столетних лиственниц, дома? Перечеркнуть прошлое? Стать обычным мужиком, крестьянином, пахарем? Сеять! Снимать урожай! Рожать детей. Опроститься?

«Были! Были и такие мысли…»

Потом срочный вызов в Москву! Те похороны! Обрубленная смертью Ильича, лучшая часть жизни…

— …Вы не спите? Александр Кириллович? — Февронья Савватеевна чуть белела в сумерках на пороге кабинета.

«Неужели эта старая, обрюзгшая, терпеливая Февронья… Та самая Фенечка?» — зябко сжавшись от печали, подумал Корсаков. — Бедная, бедная… И ноги, как тумбы!

Она замешкалась у порога, собираясь уйти.

— Ну? Что там? — Александр Кириллович с неприязнью услышал свой скрипучий, немощный голос.

— Звонят… — сказала Февронья Савватеевна.

— Ты же видишь — я болен.

— Так… Уж выехали! Беспокоятся…

— О, Господи… — застонал старик и попытался потянуться, расправить мышцы. Казалось, что все его старое, окаменевшее тело сопротивлялось. И ныло…

— Дождя-то хоть нет? — Александр Кириллович потянулся к окну.

— А вы, не спеша… Не спеша! Поднимайтесь… — вроде бы и заботливо, но настойчиво советовала Февронья. — А я… У меня уж все готово!

— Плотники-то ушли? — с трудом, но все-таки возвращаясь к жизни, спросил Корсаков. На дворе, кажется, уже не стучали топорами.

— Так, это… — ушла от ответа Февронья и опять поторопила его: — Все-таки на ужин приедет Иван Дмитриевич! Выехал! Сам… со мной говорил!

— Иди, иди, — ворчал Корсаков. — «Сам, сам»… Тоже мне — цаца!

Было непонятно, к кому относилась эта «цаца», к Февронье? Или к Ивану Дмитриевичу? К Логинову? «К Ване… к Ванечке!»

11

«Нет! Почему все-таки тот мальчишка-подхорунжий… Звал перед смертью именно отца?»

Ведь совсем сосунок был… Белесые, чуть заметные усики, глаза детские, испуганные… Кисти рук тонкие! Слабые, как у девчонки… Ему бы за материнский подол еще хвататься! А он звал отца! Без матери, что ли, отец его воспитывал? Да вряд ли…

Значит, просто верил отцу… Верил в идею… Смысл его принял со всем жаром ломкой, свежей, детской души?! Победи тогда белые, ведь небось к великомученикам того мальчишку бы причислили? Но… Не победили!

«Не могли победить!»

А ведь все равно мученик… Великий или не великий, а мученик!

Ни следа на земле, ни места, где закопали… Ни креста!

Помнит ли его кто-нибудь? Кроме него… Древнего теперь старика… О том ребенке? Растерзанном винтовочным залпом в душной степной ночи? Вряд ли…

Он пережил всех! Вот! Даже память людскую пережил… «Война миров» — так, кажется, называлась книга… Да, да… Но та, его война была еще и войной Идей. Недаром назвали гражданской… Значит, и бились, и умирали, и все, все, все… выносили Граждане… Гражданин на Гражданина шел!

Как медленно движется; медленно растет Идея!

Да, к старости… К его поздней, затянувшейся старости уже каждое движение — это преодоление, порог…

Ох, как тяжка жизнь человека…

То ли Идея выше человека? То ли он выше ее? Или шире? Нет, не прав Ф. М. «Человек — не тайна. Человек — это неразбериха, путаница!» А Идея, она, как клинок.

«А там… Что — там?!»

Неразборчивые, напечатанные на самодельном типографском станке, справедливые и великие слова? «Защита угнетенных! Историческая неумолимость!» Естественная для твоей души жажда справедливости? Вперед, за «униженных и оскорбленных»? Прочь отца-крепостника! Вешателя и реакционера! Прочь дом… детство… Вензеля фамильного герба… Старый дом на Мясницкой…

Значит, все-таки самое главное в самом начале начал, в самом первом шаге? В самом первом помысле? Все-таки все в молодом сердце? В его чувстве справедливости? В его свежести? В чувстве сострадания? В поиске человеческого смысла?

Тогда почему же он… Почти девяностолетний старик… Так неотступно, так близко, так ясно чувствует боль и смятение того — Бог весть сколько лет назад… — Расстрелянного ребенка?!

Того «врага»… Подхорунжего… Уж никак не старше шестнадцати?!

«Что это? Старческое слабоумие? Слезливость? Жажда чьего-то прощения за все… содеянное?!»

— Феня! Фе-еняя!! — крикнул он во всю мощь вдруг распрямившихся легких. — Костюм! Да нет! Парадный!.. Крахмальный воротничок… И не эти… Не эти башмаки — английские! В которых вы меня собираетесь в гроб класть!..

— Да что вы… Такое говорите? — уже металась по комнате Февронья Савватеевна. — То вроде больной?! А то…

— Я еще вас всех… Переживу! — не мог остановиться, рассвирепевший (На кого? На Бога? Чёрта? На самого себя?) Александр Кириллович. — Ишь, как вы все тут расхрабрились! Только чуть приболей… Все! Все голову подняли! Демократию, видите ли, развели?! Я с этим быстро покончу. Лечить они меня вздумали?! Все! Конец!

Он трусцой шлепал по комнате, опробывая башмаки. «Не жмут ли?» — Февронья Савватеевна смотрела на него во все глаза!

— Вы теперь у меня будете по одной половице ходить! — бушевал Корсаков. — А на другую — и не взглянете! Как шелковая… У меня будете!

Александр Кириллович ловким, сто лет назад отработанным движением завязал галстук. Хотел переменить на другой, но только махнул рукой…

Февронья Савватеевна, услышав шум на улице, поспешила к двери. Корсаков замер…

«Сесть на свое обычное место? В вольтеровское кресло? Но тогда зачем был весь парад? Иван знает, что я болен? Хорошо! Он сейчас устроит ему классического больного!»

Александр Кириллович начал вертеть ручку транзистора, пытаясь найти на коротких волнах какую-нибудь поп- или рок-музыку. Но там только что-то трещало, выло… Вдруг будто рядом начинал говорить какой-нибудь саудовский араб… «Понастроили себе сверхтрансляторов! И рады, как дети!»

Он хотел было уже выключить приемник, как вдруг довольно отчетливо раздалась русская, «закордонная» речь.

«А! Вот это… То, что нужно! Сейчас Логинов… Застанет старого коммуниста за слушанием «голосов». О-ля-ля!»

Александр Кириллович не отдавал себе отчета, о чем бубнил непрофессиональный, но въедливо-печальный голос комментатора. Он присел было на стул: заложил ногу на ногу, принял задумчивое выражение… Так рисовали в известной сусальной картине Ильича, слушающего музыку.

Но вдруг Корсаков начал понимать, что говорил комментатор.

«Волна христианского обновления, которая затопила сегодня Россию… Есть живое доказательство непринятия народом доктрины Кремля. Нуждающиеся в самом необходимом и не находящие его на прилавках магазинов или отворачивающиеся от него, как не соответствующего элементарным представлениям современного человека о качестве, моде и ассортименте… Советские люди пытаются найти оправдание и цель своей жизни хотя бы в христианской надежде…»

— Значит? «Затопили»?! — про себя проговорил Корсаков. — «Христианское обновление?..»

Он почувствовал, что невесело смеется.

— Если что и затопила?.. То — водка! — крикнул он и ударил кулаком по колену.

Февронья, испуганная, заглянула в кабинет. Он сидел, закрыв глаза. Не понимал, не хотел, незачем были ему эти нечистые, скользкие речи.

Как там говорил Ф. М. «Вечная жажда русского народа всеобщего, всенародного, всебратского единства во Христе?!»

Да, грустновато! Если не смешно…

«Единения во Христе, значит, жаждал русский народ?»

…Тогда, в тридцать третьем, за Корсаковым приехали на следующую ночь после разговора на веранде. Вернее, поздним вечером. В половине двенадцатого.

Машина осталась в березовой рощице — дальше проезда не было. На крыльцо поднялся пожилой, в штатском. Мягкое, полноватое интеллигентное лицо. Шагах в трех-четырех стояли еще двое — в военной форме.

— Корсаков? Александр Кириллович?

По старой солдатской привычке он аккуратно и быстро оделся. Потянулся к плащу — на улице накрапывал теплый дождь. Трава блестела черным лаком.

Не обязательно, — показал на плащ сотрудник в штатском. — Мы на машине.

Александр Кириллович услышал, как растворилась дверь. Обернувшись, он увидел закутавшуюся в оренбургский платок, позевывавшую Машу.

Она была совершенно спокойна!

— Мы вас разбудили? — почти галантно спросил штатский. Он был похож сейчас на вежливого соседа по даче.

— Ну, что вы! Я читала…

Машенька протянула к Корсакову руки и, потянувшись, как со сна, — спокойно-спокойно, домашне-домашне! — чуть зевнув, поцеловала его в щеку.

— У нас здесь такая скука! — улыбнулась она «соседу». — А в Москве Александр Кириллович… Хоть немножко развеется!

Она погладила Корсакова по плечу. На мгновение прижалась к нему, прощаясь. Только через несколько секунд, уже идя за штатским по мокрому участку, Александр понял, что она даже не произнесла, а выдохнула, передала ему: «Это не арест!»

Он на секунду замер… И тут же за его плечами, во влажной зеленой темноте, выросли двое одинаковых военных.

— Что-нибудь забыли? — чуть быстрее, чем нужно, спросил пожилой.

— Нет! — сам себе ответил Корсаков. Только для этих слов Маша и вышла проводить его. Сколько же раз за ее в общем-то короткую жизнь она видела аресты? Аресты отца, родственников, близких, дальних… В России, в эмиграции, в Шанхае!

Она-то знала! Она-то разбиралась! — И он с благодарностью, с неожиданным, непривычным чувством неодиночества поверил ей.

— Если можно… Чуть быстрее! — тихо сказал штатский, незаметно посмотрев на наручные часы.

* * *

— Что же… Вы! Не появляетесь?

Сталин сидел на низкой кушетке, покрытой свисающим со стены, неновым темным ковром. На даче (в пределах Москвы, как понял Корсаков, когда они мчались по городу) было прохладно. На плечах Иосифа Виссарионовича была меховая безрукавка.

— Самим приходится… Искать!

Он сидел, опустив плечи, опершись двумя руками о диван. Смотрел за окно, где раскачивались темные, тяжелые ели.

— Тоже мне — барын!

Корсаков молчал.

Сталин не спеша, искоса, равнодушно посмотрел на него. Оценил, что Корсаков не оправдывается.

— Читал твой отчет, — тихо сказал Иосиф Виссарионович. — В общем… — Повисла пауза, от которой Корсакову стало холодно. — …Ты правильно оцениваешь политическую ситуацию!

Снова посмотрел на Корсакова — «почувствовал ли тот облегчение? От его, сталинской, похвалы?»

И вдруг тоном приказа: «Садись!»

Александр Кириллович присел на стул у круглого, покрытого плюшевой скатертью, стола.

Казалось, Сталин не очень представлял, о чем пойдет разговор.

— Молчишь?

Корсаков не ответил.

— Почему не добивался личной встречи?

Он начинал сердиться.

— Вы слишком занятый человек… Товарищ Сталин.

— Эх!! — гортанно выкрикнул Иосиф Виссарионович. — Уже — «наговорили»! И что за народ?! Как сплетницы! Как кухарки какие-то…

Он, с едва заметным напряжением, поднялся с низкой тахты, сделал шаг к Корсакову. Остановился, поправил спадающую с плеч безрукавку.

— Ты! Такие, как ты… — он приподнял палец, начиная мысль… — Золотой запас партии! Мы с тобой одну каторжанскую пайку делили! А они… это ели? Они?.. Это знают?!

И ответил сам себе…

— Нэт!

Сделал несколько шагов по кабинету. Резко повернулся к Корсакову — с вдруг потемневшими от гнева глазами.

— Они — бэлоручки! — Они хотят Революцию… Делать в белых перчатках!

Он махнул куда-то за стену.

— Не выйдет! Товарищи! «Золотой запас»?

Александр Кириллович вспоминал одного, второго, третьего… Может быть, десяток товарищей по подполью, по каторге, по первым съездам… Почти никого сегодня не было на первых ролях в партии. Кто погиб в первую мировую, кто в гражданскую… Кто был выброшен из партии, как участник дискуссий, тех или иных оппозиций… Нет, кто-то еще оставался, но это была скорее тонкая пленка над огромной массой пришедших в партию уже в мирные, относительно спокойные годы. «Когда партия уже была у власти!»

— Ты знал… — и Сталин назвал фамилию молодого командарма, с которым Корсаков недавно встретился на Никольской.

«Но… Почему — «знал»?»

— Очень он тебя… Защищал!

«Боже! От кого?!»

Сталин задержал взгляд, и, впервые за разговор, Александр Кириллович почувствовал всю спокойную тяжесть этих рыжих — с острым, черным ромбиком — глаз.

— Для меня лестно… Такое мнение моего командира! — почти по-уставному ответил Корсаков, поднявшись со стула.

Лицо Сталина передернулось. От презрительной ухмылки…

Он отошел к окну, достал трубку.

— Я много думал… О тебе… — почти печально, по-прежнему стоя спиной к нему, начал Иосиф Виссарионович.

«Почему? Откуда этот… отеческий тон?»

— Если быть реалистом?.. В политике? То надо отдать себе отчет в том…

Сталин обернулся и начал улыбаться. Медленно, с какой-то недоброй, восточной игривостью.

— Надо отдать отчет… — повторил он. — Что ты… Товарищ Корсаков, все-таки… Не-е наш человек!

Александр Кириллович почувствовал, что у него начинает сводить скулы. Он не заметил, как снова опустился на стул.

— Не надо так волноваться… — усмехнулся Сталин. Подошел к столу и наклонился над пепельницей. — Но Революцию делали всякие люди! Революция больше! Шире всех нас. Всех!

Он снова поднес спичку к трубке.

— А ведь только такому делу и можно служить? Как думаешь? Которое… Больше — тебя? — он вопросительно наклонился к Корсакову.

— Наверно, — выдавил из себя Александр Кириллович.

— Человеку свойственно ошибаться, — неожиданно мягко сказал Сталин, прохаживаясь по кабинету. — Человэку! Но не Революции! Я — человэк. И поэтому я… Могу тоже ошибаться! Ведь так, товарищ Корсаков?

Александру Кирилловичу показалось, что Сталин улыбается.

— В моем случае… Да! — Все-таки нашел в себе силы подняться со стула Корсаков.

— Я люблю… вэрить людям! — снова приподнял указательный палец вождь. — Я хочу… Им вэрить!.. Но как горько… Как трагически горько. Когда… Я ошибаюсь в них! И дело тут — не во мне! Что допустил ошибку… товарищ Сталин? Это в историческом плане… Не бог весть какая трагедия! А если ошиблась партия — это…

Он подошел ближе к Корсакову.

— Это… Плохо! — неожиданно просто закончил он.

«В одном этом слове «плохо» было так много!»

— Не надо обманывать народ! — вдруг резко и отчетливо проговорил Сталин. Корсаков понял всю реальность, всю весомость угрозы.

«Боже мой, какая все ерунда! Все эти выборы на съезд?! Его, Корсакова, вроде бы безупречная партийная биография! …Когда-то так барин обещал выдрать на конюшне. За малейшую провинность. Только конюшни-то нынче другие!»

— Бледный… какой-то. Ты же молодой человек! Больше чем на пятнадцать лет моложе меня! Еще упадешь тут в обморок… Как какая-нибудь институтка!

— Я здоров!

— Надеюсь, — вдруг, откровенно недобро, сказал вождь. — Ты, кажется… женился? Или женишься?

Вопрос повис в воздухе.

Одно его неверное слово… Шаг назад… И Машеньки больше не будет! Навсегда! Не будет…

— Да! Женюсь, — как можно тверже сказал Корсаков.

— На такой… Нэпроверенной? С темной биографией… Жэнщине? — почти брезгливо начал Сталин. Но в этот момент он увидел, как расширились зрачки еле сдерживающего себя Корсакова. Сталин понял, что попал в самое слабое место. В самое беззащитное…

«Этот человек — любит? Значит, он не неуязвим! Как о нем говорили…»

— Хотя… — вдруг развел руками Сталин. — Вы же… В каком-то смысле… «Два сапога — пара?» Хорошо! Пусть и в нашем ЦК… Будет дворянская семья!

Он говорил это уже как какой-нибудь отец Лоренцо… Романтик!!! Добрый гений! Старый деревенский священник!

Он коротко хохотнул и, почти весело глядя на Александра Кирилловича, сказал:

— А вообще, я сам… Человэк — дворянской культуры! Только нэ говори этого… Никому!

Сталин потянулся к початой бутылке вина и снова разлил вино в два бокала.

— Много нэхорошего… Мне говорили о тебе! — по-прежнему улыбаясь, продолжал он с бокалом в руке. — Но я… Нэ поверил! Если у кого-то и осталось еще понятие о верности?.. О чести?! Так у кого же? Как не у таких… Как ты?!

Он чокнулся с Корсаковым.

Этот полуреальный, скачущий, какой-то мертвенно-белый разговор может дать… Подарить ему несколько лет жизни… Простой, деятельной… Живой жизни!

— Я хочу… Работать! — неожиданно, тихо и искренне, сказал Корсаков.

— Поедешь за Урал.

Сталин назвал крупный сибирский край.

— Я тэбе… Верю!

Он залпом осушил высокий, простого стекла, бокал вина.

…Как безутешно, как горько плакала Маша, когда он вернулся, счастливый…

«Как же он не мог понять тогда, почему она плачет?!»

Ведь его возродил к жизни Сам! Сам! Теперь ему, Корсакову, никто и ничто не страшен.

Но Маша от его захлебывающихся, нервно-счастливых слов только бросилась поперек широкой кровати, и, казалось, ничто на свете не могло остановить ее отчаянных, женских, прекрасных слез.

…Они уехали за Урал мужем и женой. Тогда признавался гражданский брак. Они обошлись без смущавшей обоих церемонии свадьбы.

Вечером, прощаясь с Подрезково, выпили шампанского. Больше всех, казалось, веселилась Женечка. Ей удалось устроиться сестрой-хозяйкой в санаторий научных работников. Ученые, старые и растерянные ученые, очень веселили Женечку. Она строила смешные планы — женит на себе восьмидесятилетнего академика и будет моложе его внуков…

Они пробыли в Сибири больше пяти лет. И все эти годы рядом с ними был веснушчатый, легкомысленный, напористый Ваня Логинов. Балагур, душа любой компании, преданный и почти влюбленный в свое начальство… Влюбленный в его жену, в их дом, в их книги, в манеру разговаривать… Влюбленный в ученые споры, для понимания которых у него иногда не хватало «грамотешки»… Верный адъютант, шофер, тактичный советник… Отчаянная голова!

Не сносить бы ему этой жестко-кудрявой, отчаянно-рыжей, толковой головы, если бы Корсаков вовремя не пресек всякие связи с ним, не отослал в дальний район… А на допросах через пять лет не отводил бы его фигуру в сторону, как случайную, незначительную… Почти смешную!

Может быть, благодаря этому и прошел Иван Дмитриевич те годы. Медленно, но верно поднимался, ступенька за ступенькой, в гору.

Когда Корсакова реабилитировали, он узнал от Маши, что через третьи руки, через троюродных сестер, через случайные оказии все годы его «небытия», время от времени, Иван досылал им деньги. И прекрасно знал, что, если бы обнаружилась его связь с семьей «врага народа», ему бы не сносить головы.

Ваня-Ванечка… Иван Дмитриевич! Сложная, памятливая, рисковая русская голова!

— Где же он?! Вроде бы машина приехала… — проговорил вслух Александр Кириллович. Он хотел было подняться, но какая-то старческая, естественная слабость снова парализовала его.

«В двух шагах от людей… а как будто за тысячу верст!»

За стеной… И стена-то эта не из камня, не из бревен. А в душе его — в немотной старости. В том, что они в жизни… А он уже, хоть и одной ногой, но вне ее.

Александр Кириллович понимал, что она… смерть ждет его уже очень скоро. Он думал об этом часто и по-разному… Но сейчас почему-то все представилось с особой ясностью. Представилась не процедура его похорон. Не черный квадратик в двух-трех газетах. Не поминки, слезы и венки!.. Не скорое и естественное забвение… А что-то другое!

Машенька перед смертью говорила: «А я представляю, как вы будете жить без меня. Как ни в чем не бывало. Так и должно быть!»

Сквозь слезы она все равно улыбалась. И жалела его.

«Его жалела — не себя!»

Он так не мог…

К себе у него тоже не было жалости. Было скорее недоумение… Невозможность охватить, понять ту последнюю, все заканчивающую и, может быть, все разрешающую секунду! Именно о ней он чаще всего думал… Он не верил ни во внезапно вспыхнувший свет… Ни в реальность другой жизни… Ни в райские кущи, ни в чистилище и ад…

Экзистенциалисты говорят, что в ту последнюю секунду открывается истина? Субстанция жизни?

Значит, он уже недалек от нее. Может, через год… А, может, через день? Или через четверть часа…

«Какой он, оказывается, счастливчик! Прошел всю эту бесконечную пустыню, переплыл сотни рек, покорил выси! И теперь на пороге…»

— Чего?! — ударил он кулаком по подлокотнику кресла. И уже тише спросил себя, спросил пытливее: — Чего-о??!

Как хорошо… Как по-детски радостно… Было бы действительно слиться с миром в какой-то новой истине. Со всем живущим и умершим! На это раньше в жизни не было ни сил, ни времени… А вот — действительно! — слиться всей душой! Всей плотью своей… И почувствовать, что ничего на свете нет более важного, чем эта нежность ко всему, что родило и забирает тебя к себе!

Как-то поздней ночью, когда не спалось, он включил транзистор. Долго слушал Баха. Мессу си минор… «Высокую Мессу». Уже начинало светать… Среди этих летящих голосов — женских, детских, мужественных, — в волнах этой вселенской печали, он вдруг почувствовал себя ребенком. На коленях у бога или у какого-то огромного усталого человека…

«Апостола Павла?»

Маленький, обнаженный, еще не стыдящийся своей наготы… Играет и гугукает… и хватается пухлыми еще своими ручонками за седую, теплую бороду…

…Светлый, немецкий, упругий голос — без страданий, будто в легком космическом холоде — вел свою партию все выше и выше. Александру Кирилловичу вдруг показалось… Что вот и оно! Вот! Он умирает… В великом покое!

Но тогда, вместо смерти, конца, он вдруг — неожиданно молодо — заснул… И уже в полусне подумал… Что мы, я, человек… это то же самое, что и квант… И волна и частица — одновременно! Как частица, мы распадаемся… А как волна — существуем вечно!

«Вечно!»

И сейчас воспоминание о той ночи помогло ему перевалить через тугой, глухой вал тоски. Снова стало ясно мыслям… Всегда верная ему воля освободилась от страха!

Только тело еще ныло… Каждый мускул… И было горько во рту… Словно какой-то остаточный, липкий яд… еще не ушел из тканей… Ему надо было на воздух! И быстрее… В беседку!

Там что-то ремонтировали? Может, нельзя?! — мелькнуло на периферии сознания… Но и это сейчас было неважно!

Корсаков еще раз вздохнул — для разбега. И двинулся к двери!

На кухне, за длинным полуосвещенным столом сидели и о чем-то вполголоса уютно разговаривали Феня и Иван Дмитриевич…

Логинов встал…

Александр Кириллович неверной походкой, не глядя на них, старался пересечь кухню. Его, как пьяного, шатало из стороны в сторону. Но лицо было замкнуто. Строго! Почти гневно…

Февронья Савватеевна успела накинуть ему на плечи плащ и слегка придерживала за плечи.

Корсаков хотел было отстраниться, но почувствовал, что его поддерживают уже мужские руки.

— Да, да! Ваня! Пойдем… Подышим воздухом… — с трудом выговорил он и, схватившись за притолоку двери, оглянулся. Рядом с его глазами было немолодое, прищуренное от близорукости, крупное лицо усталого седого человека.

— А где же твои… эти? — Александр Кириллович потянулся к его шевелюре.

— Что?

— Где же… твои кудри? А, Иван? — улыбнулся слабой улыбкой старик. — А? Рыжие-прерыжие?

Логинов только крепче сжал его плечи и осторожно повел к темнеющей в глубине сада беседке. Неестественно белыми казались в вечернем свете новые, замененные Василием и его деверем, свежие доски на полу и по бортам летнего корсаковского убежища.

— А ведь умеют… Умеют же эти пьяницы… работать! — переводя дыхание, сказал Александр Кириллович. — Если… прижмет!

— Это о них… Февронья Савватеевна говорила? — негромко спросил Логинов, садясь в угол беседки. — Какую-то палатку свернули?

Ивану Дмитриевичу было неудобно сидеть на узкой, влажной от вечерней росы скамейке. Темное пальто, наброшенное на плечи, все время сползало…

— Ну? Что ты там… вертишься? — недовольно спросил Александр Кириллович. — Скажи, чтобы тебе стул принесли!

Он кивнул в сторону казавшихся неподвижными кустов. Логинов кашлянул, потом встал… Сам пошел в дом и через минуту-другую принес крепкий, деревянный стул.

— Демократ! — тихо, про себя, сказал Корсаков.

— Твоя школа! — неожиданно твердо ответил Логинов.

— Ну?

В ответ было молчание.

— Ты что? Так тяжело дышишь? Простудился? — начал было Корсаков, но Логинов прервал его.

— Я к тебе… Александр Кириллович, — сказал и снова замолк Иван. Его темная, крупная фигура была неподвижна.

— Понятно, что ко мне… — не сразу, глухо ответил старик.

— Я бы и вчера… Да переговоры… Протокол! — снова, непривычно тихо, прозвучал голос Ивана.

— Со смыслом?.. Переговоры-то?! — по-прежнему настороженно, отчужденно поинтересовался Корсаков. — Протокол твой?

— М-да, — словно не слыша вопроса, проговорил Логинов и потянулся за сигаретами.

— Тебе ж нельзя! — с неожиданной заботой сказал Корсаков.

— Теперь… Все можно! — вырвалось у Логинова.

— Что значит? «Теперь»? — Он подался вперед. — Снимают, что ли?

— Меня… Уже не могут «снять»! Меня могут… только «освободить»… — усмехнулся Логинов. — Нет… Не в этом дело!

— Ну! А в чем? Что ты приехал? Загадками со мной разговаривать?

Корсаков уже откровенно сердился.

— Переговоры продлятся еще три дня… — не сразу, словно сам с собой, говорил Иван Дмитриевич. — Тебе, Александр Кириллович, объяснять нашу позицию по отношению… вообще Западной Европы… Не надо?!

— Ну? — как бы просил продолжать Корсаков.

— Своего не отдадим… Но и лезть в Европу… Со всякими авантюрами… Никогда не собирались! И не собираемся…

И снова, в ответ, было осторожное, внимательное корсаковское молчание.

— Хотя… Есть горячие головы! И у нас… И в компартиях западных…

— Есть! — согласился Корсаков. — И всегда! Были!

— Вот, вот… В прошлом году, как ты знаешь, был я в Европе. Результаты вроде были обнадеживающие. Так что… Сегодняшние переговоры подготовлены тогда!

Иван Дмитриевич снова замолчал. В вечерней тишине было слышно, как разговаривают в доме… Вроде бы негромкий, но распорядительный голос Февроньи.

— А сейчас… В общем-то осталось закрепить договоренности. Подписать официальное соглашение. Но…

Александр Кириллович почувствовал, как внимательно смотрел на него Логинов.

— Что? Не соблюдают условий? — заинтересованнее, тише спросил Корсаков. — Есть данные?

— Да, вроде бы нет… Данных! — почему-то вздохнул Логинов.

— А, по-твоему… Их кабинет-то крепко сидит? — продолжил Александр Кириллович. — Оппозиция ведь у них — могучая! Ни перед чем не постоит… Народ-то все отпетый!

Логинов встал, сделал два шага по беседке. Положил теплую, большую ладонь на запястье Александра Кирилловича.

— Все так… Александр Кириллович! Все возможно! И могли пойти на уступки оппозиции. За нашей спиной… Тем более большинства у них в парламенте нет. Могли и американцам… Дать отступного! Мол, переговоры с русскими, — это одно… А европейская безопасность — другое!

— Но ведь просочилось бы… где-нибудь? — так же тихо, уже делово и спокойно, спрашивал Александр Кириллович.

— В том-то и дело… Что ничего нет… Нахабин головой ручается?! — еще тише, почти про себя, проговорил Логинов.

— Что? Уже не веришь ему?.. — замкнулся старик. — Ты же сам Нахабина всю жизнь поднимал… Продублировать не можешь?

Голос Александра Кирилловича теперь был не похож на стариковский. Таким голосом когда-то он разговаривал со своим помощником.

— То-то и оно… Согласия нет… в моих помощниках! — осторожно ответил Иван Дмитриевич.

— А время — не терпит? — как эхо, снова повторил Логинов. — Через два дня переговоры должны закончиться… Подписанием. Закончиться!

— Это ты решил… Что подписанием? Ты? — настойчиво повторял Александр Кириллович.

— Не только… я, — ответил Логинов. — Но это ведь мой участок. Мне и…

— Решать? — подсказал Корсаков.

— Мне… И отвечать! — вздохнул Логинов. — И за это… И за многое другое! Сам знаешь…

Логинов встал и отошел к выходу из беседки. Курил…

Как всегда в их разговорах, наступил момент, когда Корсаков почувствовал, что Иван скажет и спросит только то, что ему нужно. Ни слова больше… Наступит пауза… Предел… Да, Ивану нужно было выговориться! Выговориться перед человеком, которому он верил… Иногда, редко, действительно он искал совета… Иногда подсказки… Даже жалости искал! И, может быть, находил все это в их неторопливых беседах? В беседах, связывавших его, Ивана Дмитриевича Логинова… Немолодого (давно уже сам дедушка!), спокойного, недоверчивого человека с тем вездесущим, горящим, балагурящим, далеко смотрящим Ванькой Логиновым… С мальцом, которого поставил на эти рельсы… дал первое ускорение… в общем-то пригрел и всему-всему научил этот… Теперь уже древний — из другого времени — старик!

Но… было в их отношениях — и теперь, и раньше! — какое-то почти назаметное противостояние. Даже ревность друг к другу! И, может быть, этим объяснял Александр Кириллович, что Ивана и тянуло к нему, и отталкивало. В определенный момент что-то настораживало… Как, например, сейчас… Хотя именно сегодня он чувствовал, что перед ним не Иван… Не просто Логинов.

Все, что подвластно этому человеку, можно было бы перечислять и перечислять…

Но за всем этим Корсаков видел и другое… Это была не просто власть. А тяжелая, неумолимая, придавливающая его широкие плечи, пожизненная обязанность. Нет, не случайно пришел на это место Ваня Логинов. Этого не могло не случиться. Это было бы так же невозможно… Как невозможно, чтобы белые победили тогда в гражданской… Как невозможно, чтобы не выступил вперед Сталин… Невозможно было бы поражение в войне с Гитлером…

И невозможно было бы… чтобы Иван Логинов не был вскормлен другими — не его — руками!

Он понимал, что все в этом мире, в его движении, обусловлено. Неумолимо! Но еще Корсаков понимал — не без протеста, не без печали! — что и его судьбе был дан только один срок. Только те годы… И еще — что он был только зерном прошлого урожая, брошенным в землю, чтобы родить новое зерно.

Корсаков неожиданно засмеялся своим мыслям.

— Нет… нет… — покачал головой старик. — А ведь раньше — уже не ты! А те, кого ты воспитал! Кому доверился… Так что, твое время прошло! Ванечка! — Эти слова были сказаны резко, безжалостно, словно сводя счеты… — А отвечать — это другое! Отвечаю-то я… Может быть, за все, что получилось в нашей жизни… Что задумывали! И что получилось! А решают уже другие…

— Не понял? — коротко и отчужденно спросил Логинов.

— Понял! Все ты понял! — резко, даже зло выкрикнул Александр Кириллович.

Иван Дмитриевич молчал.

— А кто же… По-вашему, тянет весь этот воз? Нахабин, что ли? Или помощники мои? — все-таки не сдержался Логинов. — Знаете… Сегодня они здесь! А завтра могут… Поискать себе другой работы!

— Ну… Это ты перехватил! — спокойно возразил старик. — Они ведь теперь — высокая номенклатура! Тебе одному… Нет! Они тебе уже не по зубам!

— А к чему… Весь этот разговор? — вдруг недобро, возвращаясь к чему-то более важному, спросил Логинов. — Как это он… У нас возник?

— Естественно… Возник, — почти печально ответил Александр Кириллович. — Ты что думаешь? Я ничего не вижу? Не слышу? Не знаю? Сижу здесь на дачке… в садике? В глухой отставке? Времени много! Вот, и соображаю…

Логинов встал, распрямил плечи. Он хотел было уйти, но Корсаков словно бы не заметил этого.

— Манаков-то ведь… Кажется, моложе тебя? А? — неожиданно, с усмешкой, начал Корсаков. — Я же его еще по Ленинграду помню! По блокаде! Оч-чень энергичный человек… И сухой такой. И умница!

— Он мало изменился, — нехотя ответил Иван Дмитриевич. — Племянник его… Карманов. Тоже не без способностей. С хваткой! И школа — дядина…

— Как же… Как же! Помню, — оживился Корсаков. — Он в блокаду ребенка усыновил. В кармане его принес… У него такая большая плащ-палатка была. Американская, кажется? И огромные карманы! Так вот, прямо в горком, ко мне принес этого мальчонку… Ну, поверь мне, Вань, такого маленького… дитя? Я больше не видел! Сейчас, наверно, и не узнаю. И фамилию ему тогда мы дали — Карманов!

Старик тихо, забыв обо всем, рассмеялся…

— Кого? Карманова? Это точно! Не узнаешь!

— Да и где? — с тем же необязательным интересом говорил Александр Кириллович. — Где я его увижу? Ко мне сюда никто не ездит. Разве ты — раз в год! — соберешься?

Логинов быстро обернулся и прямо спросил:

— А Кирилл? Сын? Давно не был?

Корсаков опустил глаза и надолго замолчал. Он знал — начиналось главное.

— Если бы была… Жива Маша… — еще сдерживая себя, тихо сказал старик. — Она бы… Не пустила тебя… Сегодня в дом!

И неожиданно вскрикнул: — «Понял?!»

При ее имени Иван Дмитриевич стих.

— И уходи! — резким движением длинных, белых пальцев — от себя, с презрением! — отсылал его Корсаков. — Уезжай! Я не могу с тобой… Сегодня…

«Неужели он уже все знает? — подумал Логинов. — Но откуда?»

— Не надо! Александр Кириллович… — Он снова сел рядом со стариком. Обнял его за сжатые, окостеневшие плечи. — Ты пойми, Александр Кириллович… Дело-то уж… Больно непростое! Ты сам меня учил… Дорогой мой…

Иван Дмитриевич знал, что старик не сможет долго сопротивляться. И потом — «государственное» дело для старика по-прежнему было святым.

Кстати, и сына этому он научил… «На мою голову», — невольно подумал Логинов.

— Я ни о чем не хочу… Тебя просить! Не просил — и не буду! — неожиданно высоким, срывающимся голосом прокричал старик. — Но я должен знать! Он виноват? Хоть в чем-нибудь?!

— Да, вроде…

— Нет, не «вроде»?! Такое — отцу… Не говорят!

Он закашлялся, начал быстро искать платок. В сумерки, в тишине сада, Ивану Дмитриевичу показалось, что из уст старика вырвался какой-то всхлип.

— Давай спокойнее… Александр Кириллович! — Логинов брал разговор в свои руки. — Ты пойми… Если мы подпишем соглашение… То получат гарантию с нашей стороны, что в случае войны «они — не под колпаком»! То есть на их территорию… мы не направляем ракеты первого удара… Мы даем эту гарантию! А они — дают гарантию, что на их территории… Нет атомного оружия! «Они не производили… И не производят!» Это — главное!

— А гарантии? Что они не производили? И не производят? — тихо, но уже внимая Логинову, спросил Александр Кириллович.

— А вот… Гарантии? — вздохнул Логинов. — Конечно, есть и МАГАТЭ. Есть много возможностей… Но они не пустят к себе наших наблюдателей! Да и мы тоже… Лишний раз распахивать двери перед ними не стремимся.

Иван Дмитриевич снова посмотрел на старика. Тот сидел, насупившись… Отчужденный, задумчивый.

— Вопрос доверия? — вздохнул Александр Кириллович. — Все тот же! На весь век. Двадцатый век… Вопрос! Хотя… Какой же это вопрос? — продолжил, усмехнувшись, Корсаков. — Это уже не вопрос! Это аксиома! Нет доверия… Не будет доверять человек человеку! Государство — государству! Мы — им! Они — нам! Ты — мне! Я — сыну…

Логинов заерзал на стуле и, нехотя, сдерживаясь, но ответил.

— Ну? Какая же им? Нашим, так сказать… Классовым врагам? Может быть вера? Ты же знаешь, такая установка нашего… Генерального; И его личного штаба.

— А ты ему и перечить не можешь?

Логинов только отвел глаза…

— А ты никогда не думал? Что я ведь тоже — твой классовый враг? — неожиданно, после паузы, спросил Александр Кириллович. — А как же! Я же потомственный дворянин? Сын и внук… И правнук крепостников! А ты — крестьянин! И твои предки были крепостные?.. Не так, что ли?

Корсакова буквально трясло, хотя говорил он тихо, с каким-то бешеным весельем. Но голос его казался по-прежнему спокойным.

— И Ленин! Кстати… Тоже был дворянин! И Тухачевский! И Красин! Еще называть?..

— Я Февронью Савватеевну… Позову…

— А Машенька, кстати… Тоже… была! Тоже…

У старика перехватило дыхание, и Логинов почувствовал, как у него на руках обмякает тяжелое корсаковское тело.

— Слу… шай! — все равно пытался досказать старик. — Значит, кроме классовой… Этой твоей… есть что-то другое? Более важное?! Совесть… Сострадание? Честь… Ты… ты… вспомни Машеньку! Ты вспомни! Где бы ты был, если бы не она… А ты… Ты не веришь ее сыну? Да он… В сто раз честнее… Чище! Преданнее делу, чем все твои… И его… Генерального! Приспешники! Наемники…

Он, вырвавшись из рук испуганного Логинова, сам поднялся на еще нетвердых ногах. И закричал во всю, еще бившуюся в кем силу:

— Вон! Вон отсюда! — И неожиданно… он глубоко вздохнул… Не найдя другого слова, выпалил: — Ты… Ты… Неудачник! Болван!

«Это было почти смешно! Его, Логинова… Назвать «неудачником»… «Болваном»?

На помощь уже спешила Февронья Савватеевна в белеющем в темноте оренбургском платке.

Надо было еще кого-нибудь позвать. Логинов оглянулся, но в это же время почувствовал, как старик тянет его за руку. Осторожно и настойчиво тянет… Так делают дети, когда хотят попросить прощения.

— Помоги… Ваня! Не клони головы! — еле слышно произнес Александр Кириллович. — Мне холодно…

И он посмотрел на Логинова беспомощными, далекими глазами.

12

В углу высокой комнаты, на тахте, среди сбившегося белья, спал человек. Казалось, он весь был составлен из углов. Острые коленки… локти… Длинный, худой нос.

Кирилл с порога смотрел на его немолодое, помятое, злое лицо. Это к нему, сюда, в эту огромную пустынную квартиру на улице Горького, привезла его дочь?

«Кто он ей?»

Кирилл оглянулся — за спиной стояла Галя. Она выдержала его взгляд. Осторожно, бережно, как с маленького, начала снимать с него пальто. Отнесла одежду — свою и его — в коридор, на просторную, пустую вешалку.

Кирилл по-прежнему стоял на пороге. Она осторожно подтолкнула его, мол, входи.

— Ты… Здесь живешь? — осторожно, боясь разбудить спящего, спросил Кирилл. Он еще не верил…

Она кивнула головой и села за круглый, массивный стол на толстых ножках в виде львиных лап.

— А кто… Еще здесь? — начал было Кирилл, но дочь остановила его движением руки, мол, тише.

Кирилл Александрович по-прежнему старался не смотреть в сторону спящего.

Огляделся. Комната была пустынна.

— Мы здесь… Временно! — поймала его взгляд Галя. У нее был голос взрослой женщины.

— А чья это квартира? — тихо спросил Корсаков. — Снимаете?

— Его тетки! — кивнула Галя в сторону спящего.

Кирилл снова постарался не посмотреть на него.

— И что же… Ты собираешься?..

Дочь опередила его вопрос.

— Рожать… Собираюсь!

Он опустил голову. У него были грязные, помятые туфли.

— А мать? Знает? — еще тише спросил отец.

— Знает! — ответила Галя. — Она… Все знает!

Кирилл выразительно кивнул в сторону спящего. Галя опустила голову.

— Как они тебя нашли? — бесстрастно, отделенно спросил отец.

— Это он… Нашел, — твердо, защищая новое положение, ответила Галя.

Спящий не шелохнулся. Не было слышно даже его дыхания.

— Кто-нибудь в квартире еще есть?

— Евгения Корниловна… — И пояснила. — Тетка его.

— И давно? Это… у вас? — как можно обыденнее спросил Кирилл Александрович.

Галя встала, поправила свитерок — он плотно облегал уже взрослую, женскую грудь.

— Разве это важно? — поморщилась она. — Ну, еще в Риме… Помнишь, когда он приезжал…

Галя пошла к двери, но отец остановил ее.

— Куда ты?

Он боялся остаться наедине со спящим.

— Чай, что ли… Ты голоден? — ее движения, слова, вопросы были по-женски обыденны. В ней было сейчас что-то от хозяйничающей Марины. Только без ее энергии, без желания полностью, со страстью, отдаться любому делу — обеду, завариванию чая, приготовлению салата…

— Я не хочу! — быстро ответил Корсаков.

Надо было на что-то решаться.

— А, может… Лекарство какое-нибудь? У Евгении Корниловны их тьма…

Галя стояла у двери и, так же как он, ждала, и боялась момента, когда тот, в углу, проснется.

— Как же ты? Ну, все-таки… А? Как же это могло произойти? — с тупой, тягучей болью в душе спросил Кирилл Александрович. — Он же на курс меня младше учился… Ты посмотри… На кого он похож?!

Галя хотела было ответить, но только вздохнула, сдержавшись.

— Ты что же… Любишь его? — пытался помочь дочери Кирилл Александрович.

— Да! — быстро ответила она. — Не знаю…

— Ну, тогда… — он еще надеялся как-то переубедить или хотя бы понять дочь. — У него же семья! На что ты надеешься?

— На себя… надеюсь, — после паузы, тихо ответила Галя.

Кирилл поднял на нее глаза. Она стояла, набычив лоб, отведя глаза.

— У тебя еще второй курс… Только! — он сам понимал, что все бесполезно. Может быть, у Марины что-нибудь бы и получилось, но не у него!

— Я пойду! — наконец, решился он.

Галя сделала шаг, чтобы остановить отца.

— Тебе надо поговорить… С ним!

Корсаков рассматривал спящего. Блеклые, с сединой, волосы спутались… Рот приоткрыт… Как у ребенка или как у пьяного.

— Он что… — начал было Корсаков, но Галя сразу поняла его. — Пьяный?

— Нет, нет! Только две рюмки за обедом. Как обычно…

Теперь они уже оба смотрели на спящего. Корсаков чувствовал дыхание подошедшей дочери. Она и спрашивала его об этом спящем, немолодом человеке и одновременно еще пряталась за ним, за отцом. Искала защиты! А может быть, ждала последнего разрешения? Ждала даже его гнева? Отцовского!

Корсаков как онемел. Ни гнева, ни комментариев.

— А где мать? — задал вопрос Корсаков.

— На юге. В Ялте.

— Ты тоже была… «В Ялте»! — Корсаков вздохнул и, наконец, встал и начал надевать перчатки.

— Папа… — неожиданно всхлипнула она и уткнулась лицом в его плечо.

Он коротким, сильным движением прижал ее к себе. Они непроизвольно притихли… Затаились. Чтобы не разбудить человека, спящего в углу.

— Может… Пойдем? А? — быстро, с внезапной надеждой, спросил Корсаков. Она только отшатнулась от него.

— Что ты…

— Но… почему? — уже не сдерживаясь, во весь голос, спросил Кирилл Александрович. — Почему ты должна быть здесь…

— Я так хочу-у! — почти по складам — гневно, растерянно, — дурнея на глазах, напала на него дочь. — Нет! Нет! Я больше не могу! С матерью! Со всеми с вами…

Еще мгновение, и у нее бы началась истерика.

— Чего ты… Там? — раздался из угла недовольный голос. — Чего опять не поделили?

Корсаков обернулся.

Спавший резким движением отбросил подушку. Встал на ноги… Похлопал себя по карманам старых джинсов, ища сигареты.

Закурил мятую, кривую, и взгляд его проснулся.

— А-а… Это ты? — узнал он Корсакова. — Что? Морду пришел бить?

Он усмехнулся и потянулся к стоящему на полу телефону.

— Сейчас, сейчас! Обмозгуем это дело…

Его, еще заспанное, лицо стало осмысленным, властным — на другом конце провода подняли трубку.

— Нахабин. Привезли гостей с выставки? А остальные? А с внешторговцами у них как? А вы сами… Сами позвоните! Нет, в Большой я не поеду! А это не по моей линии! Пусть Верховный Совет… Да, да! И вообще я не любитель балета. И так раз десять в году смотрю «Лебединое»!..

Он встал и, держа телефон на длинном шнуре, вышел из комнаты. Он продолжал так же спокойно и делово выговаривать кому-то из подчиненных… Было слышно, как он с телефоном зашел в туалет. Теперь он отчитывал собеседника за время назначенной завтрашней встречи.

— Да не вертитесь вы! Под ногами! Евгения Корниловна! — это уже — не в телефон. — Буду! Буду обедать!

Потом в туалете спустили воду.

Наконец, он снова появился в комнате… Плечом поддерживая телефонную трубку, на ходу застегивая зиппер.

— Ну, пошлите в театр Тимошина! Он мне сегодня не нужен. Пусть только позвонит к ночи. Мне машину. К 17.00.

Он посмотрел на Корсакова, будто впервые увидел его.

— Да! — неожиданно крикнул в трубку. — Машину мне… На Горького! А с внешторговцами я сам разберусь…

Разговор был окончен. Нахабин плюхнулся обратно на тахту.

— Ну! Так, что? — Нахабин тер лицо сухими, худыми пальцами. — Обедать будем?

Не дождавшись ответа, крикнул:

— Корниловна! Жра-а-ать!

И зевнул — сладко, покойно.

— Вот, такие дела! — заговорщически, по-мальчишески многозначительно, сказал Нахабин и погрозил кому-то пальцем.

Корсаков смотрел на него почти с испугом.

«Что все это значило? Наглость? Чувство собственной безнаказанности? Или просто ему плевать на него, на Корсакова. Так же, как и на Галю. На какую-то там тетку. На гостей! На весь мир?!»

— Все детством… Занимаетесь? — словно угадал его мысли Нахабин. Пружинисто, одним движением поднялся с тахты.

Посоветовал — благожелательно, но не без угрозы.

— Бросать надо! Вот так! Кирилл Александрович.

Он пошел к двери, на пороге оглянулся. Галя, как привязанная, двинулась за ним.

— Прошу! — почти серьезно сказал Олег Павлович Корсакову. — Как говорится… «чем бог послал»!

Не дождавшись ответа, он шел впереди по длинному, высокому коридору. В его энергичной, подобранной, как у волка (почему так показалось? — подумалось Корсакову), походке уже не было ни гаерства, ни смущения, ни показной удали… Впереди Корсакова шел уверенный в себе, худой, властный человек.

Войдя в столовую, Нахабин быстро прошел к своему креслу во главе стола. Усадил рядом с собой Галю. Она смотрела на него с ожиданием… Словно задала вопрос и ждала ответа.

Резко выбросив худую, длинную руку, Нахабин молча, жестом, предложил Корсакову садиться.

Кирилл опустился на стул с высокой, гнутой спинкой.

Столовая резко отличалась от всего, что он видел в этой пустынной, неуютной квартире. Старинная, красного дерева, мебель. Тяжелые, угловатые павловские контуры были соразмерны немалой величине комнаты. Ни пылинки, ни пятнышка на полировке. Стол, покрытый старинной белоснежной камчатной скатертью, был накрыт, как для настоящего приема. Старинный фарфор, серебро… Хрустальные — не петровские ли еще? — штофы, солонки, тоже хрустальные подставки для серебра…

Все было подавляюще солидно! За этот стол не то что в джинсах, в обычном пиджаке было сесть неудобно. Нахабин как будто не замечал ничего этого. Он делово потянулся за грузинской зеленью, накладывая на тарелку салат. Все быстро, делово, энергично.

Олег Павлович потянулся к штофу и взглядом спросил Корсакова, сидевшего за пустой тарелкой. «Налить?»

— Налей, — кивнул Корсаков, и Нахабин чуть удивленно посмотрел на него.

— А ты чего не ешь? Или тебя наш Петрович… — Кадровик! Уже накормил? — тихо, пренебрежительно засмеялся он. Но сразу снова стал серьезным.

— А где же… Хозяйка? — стараясь быть спокойным, спросил Корсаков.

— Ты где? — крикнул в глубину квартиры Нахабин. — Евгения Корниловна! Гость тебя требует!

На пороге появилась немолодая, невысокого роста, быстрая женщина.

— Корсаков, — поднялся со стула Кирилл, поцеловал протянутую руку.

Они посмотрели друг другу в глаза.

— Вот… Вы какой? — искренне залюбовалась им Евгения Корниловна. — Олежек? А? Какая «морда»? А?

«Морда»? Что за амикошонство? Что за дурной тон?»

— Женя! Не бросайся на мужиков! Для тебя это… Поздновато! — Нахабин, как говорится, ел «в три горла». — И не забывай, что здесь… Дети!

Он притянул к себе голову Гали и осторожно, нежно поцеловал ее в висок. Она покраснела…

— Вы уж извините… У меня беспорядок! — обратилась хозяйка к Корсакову. — Только недавно переехала. Одну комнату и успела обставить. А везде еще…

Она только махнула рукой.

Евгения Корниловна сидела рядом с Корсаковым и по-прежнему с особым интересом разглядывала Кирилла. — Нет! Вы все-таки ужасно похожи…

— Тетя! — неожиданно зло одернул ее Нахабин.

— Ладно, — продолжил Нахабин, взяв себя в руки. Опустил голову. Замолчал.

Когда Корсаков снова встретился с ним взглядом, то понял, что сейчас будет сказано важное. Олег Павлович резко поставил граненую, старинного хрусталя, рюмку.

— Что ты сидишь? С постным лицом? Лучше бы действительно… Морду мне набил?

— Олег! — начала было Евгения Корниловна, но Нахабин отмахнулся от нее.

— У тебя что… Дочерей — «пруд пруди?!» Или одна… Все-таки?! — лицо Нахабина мгновенно стало красным, испитым, злым. — Или? Воспитание не позволяет?

Корсаков молча, аккуратно складывал салфетку.

— А мне… Мое воспитание! Позволяло! И позволяет! Потому что я живой человек! Потому что я ее — он ткнул худым, длинным, дрожащим пальцем в Галю — Ее… дуру! Люблю! И мне плевать, что ты там обо мне думаешь…

Он вскочил из-за стола и начал ходить вдоль окна.

— Мне плевать, зачем она… Зачем она пошла на это! — повторял он. Теперь это звучало растерянно. — Мне за сорок! А ей двадцати еще нет! И не делай постную мину! Вы прекрасно все знали! Пусть… не обо мне! Но ты знал… Знал, что твоя дочь… Беременна! Но не хотел отдавать себе в этом отчета? Не хотел беспокоить себя? Ты же выше этого?! Ты же — высоконравственный! Высокоидейный! Совершенство ты наше…

В тот же момент, со страшным металлическим грохотом, что-то рухнуло в глубине квартиры.

— Что… Это? — беспомощно озираясь, вскрикнул Нахабин. И тут же рассердился. — Что у вас творится в доме?! Тетя… Кто… Там еще?

— Женщина… Пришла стирать, — Евгения Корниловна была уже у двери. — Таз, кажется, упал…

— Так выгони ее! К чертовой матери! — кричал Олег. — И таз… свой выброси! Какие тазы?! У людей… Нормальные стиральные машины… А тут… Какие-то тазы?! Какие-то прачки?!

Он, со злости, двинул тяжелый старинный стул и ушиб ногу. Сморщился от боли…

Галя подошла к нему и обняла его за плечи.

— Ну, что вы сидите? Евгения Корниловна? Разберитесь! — пришел в себя Нахабин.

— Есть вещи… Олег Павлович! В которые я прошу вас… Не вмешиваться! — Она приподняла скатерть. — Такие ткани только дикарь может стирать в машине. Вы поняли меня?

Она очень серьезно посмотрела на Нахабина. Не ожидая ответа, вышла из столовой с высоко поднятой головой.

— О! О! Тоже — королева! Хранительница устоев!

Нахабин пытался пригласить Кирилла в сообщники. Он снова сел за стол, резким движением выпил остатки водки. Задумчиво, отстраненно, посмотрел на Галю.

— Мне… Уйти? — тихо спросила она.

Он молча кивнул головой.

Теперь, вдвоем, они сидели по разным концам длинного — бесконечно длинного — стола.

— Ты… Прости меня! — неожиданно открыто сказал Нахабин. — Просто не люблю я этого… Неясностей! Церемоний! Китайских…

Он ждал, что Корсаков ответит. Но Кирилл сидел в той же, неестественной, замершей позе.

— Болеешь, что ли? — спросил Нахабин. Лицо его исказила досада. — Ты не беспокойся! Галю я не брошу… — тихо добавил он. — С женой у меня давно… Непорядок! Отступится! Согласовано!

— Что… Согласовано? — еле слышно спросил Кирилл. Поднял глаза на Олега Павловича.

Нахабин увидел в них такую растерянность, такую боль, что невольно отвернулся.

— Не надо! Не надо… Так! На меня смотреть! Не маленький небось? Сам должен понимать! Такие вещи у нас надо согласовывать!

— Что?! Понимать? Что — согласовывать?!

— Ну, это… Все! — неопределенно показав рукой, ответил Олег. Встал, снова сел. Потянулся к штофу, но не налил. Потер рукой лицо.

— И у меня было такое… Когда… «Не в струю»! Не раскисал же я…

Нахабин неожиданно слабо улыбнулся.

— Тоже мне… родственничек! Будущий!

Он попытался перевести разговор на свойский, шутейный лад.

— Ты теперь кто мне получаешься? Деверь? Шурин?

Корсаков встал.

— Я пойду.

— Куда? Ты что! Куда ты пойдешь?! — испугался Нахабин. — Обед же…

Он уже снова сердился.

— Надо все выяснить! Я специально все дела отложил. Сам слышал!

Олег Павлович быстро посмотрел на часы.

— Почти сорок минут есть! Тридцать пять, вернее…

— За тридцать пять минут… Все выяснить? — усмехнулся Корсаков. — В другой раз. Когда-нибудь…

Он в первый раз посмотрел на Нахабина спокойно. Недобро.

Нахабин понял, что в Корсакове что-то переменилось.

Теперь он был чем-то защищен. Чем? Это Нахабину было непонятно.

— Хорошо…

Нахабин ладонью начал проводить по скатерти, словно смахивая несуществующие крошки.

— Поговорим прямо… Прямо! Ты понимаешь? Все эти… Наши семейные дела — это мелочь!

— Если мелочь… — так же негромко начал Корсаков. — Тогда пусть Галя живет дома! У тебя самого есть дети! И ты понимаешь…

— Это путается… — поднял голос Олег Павлович. — И очень некстати… Путается под ногами! Я не об этом! Перебил ты меня…

— Можешь не объяснять, — ответил Корсаков. — Я, кажется… Понимаю.

— Что? Что? Ты понимаешь? — насторожился Нахабин.

— В тридцать пять минут… Не уложимся!

— А ты короче!

— Почему… Моя телеграмма не дошла до Логинова?

Нахабин не ответил.

— А сейчас… Вы подписываете соглашения с ними! А ведь она многое изменила бы в переговорах? Просто перечеркнула бы их!

Корсаков подался вперед.

— Не Государству! А вам… Тебе, Тимошину… Отделу! Сколько вас там всех? Немало — думаю… Она — мешает! Получить очередной «гешефт». Премию, орден, повышение. А может, и оттеснить самого Логинова? А?.. Ну! Отвечай!

Он уже чувствовал знакомую, привычную почву под ногами. Мир снова становился логичнее, строже, контурнее…

— А-а! — Нахабин откинулся на спинку стула. — Вон как ты заговорил? Узнаю! Интонации… кое-кого…

Спокойный, властный и недоброжелательный человек — товарищ Нахабин. Государственный человек!

— Тебя же предупреждали — «не связывайся!» Ни Карманов, ни его дядя… Манаков Анатолий Петрович! Мягко говоря, не занимаются этими вопросами! Вплотную! Они — «соседи»! А ты знаешь, что мы живем во времени четкого… — Олег коротким, резким жестом словно разрубил что-то перед собой. — Четкого разделения… Ответственности. Прав! Обязанностей! А главное и последнее — решение о переговорах санкционировано… Самим!

— Через голову Ивана Дмитриевича?

— Он тоже дал согласие.

— Не зная моей телеграммы? Ну? Ты не ответил? Олег Павлович!

— Про что? Про твою телеграмму? — как о чем-то совершенно незначительном спросил Олег Павлович. — Она на месте… Подшита к переписке. Только она оказалась «дезой»! Точно! — он усмехнулся. — Что тебе еще хочется узнать? А то у меня действительно… Со временем! Что тебя пока защищает? Она! Галя… И еще я — твой будущий родственник. А защищать тебя надо! Надо… Есть… Нехорошее — на тебя!

«…Когда же успел этот длинный, худой, неистовый их студенческий, комсомольский деятель превратиться в этого гибкого, стального, безжалостного человека? В политика? Или «политикана»? Без совести? Без чести?!»

Да, Корсаков знал, что Нахабин — его заместитель, его помощник… Вообще все «они» на сегодняшний день были наиболее близкими людьми к Самому.

Их круг все расширялся и расширялся. Теперь в него входили и академики, и экономисты, и хозяева сферы массовой информации. Кирилл подозревал, что к ним примыкали и другие, более важные в государстве, силы…

Кто сейчас мог встать у них на пути? Кто мог открыть глаза Самому?

Один Манаков? А не слишком ли он умен? А не слишком ли он осторожен? Может быть, Манаков просто слишком дальновиден? А не много ли — «слишком»… Всех — вместе?!

— Санкционированы Самим… А Сам-то в каком состоянии?! Кто же этого не знал? Нахабин передергивается при имени Манакова! Но реальной опасности, кажется, не чувствует? Да, и в чем?! Может быть, эта опасность? Если реалистично… У него — все чисто! Он по долгу службы проводит политику партии, определенную съездом! Курс на разрядку! На развитие братских отношений с компартиями! На замораживание ядерных арсеналов! Все проще простого! Ясно, как божий день! Как круг! Как колесо!

«Все чисто — кроме моей телеграммы! Но она же признана «дезой?» А я? Кто? Ноль…»

И это тоже нужно понимать! И Корсаков понимал…

Но он понимал и то, что его телеграмма… Что она по-прежнему большой козырь в их еще непонятной ему, но реальной игре большой власти… Против кого? Против Манакова? А может… И самого Логинова?

— И еще… Я тебе советую! — встал Нахабин. — Не бросайся словами. Здесь нет ни Нахабина… Ни Манакова… Ни Логинова… Ни другого — какого! Имярека! А есть серьезное, партийное дело! Которое нам доверено… Слишком серьезное, чтобы…

Он коротко посмотрел на Корсакова, но сдержался. Слово «всякие» — или что еще похуже! — так и повисло в воздухе.

— И вообще! Есть дисциплина. Партийная. Государственная. Работай там, куда тебя направляют. Значит, так нужно!

— Кому? — Кирилл опустил голову.

— Тебя можно пожалеть… Есть более важные… вещи. — Олег Павлович был уже у двери. — Есть государственные интересы! И позволь… Уж нам судить, как их решать!

Корсаков встал. Надо во что бы то ни стало остановить, задержать Нахабина.

— Я…

— Ты! — резко сказал Олег Павлович. — Ты… Не играй! С огнем!

— Не угрожай, — спокойно ответил Кирилл Александрович.

— Это не моя профессия — угрожать, — наклонился к нему Нахабин. — На это… Есть другие люди!

Он вздохнул, махнул рукой и стремительно вышел из столовой. Своей упругой, раскачивающейся походкой. Как цапля на длинных сильных ногах…

У Кирилла пересохло в горле. Он взял со стола первую попавшуюся рюмку и выпил. Это была водка. Он захлебнулся, закашлялся.

Когда Кирилл обернулся, то увидел, что Галя смотрит на него… с жалостью. С разочарованием!

«А может быть, с презрением?»

— Договори… — прошептала Галя. — Договори с ним! Будет хуже!

«Боже! Она!… Уже заботится обо мне!»

— Я ухожу! — раздался требовательный голос Олега Павловича из прихожей.

Галя сделала шаг к отцу. Подтолкнула его к двери. Кирилл успел заметить досаду на ее лице.

Нахабин стоял, ожидая их. На нем был уже безукоризненный костюм, крахмальная рубашка. Ни расхристанности! Ни раздражительности! Это был подтянутый, ироничный, даже доброжелательный господин.

Он церемонно поцеловал руку Евгении Корниловне. Чмокнул в лоб Галю. Свободным широким жестом протянул ладонь Корсакову.

— Как говорил Гете: «Гений — это терпение!» Так что, Кирилл… Александрович… — добавил он, чуть наклонив голову. — Еще немного терпения… Оно ведь наше с тобой… Профессиональное качество? Сам понимаешь — всех нас ждут большие перемены! Какой год на дворе? 1982-й! А заботиться о них надо сейчас! И все будет — отлич-чно!

Это мягкое, удвоенное «ч» прозвучало по-домашнему. Доверительно! Уютно! Союзнически!

Он подмигнул Корсакову и, уже взявшись за ручку двери, оглянулся.

— Кстати.

Кирилл напрягся.

— Кстати… Марина… Твоя жена… Гораздо спокойнее смотрит на наши отношения. И вообще на ваше… На наше семейное будущее!

Он улыбнулся Гале, прежде чем исчезнуть за высокой дубовой дверью.

«А это что? Просто удар ниже пояса! На всякий случай?»

«Боже! Всесильный Нахабин! Он — ведь… по-старому? Как это называется. Забыл! Ну, конечно, «вельможа»! И ему подсовывают! Продают! Подталкивают в постель дочь мелкого чиновника! Хозяину продают свое дитя!»

— Кирилл Александрович. Дорогой мой! — услышал он рядом с собой грудной, женский голос.

Корсаков повернул голову, Евгения Корниловна держала его под руку.

«Для чего? Чтобы он… Не упал?»

— Галя пусть отдохнет. Бедняжка… — старуха прикоснулась своей пухлой, когда-то прекрасной рукой к Галиной щеке. — А мы с вами… Побеседуем? У меня? Посумерничаем? А?

Она заглядывала ему в лицо, и в ее словах, в тоне, в робкой улыбке было столько покоя, заботы… Чего-то такого старого, незабывшегося, из прошлого, что Корсаков позволил себя увести.

— А ты, Галочка… Вздремни! В спальне, — попрощалась Евгения Корниловна на пороге своей комнаты.

Корсаков почувствовал, что сидит на чем-то низком и очень мягком. За окнами, действительно, были сумерки. Отсюда, из этой небольшой, по-старушечьи плотно заставленной мягкой мебелью комнаты, были видны только верхние этажи домов напротив.

Они шли не единой стеной, а были разноэтажны. От шеренги окон дома казались скучными, но что-то неожиданное, непривычное для московского пейзажа оживляло их. Корсаков напрягся и понял — его настораживал свет!

Сумерки были… сиреневые! На блеклых, дымчато-зеленых, коричневых, бежевых домах лежал оттенок догорающей сини. Догорающего дня. И пламя это — как все нечеловеческое! — было сиренево-электрическим, мертвенным. Как в первых пульсирующих вспышках неоновых дрожащих ламп…

— Не сердитесь на меня… Дорогой мой, Кирилл Александрович! — Евгения Корниловна полулежала в глубоком, очевидно, тоже очень мягком, почти воздушном кресле. — Не сердитесь, что я стала невольной… Ну, скажем… Дуэньей! Вашей дочери…

Она вздохнула.

— Вы поймите! Дорогой мой… Люди испокон веков желали только одного — счастья! Хоть малой толики! И всегда все было против них. И раньше, и сейчас… Ну, что, например, мой бедный Олежек?

Она стала серьезной. Машинально, слепо потянулась за сигаретой.

— Я ведь выписала его после шестого класса из своего родного города. Из Борисоглебска… Кем бы он мог стать там? Ну… Не знаю. Председателем колхоза! Максимум! — Евгения Корниловна уходила в себя. — Моя сестра не имела средств… А я имела! Я была замужем за…

Она назвала фамилию очень известного академика.

— Но детей у нас не могло быть. Он мне годился если не в дедушки… То в отцы! Прекрасной души был человек!.. Бессребреник! Он даже не брал деньги за свои изобретения. Не оформлял патенты! Так, кажется, это называется? А ведь за них ему полагались деньги… И весьма приличные! Но он говорил: «Я сделал эти открытия на работе! А за нее я получаю зарплату». Вот такой был человек!

Она сидела, глядя перед собой. И говорила, казалось, тоже сама с собой.

— Я бы сказала — это был человек самоограничения… Во всем! Он не позволял мне истратить лишнего рубля! Но я не нуждалась в деньгах… У меня были… Давние отношения с одним… близким мне человеком. Удивительной доброты! С прекрасными перспективами! Он был армянин. То есть он и сейчас жив, и у нас дочь. Кстати, тоже не очень счастливая… Но это все преходяще! Но начинала она… Во-первых, она была божественно… Красива!

Лицо Евгении Корниловны зарделось — она похорошела. Заломила было руки, но тут же поймала себя на этом. Улыбнулась Корсакову, отбросила сигареты и потянулась за тяжелыми серебряными четками.

— Ну, что была бы моя жизнь? Если бы я не взяла к себе Олежку! А? Дочь ведь не могла быть со мной — ее воспитывал отец. А вы знаете армянские семьи? Армянские нравы! Эти строгие, черные бабушки в черных платках, в черных юбках до пят! А еще хуже — дедушки! Тоже верные и молчаливые… А глаза у них… Такие! Только и гадай, когда он тебя зарежет?! Сегодня к вечеру или к завтрашнему утру?!

Она замолчала, вздохнула… И все равно мечтательно смотрела куда-то в сторону, где будто еще живо было ее прошлое.

— Я вам буду все… Все рассказывать! — пообещала она, снова улыбнувшись. — В общем, дочь свою я увидела уже взрослой. Да! Так получилось…

Ее голос был теперь раздумчив, но как-то жесток…

— Вы понимаете… Что я… Все-таки не могла принести в подоле… Своему Илье Ильичу дочь? Поэтому Айзик ее отправил к матери. Как уж он объяснял ей — не знаю. Даже не могу себе представить! Потом — война. Айзик попал в плен! Вернулся! Ссылка… Сколько я перенесла! И единственная моя опора, моя вечная опора — Илья Ильич. Его дети от первого брака были удивительно… Удивительно… «Странными»! Так скажем… Но, во-первых, они, конечно, восстали против меня… Но то было вначале. Потом я добилась, чтобы они все жили отдельно. Я готова была им во всем помогать. На всех семейных праздниках они — первые гости. Но… В доме должна быть одна хозяйка! Так же, как и один хозяин. Пока я была молода, глупа, наивна… Илья Ильич был счастлив. Да, да, счастлив! Ему всегда нужна была молодость рядом с ним! А после войны? Что я уже была? Побитая жизнью, располневшая, со щитовидкой… Вы сами видите?

Она наклонилась к нему и искренне посмеялась над своей нынешней красотой, приглашая и его сделать то же… Кирилл смотрел на нее во все глаза.

Почему он слушал ее? Она говорила о чем-то далеком от его жизни, но все в ее словах обещало что-то другое… Гораздо более важное, понятное, даже близкое ему. Что-то такое, что, может быть, объяснит… Откроет… Разрешит и его проблемы?!

— И вот… Появился Олежка! Вы понимаете, что такое после голодной, послевоенной деревни — шестикомнатная квартира в собственном — я подчеркиваю! — в собственном доме… В центре Москвы! Где живут два старика. Где на стенах работы Рокотова, Поленова. Да что там! Этюд Рафаэля! Подлинник Брейгеля! «Мужицкого»… Да, да, не удивляйтесь. Вот на это денег в нашем доме не жалели! Где драгоценная посуда…

— Я видел, — непроизвольно подтвердил Кирилл.

— …где золотые ножи в апельсинах. И вы знаете? Мальчик заболел! Он понял — есть жизнь и Жизнь! Одна жизнь, где пухнут с голода! И другая… Где… «золотые ножи в апельсинах»! Сначала мне показалось, что он возненавидел нас. Но Илья Ильич был такой искренний человек! Он был… Настолько бескорыстен!

Она засмеялась. Молодо… Удивленно…

— У него… Даже машины своей — не было! Дачи — не было!

Последние слова она выкрикнула. Но тут же снова стала серьезной, даже печальной.

— Тогда Олег еще не знал, что во время войны… А Илья Ильич много работал для фронта! Все основные его труды, премии, Звезда Героя — все он получил в те годы. Он говорил мне в эвакуации: «Я не хочу знать, что сейчас трудно с продуктами! Мне нужно работать! Мне нужны свежие мозги! Мне нужно питание! Продавай все! Ковры! Картины! «Бехштейн!» Я должен иметь черную икру… Белый хлеб… Масло… Все! Как — в мирное время! Я работаю…» О-о-о! Это была сложная натура… В каком-то смысле я счастливый человек. Вокруг меня всегда были сложные люди! Но это были личности. Илья Ильич сделал и Олега. Буквально «сделал». Своими руками! Ох, как он жалел, что Олег не стал химиком! Он бы передал ему все: кафедру, знания, связи… Он видел его продолжателем своих дел… Но! Не суждено! И так бывает… Илья Ильич умер пять лет назад. Я выполнила свой долг… Он был счастлив!

Последние слова были сказаны почти торжественным тоном.

— Но я не могла доживать свой век… Просто «доживать»! Я нужна… Олегу! Своей дочери… Своему бедному, умирающему Айзику! И в конце концов… Я нужна — сама себе!

Она посмотрела на него даже с вызовом. Но и это было у нее естественно, даже строго.

— Может быть, я рождена… Чтобы творить счастье? Творить счастливых людей? А?

Она усмехнулась сама над собой.

— А я… Не слишком заношусь?

«На этот вопрос не надо было отвечать!»

Евгения Корниловна повернулась к окну и вдруг сказала с горечью:

— Когда-то я очень дружила с вашей матерью! Да, да, Кирилл Александрович… Когда вас еще на свете не было! О, это особая история. Этой женщине было столько дано! И как мало она увидела в жизни…

Она сидела, задумавшись, и Кирилл не мог, не посмел прервать эту нелегкую, глухую задумчивость.

— Все мы… Как мухи, попавшие в янтарь, — наконец, произнесла она, вздохнув. — Так и мы попали — в… определенное время! И жестокое! И жалкое…

Она подняла глаза… В них была и тоска, и еще не покинувшая ее задумчивость.

— Но вы-то… Вы! — она уже досадовала. — Ну, что вы не видите, что вокруг творится? Какие люди? Кто — наверху, сбоку, внизу?! Это даже не те святые энтузиасты тридцатых годов! И не те, что пришли с войны… В них тоже было что-то святое! Даже еще двадцать лет назад, когда вы были мальчиками… Но все это ушло! Женщины должны, обязаны все это понимать первыми! Они живут в живой жизни! Это вы можете там… Вершить политику! У вас! У вас глобальные проблемы! «Активная позиция…» А мне нужно нанять домработницу, а я не могу ее найти?! Даже за сто рублей! За тысячу — по-старому! Чтобы что-то поставить на стол, я везде… Ну, буквально везде! Должна иметь своих людей! Мясника — на рынке… Своих девочек — в рыбном. Я должна содержать целую дворню! Починить телевизор — надо позвонить Вячеславу Алексеевичу. Сергей Сергеевич — столяр. Иван Иванович — краснодеревщик. Сусанна Хачатуровна — генеральная уборка. Даже гаишник на углу! И то у меня обедает. И что? Это я — их совращаю? Нет! Это просто такая жизнь! А вы все — просто какие-то слепцы! Ну, бог с вами, в конце концов! Вы уже что-то прожили, что-то видели в жизни! Но вы же гробите своих детей?!

— Кто? Гробит! — попытался понять Корсаков.

— Да вы! Вы, лично! Зачем вам вся эта история с какой-то телеграммой?! У вас же — семья.

— Но Галя… — попытался вставить слово Кирилл Александрович.

— Галя — девочка! Это другое дело! С ней, слава богу, кажется, все устраивается… Ноу вас же есть сын. Сын! Вы понимаете, что такое — сын?! Это продолжатель рода! Мужчина, который будет носить вашу фамилию… Знаменитую, славную фамилию! Фамилию вашего отца, деда, прапра… Вы, что, хотите, чтобы ваш род исчез? Чтобы вас топтали какие-то… Бог весть откуда взявшиеся… Подонки? Всякая рвань! И только потому, что у них высшее образование и партийный билет в кармане? А что вы скажете ему… Сыну! Потом? Самому себе, наконец? Когда его сметут, затопчут… Что, «ах, я был тогда такой принципиальный! Я отстаивал свое мнение»?! Да кому… Кому? В наших условиях! Среди этих людей нужно ваше мнение?! На что вы надеетесь?! На что? Остановить… Всю эту… Махину? Да вас, как спичку…

Кириллу показалось, что она всхлипнула.

— Я не надеюсь, но я привык… — все-таки попытался собраться с мыслями Кирилл Александрович.

— Да, да! Вы привыкли! Что вам все… Легко дается! — как приговор произнесла Евгения Корниловна, — Вы даже сами не знаете, сколько у вас врагов! Нельзя выламываться из общего строя! Да, да! Это целая наука — походить на большинство! Особенно в ваших кругах… Кому и что вы хотите доказать? Что они… все — «пустое место»? Все — «беспринципные карьеристы»? Все — «ничтожества»? Только вы — один?! Да?!

Она достала платок и высморкалась.

— Такой задачи… Я, кажется, себе не ставил? — начал было Корсаков, но Евгения Корниловна перебила его.

— Но… Так получается! Неужели вы не понимаете, что вас гонят по кругу? Как загнанного зайца? Пусть даже волка! Но вы — «во флажках»! И на каждом номере стоит охотник с ружьем. И если не выстрелит этот, то выстрелит следующий… И если промахнется один, то не промахнется другой!

Она взглянула на него. И осеклась.

— Да… — тихо сказал Кирилл. — И это я тоже… Кажется… Начинаю понимать…

Евгения Корниловна поднялась с кресла, подошла к нему и уткнулась пухлой щекой в его волосы. Легонько, ласково похлопала по плечу.

— Бедный, маленький Кирюша… В последний раз я видела вас… Когда вас привезли из родильного дома! Боже! Когда все это было?! И думала ли я, что мне придется спасать Машенькиного сына… Машеньки! Она ведь чуть не умерла, рожая вас… Уже все сроки прошли, а она все никак не могла разродиться. Лучше бы она тогда умерла! Чем испытать все, что она потом испытала. И с вашим отцом. И со всем этим ужасом… Сколько она только с вами намучилась?! Правда, я только слышала об этом… Мы уже были далеки друг от друга… Так уж жизнь сложилась.

Кирилл осторожно снял ее руку и хотел было подняться с круглого пуфика.

— Я любила… вашу маму, — кивнула головой Евгения Корниловна. — Это мне такой урок! Такая вечная тяжесть… на сердце!

Она жестом попросила его не уходить.

— Я… Я бы не хотел… Чтобы мать вспоминали… Вот так!

— Как? — взглядом спросила она.

— Она не заслужила… Жалости! — уже твердо ответил Кирилл. — Она заслуживает чего угодна… Только не жалости!

— Вы… Гордитесь ею? — несмело спросила она.

— Да! — ответил Кирилл Александрович. Он продолжал стоять посредине комнаты в молчании. Слишком много надо ему было сейчас уяснить.

— Я тоже… горжусь ею… — начала было Евгения Корниловна, вглядываясь в него.

— Значит? Это вы? — медленно, самому себе сказал Корсаков. — Вы?

— Я… — с какой-то детской неуверенностью согласилась Евгения Корниловна.

— Да, да! Я вспомнил ваше лицо! — кивал головой Кирилл. — У мамы было несколько фотографий. С вами… В молодости?

Она попыталась рассмеяться, вернуться к себе, той, молодой, какой он видел ее на старых фото. Но в это время Кирилл Александрович сделал несколько шагов к двери.

— Галя уйдет со мной! Она будет жить дома.

Когда Евгения Корниловна попыталась что-то ответить, возразить, остановить его, он только добавил:

— Пока я сам… Окончательно! Все не решу!

Ей показалось, что в этот момент он стал хоть чем-то похож на свою мать.

«Ну, вылитая Машенька!» — чуть не вырвалось из ее уст. Евгения Корниловна закрыла глаза, чтобы отогнать то лицо. Тот день. Чтобы забыть…

«Спастись»!

13

Такси мчалось по пустынной, вечерней Москве. Время было позднее — ни одного гаишника. Простор шоссе казался полупустым ипподромом — с тем же ревом, страстями, бешенством.

На поворотах визжали тормоза, и Кирилл крепко хватал дочь за руку.

Она пошла за ним беспрекословно… Евгения Корниловна и не вышла из своей комнаты.

Ему сейчас хотелось привезти дочь не домой, не в их квартиру, а куда-то в несуществующее, но его собственное, родное, только его, прибежище…

Кирилл Александрович осторожно посмотрел на сидящую рядом дочь. Она опустила голову, и был виден только ее покорный, наклоненный профиль.

— Почему ты пошла со мной? — осторожно спросил он.

Она подняла на него темнеющие глаза и, не ответив, снова опустила голову.

— Может быть… — он все-таки допытывался. — Может быть? Тебе там…

Галя положила ему на руку свою теплую, детскую ладонь и чуть сжала пальцы.

— Потом! — еле слышно произнесла она. — Это… все потом!

Он вдруг понял, что она жалеет его, беспокоится о нем…

«О нем!»

Кирилл откинулся на спинку. От скорости его голову мотало из стороны в сторону. Он сначала непроизвольно смотрел на темноватое шоссе, освещенное только редкими, полупогашенными фонарями… Потом, незаметно для себя, Корсаков включился в бешеное движение черных машин по блестящему от недавнего дождя, лакированному, то вспыхивающему от фонаря, то упадающему во тьму, летящему навстречу асфальту.

В какой-то момент его душа откликнулась, ожила в этой гонке. В этой вроде бы бессмысленной погоне… Машины мчались с какой-то неимоверной скоростью, пересекая друг другу путь. Словно в полете менялся то один, то другой вожак в стае. Кирилл уже чувствовал себя частью этой гонки… Этого переменчивого, устрашающего, дикого движения… Будто в ночи мчалась стая волков… Их резкие, летящие тени гнались, перегоняли, настигали… И отпадали в пустынной, асфальтовой степи!

Только сейчас Корсаков заметил, как напряженно-счастливо лицо их немолодого, угрюмого шофера. Как царствовала в этой гонке, в этой летящей жизни его суровая душа! Он знал сейчас, что и Галя непроизвольно напряглась… Еще не понимая, что с ней происходит!

С ревом перегруженного мотора, слева, их начала обходить старая «Волга»… Но шофер подался вперед, высунувшись из окна, что-то крикнул тому, опережавшему… И вдруг круто рванул руль, подсекая сворачивающую на поворот машину, проскочил между двумя впереди идущими и вылетел вперед, в одиночестве победителя, в простор свободы, даруемой лидеру…

— Тоже мне! — крякнул их шофер. — Пердун-доброволец! А?!

Шофер захохотал… и подмигнул им!

Для него сейчас уже не существовало ни девушки… Ни солидного пассажира… Сейчас с ним в машине были только его «кровники»… единомышленники… Одноплеменники!

«Как же он забыл? — думал Корсаков. — Ведь каждый раз, когда он возвращался из-за границы, его поражало именно это… Невидимое приглядевшемуся взгляду… Непроизвольное, ошарашивающее в первый момент, буйство… Неистовство любого обычного человека, кто попадался ему, Кириллу, на глаза.

Ведь с ним всегда бывал шок! Он просто не мог спокойно существовать какое-то время в этом перенапряженном поле нашей российской толпы… Среди бегущих пешеходов, сумятицы машин (хотя их гораздо меньше, чем в Европе!)… Каких-то нелепых, ненужных, страстных свистков гаишников… Звона трамваев, путаницы проводов, домов, лезущих друг на друга людей… Все это, в первые часы, казалось каким-то вселенским столпотворением! Каждый человек — словно вулкан! Словно комета! Комета, которая летит то в одну сторону… То резко поворачивается и летит в обратную — на тебя! А какие глаза! Лица! Какая устремленность походки! Припечатывание каждого шага! «Все сметет на своем пути!» А первое ощущение давки в троллейбусе?! Боже, какая энергия, какой темперамент! Какое биополе! Если каждого подключить в энергосеть — небольшая электростанция… А старухи?! Вцепившиеся в рукоятки кресел, в поручни, в оконные переплеты, узловатые, тяжелые, цепкие, напряженные пальцы… Разметавшиеся волосы… Распахнувшиеся платья, пыльники! Расставленные ноги! — «Боже, от таких старух — прикуривать можно!»

«Куда я попал?» И через минуту — спасительная, поражающая мысль: «Да ты сам же — такой! Каждая клетка твоя откликается, напрягается, вздрагивает от этого родного вулкана людского! От этого давящего и стремящегося к какому-то вселенскому взрыву напряжения! Ты словно вернулся от пожилых, тихих, уставших людей в какую-нибудь… Колонию для малолетних преступников… Где все дыбом! Где все возможно! Где все — завтра! И сам вдруг понимаешь, что ты такой же! Разве что, в отличие от большинства, чистишь зубы… и подшиваешь белый воротничок?!

Но все равно ты — такой же… Такой же! Никакая Европа… Никто и ничто не изменит тебя… Потому что ты, как и все вокруг… живешь словно во времена Кромвеля… А над миром двадцатый век. Уже двадцать первый — на носу!

И страшно… и жутко… и сладко! И ничего не поделаешь! Твоя судьба! Твой народ! Твои святыни… Кровь твоя!

И не вырвешься — желай этого или маши на себя рукой! — ты — такой же! И не можешь быть другим! И в душе… в тайне своей — не хочешь быть другим… И не можешь!

Потом это ощущение забывалось, проходило. И ты подчас искренне не понимал тех или иных поступков людских… Да и себя не понимаешь! Как же так могут жить люди? И ты в том числе? А может быть, в тех первых, свежих… открывшихся тебе впечатлениях… И есть отгадка всего?»

Корсаков вздохнул.

Шофер почти с сожалением свернул с шоссе на их улицу.

Подкатил к дому, словно заканчивая забег…

Кирилл Александрович расплатился. Когда последний раз непроизвольно глянул в успокаивающееся лицо шофера, их глаза встретились. «А! Ведь хорошо было?» — хотел сказать ему немолодой, суровый мужик за рулем.

Когда они поднялись к себе, Корсаков пошел в ванную и принял почти холодный душ. Галя включила пылесос и его надрывный, тягучий звук лез в уши, в голову, проникал в подсознание.

— Прекрати! Выключи! — крикнул он ей из ванной.

На мгновение пылесос затих, потом она снова включила его.

«Говори — не говори!» — ругался про себя Кирилл, вытираясь жестким махровым полотенцем, которое перекрахмалили в прачечной.

«Ну, что ж! У каждого своя гонка!.. Как у этого шофера. И не надо даже пытаться понимать — зачем она ему?! Зачем было шоферу сегодня мчаться на дикой скорости… С обычными, никуда не торопящимися пассажирами? Запах воли… Почувствовал? Безнаказанность свою? Что-то ни одного гаишника даже не мелькнуло на всем пути!»

Кирилл Александрович иронизировал над самим собой, над всем светом… Но в душе-то он знал, что никуда ему не деться от еще прячущегося, еще подконтрольного, но уже леденящего душу и одновременно разжигающего его, внезапного азарта. Только, в отличие от нахабинского, его темперамент, его атака будет и подготовленной, и сто раз проверенной! Стрела не вылетит из лука, если не ясна цель… Если она скрыта в тумане. Как это у Гоголя — «струна в тумане?…» Хорошо… Ай, как хорошо!»

Именно этот далекий, летящий звон оживал сейчас в его душе.

Накинув халат, он бодрым шагом вышел из ванной. На ходу чмокнул Галю и почти бегом бросился в кабинет к телефону.

У Карманова подняли трубку сразу, словно у аппарата ждали его звонка.

— Ну, сколько можно… До тебя дозваниваться?! — рокотал в трубку Кирилл, хотя ни разу за эти дни не набирал этот номер. — Звоню, звоню, звоню…

— Ты что такой веселый? — услышал он настороженный голос Андриана. — Что-нибудь… переменилось?

— У меня что ни день — то перемены! — искренне рассмеялся над самим собой Корсаков. — Нужно переброситься…

— Давно пора, — согласился оставшийся невозмутимым Карманов.

— У меня? — полувопрос-полуутверждение.

— Подожди у телефона. Я соединюсь по местному… — в трубке было почти ничего не слышно, но то, что Карманов связывался с дядей, было ясно.

Андриан снова вернулся к разговору.

— Через пятнадцать минут за тобой заедут.

— Но…

— Времени для кейфования уже не осталось. Дядя ждет тебя.

— А ты?

— Я тоже буду.

Корсаков положил трубку.

«Так, — он перевел дыхание. — Выбор, кажется, сделан?! Куда он только приведет?»

За пятнадцать минут надо было одеться. Что-то сказать Гале… Обязательно сказать!

— Галя… — крикнул он в глубину квартиры. — Иди ко мне!

Она стояла за дверью.

— Ты слышала… Наш разговор?

— Нет… — она опустила глаза. — Не весь… Я же убиралась.

Корсаков встал. Повернулся к дочери.

— Галя… Я не знаю! Как с тобой говорить…

Он готов был сорваться, повысить голос, но неожиданно заметил, как поникла его дочь. Словно сами стены их ухоженной, просторной, какой-то самодовольной квартиры — именно самодовольной! — действовали на нее.

— Ну! Пойдем, пойдем ко мне… — он несмело взял ее за плечи. — Поговорим.

— Тебе же ехать надо?

— Да, ладно, ладно…

Он ввел ее в кабинет, увидел разбросанные свои вещи. Ему стало неудобно — он сейчас должен был одеваться при взрослой дочери.

— Я тебя только прошу… — заторопился Кирилл Александрович. — Ты дождись меня… Сегодня! Не ложись спать.

Галя отступила к двери, понимая, что разговора опять не будет.

— Мы обязательно… Мы должны поговорить!

— Почему ты не спрашиваешь… Где мать и Генка?

— Я не хочу! — невольно вырвалось у него. — Потом!

Надо было спешить… Он повернулся к дочери спиной, снял халат, начал одеваться, не глядя на Галю.

Когда он перекинул через плечи подтяжки, Кирилл почувствовал, что она сзади помогает ему пристегивать замочки.

Волна неожиданной нежности охватила его.

— Ничего, Га… Ничего! — сказал он негромко. — Все устроится. Мы с тобой… Еще во всем разберемся!

Галя прижалась щекой к его спине, и он кожей почувствовал, как горит ее лицо.

— Я всегда думала… — тихо сказала она. — Что ты такой сильный… Строгий.

— Строгий? — удивился Корсаков.

— Сильный? — повторила она.

Дочь настаивала на ответе. Он замер.

— Я? — тихо ответил Кирилл. — Я… Может быть, не сильный… Но я — счастливый.

Эти слова вырвались откуда-то из самой его сущности… Непроизвольно, не задумываясь! Кирилл повернулся к дочери и увидел, что ее глаза полны слез.

— Га-Га-Га… — он поцеловал эти слезы и почувствовал, что она вся дрожит, прижимаясь к нему. Не хочет, боится отпускать его.

— Ты… Все понимаешь?! — она дала волю слезам. — Ты все обдумал?

Кирилл Александрович усадил ее на тахту. Он не мог просто уйти сейчас.

Галя отвернулась, вытерла глаза. Секунду сидела, как окаменевшая.

— Да… — неопределенно произнесла она и посмотрела на отца. — Про других — ты все понимаешь.

— А про себя? — попытался улыбнуться Кирилл Александрович, но лицо дочери только помрачнело, постарело, осунулось. — Про себя — я ничего не понимаю? Да? Ты это хотела сказать?

Она кивнула. Дочь давала понять, что это особый, большой разговор.

«Господи, а ведь она похожа… Да, да, похожа на свою мать… Та же неожиданная сухость! Умение уйти от разговора…»

Ему захотелось сломать все это. «В конце концов, он поедет к Карманову завтра!»

«Время для кейфования прошло!» — тут же вспомнились ему слова Андриана…

— Твоя бабка… — начал он, еще не решив, что он хочет сказать, — ты ее помнишь?

— Помню, — еще отчужденно ответила Галя.

— Так вот… Твоя бабка… Моя мать. — Он не мог найти слова. — Она была — другой…

— Я знаю, — спокойно ответила дочь. — Но ведь… и время было другим?

— А ты, значит, подделываешься под время? — спросил Корсаков.

— Но ведь не прикажешь времени подделываться под нас? — она подняла на него серьезные глаза.

— Нет… Ты не понимаешь! — он покачал головой, поднимаясь с тахты. Он знал, что ему нельзя вот так просто уйти. Время — это и ты! И я! И нет абстрактного времени, которому мы должны поклоняться как идолу. Это старый разговор — или бороться, чтобы время стало лучше. Общество. Цивилизация. Весь мир. Или…

— Или совершенствовать себя? — подхватила она его слова. — И тогда общество станет лучше? Я знаю…

Кирилл почувствовал, что он не сказал ничего нового для дочери.

— Ну, уж никак не дело! Подстраиваться под общество — он злился теперь на самого себя. — Это так же глупо, как следовать любой моде. Бежать впереди любой моды! Впереди любого прогресса!

Она махнула рукой и встала. — «Не надо, папа».

Вот, так просто… Дочь ставила его на место.

— Только не говори… Что в жизни все гораздо сложнее! — опередила она его. — Я все это знаю.

— Что ты знаешь? — повысил голос Кирилл Александрович.

— Можно быть рабом системы. Можно быть рабом семьи. Но можно быть и рабом своих… Ну, скажем, убеждений. Раз и навсегда принятых для себя принципов. — Она попыталась улыбкой смягчить удар. — Но все-таки… Рабом! Чтобы не видеть… Что творится вокруг!

Раздался звонок в дверь.

На пороге стоял шофер, молодой румянощекий парень в синей дорогой нейлоновой куртке.

— Извините… Что опоздал!

Он сделал шаг в прихожую, с интересом взглянул на мрачную, растерянную Галю. Поздоровался. Глаза его быстро и с почти детским любопытством оглядывали квартиру.

— Я сейчас… — сказал Кирилл, уходя в кабинет за пиджаком.

— Не торопитесь, — с почти радостной предупредительностью крикнул ему вслед парнишка. — Обратно я вас вмиг домчу. Свою-то контору мне искать не надо!

Всю дорогу шофера не покидало приподнятое, бьющее через край, праздничное настроение.

— Хорошо живете! Классно! Как на картинке в журнале!

— Живем, — буркнул Корсаков.

— Я вчера ордер получил. На двухкомнатную. С тещей. Теперь везде смотрю, как люди живут… Теперь на вас курс буду держать! — улыбался парень и повторил с веселой завистью: — Классно!

— С флота? — спросил Кирилл Александрович.

— Ага, — согласился шофер, по-прежнему сияя. — Андриан Николаевич меня у комфлота увидел. «Как срочную закончишь, ко мне перебирайся», — говорит. Все — так и получилось… И квартира! И все один к одному!

Машина, лихо заложив вираж, встала, как вкопанная, перед высоким гранитным порталом.

— На проходной — вас встретят, — серьезно, строго предупредил Корсакова шофер. Он знал о Кирилле Александровиче гораздо больше, чем полагается знать шоферу.

— Где вы пропадаете?! — Манаков шел по своему просторному, строгому, пустынному кабинету навстречу Кириллу с протянутой для пожатия рукой. — Каждая минута, так сказать, дорога! А он, видите ли… Где-то шляется?

Он пожал руку Корсакову своей еще крепкой, мужицкой рукой. Кирилл Александрович заметил, что кожа на руке у него пергаментная, со старческой гречкой.

— Не понимаю! Так сказать, вас… Дорогой мой Кирилл Александрович! — Манаков повел Корсакова к своему столу, показал на кресло. Кивнул в сторону стоящего у окна молчаливого Карманова. — Вы же, так сказать… государственного ума человек!

Он помолчал. Сел в кресло за огромным столом. Хохотнул, уставился на Корсакова из-под тяжелых очков немигающими, выпуклыми, красивыми, как у филина, упрямыми глазами.

Снова хохотнул, покрутил головой. Снял трубку и сказал кому-то: «Как приедет Иван Дмитриевич… Ага? Хорошо!»

Он повернулся было к Карманову, который по-прежнему курил у окна, но тот явно не хотел присоединяться к разговору.

— Ну, ладно… — Манаков положил большие, мясистые руки на стол. Потрогал одну папку, другую. Он явно чего-то ждал…

Кирилл Александрович посмотрел на Карманова, но тот отвел глаза. Андриан, как обычно, был в дымчатых очках, и взгляд его был неуловим.

В поле зрения Кирилла попала довольно толстая папка. На верхнем углу была приклеена матерчатая полоса, на которой крупными, каллиграфическими буквами были выведены его фамилия и имя-отчество. Он, не осознавая почему похолодел. Перед Манаковым лежало его «Личное дело»!

Поймав его взгляд, Анатолий Петрович Манаков положил раскрытую пятерню на папку с матерчатой биркой вверху.

— Смотри! Какой глазастый! — усмехнулся Анатолий Петрович. — Сразу быка за рога… Так сказать? Ничего от него… Не спрячешь!

Он метнул в Кирилла Александровича свой дерзкий, молодой взгляд, но сдержался.

— Пора! Так сказать… Кончать с неясностями! Дорогой мой Кирилл Александрович! — Манаков выпрямился за столом. Его руки сжались в кулаки и плотно припечатались к зеленому сукну стола.

— Вы что хотите? Чтобы мы сегодня вечером нашим гостям брякнули — у вас…

— В Карсьене… — так же тихо и так же бесстрастно подсказал Карманов.

— Чтобы мы им брякнули… Что у вас в Карсьене! Атомное оружие готовится? А мы все… Так сказать! Прохлопали?! Договор о нераспространении подписываем? Обязательства на себя берем? — Его голос гремел по кабинету непроизвольно, словно независимо от своего хозяина. — Что мы, значит… Ушами здесь хлопаем? Мы вот с ним? А ты тут нашелся…

Он ткнул бледным, жестким пальцем в сторону Корсакова.

— Нашелся! «Радетель»! Открыл нам глаза… Я тебе такое тут устрою! За дезертирство! Хочешь партию… «Самого»? Вокруг пальца? Обвести?! Выслужиться! Руководитель страны — «слепой»! И мы — все! А он, значит — тоже! Один ты — зрячий?!

Манаков встал. Коротким, неожиданно сильным жестом отбросил тяжелое кресло и встал. Грохнул кулаком по столу.

— Ты мне не только партийный билет здесь выложишь! Я тебя… Туда, куда «Макар телят не гонял»!

Корсаков смотрел на него и, как ни странно, не чувствовал ни страха, ни гнева, ни растерянности.

Перед ним «громыхал» очень хитрый и что-то скрывающий от него человек.

Кирилл Александрович непроизвольно отметил, что у него на шее не выбриты жесткие, курчавящиеся, седые волосы… Что руки заросли такими же колючими полуседыми кустами… Что покраснели тяжелые, черные бородавки около носа на тяжелом одутловатом лице. Что Манаков Анатолий Петрович — очень больной человек!

Кирилл перевел взгляд на Карманова, но тот снова отвел глаза. Было ясно, что его роль была впереди.

— Я… арестован? — спокойно спросил Корсаков, поднимаясь с кресла.

Манаков опешил — не столько от вопроса, сколько от корсаковского спокойствия.

Он два раза шумно перевел дыхание… Потом снова, словно ослепнув, беспомощно посмотрел на племянника. Андриан сделал шаг к столу.

— Не говори глупостей, Кирилл. — Карманов положил руку на плечо Кирилла Александровича и настойчивым, сильным движением усадил его обратно в кресло. — Просто… Анатолий Петрович хотел выяснить… Твою позицию. Сегодняшнее отношение… к твоим же словам?!

Он кивнул на копию телеграммы.

— А разве я… Когда-нибудь менял ее? — поднял на него глаза Корсаков.

— Тем лучше, — словно не замечая его иронии, продолжал Карманов. — Если и не собираешься менять…

Он коротко посмотрел на Манакова, и тот, хоть и сидел, опустив голову, почувствовал его взгляд и кивнул несколько раз головой. Кивнул отрывисто, раздраженно, торопя события.

— Тогда пройди в другую комнату. И обстоятельно. Доказательно. Конкретно! С указанием источников… Опиши все, что тебе известно — по станции в Карсьене. «По заводу обогащения урана оружейной чистоты».

Карманов обошел столик и сел напротив Кирилла. Сосредоточенным, вроде бы даже ленивым движением снял очки, Кирилл снова, после долгих лет, увидел его маленькие синевато-стальные, как хорошее лезвие, глаза.

— А если… Я не буду? — прямо в эти глаза спросил Корсаков.

Карманов не отвел взгляда, только чуть улыбнулся.

— Я рад… Что Анатолий Петрович не ошибся в тебе! — губы Карманова сложились в ироническую улыбку. — Я говорил ему, что ты не испугаешься.

— Значит? Все это… — Кирилл Александрович кивнул в сторону молчавшего Манакова.

— Слушай! Корсаков, — он, незаметно для себя, барабанил пальцами по столу. — Мне нужно доказать… Что вся эта поездка Логинова… И не только его… — он поднял голос, но «Самого» так и не назвал. — Это — безответственные акции! Блеф! Проигрыш! Что нас водят за нос! А почему? Потому, что не слушают нас… Людей, кровью, всей жизнью… Доказавших… Мир — это не лебезенье перед капитализмом… Мир — это сила нашего государства! Пропаганда социализма — это наши успехи! Лучший пропагандист — это уровень нашей жизни! Или мы докажем, на примере своей страны, что наш путь — путь идеальный… Или будем валиться им в руки. В буржуазность… В ренегаты! А они… Всегда будут вести с нами двойную игру. Как с этой твоей… Ну, в Карсьене?

Он испытующе-цепко смотрел на Корсакова… Потом снова заставил себя отдалиться, успокоиться.

— Люди приходят и уходят. А партия… остается, — уже тихо добавил Анатолий Петрович. — Я бы не открывался тебе… Если бы ты… Не был — ты! Андриан головой за тебя поручился… Цени это!

Корсаков сидел молча.

— Дело не во мне, — чуть наклонился к нему Карманов. — Дело в тебе! Кирилл…

Корсаков по-прежнему молчал.

— Ты думаешь… Это просто закулисная возня?! Нет! — неожиданно спокойно и сильно сказал Андриан. — Я могу нравиться или не нравиться тебе! Но ты — это ты! Я абсолютно! Верю твоей телеграмме… И не только я.

Он взглянул на Манакова. Тот кивнул головой.

— Есть еще люди… Но они войдут в дело с определенного момента! — Он усмехнулся. — А теперь… Ну, скажем, кое-кто перестал верить фактам… Скажем прямее — перестали их видеть! Они видят только то, что им удобно. Выгодно! Спокойно! Пусть даже это опасно для государства… Для всей нашей политики! Государство не может нормально развиваться, двигаться, если на его глазах повязка! Но эти люди… Отбрасывают все! Они докладывают наверх только то, что Сам хочет слышать! Каждый шаг объявляется историческим успехом. Каждая речь! Каждое слово… Улыбка… Фотография… Все — шаги истории! Эпохи! А на поверку?! Не просто извращение фактов… Не просто показуха…

Карманов не мог больше сидеть в кресле. Он словно ввинтился в воздух… Сделав несколько шагов по кабинету, закурил…

— На поверку? — Преступление! — раздельно и тихо проговорил Карманов. — Иногда кажется… Что каждый час! Каждая минута этих людей у власти — преступление. Каждая минута!

— Тихо, тихо… — подал голос Манаков. Но это был не страх за сказанные в его кабинете слова. Это было недовольство, скрытая угроза.

— Твой друг Нахабин… — начал было и осекся Карманов. — Ты… Знаешь? Про него и про твою дочь?

— Знаю, — тихо сказал Корсаков.

— Это — все одно! Потому, что все дозволено! И если покопать глубже… Куда ведут эти нахабинские связи?

Корсаков поднял взгляд и увидел передернутое гневом лицо Андриана.

— Нам нужно… твое письмо! Я говорю откровенно. Или они вынуждены будут уйти?

— Или? — так же спокойно спросил Корсаков.

— Или… Мы — погибнем! — спокойно ответил Карманов. — Если не сегодня… То в самое ближайшее будущее! Все идет к этому.

Корсаков откинулся на спинку кресла и надолго замолчал.

— Письмо… На имя Логинова? — неожиданно спросил он.

— Нет. Самому! — тут же ответил Манаков. — И только через мои руки!

Корсаков невольно повернулся к нему.

Манаков прочел в глазах Корсакова колебание и незаметным, быстрым движением бросил перед Кириллом две фотокарточки.

Корсаков невольно потянулся к ним. Дыхание перехватило… Он узнал эти лица. Он видел их где-то… Совсем недавно! «Один — в аэрофлотской куртке… И второй — с лицом падшего ангела…»

— Это… — он не мог выговорить. — Они… Кто? Ваши?

Манаков также спокойно, молча, покачал головой. — «Нет»!

— Не мы… Вам угрожаем, — тихо пояснил Карманов. — Они! По нашим данным…

— Ну! Говори! — вырвалось у Кирилла.

— В общем, — положив ему ладонь на плечо, ответил Андриан. — Сложным путем… Но они связаны с Нахабиным. Не впрямую, конечно! Но связаны… Где сейчас твой сын?

Корсаков почувствовал себя в какой-то гигантской, все опутавшей сети.

— Не знаю! — И вдруг выкрикнул: — Это вы! Вы должны знать!

— Мы сейчас… Тоже не знаем, — спокойно ответил Андриан. — Но меры принимаются…

— Так что? Кирилл Александрович?! — услышал Корсаков рядом настойчивый, даже нетерпеливый голос Манакова. — Не можешь поверить, что все так переплелось? Не веришь, до чего мы дожили? — Он чуть скривил губы. И сразу, властно… — Вы должны выполнить… Выполнить свой долг. Коммуниста.

— Не надо… — перебил его племянник. — Кирилл Александрович умный человек. И профессионал. Он все прекрасно понимает.

В этих успокаивающих, вроде бы защищающих его, словах Андриана Корсаков снова почувствовал угрозу.

— А где… Доказательства? — начал Кирилл Александрович и неожиданно для себя сказал: — Пока здесь не будет Генки…

Манаков поднял руку, останавливая хотевшего что-то сказать Андриана.

— У меня нет сейчас возможности… Привести сюда твоего сына! — Его голос был угрюм и правдив. — Ты должен! Мне! Поверить! Мы все сделаем, чтобы обезопасить его.

Он снова остановил порывающегося что-то сказать Карманова.

— Больше этого! У меня нет абсолютной уверенности… Что я могу тебе… — он поднял голос и ткнул в Кирилла пальцем. — Тебе! Гарантировать безопасность! На эти дни…

Корсаков понимал, что с ним говорили откровенно.

— А единственное доказательство? Что твоя судьба сейчас имеет какое-то значение для государства? Это… — Манаков посмотрел Кириллу Александровичу прямо в глаза. — Что даже… Твой отец не смог! И не сможет тебя защитить… Ни тебя! Ни сына твоего…

Он снова, неожиданно энергичным движением, перекинулся через стол.

— Тебе… Этого мало? — Он снова отпал в кресло и, на мгновение задумавшись, продолжил: — Я тебе… Больше скажу. Логинов сейчас должен вернуться от Александра Кирилловича.

— А зачем он там? — не понимал Кирилл. — Что-нибудь с отцом?

Корсаков начал подниматься с кресла, но почувствовал, что Карманов положил ему руку на плечо.

— Иван Дмитриевич… Слишком связан с вашей семьей… — неторопливо, стараясь сказать только самое главное, начал Андриан. — Ты… Наверно, знаешь, что…

— Что… я знаю? — повысил голос Кирилл, почему-то неприятно задетый этой темой. — О чем ты?

Он увидел, как Андриан быстро переглянулся с Анатолием Петровичем.

— Он хочет убедить твоего отца! Что ты… — снова взял инициативу в свои руки Манаков. — В общем, у них… Вернее, у Логинова! Есть доказательства, что ты…

— Что? Я?!

— Что ты… Превысил меру осторожности! И передоверил государственные тайны… Некоему американцу… По фамилии Тернер Бенджамен! — сухо, жестко, рубя фразу, отчеканил Манаков. — Понимаешь? Что я… Смягчаю формулировку?

На Корсакова смотрели тяжелые, недоверчивые, умные глаза Большого Политика, который не верит ни словам, ни доказательствам. Ни обвинениям, ни оправданиям. Он верит только себе, своему чутью, интуиции опытного и прирожденного политика.

— Вы хотите сказать? Что я… — независимо от своих мыслей, независимо даже от самого обвинения, почти маргинально начал Кирилл Александрович. — Что я — «двойник»? «Двойной агент»?

— Да, — услышал он рядом с собой очень спокойный голос Карманова. — Этому тоже есть доказательства. Отчет о ваших разговорах в Остии. И в самом Риме…

— Разговоров? Наших… С Беном? — машинально, не вдумываясь в произнесенные им слова, а что-то настойчиво вспоминая и не в силах вспомнить, повторял Кирилл Александрович. — Может быть! Может быть…

— Вы же от него? Получили данные… О Карсьене?!

Даже не оглядываясь на Карманова, Кирилл почувствовал, что голос Андриана холоднел, отдалялся и одновременно становился нетерпеливее.

— От него, — кивнул головой Корсаков, по-прежнему стараясь в первую очередь разобраться в том, бывшем… Не отдаться этому полуразговору-полувопросу. — Профессор Бен Тернер, видный член демократической партии. Доверенное лицо нескольких крупных партийных деятелей… Некоторые из них могут в недалеком будущем реально претендовать стать президентом.

Кирилл сейчас даже удивлялся гладкости и спокойствию собственного ответа. Конечно, это была профессиональная выдержка, навык, но сейчас это спасало его. Ему нужно… Он обязан… Во что бы то ни стало вспомнить! Вспомнить, когда он первый раз…

В Остии? Или где? Или, может быть, на приеме? В посольстве? Но он где-то видел ее тогда в Риме?.. Да, да… Он точно видел! И даже обратил внимание на ее спутника. И на что-то еще!

«Я была там на гастролях». — Линина фраза — позавчера? — в Домжуре…

— Мне нужна ясность! — резко сказал Корсаков. В кабинете стало тихо. — Первое! Это ваши люди засекли наши разговоры? Второе! — Он уже повышал голос. — Если ваши… Где эти пленки? Без них не будет ни объяснений… Ни докладной!

В кабинете на мгновение — но оно было достаточным! — повисло молчание. Корсаков все понял.

— Он? Повез их… К отцу?

Сознание Кирилла оцепенело… Он понимал, что еще секунда… И он потеряет сознание! Но он не мог! Не должен… Обязан был не позволить себе…

— Зачем? — тихо, непроизвольно, спросил Корсаков. — Только… Зачем же… Отца-то?

«Но ведь не только отца?» — понял Кирилл Александрович.

— Это… Не по-человечески! — услышал Кирилл свой собственный, глухой голос.

Он не понимал, как он оказался у двери.

— Я еду… туда!

Он быстро взялся за ручку тяжелой двери. Почувствовал, что она не открывается, а когда хотел дернуть изо всех сил второй раз, рядом с ним уже стоял непроницаемый, собранный, недобрый Карманов.

— Мы — не договорили! Самих пленок, как таковых, нет! Хотя бы по нашим данным.

Он взял Корсакова за плечо, и они стояли несколько мгновений на месте. Андриан не мог сдвинуть Кирилла. А он не хотел возвращаться.

— Да пойми ты! Дурак! — вдруг услышал Корсаков снова громом раскатившийся по кабинету властный голос Манакова. — Единственное… чем ты можешь оправдаться — это своим письмом. На имя Самого! Только там… На том уровне! Еще можно тебя спасти! Хотя бы привлечь к тебе внимание. Атаковать! А не оправдываться…

Анатолий Петрович махнул рукой: «Ну, сколько вас, «салаг», можно учить?!»

Он движением пальца, почти брезгливо, подозвал Корсакова. И тот неожиданно-послушно вернулся к столу.

— На тебя… сфабриковано… «Дело»! Завтра — никто за него гроша ломаного не даст! Только тебя уже здесь — не будет! А сегодня… Оно прекрасно сработает! На пользу того же Нахабина! А ты что?! К папеньке? Слезы лить? Оправдываться?

Манаков резко поднялся.

— В штыки надо! — Он отвернулся. Потом снова коротко посмотрел на Корсакова и добавил чуть тише: — А старик твой… Привет ему передавай!

«При чем тут привет? Какой привет?» — мелькнуло в голове Кирилла.

— Пора работать! — услышал он за своей спиной кармановский голос. — Так будет… Всем лучше!

Андриан подошел к незаметной в стене двери и распахнул ее. Корсаков посмотрел на него… Потом на Манакова.

— А что? Тот выход закрыт? — неожиданно тихим, усталым голосом спросил Кирилл Александрович, кивая на центральную дверь кабинета.

— В некотором роде, — без юмора ответил Карманов.

Корсаков несколько мгновений стоял посреди кабинета, собираясь с мыслями. Потом кивнул головой, словно решился на что-то. Повернувшись к Манакову… Потом к Андриану, сказал — отчетливо и спокойно:

— Ну, что ж! Когда-нибудь… Но вы все! Ответите мне за это!

14

«К черту! Он не будет ни в чем оправдываться! Ничего доказывать! Он не будет играть на руку кому-либо из них! Никому!»

Корсаков упал в мягкое кресло и вытянул ноги.

Комната для отдыха была небольшая, обычная… Телевизор, холодильник, мягкая мебель. Незаметная дверь, очевидно, в ванную комнату. Окон не было — вот это бросилось в глаза. Кирилл почувствовал себя замурованным в этой мягкой, скрытой, душной клетушке!

«Вон, даже щегольские шлепанцы под тахтой… И томик стихов!»

У него не было сил сопротивляться. Да и как?

Как? Действительно, написать эту докладную?! А где гарантия, что она не будет направлена против него самого? Слово Манакова? Андриана! О! Уж его-то он знает!

Племянника хотя бы! Андриана…

«Были ли они тогда… друзьями? Давно! Теперь уже больше двадцати лет назад… Кирилл только начинал «карьеру», работал в отделе информации. Андриан то ли учился в аспирантуре, то ли был «свободным художником»… Появлялся раза два в месяц с аккуратно, но «деревянно» сделанными переводами. Скромный, молчаливый… В таких же теневых очках… Лицо боксера, тяжелая хватка во взгляде… В литых плечах, в осторожных, неторопливых движениях… Оставалось ощущение чего-то животного. Будто он только ждет момента для прыжка. Момента, чтобы броситься на тебя и схватить «мертвой хваткой»… И еще было что-то «приблатненное» во всем его облике… Возник даже какой-то слух, что он — краем — задел «срок». Что дядя (а тогда Манаков был уже фигура!) — вмешался, спас, пригрел Карманова. Андриан не протестовал, когда его спрашивали об этом. Спрашивали, живет ли он в доме Манакова? Андриан не отвечал впрямую, но давал понять, что в манаковском доме ему открыто многое… Его скромность, сдержанность, многозначительность очень хорошо вписывались в образ приближенного, но знающего свое место молодого, начинающего человека «нового» времени… Он любил рассказывать, как живет по нескольку месяцев в деревне, на Псковщине, где купил дом… Любил рассказывать о мужиках — своих тамошних соседях… Об их глупости, поверьях… Писал темные, с длинными периодами, под Толстого, небесталанные рассказы о деревенском идиотизме… О «постене» — мужицком дьяволе, домовом, лешем… Карманов то начинал курить трубку, то бросал вообще курево… Приходил в их «контору» в полуспортивном одеянии… «Хорошо поработал с утра на ринге! Поразмялся…» И как-то недобро смеялся… Иногда бокс менял теннис или плавание.

Недоговаривал, умалчивал, намекал… И все с чуть презрительным, испытующим прищуром! Недобро… Вызывал интерес!

«Когда же Кирилл сблизился с ним? После чего?»

Да, кажется, это было в тот день, когда всей молодой, шалопайской, «отдельской» компанией заскочили куда-то выпить после гонорара… Андриан получил что-то немало — скопилось за несколько месяцев его сидения в деревне… Сначала пили в гостиничном буфете, в «Центральном», на улице Горького… Потом заскочили в Домжур… Поехали еще куда-то, за ВДНХ… В обычную двухкомнатную квартиру с запахом детей и большой, женской, без мужчин, семьи… Туда приезжали и приезжали люди… Андриан вызывал их по телефону тихим, властным, презрительным голосом… И они, как подчиненные, безропотно ахали, пили, хватали девок… Все приятели Андриана были хоть и небольшие, но знаменитости… тренеры, кинорежиссеры, доктора наук… (кто-то даже работал в ЦК! Кто-то пять лет до этого был в Америке спецкором).

Кирилл заметил, что они действительно были покорны этому приблатненному, какому-то самозваному, Андриану… Чем больше тот пил, тем злее и презрительнее становился его взгляд.

Кирилл, уже сам пьяный, раздраженный, «не в своей тарелке», хотел было возмутиться… Но кто-то положил ему руку на плечо… И это бы не остановило Корсакова… Не остановило бы и то, что он один среди чужих… Но он уже понимал, что актриса, с которой он ушел в другую комнату, его, Карманова, женщина. И что все вокруг знают это… Они без него разберутся!

Кирилл тогда выпил стакан водки, отключился… На утро проснулся в незнакомой, запущенной комнате где-то за Абельмановской… Рядом с ним лежала незнакомая девчонка, черненькая, хитренькая… Явился Андриан и увез его пить пиво в «Пльзень»!

Была осень! Пустынно… Ветер трепал оторванную парусину тента, и пиво было холодное, обжигающее горло. Совершенно не помогавшее с похмелья… Карманов сбегал за водкой, разлил в принесенные заспанным официантом стаканы. И понеслось! Все сначала…

Кирилл чувствовал «паралич воли»… Даже освобождение! Словно ему, наконец можно было нестись, бог знает куда… Не оглядываясь ни на что и ни на кого… А вообще-то ему ничего «не желалось»… Он просто чувствовал какое-то отупение!

Андриан был тогда тише, скромнее… Даже застенчивее. Рассказывал что-то детское про тюрьму, где он якобы отсидел два года. Но этому не верилось… Хотя вообще-то все было безразлично. Потом Карманов предложил сейчас же, сию минуту, полететь в Одессу… На какой-то теплоход, где его друг капитаном. «Все свои ребята будут!..»

И снова какие-то полузнаменитые фамилии… Обязательно какие-то романтические истории. Тот — непризнанный сын того-то… Тот болен раком, но никто в Москве об этом не знает… А он по-прежнему спит с девками и бьет морду фрайерам… Третий — гениальный кинорежиссер… А четвертый — правая рука «Самого»!

«Подожди, подожди… Сам увидишь!»

Когда месяца через полтора они с Андрианом все-таки уехали в Одессу, то Корсаков с удивлением понял, что некоторая правда была в кармановских рассказах… Был и капитан роскошного теплохода… Были и «полузнаменитости»… Было и задиристое, чуть скрашенное иронией, первенство Андриана.

И ведь, действительно, это были все небездарные и не так уж молодые люди! У большинства были уже семьи! Дети! Вполне заметное положение?!

Что же это все вместе было?

«Прощание с молодостью? Запоздалое и никогда ранее невозможное для них гусарство?!»

Ночное море… Шампанское… Женщины… «Ночные разговоры о судьбах России! Маленький кураж обреченных? Обреченных (не на смерть!) — на обыденность?!»

«С нами бог, и только поэтому мы русские!» — запомнилась Корсакову нередко повторяемая тогда кармановская фраза. «Почему именно русские? И почему — только с нами бог?» Это было непонятно… Среди них были и армяне, и евреи… И даже дагестанец!

«Если с нами бог, то нам все позволено? Так, что ли?» — спросил он как-то Андриана.

— О чем ты… Что я Сурену дал по морде? — спросил насторожившийся Карманов.

— Хотя бы… И это тоже! — ответил Кирилл, находясь по-прежнему в отупелой, неторопливой задумчивости.

— Прогони Вальку… Часам к трем! Я зайду. Поговорим, — ответил Андриан тоном приказа. — Давно пора…

Корсаков ушел в тот вечер к себе один. Долго смотрел в ванной на свое помятое, постаревшее… «Подешевевшее» лицо!

— Зачем я здесь? — спросил он сам себя, вглядываясь в зеркало. — Ведь — «зачем-то?!»

Когда пришел Андриан и начал, запинаясь, говорить, чтобы Кирилл не беспокоился насчет просроченного отпуска… Что Коля поговорит с его начальством и это будет даже лучше… Все поймут, с кем он водит дружбу… Корсаков, пропуская все его речи мимо ушей, внимательно смотрел на него.

Он неожиданно поразился, как же некрасив… его странный товарищ?! Какое-то квадратное, деформированное лицо… Приплюснутый нос, тонкие губы.

— Сними! Пожалуйста, очки… — неожиданно попросил он Андриана. Тот, споткнувшись на полуслове, нехотя, насторожившись, подчинился.

Когда Кирилл увидел его маленькие, иссиня-стальные, прищуренные от непривычного света глаза, то его поразила… Их растерянная беззащитность!

«Почти мольба о снисхождении. Даже детскость…»

— Ну?! Налюбовался? — резко, даже зло, спросил Карманов. — Снова надел свои заграничные, пижонские «окуляры». — Не нравишься ты мне что-то последнее время?!

Его тон был снова задирист.

— Это не входит в мою задачу — нравиться тебе! — спокойно ответил Корсаков и откинулся на подушку. Ему стало неожиданно легко, покойно… Так бывало в детстве, когда непонятное и пугающее само собой разрешалось, уходило в прошлое.

— К тебе… Что? Плохо относятся? — с нарастающим раздражением спросил Андриан. Вынул из кармана большой перочинный нож, который носил на длинной серебряной цепи.

— При чем тут это? — ответил, улыбнувшись, Кирилл.

— А чего ты… Разулыбался? — уже откровенно злился Карманов. — Ты что думаешь — никто не видит? Как ты на всех нас смотришь?

— Как?

— Как сын миллионера — на уличную голытьбу? Что ты про себя понимаешь? А? Ну, скажи? — почти требовал Андриан. — Ты… Не жалей меня! «Снизойди!» Или думаешь… Что если платишь мне… В своей конторе! Какие-то гроши? То можешь…

— Перестань! — тихо сказал Корсаков и повернулся к нему. — Или это… Очень жестокие игры взрослых мальчишек? Или хуже…

— Что? Хуже? — насторожился Карманов.

— Самообман! — так же тихо и спокойно ответил Корсаков. — О чем вы все время твердите?

— Не вы, а мы… — подчеркнул Андриан.

— Пусть! Мы… — не сразу, но согласился Кирилл.

А ведь, действительно, и он тоже горячился в этих спорах. Что-то доказывал, что-то и его брало за душу…

— Мы здесь… На этом пароходе… Среди всего этого бедлама… Пытаемся изобразить какую-то касту. Кружок! Декабристов, что ли?! Нас якобы связывают узы великой мужской дружбы?! Ради нее мы якобы готовы умереть… А что на самом деле?! Полупьяный мальчишник?! С девками! Причем тут «Россия»?! Какая «Россия»!

— У нас… Хоть это есть! Есть люди, которым я верю… До конца! Которые не продадут! Мало тебе?

— Продадут! — неожиданно печально сказал Корсаков. — И ты — это сам знаешь!

Андриан не ответил. Только тяжелее стало его дыхание.

— «Коза ностра» в переводе значит «наш?»

— Знаю! — огрызнулся Карманов.

— Какая-то пародия… На «коза ностру»? Только вместо пули — оплеуха Сурену. — Кирилл замолчал. — Наверно, тебе надо было родиться в другое время.

— Не говори пошлостей!

— Извини! Действительно — трюизм, пошлость… Все-таки ты чего-то добился. «Товарищество»… И даже какой-то устав есть?! «Быть настоящим мужчиной! Хлебать водку стаканами! И иметь железные кулаки!» Только не понимаю…

— Чего?

— Зачем я-то… Тебе понадобился?

Корсаков посмотрел на него. Понял. И замолк.

Он вдруг ясно ощутил, что его маленькая каюта — с полированным деревом, уютным светом, — что она движется. Несется… Парит в безбрежности ночи… Воды, звезд… Словно она где-то на другой, обратной половине земли. Где нет солнца и света… Где все условно и все против человека! Так же, как в конечном смысле против человека было и их пребывание здесь. Их пьянки, крики, женщины… Сгоревший порох… человечьей молодости. И даже их… Двоих! Этот разговор…

И только темное, теплое, шумно-струящееся движение воды, окатывающее корпус судна, идущего в ночи с хорошей скоростью, было сейчас добротным. Живым! И напоминающим о жизни!

Сейчас Кирилл знал, что Андриан понял все это. Что почувствовал все это сам…

— Все равно! Все равно…

Андриан ударил себя кулаком по колену. Лицо его исказилось злой обидой.

— Все равно! Я их сделаю людьми! Белоручки… «Фрайеры»… Маменькины сынки! Они бы посмотрели, как люди корчатся… Как всю жизнь за колючей проволокой! Шесть в ряду… Автоматы новенькие… Сверкают на солнце! Нары в три этажа. Паханы-уголовники — выше бога и начальства… Все покупается — все продается!

Кирилл видел, как напряжен… Как бессилен сейчас Карманов. Как жалки его мускулы, массивные кулаки, литые плечи, обтянутые джинсовой фирменной майкой… Он вызывал у него брезгливую жалость, безотчетное презрение.

— Я уже слышал… Это! — неожиданно резко, почти окриком, прозвучал голос Корсакова. — И видел…

— Когда?

— В детстве! Давно…

— Ну… Тогда все… Было другое… — попытался сопротивляться Карманов. — Это же… Наверно, детский приемник?

— Тогда было — не до детских приемников! — Кирилл отвернулся. — Тогда все были вместе…

Карманов замолчал. Понял. Поверил.

— Ничего мы с тобой не понимаем! — наконец смог выговорить Корсаков. — Выдержал? Вышел? Благодари бога… И, если можешь, — забудь! Забудь!!!

Корсаков не мог найти себе места. Повернулся на один бок, на другой… Вытянулся во весь рост на кровати. Глаза уперлись в низкий, покрытый крашеным линкрустом потолок. Замолк…

— Я чувствовал… — Лицо Андриана, перекошенное улыбкой, стало еще некрасивей: — Свой ты мне… В чем-то? А в чем — не знал!

Он хотел еще что-то сказать.

— Давай «пятерик»? А?! — он растопырил свою могучую руку. У него были неожиданно красивые, длинные пальцы…

— Утром я сойду… В Ялте! — сказал, не оборачиваясь, Кирилл. Андриан должен был понять это и уйти. Но он не уходил.

— Нарвешься… Ты у меня… Когда-нибудь! — услышал Корсаков его спокойный, многообещающий голос.

Он не ответил.

— Ты спрашивал: «Зачем ты мне?» — Хорошо, скажу: Ты единственный кому из всей этой кодлы я верю. До конца…

— Лучше — не верь, — не оборачиваясь, ответил Кирилл.

— Жалко мне тебя…

Повисла пауза.

Корсаков лежал с открытыми глазами и не знал, как избавиться от Карманова.

— А потому жалко… — не дождавшись ответа, продолжал Андриан: — Что ты как трава… Как жеребенок какой-то… Пляшешь на лугу и не знаешь… Что упряжь на тебя уже давно готова! И, сколько ни лягайся, повалят… Тавро поставят! И в телегу запрягут! Да еще огреют дубиной — вдоль хребта! Чтобы знал одну дорогу…

Корсаков не ответил.

— Хорошо… Если еще мерином не сделают! — ухмыльнулся Карманов. Поднялся… Корсаков слышал, как звякнула его цепочка.

— А вас — нет? — тихо спросил Кирилл.

— Мы-то хоть… Посопротивляемся… Покуражимся! В этом стаде, — зло ответил Карманов. — А гляди… И сами — тавро будем ставить?!

— И запрягать? — закончил его мысль Корсаков.

Он потянулся за сигаретами. Краем глаза увидел тень стоящего у двери Андриана. Кириллу все-таки захотелось договорить.

— Ну, что ж… — он не знал, что скажет дальше. — Нет! Все равно — без меня… Без меня!

— Не таких обламывали! Придется! — выкрикнул свистящим шепотом Карманов.

— А ты уж не бойся… Так-то уж? Обломают — так обломают! — улыбнулся начинавший злиться Кирилл. — Ты же этого больше всего боишься! Ну, походил с зэками в колонне? Ну, вытащили тебя?.. Своим умом надо жить. А не оглядываться! Что ты трусишь-то… Все время?!

— Я? — передернулся Карманов. Корсаков понял, что попал в самую точку.

— Ты! Ты! Ты же хочешь… Всю жизнь отменить. Все — вокруг! Лишь бы взобраться… Туда! Где до тебя никакая рука не дотянется?!

— Да, я уже…

— А теперь ты… От страха! — раздельно, менторски, издевательски чеканил Корсаков. — Нет, ты уже опасная штучка! Мафия-то у нас недаром в разговоре мелькнула… Ты же не прекратишь своего: «Мне все позволено! Чего хочу, то подай!»

Карманов сделал шаг к Кириллу… Лицо его было смято, жестоко, растерянно. Кулаки напряглись, готовые в любую секунду сломать, изничтожить, раздавить его.

— Ты же… Человек стада! — выкрикнул Корсаков, словно провоцируя, подталкивая Андриана на удар, на расправу. — Стадный! Не единичный… Человек! Тебе нужно пролезть в голову. В верхушку… Чтобы повести стадо — за собой… Ты…

Карманов закрыл глаза… Закачался.

Некоторое время он стоял, сняв очки, и старательно тер переносицу. Кирилл молчал, глядя почти с испугом на него.

— Бога у тебя… Нет! В душе, — неожиданно печально сказал Карманов. — Антихрист — ты! Прельститель!

Он повернулся, растерялся.

— Думаешь, я так бы не хотел жить… Как ты? Сгоришь ведь!

— Все — сгорим! — с веселой яростью ответил Кирилл.

— Нет! Не все… — серьезно ответил Карманов. — Я ведь бога для себя там открыл… На последнем пределе! Старик там был один… Камзалов по фамилии. Святой человек! Из баптистов. Сухонький, лысый. Голова коричневая, как грецкий орех. Уж как… над ним все издевались! Поначалу… А он — все выдержал. Услужливостью самой простой… Он один бросался, когда меня били! Каждый раз бросался! А что он мог?! Но ни минуты о себе… Не подумал!

Карманов замолчал и вдруг с неожиданной злостью добавил:

— Так и подох! Как собака…

У него дернулся кадык.

— Никто уж на земле о нем не помнит. Кроме меня, наверно.

Андриан хотел поднести ладони к горящим щекам. Руки дрожали и не слушались его.

— Он подох! А мы выжили… Все выжили! Я вот здесь… Теперь… С тобой бо-олта-аю!

Он вдруг стал заикаться. Тело забила какая-то дрожь… Нервный, тяжелый озноб скрутил его.

Кирилл понял, что еще секунда и Андриан упадет…

— Не хочу! Не надо!!! — слышал Кирилл его прерывистые, бормочущие, захлебывающиеся слова. — Черт с вами! Со всеми… Все равно! Что толку! От того, что он умер… А я — живой?! Он, может… В сто раз счастливее меня был!!

Корсаков стоял рядом с ним, не зная, что делать.

— Спи… спи! — услышал он глухой, виноватый голос Карманова: — Я пойду…

Кирилл молча плюхнулся обратно в кровать. Он старался не смотреть на приходящего в себя Карманова. Тот стоял около двери… Потом тихо сказал:

— Не уезжай… Завтра.

— Уеду! Все равно…

— Откуда… В тебе — «это»? — после паузы спросил Андриан. Спросил беззлобно, даже скорее спрашивал самого себя, чем Корсакова.

— Просто… Привык обращаться с жизнью — без посредников! — зло и неторопливо ответил Кирилл. — И с богом — тоже… И с женщиной — тоже!

Он резко повернулся к Карманову и язвительно, с досадой, словно сводя какие-то счеты, добавил:

— Кстати, русское православие на том и стоит. Обходится ведь как-то без папы римского? И без цезаря?! Сам человек… И верит! И отчитывается! И несет крест… Без посредников! Если ты уж такой религиозный…

— Да, глупости все это… — устало произнес Карманов. — Какой из меня… Верующий? Я в другое верю. Как все…

Корсаков кивнул на стол. Андриан налил себе коньяка на дно стакана. Поднес ко рту, но, передернувшись, отставил.

— Не идет… — Он помолчал, посмотрел в иллюминатор. — Светает уже. Занятно-то как…

Кирилл увидел, как посветлело его, вдруг ставшее мягким, лицо. Приоткрылись губы… Он словно ловил ртом этот зоревой, преображающий свет. Ему не хотелось ни говорить, ни ругаться, ни думать.

— Ты что? Счастливый, что ли? — вдруг тихо и не враждебно спросил он Кирилла. — А?

«…Что было в том разговоре — двадцать лет назад? Что он так запомнился? Почему Андриан выделился для него из тысячи других людей и лиц? Почему он, Корсаков, чувствовал все эти годы какой-то постоянный, напряженный очаг опасности, связанный с именем Карманова? Может быть, те дни, те люди, то товарищество приходило ему на память? Или иногда и позже он сам сталкивался с какой-то глухой, организованной, молящейся каким-то другим богам, непонятной ему волей? С которой… не мог не считаться?!»

…Кирилл медленно поднялся с кресла. Взялся за ручку двери, ведущей в кабинет. И неожиданно услышал странно знакомый голос…

У него запершило в горле, когда он узнал его. «Откуда? Почему… Как могла оказаться там… В кабинете Манакова? Его жена? Марина?»

Он еще раз дернул ручку двери и, через неуловимо короткое время, увидел на пороге открывшейся двери Андриана. Кирилл невольно отодвинул его, чтобы разглядеть — что там, в кабинете? Но только успел заметить, как основная, входная дверь захлопывалась за кем-то.

— Постарайся… Сейчас! Не думать об этом, — положил ему руку на плечо Андриан.

Он кивнул в сторону большого стола. За ним, чуть откинув голову на высокую спинку, крепко спал Манаков. Его грозное, тяжелое, чуть отекшее лицо было сейчас белым, мертвенным.

— Привычка. Три минуты в час глубокого сна, — услышал он за спиной голос Андриана.

— Зачем она была здесь… — начал было Кирилл, но Карманов тут же перебил его.

— Затем… Что мы обещали… Безопасность твоей семье! — Карманов прошел мимо Корсакова к столу и разбудил Манакова.

Тот мгновение, не узнавая, смотрел на Кирилла, потом кивнул: «В кресло, у стола!»

— Нет?

Корсаков понял, что Андриан покачал головой. Следующую секунду Манаков смотрел перед собой, сосредоточиваясь.

— Окольный путь — тоже путь, — неожиданно сказал он. — Как у тебя с выездом?

— Постоянная виза.

Корсаков начинал догадываться, что последует дальше.

— Ладно! — словно с кем-то споря, решил «филин». — Остальное — я беру на себя. Вылетаешь в Рим! Тернер там. Пять дней срока…

Кирилл хотел спросить, «почему именно пять?» Но Манаков уже перебил его: «В понедельник будет бюро. С Самим!!»

До понедельника было шесть дней.

— Все остальное… Получишь у него! — кивнул в сторону племянника Манаков. — Тернер! Черт! Дьявол… Кто-то другой… Выбирай сам… Не маленький! Но к понедельнику… Я должен! Иметь доказательства!

Он еще раз повторил слова «доказательства». Раздельно! Посмотрел на Корсакова. Взгляд был теперь по-отечески туманен и даже жалостлив.

— Неохота ехать? Боишься… За отца? За всех? — скороговоркой, на одной ноте, проговорил Анатолий Петрович. Кирилл понял, что (как ни странно!) он ждет ответа.

Отвечать было нечего. Или слишком много…

— Надо, Корсаков! Очень надо… — устало и серьезно сказал Анатолий Петрович. Недовольно глянул на Андриана, который уже посматривал на часы.

Словно вспомнив о своем образе, хлопнул по столу рукой и сердито закончил: «Правда! Правда нужна! Она — за нас!»

«А он, оказывается, был подлинным интеллигентом… Не чета — племяннику!»

Манаков обвел взглядом Андриана, Корсакова…

— Утри нос… Им! Мне! Этим… — Он кивнул куда-то в сторону окна: — Мы уже… «Не лаптем щи хлебаем!» И далеко не на каждую провокацию поддаемся… А то, что это провокация… — он быстро кивнул в сторону Кирилла: — Для меня ясно! Абсолютно!

Манаков обошел стол. Встал перед Кириллом, поднявшимся с кресла.

— К отцу — сам съезжу. Не откладывая! — он взял руку Кирилла в две свои, чуть теплые большие мягкие ладони. Несильно сжал их. — Не дай закопать себя, сынок…

И подтолкнул к двери.

Когда Корсаков с Андрианом выходили из кабинета, Кирилл невольно, на мгновение, оглянулся. Силуэт этого огромного, рыхлого, энергичного человека (грозный и одновременно по-человечески беззащитный) навсегда запомнился Кириллу. То, что это было навсегда, он понял гораздо позднее.

На посадку они с Андрианом проходили через ВИП — вход «для очень значительных персон». Передавая Кириллу билет, деньги, Андриан был замкнут, деловит, отчужден.

Перед самым выходом на поле он протянул Корсакову свой «дипломат».

— Там всякие мелочи! Необходимые… — позволил себе улыбнуться Андриан.

Корсаков не ответил на его улыбку.

— Помнишь? — вдруг, искоса взглянув на него, спросил Андриан. — Может быть… Тогда ты меня спас? — криво дернув губами, серьезно и делая усилие над собой, проговорил Карманов. — Громко? Да! Истина! Да…

Он поднял глаза на Корсакова, Кирилл ничего не хотел отвечать.

— Теперь — мой черед! — продолжил Андриан.

— А! Тот… Разговор? — все-таки признался Корсаков. Андриан с готовностью кивнул, хотел еще что-то добавить, но Корсаков уже не смотрел на него.

В глубине зала, там, где пассажиры, уже прошедшие таможню, соединялись в едином, длинном стеклянном проходе, который вел к самолетам, возникла какая-то толкотня, громкие голоса… Очень старый, но еще очень бодрый армянин с полутора десятками свертков, портфелей, обшитых парусиной ящичков шумно волновался… То ли что-то пропало… То ли кто-то еще должен был поднести…

Из-за спины Андриана появился еще один южанин, значительно моложе, но уже седой и толстый… Он спешил и еле тащил три тяжелых сумки и чемодан. Он тоже прошел через ВИП. Значит, тоже минуя таможню?!

Именно его ждал старый армянин… Они начали о чем-то быстро говорить — то ли ругаясь, то ли радуясь, они просто кричали друг другу…

Одна из сумок, самая тяжелая, перешла к старому армянину, и тот, радостный, молодо, гортанно захохотал…

Захохотал с брезгливостью толстосума. К солдатам на таможне, вообще ко всей толпе.

— Ты же видишь! Что творится? — услышал Корсаков злой шепот Карманова. — Узнаешь?

Да! Кирилл давно уже узнал в пришедшем… известного артиста! Депутата…

Вся небольшая — но все-таки в сотню человек! — толпа двинулась к дальним дверям, которые начали разъезжаться в сторону, открывая выход на поле. Первым туда, чуть ли не расталкивая других, заспешил старик со своими свертками. Артист куда-то отодвинулся в сторону и пропал в толпе, словно он никогда и ничего не передавал старику…

— Неужели… Ты?! — повернулся к Карманову Корсаков. — Даже — ты?! Ничего не можешь. Поделать?!

Тот только покачал головой. У него было темное — от прилившей крови — лицо… И узкие, почти неразличимые глаза.

Он проводил Кирилла до самого трапа. Они шагали молча.

— Ничего… Они — дождутся! — тихо, так, чтобы никто, кроме Кирилла, не услышал, проговорил Андриан. — И скоро…

— Для этого старика… Ты уже никогда! Не будешь страшен! — так же тихо ответил Кирилл.

— Не скажи! — усмехнулся Андриан, но Корсаков не был уверен, что его многозначительность — не от бессилия.

— Жму руку, — коротко попрощался Карманов. Кивнул и небыстрым, но спорым и крепким шагом пошел через все поле к зданию аэродрома.

Его сильная, ладная фигура (мужика в самом расцвете!) как-то очень четко запомнилась Кириллу… Особенно, когда на нее падал свет прожектора или проезжающей аэродромовской машины.

Как обычно, Кирилл Александрович попытался сосредоточиться, отстраниться от всего, что оставалось здесь, в Москве. Но в это время его что-то дернуло… Он невольно скосил глаза в сторону опасности и увидел, что на него смотрят. Притом смотрят пристально, ясно понимая, кто он такой! Зная его имя, фамилию… И еще очень многое из того… Что не нужно знать — посторонним!

Корсаков в неторопливой очереди поднимался по трапу… Он не допустил слабости обнаружить, что понял, как за ним наблюдают…

Это был тот же старый армянин, который теперь стоял около другого трапа, поставив одну ногу в кавказском чувяке на нижнюю ступеньку. (Так бы он держал ее и на крыле собственной машины!) А рядом с ним — странно знакомо-незнакомый парень… «В аэрофлотской!» Да? Тот…

«Значит, он посадил старика… и все его шумное, многобагажное семейство… Тем, другим входом? (В самолет вели три равностоящих друг от друга трапа!) А теперь получал последние наставления? Может быть, деньги? А скорее приказы. Приказы — от этого шумного, неласкового старика?!

Зачем они смотрели на него? Тот, «аэрофлотовский», узнал его.

«Кто ему был опасен? Кирилл? Или Генка? Сын?!»

На какое-то мгновение Корсаков чуть не потерял сознание.

Он улетает! Улетает и этот недобрый старик! А «аэрофлотовец» остается!

И неизвестно, где Генка?!

Это ему! Отцу! Неизвестно… А им?!

Корсаков резко повернулся к стоящей внизу паре. Они, застигнутые врасплох, сразу же сделали вид, что не смотрели… Не узнали… Никогда даже не думали… О нем.

«Если он бросится сейчас к ним, они закричат, что он сумасшедший…»

Нет, он не был сумасшедшим! Именно поэтому ему стало страшно. Не за себя…

Кирилл, с высоты трапа, еще раз окинул поле аэродрома и увидел, уже совсем вдалеке, фигуру Карманова. Через секунду — он исчез за дверями аэродрома.

Переступив порог салона, Кирилл Александрович Корсаков понял, что он не сделает ничего необычного, привлекающего внимание.

Нет, он не пытался забыть или успокоить себя. Все в его сознании вставало на свои места. «Эти»… Были почти безнаказанно сильны! Но был — и Манаков.

Корсаков, пройдя в салон первого класса, положил кейс в свое отделение… Опустился в кресло, откинул его и приказал себе заснуть. Он спал три минуты. Во сне к нему бежал Генка… Шестилетний, серьезный… Первый раз надевший школьную форму. Торопил вести его в школу… Это было первого сентября! Двенадцать лет назад… «Манаков держал под сетью всех! — От мелких собак — до Нахабина. И даже — выше!!! Но пока… Был бессилен? Пока?!»

…Генка пошел в школу шести лет… Кирилл Александрович это помнил твердо!

15

Логинова знобило с утра.

«Не надо было ехать за город!»

Иван Дмитриевич вынул из кармана платок — он был почти мокрый…

«Попросить платок у шофера?»

Логинов забился глубже в угол длинной, темной, теплой, машины, но дрожь не проходила.

«Закурить бы сейчас!»

Он бросил курить лет двенадцать назад — врачи запретили. «Не посоветовали».

Да, с годами у него остались в основном начальники — врачи. Их было много — и древние ученые старики в академических шапочках, и совсем молодые (кое-кто из детей знакомых отцов), но главные среди них — тихо говорящие, почтительные, многозначительные — «светские люди» — академики.

Если судить по их наградам и званиям — куда до них каким-нибудь Пироговым и Склифосовским!

Иван Дмитриевич не верил им.

Курить бросил сам, потому что стал просыпаться по утрам с тоской, плохим привкусом во рту и тут же тянулся за сигаретой.

Опротивела зависимость, несвобода от такой малости.

Перемучился, забыл.

А сейчас, в тишине, в тепле мчащейся к Москве, к дому, машины вспомнил, захотелось.

«Жалко старика! Все-таки сын! — подумал он про Корсакова. — На старости-то лет такое…»

Время было к полуночи. Через восемнадцать минут он будет входить в свою квартиру в центре города.

Словно угадав его мысли, машина, идущая впереди, дала недолгий, специальный гудок и чуть прибавила скорость. Шоссе стало свободнее, несколько машин замерло, остановленных сиреной, у края шоссе.

«Мария Алексеевна! Машенька, Машенька…

Зачем он вспомнил сегодня о ней? Грозил ее именем… Даже проклинал!»

Душно было в машине, и пот, кажется, проступил. Все закрыто, мертвый воздух «кондишена» не проходил в легкие.

— Остановись! — постучал он в стекло шоферу. Забыл о внутренней связи… Шофер испуганно оглянулся на него, но Логинов кивком подтвердил свою просьбу.

Остановиться было не так легко. Машины сзади и впереди должны были сделать все одновременно… Передать сведения об остановке постам ГАИ впереди… Известить снимаемые после их проезда специальные посты, «ведущие» его машину от дачи Корсакова.

…Колеса плавно заскользили по более рыхлому — у края — асфальту и остановились, чуть въехав на вечернюю, пыльную зелень придорожья.

Иван Дмитриевич, отказавшись от помощи шофера, сам вышел из машины. Еле заметным движением попросил оставить его одного… Сделал несколько неуверенных шагов по темной поляне, начинавшейся сразу у шоссе.

Потом стало видно отчетливее, глаза привыкли к полумгле.

Свет фар многочисленных машин — и его, и пролетавших по шоссе — скорее слепил, чем помогал ориентироваться в ночном пространстве.

Метрах в ста пятидесяти, в глубине поляны, возвышалось несколько темных молодых берез с невысоким уютным кустарничком. Логинов двинулся к ним.

— Иван Дмитриевич! — услышал он за спиной взволнованный голос нового помощника, молодого парня, которого он взял к себе года четыре назад. (Парень так и не привык к сменам настроения, к характеру Логинова. Боялся его! И, видно, ничего уж тут не поделаешь! Надо менять…)

Логинов не ответил.

Он присел на недавно кем-то обломанную березку, которая напряглась, но выдержала его грузное тело. Машинально похлопал себя по карманам — сигарет, конечно, не было. «Попросить? У них?!» Он вздохнул, глубоко, всей грудью… Во влажном, туманном воздухе было что-то от весенней гари, от томительности ночного одиночества.

Шагах в двадцати, под кручей, притаился огромный в темноте бульдозер, а чуть дальше — еще два трактора… Там уже был снят травяной покров, и земля рыжевато-глинистой жижей растекалась по склону… Пятнелась то здесь, то там, окружая поляну и несколько деревцов на ней.

«Комплекс ВАЗа, кажется, будет?» — вспомнил он, и рука его невольно перестала ласкать влажную, струистую кору березы. Он как бы отодвигал, отдавал ее решенной, невеселой… — что ж тут поделаешь! — судьбе.

Он потянулся и сорвал лист. Машинально растер его в пальцах и поднес к носу. Даже сквозь насморк он почувствовал горечь недавно народившейся зелени, ее жесткий, травяной запах…

«Какой уж тут лес?! Сами же посадили, наверно, недавно… Озеленяли район! — оправдываясь, подумал Логинов. — А комплекс нужен! Жалуются люди…»

Но думал он не об этом. Хоть и слышал, как переговариваются из его машины с Москвой… Видел темные фигуры, толпившиеся около кортежа, и тех, кто, вроде чтобы тоже размяться, углубились в темноту.

Наверняка уже по полному кругу, где в центре сидел он, стояли ребята, охранявшие его.

«Господи! Да кому я, старик, нужен?!»

Сколько раз хотелось ему сказать, крикнуть, отослать их. Но это их работа!

«А для Александра Кирилловича, тогда, в тридцатых, он был, кажется, всем — и единственным охранником, и секретарем, и помощником, и шофером… Это позже, во второй половине тридцатых… «Их» появилось много… Даже чересчур! Но его, Логинова, уже тогда рядом с Александром Кирилловичем не было. Вовремя старик послал его в район… В Верхне-Куровский. Что и говорить — спас его. Спас — удалив от себя!»

Иван Дмитриевич сидел на лесине, опустив плечи, глядя в одну точку! Нет! Ни малейшего волнения не было сейчас в его старой душе. Отдаленность времени, лиц, нереальная жизнь, оставшаяся где-то… Где? Даже разумом понять нельзя. Была жизнь и нет ее — словно никогда и не было!

«Зачем же тогда он вспоминал ее имя? Что за старческие причуды? Что за немочь? Да, он, Иван, любил Марию Алексеевну. Наверно, это было заметно… Но сейчас это все — при чем?! Когда речь идет о судьбе Кирилла! Мало ли, кого он любил в жизни? Боялся? Ненавидел? Жалел?

Жизнь заставляла его прощаться, забывать, жить сегодняшним… Реальным!

Так же, как реален этот комплекс вазовский… И уже нереальны эти ночные березки, среди которых он сидит».

Реальны завтрашние, в 10.00, переговоры с западными немцами. До этого — Нахабин, в 9.15. Военные, в 9.30… И еще…

Иван Дмитриевич потянулся, пружинисто отвел подальше назад плечи. Раз, другой…

Ну, и что? Обычная его жизнь! Не менять же ее?! А то сидит, как полудохлый сыч, где-то в темноте… На развороченных окраинах Москвы!

«Дело надо делать! Дело!» Правы классики…

Он двинулся к машине широким, неслышным шагом. «А то еще в Москве начнут беспокоиться…»

При его приближении люди начали быстро рассаживаться по машинам, взревели моторы. Он сделал шаг, приподнимаясь на небольшой бугорок, и вдруг отчетливо-остро, длинной тянущей болью почувствовал, что ему нехорошо. Не ладно… Не хочется делать еще шаг. И еще… Что нет, не так он должен был уезжать от старика! Что там написал его сын? Кир? Мало, что ли, телеграмм? Все — не проверишь! Пусть себе едет куда-нибудь за границу! Парень грамотный, с характером… Ну, что не бывает? Мало ли на кого не пишут? А Нахабин уж перестарался! Все вместе! Зачем? Закопать?

— Нет?! Зачем?! — негромко, вслух, повторил он.

Логинов стоял в шагах пяти от поджидавших его помощников, и они не могли понять, что остановило его. Он смотрел на них, не узнавая.

— Вам помочь? — двинулся к нему молодой помощник.

— Нет! — быстро произнес и для убедительности покачал головой Иван Дмитриевич. — Нахабина — ко мне.

Сопровождавшие его чуть растерянно, но быстро рассаживались по машинам.

В ночной темноте тяжелый жестяной перестук сильно захлопываемых дверей показался Логинову короткой очередью крупнокалиберного пулемета.

— В Москву? Домой… — машинально спросил шофер.

— Обратно! — покачал головой Логинов.

Понадобилось время, и переориентированный кортеж из трех машин — последние, да будут первыми! — четко, резко развернулся и, плавно набирая скорость, помчался в сторону подмосковной станции, известной своим знаменитым музеем.

«Тогда, в лесу… на воскресном пикнике… особенно хороша была Мария Алексеевна. Как всегда в широкополой белой шляпе, с загорелыми, узкими руками. С плетеной, большой корзиной с провиантом.

А он, Иван, взволнованный еще с ночи, ранним-ранним утром сам запрягал в обкомовской конюшне пролетку… «Персональную…»

Впрягал каурого, молодого Орлика, чистил его до блеска… Вскакивал на козлы и мчался по тихому, утреннему городку к их дому на улице Гарибальди.

Обычный деревянный особнячок с мезонином…

А они уже ждали у калитки. Корсаков в белом коломенковом костюме. И конечно она… «Она!»

Нет, ни одна женщина на земле не умела так смотреть на него! Она словно обнимала его взглядом. Его, здорового, рыжего, ражего двадцатитрехлетнего мужика.

Мужика, который был без памяти влюблен! Покорен и усмирен!

В высоком, светлом кедровом лесу они собирали орехи.

Позже разводили костер…

Соревновались с Александром Кирилловичем в стрельбе.

«А Кир… был еще только «в проекте?! — очень ясно и бесстрастно подумал Логинов. — И в далеком проекте».

…Потом ели похлебку, которую всегда готовили мужчины.

Тоже соревновались… Впрочем, они всегда соревновались — в стрельбе, в шутовской борьбе, в ловкости, меткости, силе.

Но почти всегда побеждал Александр Кириллович. Тогда он был еще и быстр, и резок. По-особому, по-мужски, расчетлив и ловок. Много раз он бросал на лопатки Ивана, который доверчиво надеялся на свою медвежью силу. Но, подкошенный незнакомой подсечкой, он иногда летел этак метров на десять. Мария Алексеевна только чуть улыбалась. Не обидно! Жалея его…

А он был готов снова и снова бросаться в соревнование, в борьбу.

Но она же останавливала его: «Хватит, Ваня! У вас уже глаза красные! Вот мой платок! Вытритесь, пожалуйста!»

И Логинов чувствовал себя действительно потным, несуразным… А Александр Кириллович, издали, все посматривал на него. Чуть внимательнее, чем надо… Даже словно любовался им. Смешно, но Ивану тогда казалось, что он не чужой им. «А что? Какой-нибудь племянник из дальних? — Так, наверно, они его тогда и воспринимали?!»

В сумерках, у потухающего костра, говорили откровенно. Жадно обсуждали все, что творилось в стране, в их крае… в Европе. Иногда Старик и Машенька, незаметно для себя, переходили на французский, и он, втайне, обижался. Обижался на себя — «никак не дойдут руки до языков».

Сейчас, в старости, он тоже говорил — только по-английски. Да и то плохо.

— Нахабин… — доложили по внутренней связи. Логинов поднял трубку.

— Вы где? — спросил Логинов.

— В театре. Я вам нужен?

Логинов промолчал.

— Может быть… Завтра утром? Как договаривались?

Логинов снова промолчал.

— Куда мне приехать?

— На дачу. Я буду там через пятнадцать минут.

— К вам? — после короткой паузы услышал он озадаченный голос Нахабина.

— Нет. Я буду у Александра Кирилловича. У меня — все!

Он хотел было положить трубку, но понял, что Нахабин хочет еще что-то сказать.

— Надо кое-что прояснить… Еще сегодня, — голос Логинова оставался ровен.

— Я… Я не один, — вдруг выпалил Нахабин. — А, ладно! Может быть… И к лучшему?! Выезжаем!

Логинов положил трубку.

«Не один?! С кем это он?»

Для Ивана Дмитриевича, в силу его положения, не было особенных тайн в личной жизни его ближайших сотрудников. В душе он мог одобрять или не одобрять их поведение, изменение семейной жизни, нравы, вкусы… Если это не переходило границ дозволенного в их кругу, он не считал возможным делать замечания своим товарищам, проверенным и много работающим. Жена Нахабина, немолодая, полная, чуть глуховатая дама, с серьезным, недобрым лицом, кажется, научный сотрудник, как-то полгода назад просила его не применять к Олегу никаких мер воздействия.

«Мы разводимся по-доброму… По обоюдному согласию».

Тон, каким были сказаны эти слова, опущенные глаза, дрожащие пальцы скорее говорили об обратном. Но Олег Павлович, очевидно, был подлинным хозяином в своей семье. Даже развод был принят в его семье с покорностью.

«Значит, он хочет познакомить меня со своей новой?.. Это как-то некстати!»

Логинов улыбнулся. Он любил Нахабина. Ему казалось, что в их отношениях есть что-то общее с отношениями Корсакова и его самого, лет сорок назад.

«И пришел он ко мне, в какой-то степени, со стороны Машеньки!» Когда-то, теперь уже очень давно, он заехал на квартиру известного ученого, жена которого была ближайшей подругой Корсаковой. Через нее — он знал это твердо! — можно было передать помощь их семье. Жена академика познакомила его со своим племянником. Отличником. Этаким спортивным, подтянутым, сверхэнергичным и одновременно очень стеснительным парнишкой — скорее еще школьником!

Машины почему-то тогда не было у Ивана Дмитриевича…

Логинов повернулся на подушках и рассмеялся.

И не могло быть! Он же и москвичом тогда еще не был! Евгения… да, да, Корниловна, послала мальчишку за такси. А пока он бегал, долго рассказывала об Олеге. Об уникальном характере, о медалисте, спортсмене, гордости и радости их семьи, которая своих детей не имела.

Олег помог ему донести вещи до вокзала, перенес их в купе.

С достоинством ответил на обычные, необязательные вопросы взрослого к подростку. Но отвечал как взрослый отвечает взрослому, чем даже немного смутил Ивана Дмитриевича.

На вопрос, кем собирается стать, подумал и ответил не сразу: «Не знаю… Но, наверно, придется двинуться в сторону проблем руководства. Многое пока мне не нравится. А смиряться? Это не в моих правилах!»

Смешной, детский разговор, а запомнился Логинову… Он присматривался к нему и в другие посещения. Как-то, не застав Евгению Корниловну, долго беседовал с академиком. Тот тоже очень хвалил Олега. Замолкал, когда не мог найти точного определения этому нелегкому, устремленному характеру.

— А если его — в науку? — спросил его Логинов.

— Нет! — замахал руками академик. — Совершенно конкретный стиль мышления. Императивный, жесткий. Добивающийся своего любыми путями. В науке… Такие люди могут быть опасными.

— Почему?

— Они очень быстро… Не понимаю, правда, как… Занимают руководящие должности. И тогда — совсем плохо!

Логинов посмотрел на старого человека.

— Вы, конечно… Директор института? — спросил Иван Дмитриевич. Он не мог себе представить, чтобы такой знаменитый ученый, академик, не обладал и соответствующей властью.

— Нет! «Конечно!» — улыбнулся академик. Ивана Дмитриевича это разочаровало и вроде бы задело.

— Почему — «конечно»?

— Просто развитие науки… — начал не сразу муж Евгении Корниловны. — Впрочем, так же как и развитие общества, имеет свои законы. А развитие власти… Не только научной. Даже политической — имеет другие, собственные законы! Иногда они совпадают. Но чаще всего — нет!

— Вы имеете в виду…

То были времена совсем недавней смерти Сталина… Приближающегося разоблачения культа, и на это намекал Логинов.

— Вот именно! — обрадовался такому легкому примеру ученый. — В определенные периоды развитие общества и развитие власти — едины, но, как правило, обязательно наступают времена, когда они входят в противоречия. И как бы велики ни казались бастионы, величие, даже божественность власти — она неумолимо гибнет, как только приходит в противоречие с развитием самого общества.

Академик замялся, пожевал седой короткий ус. И снова улыбнулся.

— Вот и Иосиф Виссарионович! С ним тоже… А ведь очень неглупый, по-своему, человек. На меня он всегда производил приятное впечатление. Такой обходительный был… господин. Ну, да ладно! Вы теперь в Москве?.. Вот, вам и карты в руки!

Вернувшаяся и искренне обрадовавшаяся Логинову Евгения Корниловна не знала, куда усадить его, чем накормить. А напоследок, прощаясь, шепнула: «Не забудьте… Олежку! Это не только я вас прошу… Я и от Машеньки — прошу!»

Словно знала, чем можно пронять его тогда уже немолодое, ожесточившееся мужское сердце.

Нет, не привечал он тогда Олега Павловича! Забыл о нем и считал это нормальным. «Жизнь сама просеет, разберется… Кто есть кто»!

Но когда, лет через пятнадцать, увидел его на собрании московского актива, все-таки осведомился, чем вчерашний «вундеркинд» занимается. Оказалось, он был одним из секретарей довольно важного райкома.

«Неплохо! — отметил про себя Иван Дмитриевич. — Достойно…»

И еще мелькнула злорадная мыслишка: «но для вундеркинда-то — не очень! Не густо…»

Какое-то двойственное чувство осталось после этой встречи.

Через неделю Нахабин неожиданно оказался у него на приеме. Ничем не намекнул, что они давно знакомы. Предложил довольно сложное, даже дерзкое дело… С Академией наук у его райкома были кое-какие трения. Не очень считался президиум Академии с местным райкомом… Нахабин предложил провести совместное заседание бюро райкома и президиума Академии. Те, похоже, готовы были посмеяться над ретивостью молодого секретаря, но, когда его поддержал Логинов, совместное заседание состоялось. Было бурным, со взаимными обидами, репликами в повышенном тоне. Но пользу принесло! Некоторая «вольница» старых научных светил была пообрезана…

Иван Дмитриевич улыбнулся, представляя себе, как этот мальчишка — Нахабин — жестким, срывающимся голосом призывал вспомнить какого-нибудь восьмидесятилетнего ученого, что помимо того, что он академик и член президиума, но еще и член партии.

«И это! может быть, важнее!»

На Нахабина посыпались «телеги» от недовольных ученых. Но президента Академии все-таки сменили — тот, действительно, был болен и не мог работать с полной отдачей в самой важной для страны сфере науки.

С переменой президента имя и акции Олега Павловича так выросли, что Логинову уже нетрудно было взять его в один из отделов, который он курировал. Как-то само собой получилось, что через пару лет он стал заместителем, а еще через пять заведующим одним из важнейших отделов Центрального Комитета.

Теперь это был уже опытный, можно сказать, кадровый партийный работник.

Однажды, лет семь-восемь назад, в доме у Нахабина Иван Дмитриевич встретил пожилую, располневшую, совершенно седую Евгению Корниловну. Был ласков с ней, но она уже не позволила себе напомнить о Машеньке. Наверно, слишком велика была теперь разница между ними. Она знала, что последние годы Логинов сначала изредка, а потом все чаще и чаще встречался с Александром Кирилловичем.

Это началось не тогда, когда Корсаков был реабилитирован и даже еще несколько месяцев работал… Просто как-то не сходились их пути! Да, и не искал Иван Дмитриевич встречи со своим бывшим учителем, шефом, другом.

Он позвонил Александру Кирилловичу через много лет, когда узнал, что Мария Алексеевна умерла. Хотел выразить соболезнование. Корсаков сказал: «Приезжай».

И он приехал…

Машеньку уже день, как похоронили. Сын с семьей летел в Европу, где Кир начинал работать в ооновской организации. Старику была нужна помощь… Его вечная гордость и одиночество сыграли с ним невеселую шутку. Обломилась, оторвалась с Машей, рухнула половина жизни!

Время словно раскололось… Даже сын был уже в новом времени. А в том, с которым ушла Мария Алексеевна, оставался он один. И может быть, еще Иван Дмитриевич.

Они просидели почти целый вечер. Александр Кириллович даже выпил немного коньяка из старинного, пузатого, наполеоновского бокала. Слушал разговорившегося, помолодевшего Логинова, изредка сам задавал вопросы. Оказалось, он был гораздо более в курсе дела, чем могло показаться. Не высказывал ни одобрения, ни порицания. Ничего не просил… Просто смотрел и смотрел на Логинова. Под этим взглядом Ивану было почему-то спокойно, надежно. Иван в первый раз чувствовал себя расплатившимся, вернувшим долг.

«Смешно! Но еще… И оправдавшим ожидания!»

Как он ни пытался перейти на более близкий, другой тон, Корсаков по-прежнему разговаривал с ним не как с Логиновым… Может быть, даже не как с Иваном Дмитриевичем. А просто — с Иваном! Конечно, не тем, давним, молодым, но все равно как со ставшим взрослым, самостоятельным, но учеником. Продолжателем… Реализатором… Толкователем, что ли, его… ЕГО ДЕЛА.

— Приезжай. Пока я жив! Другого такого дома… У тебя не будет, — сказал старый Корсаков на прощание. — Дай я обниму тебя! Ванюша…

Он обнял Логинова и, не оглядываясь, пошел в дом. Сопровождавшая Логинова до калитки седая, полная, серьезная женщина на прощание также спокойно повторила: «Приезжайте, Иван Дмитриевич. Вам надо иметь… Такой дом».

Логинов неожиданно поцеловал ее плотную, еще сильную руку.

— Ему нужны вы. Он же не старик! — Она задумалась и тихо добавила: — Он — хранитель.

И действительно, после того вечера Логинову как-то незаметно, но явственно — хотя бы для самого себя! — стало легче жить.

«Ни много ни мало — «Легче жить?!»

Корсаков только слушал его. Но по тому, как он слушал, Логинов мог догадаться — когда старый Корсаков не одобряет его действия, мысли, решения. А для Ивана это был уже сигнал! Если так, надо было снова и снова возвращаться к вопросу. Раза два Логинов решительно менял свое мнение по трезвому, — после беседы со стариком, — размышлению. Каждый раз это было хорошо, умно, дальновидно.

«Я не могу тебе навязывать своего мнения, — сказал однажды Александр Кириллович, выйдя на минуту из своей обычной внимательной отчужденности. — В течение двух десятков лет я мог… И реально решал, как двигаться нашему обществу… Не один, конечно! Но и мой голос был тогда… Не из последних».

Он отодвинулся от стола, усмехнулся, хлопнул красивой, мускулистой рукой по колену.

«Примерно столько же лет… Я расплачивался — за свои решения! Не всем выпала такая честь. Мне — да!» — Он засмеялся. Как всегда коротко и громко.

— Так что я нахожусь в сложном положении. С одной стороны — у меня есть опыт решения вопросов… С другой стороны — вот они шишки… Которыми со мной расплатились!

Он снова стал серьезным, даже мрачным.

— Не хотелось бы… Повторять? — осторожно, серьезно спросил Логинов.

— Хотелось… — неожиданно горячо ответил старик. — Поздно!

— А мне — не поздно?

Логинов спросил это, надеясь услышать веселые, шутливые слова. В ответ было только молчание. И внимательный долгий взгляд.

Потом пили чай…

Уезжая от старика в тот раз, Логинов понял, что их соревнование, оказывается, продолжалось. Но теперь — не из-за женщины.

Конечно, Иван Дмитриевич давно понял, что старик услал его тогда в Верхне-Куровский райком не только для того, чтобы Логинов начал самостоятельную жизнь. Знал он даже, что Машенька проплакала всю ночь, узнав от мужа, что Ваня покидает их… Уж она-то, и душой и немалым своим горьким опытом, знала, что их расставание — тоже навсегда.

Когда это стало возможным, она написала Ивану Дмитриевичу длинное, вроде бы спокойное письмо со словами благодарности за помощь в трудные годы. Писала о сыне, о Кире… «Что он, слава богу, заканчивает институт. Что она рада тому, каким он вырос». Ни о чем не просила Ивана Дмитриевича, даже наоборот. Но в самом письме была какая-то тень окончания их отношений, отдача долгов. Прощания…

В «постскриптуме» она написала несколько слов, которые заставили Логинова закрыть глаза и сидеть несколько минут в горьком оцепенении.

«Милый Иван Дмитриевич, — писала она. — Ванюша… Извините, что перо само так написало ваше имя. Мне уже немало лет, и скоро конец всему, что было радостью и печалями моей жизни. Конец самой моей жизни. Я думаю об этом без особого страха или горечи. Мне в жизни много раз везло. В самые отчаянные минуты всегда находились люди, которые протягивали мне руку помощи. Мне кажется, что они были слишком великодушны ко мне, и я за всю свою жизнь так и не смогла отплатить им за все добро, что они сделали для меня. Так уж, наверно, я никогда не смогу в полной мере отблагодарить Александра Кирилловича, который спас меня буквально от голодной смерти, болезни, заброшенности. Вряд ли я смогла дать своему сыну столько тепла, понимания и простой ласки, которые он получил бы от любой другой матери. Просто, наверно, меня так воспитали. Среди таких людей я выросла. Вы тоже заслужили гораздо больше и получили бы все, если бы на моем месте была бы другая женщина. А я не смогла. Так, может быть, — надеюсь, молю, плачу! — сама ваша жизнь, хорошая душа ваша сможет воздать вам все то, что было не в моих слабых, неуверенных силах. Простите и прощайте, ваша… и т. д.».

— Иван Дмитриевич! — голос шофера вывел Логинова из оцепенения.

— Что?

Молодой помощник открыл дверь машины.

— Там какая-то дамочка врезалась в ворота. Может, вы пройдете прямо в дом? Пока мы с ней разберемся?

Логинов оперся о протянутую руку помощника и вышел на воздух. Закружилась голова от ночной, пронзительной свежести.

«Да! Так бы и задохнуться — от ночного воздуха! Да! Только очень немолодой человек… Может так подумать?!»

Шагах в десяти от него стояла чем-то раздраженная, красивая женщина. Наверно, владелица «Жигулей», знакомая хозяев дачи, к которым она так поздно приехала.

Лицо женщины показалось ему знакомым, и он машинально кивнул. Она попыталась двинуться к нему, но ее тут же закрыли фигуры его охранников.

Около калитки, как обычно, стояла невозмутимая, приветливая Февронья Савватеевна. Он, неожиданно для себя, взял ее под руку, и они молча пошли в дом. Старая женщина еле заметным движением, а может быть очень тихим, нерасслышанным словом, поблагодарила его. Ивану Дмитриевичу стало спокойно, уютно, тихо. Значит, он прав, что вернулся! Не зря не отпускали его весь вечер мысли о прошлом!

«Ах, какая глупость! Какая «дешевка» рискового, ярого карьериста!» — вспомнил он слова старого Корсакова, когда сам, не придавая значения, как о давнем курьезе, рассказал ему о выходке Нахабина с академиками…

Может быть, первый и единственный раз за все время их беседы Александр Кириллович взорвался.

— Я пригласил… одного человека? По делу… К вам? Это очень рассердит? Нашего…

Логинов не успел окончить фразу, как Февронья Савватеевна кивнула головой, словно знала о чем речь.

— Да, да… Галя, внучка, звонила. Они сегодня заедут.

— С кем заедут?

— С вашим… товарищем!

Логинов остановился посреди дорожки.

— Так… Это?

— Я предупредила Александра Кирилловича…

— А он?

— Я предупредила!

Пожилая женщина снова взяла его под руку, и он уже с каким-то другим, более сосредоточенным чувством пошел к дому.

16

«Наверно, помощник догадался позвонить домой?!»

Дочь с мужем были где-то на гастролях. Жена второй месяц лежала в Кунцевской больнице. Там у нее была своя компания. Она и не рвалась домой… В их доме издавна хозяйничала баба Шура, которую они привезли с собой еще из Сибири. Была она из староверок, тихая, неумолимо властная. Настоящая домоправительница. Спала всегда на кухне. Переселить ее оттуда было невозможно — это было ее владение, рабочее место, убежище.

Доставалось от бабы Шуры всем, даже Ивану Дмитриевичу.

Он знал, что и сейчас она ждет его.

Явись он хоть в пять утра, она, не слушая его протестов, поднимется, накроет стол. Сядет рядом. Помолчит. Требовательно и внимательно посмотрит на него…

Если останется довольна, что-то буркнет одобрительное. Иногда даже ткнет губами в его лысину. А если что не по ней — съязвит, съехидничает… Расскажет какую-нибудь историю, что приключилась с ней сегодня. «Знает, чем уколоть Логинова…»

Все истории были из тех, от которых опускались у него руки.

«Эх! Все наш бюрократизм! Хамство! Идиотизм!»

«Глас народа!» — называли бабу Шуру в семье. Да и сама она уже давно была частью этой, не слишком счастливой, обычной семьи.

Не только ему, хозяину, она выговаривала или одобряла. Также она поучала и награждала и Любаньку. Потом ее мужа…

И уж всегда — Галину Ермолаевну.

Жалела она логиновскую жену… Наверно, видела то, в чем они с женой не хотели признаваться — не любили друг друга.

Женился Иван Дмитриевич еще в Верхне-Куровске, наспех, сломя голову, словно мстя кому-то… А потом — пошло, потекло, день за днем. Год за годом… Да и времена были такие, что особенно не «погуляешь на стороне». Да, разве до этого было? В его молодые-то годы?!

Галина Ермолаевна так и осталась женщиной доброй, вялой, даже испуганной стремительным ростом мужа, своим новым положением. Вытащить ее на прием, в Кремль, в посольства — было архитрудно.

Как бы защищаясь от недовольства мужа, она все чаще прикидывалась больной, пока действительно не заболела. То ли от неприкаянности в своей же семье, то ли от ничегонеделания…

Логинов старался не вникать в это… Во всяком случае, когда он навещал ее в больнице — не часто! — то видел ее неожиданно посвежевшей, оживленной, полной рассказов о новых подругах, об их семейных делах, о нарядах, поездках, лекарствах, массажистках…

«Бедная душа, — как-то тихо сказала про нее баба Шура и, помолчав, добавила: — Твоей судьбы — грех!»

«Что значит? «Грех»? — спрашивал себя Иван Дмитриевич. — Я занят! С семи утра — до полуночи! Что? Дела не могла… Без меня! Себе найти?!»

Он раздражался на жену, на бабу Шуру, на шумную, безалаберную актерскую компанию дочери и зятя… С их «дешевой смелостью», бестолковостью, полным непониманием, чем живет страна!

Единственное отдохновение, чувство дома, возникало у него, когда они поздними вечерами сидели с бабой Шурой на кухне. Болели ноги, и он надевал толстые крестьянские носки. Пили особый, заваренный с травами, чай. Молчали, говорили, снова молчали.

Если с Корсаковым он все-таки вынужден был напрягаться, соревноваться, не расслаблять свой цепкий, неленивый ум. Держать его в рабочем состоянии… То с бабой Шурой он мог разговаривать, как с самим собой. И чем горше, правдивее… даже злее были ее умозаключения, рассказы, байки — все он воспринимал не со стороны, а как часть того же, что думал, знал, угадывал сам.

Когда она пришла в их дом, еще до войны, она откармливала худого, жилистого Ивана. По ее понятию, он никак не соответствовал своим костлявым видом новой должности.

Потом, достигнув своего, по-прежнему держала его «в теле»; закармливала всю семью.

Сама ела мало, и одна. Только чай пила вдвоем с Логиновым, когда у того выпадало время. А оно выпадало почти каждую неделю, с какой-то неопределенной регулярностью.

Нуждался в этих совместных чаепитиях Иван Дмитриевич!

Старинное слово «грех» часто встречалось в ее речах. Она корила им не только хозяина, «Дмитрича», но находила их, грехи, и у себя… Произносила слово задумчиво, качая головой.

По ее понятиям «грех» надо было искупать! Прощать людям, самому казниться… Как ни смеялся Логинов над ней, но все же понимал, что такое — «грех». И был он, «грех», для него не пустым, не выдуманным… А живым понятием всегда. Особенно сейчас, к старости.

Все началось с того… как однажды он заметил, что в течение целого рабочего дня он сказал всего несколько фраз!

Выслушал доклад военных… Четыре генерала долго и обстоятельно говорили о положении на Ближнем Востоке.

Потом к ним присоединился Нахабин, у которого была другая точка зрения. И они — старший из генералов и Нахабин — жестко поспорили, так что Ивану Дмитриевичу пришлось чуть постучать карандашом по столу… Они замолкли на мгновение, но потом с новой силой, но вежливее и тише, продолжили свой спор.

Логинову нужно было уже на аэродром, встречать высокого европейского гостя… Он поднял руку, и в кабинете стало тихо.

Иван Дмитриевич в трех фразах высказал свою точку зрения по вопросу совещания.

Все сразу закивали. Начали развивать его слова, обращаясь к нему и к друг другу…

На их лицах были облегчение, радость. Только что спорившие между собой Нахабин и старший генерал уже улыбались друг другу. А Олег Павлович, от избытка чувства, даже хлопнул генерала по плечу, и тот был тоже доволен.

На аэродроме, пожав руку премьер-министру, улыбнувшись как сумел сердечнее, Логинов через переводчика сказал несколько слов приветствия…

Премьер-министр тоже улыбнулся его словам, очевидно, увидев в них какой-то особый, непонятный Ивану Дмитриевичу смысл.

Вечером на приеме в посольстве одной азиатской страны — по случаю Дня независимости — Иван Дмитриевич сказал еще несколько слов, приличествующих событию… И все — тоже были очень рады!

Он, для вида, поднял бокал с шампанским, но, чуть коснувшись губами, поставил, нетронутый, на стол. Это был знак высокого внимания великой страны к стране развивающейся… И все — его одобрили!

«Чем же я занимался? Весь прошедший день?» — спрашивал себя Иван Дмитриевич, когда отходил ко сну в пустой, прохладной спальне.

«Да! Помощники, один за другим, приходили к нему с докладами… С бумагами на подпись. Некоторые он откладывал… Была у него привычка положить ладонь на бумагу, слегка похлопать по ней, потом вернуть молча. Это означало: «пусть полежит».

Значит… Всего несколько фраз в работе с помощниками? Семь-восемь!

Да! Еще два министра с давно наболевшими вопросами.

Один — строительства и социального развития средне-восточного региона.

Другой — с закупками зарубежной технологии. Минфин урезал ему валюту.

Министерство новое, перспективное, рассчитанное на завтрашний технологический уровень. Пока деньги идут впрок, отдача будет только в следующей пятилетке. И тогда уже к нему надо будет подтягивать основной отряд министерств…

Поддержал, поставил резолюцию; «ушло на исполнение…»

С первым вопросом было сложнее… Надо было увязать с ведущимся строительством БАМа.

Вернул бумаги министру как недоработанные…

— «Что же было еще?»

Информация — устная, от помощников, от руководителей группы консультантов.

От военных…

Сводки… ТАСС…

Данные — совершенно секретные…

Два-три звонка товарищей — по Бюро! Один — Самого! Здесь он больше слушал. И все равно не очень понял, зачем звонил Сам?

Логинов поежился под теплым, стеганым одеялом. Но ведь если напечатать на машинке все слова, что он произнес за день, — не будет и одной страницы?! И это ведь — не только сегодня?! Так жил он уже давно… Почти десяток лет!

А в чем же тогда был его основной труд, если не в этих словах?

Иногда Иван Дмитриевич чувствовал себя каким-то гигантским живым вместилищем новостей, проблем. Этаким огромным компьютером, в который закладывалась информация!

Ему казалось, что он работает не с конкретными людьми, а именно с этой информацией! Вбирает ее… обрабатывает… делает выводы! Ищет слабые звенья на стыках какой-то проблемы, хозяйства в целом. Положения страны в текущем дне мировой нестабильности. Сам мир с его экономическими, природными, политическими, военными катаклизмами. Перемещениями центров напряжения, неустойчивости…

Логинову не раз представлялось, что от его малейшего неверного движения, поступка, точного или случайного решения зависит, в правильную ли сторону качнется весь, известный ему, балансирующий мир.

А ему — как мало кому другому! — была открыта истинная картина происходящего… Ему! И, может быть, Манакову? Даже в большей степени… — Манакову!

«А, ладно…» — Логинов отвернулся к стене.

И у нас в стране!

И на всей планете…

Соотношение двух миров. Мир нашей страны… социалистического сообщества…

И весь мир, вся планета… Жизнь всего человечества — в целом!

Он словно кожей ощущал, как тонко, как странно взаимосвязаны два эти мира.

То на грани почти взаиморазрывающего отторжения…

То беглые, короткие мгновения гармонии. Совпадения точек баланса.

То снова — вдруг! — неведомо-малое перемещение политических, финансовых, природных тяжестей… национальных движений… (пусть то будет вчерашний нефтяной бум и связанный с ним панисламизм, или теперь уже давнее убийство Кеннеди, чуть позже Уотергейт. Смерть Че Гевары, разгром антиколониального, национального движения в Южной и Центральной Америке, падение доллара… Тысяча, иногда, кажется, миллион микро- и макропричин).

…И снова с таким трудом добытое равновесие, стабильность. В конечном счете реальность прочного мира, все вдруг снова начинало опасно крениться, вздрагивать…

От основания до вершины!

И снова — в который раз надо было искать выход… Изыскивать средства, затягивать пояса, экономить каждую копейку.

Разворачивать контрдействия! Снова настаивать, перехватывать, «тянуть на себя инициативу»…

Перед обществом ставились новые задачи, проводились пленумы. Тысячи и тысячи людей, вся партия должны были мириться с тем, что наши люди живут хоть и лучше, чем вчера… Но все-таки — хуже! Хуже, хуже!!!

Хуже, чем могли бы жить! Вот — главное! Хуже — чем живет… средний человек на Западе!

От этих бесконечных колебаний, известных только ему и еще немногим в нашей стране, до каких-то периодов «мертвой зыби», обманчивого, серого покоя…

Именно в такие времена — люди особо уставали…

Вспоминали об их — и Логинова в том числе — вчерашних обещаниях, которые приходилось тихо снимать с повестки дня из-за невозможности их выполнить.

Неурожаи — по четыре на каждую пятилетку!

«Нужна была широкая и умная реформа всей системы!» — Разве он этого не понимал?

Но многие местные руководители — и не только местные! — боялись ее. В новых условиях надо было бы и работать по-другому?! А руководящий состав был уже немолод… Как немолод бы и «Сам»! Да и Логинову самому уже за семьдесят!

Постепенно, не то чтобы не ожидаемая… Но все-таки поразившая в самое сердце Ивана Дмитриевича… «Некоторая политическая апатия» все чаще, все явственнее начала проявляться и быть все заметнее в жизни всего общества.

Ивану Дмитриевичу Логинову — именно в эти годы! — стало особо лично обидно.

Если бы они — эти сотни тысяч… Пусть даже миллионы, воров, нечестных людей, недовольных, «диссидентов»… Просто всякой бестолочи!.. Знали, как рядом, совсем близко! Меньше минуты, шага, мгновения… Для них для всех — висит опасность самой смерти! Конкретного конца всего!

Сколько раз это… Буквально дышало всем им в лицо?!

И сколько раз он… И такие, как он, выводили их же, и мерзавцев тоже. Из-под страшного огня?! Гибели? Конца?!

Сколько стоило это сил?!

Сколько!!

Его личных, Ивана Дмитриевича Логинова, сил!

Седых волос!..

Сердечных приступов!..

Бессонных ночей… Двух инфарктов!

«Ради кого? Ради себя, что ли? Или он вынужден, приговорен жить так? Ради… Каких-то бездельников?

Рвачей? Воров?

Всякой мрази?

Хорошо!!! Чего? Чего они — хотят?

Все эти…

Какого-нибудь «ромали»? Из последних Романовых? В пыльном сюртуке… с облезлыми аксельбантами?

Или хотят стать… какой-нибудь Турцией? Чтобы поставлять Европе и Америке бесплатную рабочую силу? Наши мозги? Таланты? И за что? За право смотреть по вечерам по телевизору голых девок?

Так, какая же им… Свобода нужна? Какая?!

…Даже среди хорошо знакомых ему людей слышал он, когда кто-нибудь проштрафился: «Ну, что ж получается? Сначала разбаловали русских ребят? А теперь их же… В кутузку?»

Он не вмешивался в эти разговоры. Но все чаще узнавал, что «проштрафившиеся ребята» так или иначе — конечно, с выговором и понижением! — но оставались «на плаву».

— Рыба гниет с головы! — искоса посмотрев на него, сказала в одно из их чаепитий баба Шура.

— Ты о чем? Любка?! Что ли? Или жена? — искренне испугался Иван Дмитриевич.

— Куда уж им!.. Растяпам! Своего не осилят! Имя твое… — усмехнулась баба Шура. — Оно дороже всяких денег!

— Да нет? Кто именно?! Жена, что ли…

Баба Шура спокойно встала, понесла чашки в раковину. Иван Дмитриевич смотрел ей вслед.

— Доносчицей — век не была! Только если ты на таку… Гору забрался? Острее всякого орла видеть должон! И своими! Своими глазами! А не моими… «гляделками»!

Когда он уходил к себе в кабинет, растрепанный, недовольный, постаревший, она положила ему руку на плечо. Сказала тихо, когда он наклонился.

— Любви в тебе мало… Кулаками да пинками много в жизни добивался. Добился! Затоптать, да забыть, да по их головам пройтись — дело не новое!

— Темно… говоришь! — огрызнулся Логинов.

— Народ-то уж… не тот! И вы — не те! Вот и поделили они с вами общую жизнь. Вам — речи говорить, да указывать! А им, — как худым слугам, — обирать хозяина! Да еще насмехаться! Ему вслед!

«Как искренно страдала она за него! Как понимала, что не послушает он ее! Не дойдут до строгой логиновской души ее речи…»

Через день-другой он отдал распоряжение незаметно, но тщательно проверить доходы, положение, деятельность своих ближайших сотрудников.

Ответ был безоблачно-оптимистичный! «Чистое вранье!!!»

Иван Дмитриевич решил встретиться со старым… Другом-недругом! С Анатолием Петровичем Манаковым. Через его руки проходили многие неприятные дела.

А тот? Манаков? Он просто ушел от разговора!

Да, Логинов был выше по положению… Но Манаков — информированнее…

«Значит? Кто — сильнее?!»

Когда Иван Дмитриевич прижал его, Манаков покраснел и буркнул: «Пока — у меня нет доказательств! А напраслины ни на кого наводить не намерен. Обжегся! Было дело…»

Так ничего определенного и не ответил ему Манаков! А ведь он, Логинов, тянулся к нему. Не просил, но все же… Нет! «Филин» осторожен! Да не слишком ли?!! Но ведь тогда он, Манаков, ни в чем… И не оспорил его?! А?

Ивану Дмитриевичу показалось, что эти его самостоятельные расследования не прошли мимо внимания Нахабина, его людей, а это было плохо… Как-то потаенно — опасно!

Все это вызвало у Логинова чувство досадливой неуверенности. Иногда возникало желание решительно сменить основных работников его отделов. Но старик Корсаков был прав — это было уже непросто! Решал все-таки Сам, а отношения их с Самим так и не стали доверительными. Там «варила кашу» другая группа — «лично преданных». Или, вернее, «лично отобранных». В семью!

На крутые перемены нужно было время, силы, союзники. Ничего из этого на поверку не оказалось! Вон, даже Манаков вынужден был выжидать!

Поездка в Европу принесла ему реальные политические плоды, новый вес в Европе. Многое в личных контактах (конечно, хорошо подготовленных отделами, МИДом) решалось легче, проще.

Это утешало, радовало!

Скоро ему должно было исполниться семьдесят два.

«Мир, в конце концов, — это первое условие, начало начал, исходная точка самой жизни… — успокаивал он сам себя. — А со своими делами уж как-нибудь разберемся». Хотя он знал, что это далеко не так. Вот уж и Нахабин косит глазом, бьет копытом перед дверью Самого.

…Логинов сидел сейчас в небольшой комнатенке, на корсаковской даче, около огня. Маленький камин еле тлел в высокой длинной комнате.

Здесь он очень редко, но ночевал. Старый Корсаков так и назвал эту комнату «Ваниной».

За стеной были слышны приглушенные, но оживленные голоса. Александр Кириллович страдал бессонницей и раньше был всегда рад, когда Логинов приезжал к нему поздним часом.

Через другую стену были слышны женские голоса. Один молодой, нервный, порывистый… «Очевидно, та знакомая Корсаковых — неудачливая владелица «Жигулей»?»

За окнами слышались равномерные мужские шаги.

Иван Дмитриевич заметил, что он по-прежнему сидит в пальто. Сняв его, повесил на старинную вешалку…

Он старался не думать, как безжалостно его решение.

Да! Нахабин должен сам сегодня выложить старику все данные на Кирилла! А в зависимости от этого — будем решать дальше…

Тогда хотя бы не будет никаких недоговоренностей!..

Нет, он, Логинов, не даст погибнуть этому мальчишке. «Киру…»

Хотя…

«Если все так, как ему докладывали, то должен быть…»

Он побоялся произнести слово — «суд».

«Хорошо! Изгнание! А проще — конец его карьере! Делу…

Всей жизни Кира?!

И он вынужден будет это решить, сделать… Его заставят… Хотя бы тот же Генеральный…

А что тогда будет со стариком?

Логинов сам не заметил, что тихо застонал…

Разве Иван Дмитриевич не понимал, что бурная его карьера… Чудом переменившая жизнь… Тогда, до войны, — при всем остальном! — была определена двумя случайностями?

Тем, что его, Ваньку Логинова, выбрал себе в помощники старик Корсаков… И главное — тем, что он же, Иван Дмитриевич Логинов (так много взявший — о, еще как много! — от поколения Корсаковых), смог почти по прямой взлететь вверх только потому, что Александр Кириллович и такие, как он, волей времени… Пусть волей «культа личности»! — а наверно, еще более глубоких процессов — были сметены сталинским временем с политической арены!

Пусть это была… Не очень безобидная… Не бескровная… Но смена поколений революционеров! Но все равно! Это была — смена поколений! Естественная! Объективная! Неумолимая!

Конечно, жаль старика… Жаль Корсакова! Пусть бы себе жил и жил! Всем на радость… Обломок! Свидетель великого прошлого…

Как сказала его Февронья Савватеевна? «Хранитель»?

Ну, нет! С этим он не хотел согласиться! Не мог!

Что же тогда получается? У него? У этого древнего человека в руках — сама Истина? Высший смысл Революции? Всей нашей жизни? А что же тогда у нас? У него? У Логинова?

Только текучка? Канцелярщина? «Черный хлеб… партии?»

Нет, ни тогда, ни сейчас он даже тенью не помышлял о его смерти!

Но ведь все-таки получалось так, что он сегодня вернулся сюда?!

Развернул машину?! Вызвал Нахабина! Чтобы старик…

«А ведь он может… Умереть?! Очень просто! У меня — на руках?!» — с неожиданной ясностью и холодком в груди понял Логинов.

В следующее мгновение ему пришло на ум более страшное и, может быть, истинное: ведь он, Иван Дмитриевич Логинов, конечно, хотел, добивался… Заставлял уйти… Корсаковых.

Именно — Корсаковых.

Всех — Корсаковых!

Он закрыл лицо руками и неожиданно ясно, легко и близко увидел тот майский, ветреный день. И себя самого, молодого… Чему-то улыбающегося… На берегу широкой Камы.

Вода была еще зверски холодная, но он, для того чтобы покрасоваться перед Машенькой, бросился в реку. Быстро, отчаянно хохоча, поплыл от берега, оглядываясь и махая ей рукой.

Она стояла на низком, свежезеленом берегу в одном купальнике и испуганно-растроганно смотрела на него.

— Ой! Тону! — взвизгнул Иван. «От шутовства, от гаерства, от молодой радости!» И скрылся под водой.

Когда он вынырнул, Машеньки на берегу не было. Через мгновение он с ужасом заметил, что она плывет к нему.

Увидев его шалую, веселящуюся, здоровую физиономию, она вдруг застыла в воде.

Когда он вытащил ее на прибрежную зелень, Машенька еле дышала.

Тогда он… (Была — не была!) Попытался обнять ее. Она еле смогла отодвинуться от него и сказала: «Только что… Мне было страшно за вас…»

— А теперь… А теперь?!

Она, чуть прищурившись, посмотрела на него и произнесла тихо:

— А теперь мне… Стыдно и страшно — с вами!

Подняв полотенце, она начала медленно подниматься по узкой, кривой тропинке к редкой, сквозной роще на косогоре.

А он еще чувствовал грудью, плечами, всем телом ее влажную, холодно-нежную кожу!

На коротком, камском ветру она была, как молодой светлый ожог…

На следующий день он был отправлен в Верхне-Куровск. «Снова! Вокруг его дома эта кутерьма, связанная с приездом Ивана…

С возвращением?!»

Александр Кириллович не ложился в ту ночь. Он сидел в глубоком кресле в теплой куртке. Смотрел в окно, за которым качались тени деревьев, где-то вдалеке вспыхивала зарница.

За лесом проходила железная дорога, и ее неясное, шумное движение периодически напоминало ему, что он еще способен слышать, ощущать, страдать.

Раза два заходила Февронья. Спрашивала, не будет ли он ложиться. Он не отвечал.

Она уходила, продолжала возиться в кухне. Но тоже была неспокойна.

Чехов умер, отвернувшись к стене…

Толстой ушел из дома перед смертью…

Отворачивались! Отворачивались от жизни… — думал Александр Кириллович. — Деятельные! Удивительные! Богом отмеченные люди! А все восставали к концу жизни! Все! Буквально все!

В природе человеческой, что ли, это… «Восстать — перед концом»? Отбросить все, что добился такими трудами?! Истраченной молодостью? Богом данным талантом? Проницательностью?..

А что он мог… отринуть?

Пятнадцать-двадцать лет полузабытого всеми существования?

Почему не написал за это время ни строчки? Что? Нечего было вспомнить? Ни к чему разумному не пришел к последним своим годам?

Александр Кириллович закрыл глаза. Сильно, лихорадочно билось сердце.

А против кого восставать?.. Против Февроньи?

Восставать, когда даже до беседки он не может дойти без чьей-либо помощи?..

Что же такое тогда его обида? Гнев его…

Побоялись хотя бы!.. Возводить напраслину на сына? На его сына?!

…А Логинов все-таки вернулся. Не ночевать же? Что ему в Москве постели не нашлось?

Александр Кириллович попытался вглядеться в то, что было за окном.

«Ну и что. Что значит эта темнота? Ночь? Просто — ночь?!

Какие глупости! Простое отсутствие дневного светила?

Периодическая жизнь в тени, которая покрывает нашу землю?

Только ли… Это?

Время, когда люди должны уходить в сон? В небытие? В свидание со своими сновидениями? С раскрепощенным мозгом…

Тогда почему… Его! Бежит сон?

Почему его старый, обызвестковавшийся мозг сейчас словно охвачен пламенем?

Почему старый, в рубцах, полупарализованный насос все гонит и гонит кровь к голове? К лицу?

Почему не может он — в этой летней ночи! — возвыситься над последними своими днями?

Ну скажи себе! Что ты уже бессилен! Стар! Пусть другие «ищут и обрящут»?

Почему нет смирения… В моей душе?

Ни перед кем… Ни перед кем!

Он достал трость, ткнул ею в форточку. Она открылась со стуком от неожиданно сильного толчка. Хлопнулась о стену и, проскрежетав, остановилась на полпути.

Корсаков прислушался. В доме что-то говорили, передвигали мебель. Очевидно, накрывали стол.

На дворе было оцепенело тихо. Его слух не уловил ничего нового, явственного.

Наконец, он услышал поскрипывание чьих-то новых ботинок. Медленно, но не крадучись, шел мужчина. Остановился, пошел в обратную сторону. К нему подошел другой. Они о чем-то тихо поговорили, так что нельзя было разобрать слов.

Корсаков напрягся и все-таки услышал разговор в неясной, ночной отчетливости.

— Может, смену вызвать? А, Андреич?

— Не ночевать же здесь будут!

— А то и ночевать?

— А тебе, что, работа надоела?

— Работа как работа.

— Нет! Не «как работа»! — строго сказал голос постарше. — У нас работа — особая.

Второй промолчал.

— Не куришь? — строго спросил старший.

— Так — приказали?

— Вот то-то же… Что приказали! А то еще с папироской — на работе. Тоже «фон-барон».

Шаги того, что постарше, стали удаляться. Снова наступила тишина. Второй по-молодому глубоко, почти счастливо вдохнул ночной воздух. Еще и еще раз.

Тихо засмеялся…

Корсакову захотелось позвать его. Чтобы тот подошел к окну, посмотрел на него!

«Когда это… В двадцать втором? Тоже была ночь… И он, оторвавшись от бумаг, выглянул из окна своего вагона. Вдалеке уже светало. И так же, около насыпи, ходил паренек-красноармеец. В шлеме с длинной, с примкнутым штыком, винтовкой.

Молодой-молодой… Бодрый, светлоглазый.

Улыбнулся комиссару! Корсаков — ему… Александр кивнул на встающий рассвет, и паренек подмигнул ему.

Тогда они оба, кажется, были счастливы!

А утром обходным маневром взяли Читу!

Его еще ранило в тот день! Легко. Пулей навылет…»

…И, словно напоминая о себе, чуть заныло плечо.

Все живое еще… Все! Даже рана! И та… жива!

Все живо!

Тогда почему же он, Александр Кириллович Корсаков, еще живой, еще страдающий, надеющийся, полный нежности, гнева, понимания, капризов, властности… Он — единственный центр всего известного ему мира!.. Да, центр его! Пусть только — его мира… Должен отворачиваться к стене? Куда-то бежать? Уходить от самого себя? Когда в нем так много! Всего… Да! И ярости, и гнева, и желания спасти сына!

Он потянулся за тростью. Тяжелый, красный, горячий шар подкатывал к позвоночнику, поднимался вверх к затылку.

Нет! Это не просто прилив крови! Это мои силы! Это мой приказ самому себе!

Опершись обеими руками, он встал из глубокого кресла, встал неожиданно легко, выпрямился…

Теперь он увидел, как снова электрическая зарница электропоезда красновато-желтой тенью пробежала по верхушкам самых высоких деревьев.

А уже потом раздался приглушенный шум. И задушенный расстоянием грохот.

Он без труда прошел к двери, взялся за ручку.

Снова услышал два женских голоса…

Один голос был Февроньи… Другого он не знал!

Корсаков осторожно глянул в щелку приоткрытой двери.

За длинным кухонным столом, уставленным едой, которую должны были вот-вот отнести в столовую, сидела чужая женщина.

Она что-то требовала от Февроньи. Лицо ее раскраснелось… Длинная, темная, переливчатая шаль струилась, играла в ее неспокойных руках.

Она была так хороша. Что не испуг, а почти зависть! Какая-то глубинная, мужская ревность! Почти обида! Неожиданно вспыхнула в Александре Кирилловиче.

Что он — не тот, прежний…

«Вот бы… Такую жену Кириллу!» — Он хотел было войти в комнату, но только тут начал понимать, что говорила эта красивая, смуглая женщина.

— Это же ваш внук!

— Это не мой внук, — глухо, но твердо ответила Февронья Савватеевна.

— Я привезла его к вам! Это единственное место, которое они не знают!

— Я и вас не знаю, — подняла на нее глаза Февронья.

— Я — дочь Евгении Корниловны! Подруги Марии Алексеевны! Меня прекрасно знает Кирилл Александрович. Я же стараюсь помочь вашей семье! — торопливо, задыхаясь, почти злясь на непонимание, тараторила женщина.

— Внук же… С матерью?.. На юге? — все никак не могла принять в голову Февронья Савватеевна.

— Отстал от поезда! Когда заметил, что его… Выслеживают!

— Он что, и деньги… Брал у них?! — что-то все-таки поняв, с неожиданно сухой, учительской строгостью спросила Февронья Савватеевна.

— Мелочь! — отмахнулась женщина. — Главное — он знает…

Александр Кириллович сделал шаг через порог, и обе женщины привстали от неожиданности.

— Что же он такое… Знает? — негромко спросил Корсаков. — И откуда… Вы привезли его ко мне?

Женщина поднялась во весь свой немалый рост.

— Лина Пираева, — торопливо представилась она.

— Толком! Толком объясните…

Февронья Савватеевна начала делово составлять на поднос тарелки с угощеньем. Она смотрела перед собой…

— Я объясняла Февронье Савватеевне! — отводя глаза, на что-то решаясь, начала Лина. — Ваш внук… Гена! Сын Кирилла Александровича… Он сейчас у меня в машине.

— Как — в машине? — воскликнула было Февронья. — Что ж ты мне прямо не сказала?

— Да! В машине! — подтвердила Лина. И несколько раз кивнула головой в подтверждение. — Он с трудом добирался до Москвы… Вынужден был бежать! От очень… опасных людей!

— Но вы-то… Вы? Откуда вы все это знаете.?

— Я?! Я просто… Подобрала его на дороге. Он шел к вам, — решилась, наконец, Лина.

Она подняла голову, в ее глазах был вызов.

— Как же?.. В машине? — засуетилась Февронья, то поднимая, то снова ставя На стол поднос. — Он болен?

— Выглядит он неважно… — Лина опустилась на лавку и закурила.

— Я его сейчас… — Февронья рванулась к дверям. — Машина не заперта?

Лина покачала головой.

Старуха рванула дверь на улицу и тут же скрылась.

— Спасибо, — не сразу сказал Корсаков.

Она посмотрела на него удивленно.

— Теряешь разум, когда дело касается их… Детей! — еще тише сказал Александр Кириллович.

— Можно… Я останусь? — неожиданно попросила она.

Старик посмотрел на нее пристальнее.

— Вы хотите поговорить со мной?

— Да! И с вами… тоже.

— К сожалению, у меня… Гость! — усмехнулся Корсаков. — Даже приедет много гостей! Где же вас пока… Поместить?

Он повернулся было к своему кабинету, но Лина остановила его.

— Я здесь посижу… Может, помогу вашей милой…

— Вы находите ее… Милой? — внимательно, без иронии, посмотрел на нее Александр Кириллович и добавил тихо: — Спасибо!

Он сделал несколько неожиданно уверенных шагов к двери в столовую. Постоял. Обернулся…

— К сожалению, не приглашаю. Деловые мужские разговоры! Что может быть скучнее?

Он помолчал. Снова поднял на нее глаза.

— А что? Невестка моя? На пляже резвится?

Лина вздохнула. Ей не хотелось отвечать на этот вопрос. Но Корсаков ждал.

— Нет! Она в Москве…

— Дома?

— Не знаю…

— А что? У нее есть… Другой дом?

Лина молчала.

— Мужчина?

— Вы меня так спрашиваете… Как будто я в курсе дел всей вашей семьи?

— Да, да… — кашлянул Александр Кириллович. — Это с моей стороны действительно… Бестактно!

Он хотел было уйти, но снова посмотрел на красивую, желтоглазую, кого-то напоминающую женщину.

— Я не ослышался? — осторожно начал он. — Вы — дочь Евгении Корниловны?

Лина кивнула головой.

— А-а-а… — неопределенно протянул Александр Кириллович. Неожиданно добавил: — Кланяйтесь ей… Если жива.

— Конечно жива! — вырвалось у Лины.

— Может быть… Может быть! — пробормотал старик и, не оглядываясь, не попрощавшись, вышел в столовую, плотно прикрыв за собой дверь.

В кухню, шатаясь от слабости, вошел Генка. Его поддерживала Февронья Савватеевна.

17

Корсаков одним из первых сбежал по трапу.

— «Не ждали»? Как в картине Репина? — он пожимал руку встречавшему его Ратушному, советнику посольства.

На лице высокого, полного, начинающего лысеть советника застыло некоторое недоумение.

— Желанный гость! Желаннейший! — сменилось оно сладчайшим радушием.

Он взглядом позвал молодого атташе.

— Киян… Юрий Васильевич! — И обратился к нему: — Дорогой мой… Документы! — Кирилл не сумел сказать слова, как на него обрушился поток.

— Ну! Что же мы — тут? В провинции! — хохотал советник, когда они шли к машинам. — А вы там — в сферах! «Не ждали! Не ждали!» Не знаю, как старик… — Речь шла о после. — А я ни ухом… Так сказать… Ни… Он снова расхохотался.

— Ну, рассказывайте! Рассказывай! Я никак не мог вспомнить — мы с тобой как: — на «ты» или на «вы»?!

И он снова засмеялся, явно не соглашаясь на официальное «вы».

Они расселись по машинам. Когда автомобиль посольства сворачивал к воротам аэропорта, Корсаков, бегло глянув на толпу прилетевших с ним, обнаружил старика со всем семейством.

Краем глаза увидел он еще двух мужчин, которые чем-то привлекли его внимание. То ли тем, как они смотрели на посольский кортеж, то ли еще чем-то.

Один из них, что повыше, был в коричневой шляпе.

— Что ж… Так поздно сообщили?

Корсаков не ответил.

— Где расположишься? В посольстве? На даче? Что прикажешь?

В потоке слов, вопросов Ратушного чувствовалась обеспокоенность приездом Корсакова.

— Или поездка? Так сказать… Неофициальная? От «соседей»?

— Туристическая! — улыбнулся как можно естественнее Кирилл Александрович. — К послу хотелось бы так… К двенадцати!

— Он знает, — согласился Ратушной.

— Остановитесь. Я сам перейду площадь и остановлюсь в гостинице.

— Да! Это оговорено!

Ратушной сделал знак шоферу, и машина прирулила к тротуару.

Кирилл Александрович подошел к первому попавшемуся свободному автомату. Длинные гудки. Он набрал один и тот же номер еще и еще раз… Улица хорошо просматривалась из телефонной будки — вроде бы ничего подозрительного.

Корсаков шел по уже плотной, полуденной толпе, машинально чувствуя, что он был уже здесь не раз. Иногда он подходил к развалу букинистов или к вынесенным на тротуар стойкам распродажи.

Обычный обыватель, а может, турист.

Скорее всего просто деловой человек, у которого выпала свободная минутка пройтись по знаменитым улицам. Не торопясь, гуляючи, наслаждаясь жизнью…

Интересно, что Кирилл Александрович действительно чувствовал себя именно таким человеком. Ему казалось, что он живет здесь многие-многие годы. Профессиональная привычка сливаться с толпой вернулась к нему и даже обрадовала его.

— Бена? Американца? Рыжего? — с радостью признавались в третьем кафе, но отвечали одно и то же. — Нет! Неделю, как уже не видно!

— Попробуйте, — с широкой ничего не гарантирующей улыбкой протянул ему клочок бумаги с телефоном седовласый, похожий на постаревшего ковбоя бармен.

Кафе было дорогое. Около знаменитого на весь мир музея.

* * *

Корсаков вряд ли отдавал себе отчет, что по коридору советского посольства он шел совсем другим шагом. Сопровождавший его Киян еле поспевал за ним.

— Посол еще занят! — пытался объяснить он на ходу. — Ему позвонили от дежурного. Может, вы пока зайдете к советнику?

— Что? Гости? Делегация? — Корсаков вошел в кабинет советника, но тот замахал на него руками.

— Да никого у него нет! — рассмеялся Дмитрий Иванович и поднял трубку.

Он кивнул на Кияна.

— Вышколил нашу молодежь! Чтобы никого сразу к нему не пускал. Сидит в кабинете как сыч. О мировой политике… Размышляет!

Лицо его посерьезнело — посол поднял трубку.

— Петр Николаевич? Ратушной… Разрешите гостя препроводить?

В трубке долго что-то говорили — старик был крутенек.

Корсаков невольно подобрался перед встречей с ним.

— Да, да! «Соизволил!» Собственной персоной! — Теперь Ратушной был сама настороженность. — Идем!

Он быстро встал, застегнул костюм на обе пуговицы.

Жестом пригласил Кирилла Александровича следовать за собой…

По длинному широкому коридору старинного дома посольства Ратушной шел чуть впереди Кирилла Александровича. Из-за своего огромного роста и ненаигранной торжественности он немного походил на мажордома.

— Не одобряю! Не одобряю… Подобные эскапады! — Петр Николаевич перебирал, как клавиши, разложенные на огромном столе карандаши — страстный коллекционер! — Лицо ты приметное… Здесь! Не гарантирую, что завтра не появится какая-нибудь скользкая статья. Например… «Прокрался в страну… некий».

— Как частное лицо! — ответил Корсаков.

И он, и посол понимали, что Кирилл Александрович не подчиняется старику.

Возмущение посла было только в голосе. Благородно седая голова, свежее лицо, длинные пальцы пианиста, теннисиста, кого угодно… только не сына люберецкого рабочего-котельщика.

— Желательно… Чтобы встреча с главой МИДа… Состоялась завтра, — настаивал Корсаков.

— Ратушной! Как думаешь? — повернулся к молчащему, сидящему на невесомом ампирном стуле массивному советнику.

— Сомнительно! — Ратушному все не нравилось.

— Займись, — не сразу приказал посол.

Ратушной тут же вышел из кабинета.

— Мы тут… Собираем материал! Советуемся каждый день с Москвой… С твоим же Нахабиным… — посол коротко посмотрел на Корсакова и понял, что имя «Нахабин» не обрадовало гостя. — А тут прилетаешь… Ты.

— Но вы же не согласились тогда со мной, что в Карсьене строится завод по обогащению урана оружейной чистоты?

— Тебе кажется… Уже один раз намылили холку? В Москве? С твоей Карсьеной? Или не так?

Корсаков промолчал.

— Опять лезешь? На тихоню Манакова надеешься?

Посол вздохнул и отодвинул карандаш в сторону.

— Склоками это пахнет? Дорогой мой… Склоками! — задумчиво, не без презрительности, сказал посол. — Я о тебе… не так думал. — Помолчал и добавил: — Морочат тебе голову!

И добавил: «А нам здесь жить!»

— А если все-таки в Карсьене? — поднял глаза на старика Корсаков. Тот не ответил. Это придало Кириллу духа.

— Принято считать… Что завода нет, — чуть повысил голос посол. — Есть долговременные интересы политики. А есть спешка. Сенсации! Упрямство даже…

— А что вы не договариваете? Петр Николаевич! — Корсаков встал и прошелся по кабинету.

Он знал, что старый дипломат выложит свои карты в обмен на его откровенность.

— Правда бывает многих сортов… — тихо и вроде бы безразлично начал посол. — Абсолютная! Неумолимая! Горькая…

Последнее он произнес тише.

— А бывает… Удобная или неудобная?! Выгодная кому-то… Или — невыгодная! Тогда твоя Карсьена — была неудобна! До крайности! А теперь?

И напрямик спросил: «Что? Нахабин зашатался? Манаков так просто, в обход всех, сюда тебя бы не отправил? А? Решился? Значит, уже немало козырей… У него на руках?!..»

Он уже не спрашивал Корсакова, а рассуждал сам с собой.

В кабинет осторожно вошел Ратушной.

— В четырнадцать пятнадцать. Завтра. На вилле министра.

Он положил перед послом шифровку.

— Прочти! — Посол не сразу, кивком пригласил Корсакова к столу.

— Значит, «в двадцать четыре часа? В Москву?»

Старик хмыкнул.

— Подпись-то Нахабина! Но ты у меня… Ведь — по другому ведомству? «От соседей»? «Паны дерутся, а у холопов чубы трещат»! — усмехнулся он.

Петр Николаевич поднялся во весь свой немалый рост.

— Нет! Не полезут социалисты в такую глобальную аферу. Слишком дорого им досталась власть!

Корсакову показалось, что эти слова были сказаны для Ратушного…

Когда Ратушной вышел, посол добавил:

— И ты! Мне здесь… воду не мути!

Это походило на выговор.

— Тебе сколько лет? — неожиданно, тише, спросил, Петр Николаевич.

— Сорок пять. Скоро…

— Мальчишка! — вздохнул посол и положил на корсаковское плечо большую тяжелую руку. — Пережди момент! Знаешь, что такое дипломатия? Это искусство долготерпения… Уйдут одни… Куда-то денутся другие… Там что-то сменится! Здесь какая-то новая волна… Тогда и видно будет! — И добавил серьезно: — Не твое время… Не твой раунд! Мой мальчик…

* * *

— Я скромный, скромный, скромный,

Застенчивый насквозь.

Я словно пес бездомный,

Что вынь, отрежь и брось…

Стихи звучали в темном, длинном ангаре, где каждый был поэтом.

Или пил, как поэт!

Или просто пил и «курил травку»…

И все они — совершенно не интересовали Бена!

Тернер лежал на асфальтовом полу. Потом поник, вытянув свое огромное тело на какую-то подвернувшуюся циновку.

Он ругался на нескольких языках. Вставляя то слово, то выражение, что даже Кирилл не мог его понять.

«Да, это был он — Бен Тернер… Собственной персоной!»

На нем были линялые джинсы, майка с вырезом, чуть ли не до пупа, сабо. Голые, грязные щиколотки… Нечесаная, полуседая борода. И пьяная улыбка, обращенная к Корсакову.

— На скромности… Оказывается… Тоже можно делать… миллионы! — наконец-то начал что-то понимать в его болтовне Кирилл. — Все! Что касается миллионов — это всегда большие деньги! Скромность! Фасоны! Дудки, куклы! Фильмы! Идея простая, как надувной шар. Важно только, чтобы миллионы… А лучше бы больше… Как будет больше? — наклонился он к Корсакову.

— Больше — миллиард!

Кирилл размышлял, как увезти отсюда Бена.

— Да! Господи! Миллиарды… Хочешь, я тебя познакомлю с миллиардером? — вдруг потянулся к нему Бен. — С настоящим! Миллиардером? Он стар, как Буриданов осел. А почему он такой старый? Ты не знаешь?

— …Такой я от макушки

И аж до самых пят,

В округе все подружки об этом говорят!

Кто-то свистел в одобрение! Кто-то орал. Кто-то взвизгивал.

Но большинство никак не реагировало.

Но все равно мощный, как шум самолетного двигателя, гул заполнял весь ангар.

— Сегодня… Я — не человек! — признался Бен. Он посмотрел на Кирилла из-под кустистых, уже седых бровей.

И вдруг предложил: «Давай бороться? А? Прямо здесь! Никто не обратит внимания. Ты сильный? Да?»

Он схватил руку Кирилла и хотел было провести прием, но Корсаков легко увернулся от его пьяной атаки.

— Поднимайся. Идем! — тоном приказа сказал Корсаков. — Ты мне нужен…

— Я многим нужен! Президенту США — я тоже нужен! Не веришь? — Бен все-таки поднялся на ноги и теперь нависал над Кириллом, чуть опираясь на его плечо.

— Нет! Ты будешь… Бороться?

Они шли к выходу по длинному, гулкому, пустому коридору. Не оглядываясь, Корсаков чувствовал, что за ними идет кто-то, такой же очень тяжелый и большой… Не меньше Бена, которого ему приходилось почти тащить на себе…

— Я тебе нужен? Ты вспомнил обо мне? Ты еще помнишь? Что есть великий Бен?! — бормотал Тернер. — Вдруг он начал своим могучим басом: — Бом! Бом! Бом! Старый Бен!

— Прекрати! — спокойно сказал ему Кирилл, и тот тут же замолчал, поднеся длинный палец к губам.

Когда они вышли на улицу, Корсаков попытался окликнуть такси.

В это время он почувствовал, что туша Тернера уже не так тяжко висела на его плече.

Он обернулся… И увидел молодую копию Тернера.

Такой же огромный, мускулистый… Почти такое же хипповое одеяние. И главное, копна мелких, еще густых, вьющихся волос… Чуть наивное, интеллигентное выражение глаз, так похожих на трезвого или задумавшегося Бена.

— Не надо такси!

Сын Тернера распахнул дверь длинной, не новой, но очень дорогой машины. Он подсадил отца на огромное заднее сиденье.

«Я скромный, скромный, скромный…» — бормотал Бен из глубины машины и тыкал пальцем в спину своего отпрыска, который привычно и мастерски вел «рыдван» в вечернем беспорядке машин.

— Знаем… Какой ты скромный! — вдруг со злостью проговорил сын Тернера.

В ответ Бен только расхохотался с ласковой, пьяной веселостью.

Завтрак на открытой террасе виллы, которую снимал Бен, был поздним. Солнце уже успело затопить город золотом, скрыть дымы окраин, погрешности старых домов.

Идеально-свежее белье… Дорогой восточный халат… Тщательно причесанные волосы… Все вместе делало Бенджамена тоже неузнаваемым.

Доктор Тернер всегда любил окружать себя дорогими игрушками — старинной мебелью, отличным фарфором, серебром.

— «Папа Долгоносик… должен помнить, как мы резвились в Вене? — усмехаясь, спрашивал Бен, имея в виду сегодняшнюю встречу Кирилла с министром.

Он подмигнул Кириллу, показывая на чуть покрасневшего, зарывшегося в газеты сына. Тот делал вид, что дела, шутки и веселье взрослых его не интересуют.

— Ты куда? Джереми! — засмеялся Тернер, когда юноша встал из-за стола, захватив газеты. — Я забыл тебе рассказать… как я как-то застал этого Долгоносика с Диной Хольстед! Из «отдела гарантий»? Ты помнишь тетю Хольстед?

Могучий парень с неожиданно запунцовевшим лицом обернулся у двери.

— Отец! Ты не очень умелый актер… Не пытайся выдавать себя… За какого-нибудь деревенщину! Из Айовы!

И добавил мягче:

— И вообще… Папа! Ты далеко не всегда так приятен и талантлив… Как тебе кажется?!

— И не так умен! — крикнул ему вдогонку Бен, когда дверь за его сыном уже закрылась.

— Ближе к делу, — попытался привлечь его внимание Кирилл. Бен, все еще хохоча, уминал свой пышный овощной «коктейль» из серебряного «ведерка». — Я и так потратил немало времени, приводя тебя в чувство!

— Положим, не ты! А Джереми!

Бен кивнул, со счастливой улыбкой, в сторону двери.

— Но в любом случае… Я был бы сегодня в форме! У меня встреча…

— Не с тем ли… С кем ты хотел меня вчера познакомить?

Только мгновение… И Тернер вспомнил, что говорил вчера.

— Тем более, что он может тебе пригодиться!

Бен отодвинул «ведерко». Вытер салфеткой рот, усы. Некоторое время сидел молча, машинально помахивая салфеткой.

— Не скрывай, у тебя были неприятности! — начал он. — Моя информация могла быть для тебя губительной?

— И все-таки? Почему ты поделился ею со мной?

— Знал, что это тебя заинтересует! И потом… Ты — тот человек… Который может сказать Вашим… Верховным! Правду в глаза!

Он поднял бокал с соком.

— И все-таки? — не удовлетворился Корсаков.

— Хорошо! — После паузы почти резко и быстро заговорил Бен: — Я был тогда обижен на наших… тебя это устраивает?

Корсаков промолчал.

— Тогда, после выборов… Я бы мог рассчитывать на теплое место в Госдепе! Ведь так? Вместо этого… Они предложили мне…

Он замолчал и выразительно посмотрел на Кирилла.

— Допустим! Ты — достаточно влиятельный член своей партии… Оказался не у дел?! Допустим… Ты хотел досадить своим патронам?!

Кирилл Александрович для наглядности загибал пальцы.

— Даже допустим, что вы… Так же, как и мы, категорически против атомного расползания…

— О! — кивал головой начинавший оживать Тернер.

— Даже допускаю, что ты вычислил… Наши осложнения со здешним правительством…

— Ваш глава должен был быть с визитом здесь — через месяц, — смеялся Тернер, подыгрывая Кириллу в разборе вариантов.

— Если завод по обогащению обнаруживается? Наши отношения… Резко обостряются? Визит откладывается? И получается…

Он испытующе и недобро посмотрел на Бена.

— Получается, что, ничем не рискуя, я мог дать тебе… Подлинную информацию! — Тернер вскинул руки, как забивший гол в бейсболе игрок. — Но они почему-то не обнаружились! Это уже… Вопрос к тебе!

Он снова был серьезен.

— Ты же знал, что я пойду на крайность! Но доведу… Твою подачу до конца! — Корсаков придвинулся к столу.

— А пока ты только нажил… Подозрения в двойной игре? А у вас… К этому относятся еще подозрительнее, чем у нас! Так?

— Откуда ты-то… Знаешь?! — замер Корсаков.

— Э-э… Нет! Это не мои руки! — решительно сказал Бен. — Информация — единственная глупость, которую я натворил.

— А действительно… Она — глупость?! — снова подался вперед Кирилл. Он сейчас готов был схватить за грудки могучего американца.

— А это уж… Как ею пользоваться?! — медленно, почти по складам, произнес Тернер.

Лицо его становилось отвлеченно-задумчивым.

Корсаков встал. Прошелся вдоль балюстрады.

Он не хотел… Не мог! Не имел права делать сейчас выводы. Он должен был наступать!

Получить максимальное от этой, так нелегко доставшейся ему, поездки.

— Хорошо! Оставим…

Он снова сел за стол.

— Ты можешь заставить Госсекретаря… Дать понять нашим, что это… мол, соответствует… Ну и… Понимаешь, в общем?

— Мартина? — обыденно переспросил Бен. И Корсаков понял, что Госсекретарь гораздо более близкий доктору Тернеру человек, чем он предполагал. Тернер заметил это.

— А-а! Ты все равно ничего не понимаешь. В наших уровнях. И в наших отношениях!

— Чего? Я не понимаю?

— Мартин — мой адвокат.

— Как?

— Очень просто! Его контора, на сорок второй улице, считает меня своим клиентом… Вернее, я считаю его своим адвокатом. И как только он перестанет быть Госсекретарем… Или если со мной что-нибудь случится… Он тут же будет обязан явиться, чтобы помочь мне. Его дед был адвокатом — моего деда. Его отец — моего отца. А он — мой. А его сын — будет адвокатом Джереми…

Бен с некоторым смущением посмотрел на Кирилла. Мол, понял ли тот всю сложность наших американских условностей и связей?

— И он? Мартин? Выбросил тебя на помойку?!

— И он — тоже!

— А что это… Было для тебя? — резко развернувшись, спросил Корсаков. — Маленькая услуга? Мартину?

— В каком-то смысле… Тогда я на него еще надеялся. Вернее, на его людей.

— А как же… По отношению ко мне?

Бен сверкнул своими яркими глазками из-под седых бровей.

— Но ведь я дал… Не «дезу»! Я дал тебе — шанс! Это «стоит»! А уж как ты… Им распорядился? Или распорядишься?.. — Это дело твоей игры! Ко мне — никаких претензий!

В дверях появился Джереми с пиджаком в руках.

— Одиннадцать тридцать! — он подал отцу строгий пиджак. — Зеленая гостиная…

Вопросительно посмотрел на Корсакова, потом на отца.

— Ты спрашивал о реальной власти? Сейчас ты ее увидишь, — буркнул Бен. — Придется помогать тебе — до конца! Они должны пустить завод под мирную АЭС! И — в две недели!

Корсаков машинально осмотрел свой костюм — он был не слишком свеж.

Бенджамен усмехнулся на немой вопрос Кирилла. — «Не имеет значения. Ты вольная птица! Можешь даже заинтересовать его… Или он в упор не увидит тебя. Предсказывать — не берусь!»

— А кто их может заставить? — спросил Кирилл. — Твой Мартин?

Когда они шли по анфиладе комнат, приближаясь к «зеленой гостиной», Бен после долгого раздумья ответил на ходу:

— В отличие от меня… Для Него… Моего гостя! Нет ничего невозможного! Даже… Если это касается Госсекретаря. Или твоих маленьких затруднений. Ваши прислушиваются к нему не меньше, чем мой Мартин! Или здешние умники тоже!

Обернувшись на ходу, спросил язвительно:

— А у вас… Есть такие люди?

* * *

— Только конфиденциальность нашего разговора… Не позволяет мне выразить всю меру моего раздражения, — говорил невысокий, анемичного вида, министр иностранных дел. Его длинный, чуть загибающийся нос почти касался высокого мраморного столика, за которым они беседовали. — Мы, социалисты, за самое широкое мирное сотрудничество!

— Вы по-прежнему утверждаете… Что соблюдаете подписанный вами договор о нераспространении ядерного оружия?

— Но мы же с вами… Именно с вами! Работали когда-то над этим проектом! Еще в Вене? Мы же — коллеги?! — чуть подался вперед министр. Корсаков невольно вынужден был выпрямиться, чтобы их беседа не перешла на невольный шепот.

— Мы крайне обеспокоены теми данными… С которыми я познакомил вас в последний раз! — снова вернулся к своей теме Корсаков.

— Завод по обогащению урана? — поморщился министр. — Оружейной чистоты? В Карсьене его нет! Вы можете сами в этом убедиться! Там атомная энергостанция самого мирного профиля!

Последние слова были сказаны с неуместной пылкостью.

— Уже? Я принимаю ваши слова… За разрешение побывать там? — закончил тему Кирилл Александрович.

Тот чуть опешил… Но не стал брать свои слова обратно.

— Признаюсь… Мне большее удовольствие доставляли наши беседы в атомном агентстве! — министр повторил прилагательное атомное с ударением на втором слоге, как говорят физики во всем мире. — Не правда ли? Чистая наука это…

— Мне давно не приходилось… Заниматься чем-то чистым! — Кирилл Александрович поднялся, давая понять, что его визит окончен. — Итак, я еду в Карсьену?

Министр был по плечо Корсакову.

— Надеюсь! Вы найдете время… День-другой отдохнуть на одном из наших курортов? — уже совсем по-светски поинтересовался министр.

— Разве что… После Карсьены?

— Не забудьте! Что мое приглашение в Карсьену стоит считать реальным через пару месяцев… Или хотя бы — недель!.. — предупредил худенький, с клювообразным носом политик. Его имя было известно в Европе добрых пару десятков лет. — Во всяком случае, после подписания наших договоров в Москве.

— Это уже решение? А не ответ?!

Министр спокойно и утвердительно кивнул головой.

— Мне не надо ехать в Карсьену! Он сдался — задумчиво и спокойно говорил Кирилл Александрович, когда их машина уже въезжала в город.

— Значит? Ни бума в газетах… ни слова насчет тебя? — усмехнулся Петр Николаевич.

Корсаков ответил не сразу.

— Высадите меня на этом углу.

Посол положил ему руку на запястье и спросил с неожиданной добротой.

— А почему? Не спрашиваешь…

— Про «двадцать четыре часа»?

Посол кивнул.

— Потому что я… «Мальчишка»! Правда, уже давно «занимающийся шалостями»!

Их глаза встретились, и старик теперь смотрел на него с немалым удивлением.

— Неужели… Ты не знаешь?

Посол замолчал, задумался. Но все-таки решился, сказал:

— Через мои руки уже прошла одна «телега» на тебя. И она столь серьезная… — Посол помолчал. — Только этот тихий безумец Манаков мог послать тебя сюда! Чтобы снова доискиваться чего-то, похожего на правду.

Корсаков промолчал.

— А я… Делаю должностное преступление! Давая тебе свободу… — вдруг рассмеялся Петр Николаевич. — Здесь! В стране, где я представляю наше государство! Какой-нибудь Ратушной… Не преминет этим воспользоваться.

— И что же вы… Решили? — спросил Корсаков.

— А я просто — не верю этой «телеге», — он захохотал. — Я уже в таком возрасте и положении! Что могу… Могу! «Не верить!»

И тут же, помрачнев, добавил: «Но только здесь! В своих владениях… А Москва?! Пусть сама узнает… И решает — тоже сама!»

Он протянул длинную, красивую руку, чтобы распахнуть дверцу машины.

— Возьмите себе хотя бы день отдыха, — тихо сказал Кирилл. — Мне не нравится ваш вид.

Они внимательно посмотрели друг другу в глаза.

18

Единственное, о чем мечтал сейчас Генка, завернувшись в теплое, старое одеяло, все еще дрожа, — это чтобы о нем забыли! Все! Все!

А пуще всего мечтал Генка, чтобы никогда в жизни он не увидел тех, двоих… Парня из Аэрофлота и второго, желтолицего, кудрявенького. То ли мальчишку, то ли старика?

Ведь наверняка парень из их компании чуть было не выбросил его из тамбура южного экспресса. Именно в том месте, где поезд сворачивал на большой скорости к жутко глубоким меловым карьерам.

Генка сумел увидеть нож в руках того рыжего, спортивного вида парня, успел каким-то первобытным, не рассчитанным ударом ботинка выбить нож из рук «рыжика»… Но сам покачнулся и вылетел на полной скорости из поезда.

Верная смерть была бы ему, если бы он, как-то по-мальчишески собрав свои длинные руки и ноги, тяжело, больно ударившись о летящую, каменную землю, бешено раскручиваясь, не полетел бы вниз, в карьер.

Он сумел ухватиться обеими руками за крепкий куст! Всеми десятью пальцами! Поймал левой ногой какой-то уступ…

Поезд в этот момент скрывался за поворотом, и Генка не был уверен, что «рыжик» (а может, он был там не один?) не спрыгнул, чтобы добить его…

Едва придя в себя, Генка бросился бежать по пыльной еле заметной тропинке. Пригибаясь и одновременно понимая, что его длинная фигура (Черт! Почти два метра!) все равно видна издалека… Зная, что ему наверняка не спастись, он все равно бежал, бежал, пока не кончились силы.

Когда он отдышался, огляделся и начал осматривать себя… «Да! Своим видом он мог только пугать людей!»

Все, кроме джинсов, было рваное, грязное. Сам он был весь в быстро наливающихся синевой кровоподтеках, ссадинах…

Сильно болела голова. Саднила кровоточащая от содранной кожи правая рука.

Он с трудом добрел до светлого, бьющего из зелени ручейка. Выстирал остатки рубашки. Посмотрел на отцовскую замшевую куртку, которая была располосована в трех местах.

Именно испорченная вконец замшевая куртка больше всего вывела из себя Генку.

«Ну как? Как? Я все объясню отцу?!»

Он еще раз инстинктивно опасливо огляделся…

Стоял мирный, жаркий, спокойный полдень.

Желтели бесконечные, расползшиеся по невысоким холмам хлеба. Вдалеке синел лес… И сама жизнь, земля еле заметно дышала в солнечном, туманном мареве…

Генка неожиданно и глубоко заснул.

Спал ребенок, с худыми, но уже наливающимися силой плечами… С тонкими городскими, белыми руками.

Лицо его уткнулось в землю, в траву, как в мягкую, домашнюю подушку… Он тихо посапывал и только изредка глубоко вздыхал во сне.

Губы его от пришедшего покоя раскрылись, и могло показаться, что он специально вытянул их, чтобы выпить что-то — то ли сам воздух — покойный, дневной, чуть влажный… То ли дотянуться до чуть брызжущего ручейка, который переливался и звенел в полуметре от его разбросавшейся сонной фигуры.

…На базаре в Белгороде он, продав джинсы, купил кое-какую одежонку. Местными поездами добрался до Тулы. Оттуда ехал уже без билета…

То там, то здесь еще мерещились ему лица «ангела»… Или еще кого-то… Из «их» компании!

Лицо его потемнело от загара, от нечастого мытья. Когда тульский поезд проходил, не останавливаясь, мимо станции, где жил дед, у него мелькнула мысль — выпрыгнуть на ходу. Но поезд шел со скоростью почти восемьдесят километров в час, и Генка испугался.

На вокзале в Москве он увидел (или ему показалось!), что за ним идет какой-то мужик.

Идет неотступно.

Генка побоялся идти прямо домой. Тем более что ключей у него не было…

Он позвонил раз, другой по телефону. Дома молчали.

Конечно, у него были приятели… Знакомые его и отца, но в таком виде? Разве мог он кому-нибудь показаться?!

Когда он уже твердо решил ехать к деду и направился из маленького скверика (напротив вокзала, где утром, днем и даже вечером, пользуясь московской жарой, кое-как обживался приезжий народ), он почувствовал, как сзади его кто-то окликнул по имени.

— Геночка! Папенькин сынок! Ты что… Хиппуешь? — перед ним стояли двое…

«Ангел»! И еще какой-то незнакомый тип… В аккуратном, почти форменном, но без погон, плаще.

«В начищенных ботинках»! Это Генка зачем-то отметил.

— Ну? Пойдем? — тихо, так чтобы слышали только они трое, сказал «Ангел». — Обсудим… кое-что!

Генка хотел было дать «деру», но ноги не послушались его…

«Плащ» взял его за локоть, и как ни пытался сопротивляться Генка, тот был явно сильнее его.

— Может… Маленькая прогулочка? До товарной станции? — нехорошо, но спокойно улыбаясь, спросил «Плащ».

— Нн-нет! — передернулся — как от испуга! — «Ангел».

Генка хотел было крикнуть, позвать милиционера, людей… Но только хрип еле прошелестел в его горле.

— А зря! — покачал головой «Плащ». — Один раз — «сбёг»? Ведь сбёг! А? «Ангел» мой?!

«Ангел» отвернулся и покраснел.

— Или, может, отпустить парня? А с тобой — пройтись до товарной? Хорошие маршруты есть… Самарканд! Или Нарьян-Мар! На худой конец — Благовещенск!

Сипло засмеявшись, «Плащ» возвел глаза к небу. «Ангела» снова передернуло…

— Что… я? Я — не он! — тихо, но страдальчески, требовательно зашипел «Ангел».

— Да ты… Не вертухайся! Следят же… — печально сказал «Плащ», по-прежнему мертвой хваткой держа Генку.

Тот представил себя сейчас со стороны… Грязный, с путаными волосами… В каких-то немыслимых, коротких брюках! В старой, солдатской куртке — на голое тело…

Да кто заступится за него? За такого?

Раньше он сам бы обошел — за три версты! — такую компанию! И себя — сегодняшнего! Такого…

Мало ли бродяг, темных личностей, алкоголиков, людей дна ютится около вокзалов?!

Это дело милиции, а не порядочных людей!

Да и милиция и то, казалось, брезговала ими.

— Чего домой-то… Не идешь? — вдруг спросил «Ангел». — А то пригласил бы «товарищей»?!

Он подмигнул «Плащу». Тот не среагировал.

— Ключей н-нет, — еле слышно ответил Генка.

— Дела какие! — протянул «Ангел». — Ты не думай — мы люди порядочные… Чужого нам не нужно!

При слове «порядочные» Генку передернуло.

— Заглянем только в домашний бар… Припас, наверное, папаня. Наклеечки разные… А? Он у тебя… Пьющий?

— Кончай! Бузить… — строго сказал «Плащ», и «Ангел» снова сжался. — Дело надо — доделать!

Генку свело, как от холода.

— А может он… Забыл? — почти просительно вступился «Ангел».

— Вернее будет, когда навсегда… Забудет, — в рифму, тихо почти про себя сказал «Плащ».

Генка понимал, что это все как-то нереально… Улица… Близкие вокзалы… Толпа… Трамваи… Перепутья проводов! А реальна только его близкая смерть! И полное бессилие воспротивиться, оторваться! Отодвинуть ее приближение…

— Да, я ничего… Не видел! — пролепетал Генка. Он почувствовал обиду бессилия… И еще — непрошеные слезы на глазах.

— А в туалет? Не хочешь? — что-то решив, то ли спросил, то ли приказал «Плащ». В следующее мгновение он уже волок Генку к аккуратненькому, одноэтажному зданию из светлого кирпича.

Генка резко попытался вырвать руку, но у него снова ничего не получилось.

— Крикнешь! Пришью, — тихо и властно сказал «Плащ». Сквозь легкую ткань куртки Генка почувствовал острие ножа.

— Там нельзя… — лепетал «Ангел».

— Можно, — «Плащ» упрямо, неумолимо тащил Генку к туалету. — Мальчик… Какать хочет? Закроется в кабинке… Народу там мало! Старуха за окошком не в счет.

— Я не хочу… Какать…

— Захочешь! — прервал его «Плащ». — Захотел сотню — в долларах? Теперь… И «какать» — захочешь!

Генка, неожиданно для них обоих, всем телом резко рванулся вперед… Инстинктивно ударил каблуком в коленку «Плаща». Тот взвыл! Схватился за нее, но не упал. Мальчишка сделал два длинных, нелепых прыжка и, что-то неистовое закричав, бросился бежать по платформе.

Тут же засвистел милицейский свисток.

Кто-то в форме бросился ему наперерез. Генке показалось, что вот оно — спасение… Жизнь!

Но все равно чувство жгучей опасности не позволяло ему остановиться…

Он только увидел с другой стороны платформы на площади прибывший автобус. Он в два прыжка оказался около него.

Генка было уже занес ногу, чтобы вскочить в него, как почувствовал, как кто-то двинул его сзади… И он ударился грудью о закрывающуюся дверь.

Потеряв сознание, Генка рухнул навзничь.

…Когда он открыл глаза, над ним стояло несколько человек.

— Ну, проходите! Проходите! — нехотя, но требовательно говорил милиционер с брезгливым лицом.

Он наклонился к Генке, повернул его голову — в одну сторону, в другую…

— «Скорую» надо? — раздалось в небольшой толпе. Особенно волновалась пухленькая, немолодая женщина в жакете до колен.

— Сотрясение мозга! Точно! — послышался другой, ленивый, безучастный голос.

— Документы? — спросил Генку милиционер.

Тот попытался, лежа, пошарить по карманам.

«Документы его далеко на юге! В материнской сумке…»

— Нет? Значит, документов? — как само собой разумеющееся, сказал милиционер. Он был серьезен, молод, недоброжелателен.

— Мы его — знаем! — услышал Генка голос «Плаща». — Он здесь… недалеко живет!

Милиционер распрямился, аккуратно и не торопясь отряхнул руки.

Без доверия посмотрел на «Плаща»…

— А ваши? — Он выбросил вперед руку, как будто принял вызов. — Документы!

Генка увидел, как «Плащ» и «Ангел» быстро переглянулись.

— Ваши? — уже хмурясь, настаивал милиционер.

— Это они! Они! Его куда-то волочили! — снова оживилась баба в необъятном жакете. — Ох, нехорошее… Что-то с ним хотели сделать?

Милиционер только чуть повел глазами, и она замолчала. Отодвинулась в задний ряд небольшой толпы.

— А что? — спорил «Плащ», краснея и даже с вызовом поглядывая на милиционера. — Почему это мы? Должны предъявлять документы? Они у нас… Есть! Уж вы-то не беспокойтесь!

— Вы куда? — вдруг крикнул милиционер и ловко, цепко схватил «Ангела».

— Я? Я никуда… Я здесь! По нужде…

Генка начал медленно подниматься. Какой-то старик, жилистый и еще крепкий, помог, поддержал его.

— Всем стоять на месте! — оживился молодой милиционер. — Так… Значит! Ни у кого… Документов — нет?!

«Плащ» вдруг быстро показал милиционеру какую-то книжечку и хотел было тут же спрятать ее, но милиционер, зардевшись от недоверия и внутреннего сопротивления, задержал ее в руке. «Плащ» тоже не отдавал.

Так они и стояли оба, красные, вцепившись в темно-красную книжечку, завернутую в целлофан.

— Ох! И схлопочешь… Ты! — с угрозой протянул «Плащ».

Генка заметил, что «Ангела» вблизи уже не было…

— Прошу не угрожать! При исполнении… — взлетел до мальчишеского фальцета голос милиционера. — А фамилию вашу и должность… В протокол должен занести!

— А что? Собственно говоря… Случилось? — обезоруживающе улыбнулся «Плащ». — Парень бежал… От вашего свистка? Я помог его задержать! Я его — не знаю! Отвечать за него — не хочу! Сами и выясняйте…

— А где же ваш… «Товарищ»? — быстро оглянулся милиционер.

— Эх, ты! Тютя! — с откровенным презрением сказал «Плащ» и с независимым видом пошел прочь от него. Генка знал, что далеко он все равно не уйдет. Будет где-то рядом…

— Пошел отсюда! — вдруг рявкнул Генке растерявшийся, уже злящийся на самого себя милиционер. — Тоже! Всякая шваль… В Москву! Лезет!

Генка с высоты своего роста видел, как те, двое, прикрывшись редкими, пыльными кустами, чуть отдалялись по скверу, но где-то они все равно будут поджидать его.

— Не пойду! Никуда!

— В отделение… Захотел?

— А может… И захотел!

— Только нет у меня… Времени! С тобой мараться! — Наступал на него милиционер. И вдруг нашел выход. — А, ну… дыхни!

Генка со злостью, разинув рот, дыхнул что было мочи…

Гнев молодого милиционера был какой-то неопределенный, но Генка готов был ругаться и ругаться с ним до бесконечности. Пока не исчезнут, не уйдут совсем те, «двое»…

Но он же знал! Что они — не уйдут!

— Геночка! Что с тобой? Почему… Ты в таком виде?! — услышал он вдруг чей-то женский голос.

К нему через толпу торопливо пробиралась высокая, смуглая, очень красивая женщина.

— Ты что? Тетю Лину не узнаешь? — она бросилась к нему на шею и поцеловала его. Генка почувствовал, что она сама дрожит… Но все равно сейчас она — была его спасение!

Милиционер, мгновение назад смотревший на него зло, раздраженно, теперь, кажется, тоже радовался появлению этой вполне интеллигентной, столичной и даже вроде значительной дамы…

— Это… Мой племянник! — объясняла она милиционеру. — Родители на юге! Вот он немножко и распустился… Знаете, молодежь?! Играют… Во всяких там… «хиппи»!.. «панков»!

Милиционер успокаивался все явственнее и уже готов был с высоты своего двадцатипятилетия простить и даже понять папенькина сынка.

— Ничего! — обратилась Лина к мальчику. — Сейчас мы поедем на дачу! К дедушке! Там сегодня все свои… Дедушка тебя ждет… Февронья Савватеевна уже пироги, наверно, испекла… И гости будут!

Генка, у которого закружилась голова от неожиданной предательской слабости, в последний раз посмотрел на тех, двух, за кустами…

«Плащ» внимательно вглядывался в Лину. Вдруг лицо его стало растерянно-серьезным! Он, что-то быстро сказав «Ангелу», решительно пошел прочь.

Генка понял, что он… Спасен! Но в тот же момент ему почему-то подумалось, что эта эффектная, пахнущая французскими духами, откуда-то даже знакомая ему женщина тоже видела тех двоих…

«Значит, — подумал он. — Она… с ними? Или только знает… Их?! Нет! Он уже ничего не мог понять… Ничего!

Милиционер козырнул. Лина, царственно улыбнувшись ему и всей толпе и одной своей улыбкой потушив весь этот маленький уличный инцидент, взяла под руку качающегося Генку. Они двинулись к ее «Жигулям».

— Куда… Мы поедем? — спросил он, когда она распахнула перед ним дверцу. Генка снова был настороже.

Лина быстро посмотрела на него.

— Я же сказала… К Александру Кирилловичу! На дачу… — Лина положила мягкую свою ладонь на его плечо, чуть задержала пальцы на худом его затылке.

— Не бойся, Геночка… — сказала она устало. Они уже сидели внутри машины. — Накинь ремень. В какой-то степени… Я ведь действительно… Почти твоя тетя!

Ее разворот перед идущим навстречу трамваем был так безукоризнен, что Генка, краем сознания, понял, что она так же, как и он, стремится убежать, исчезнуть с этого невеселого места…

Она хорошо вела машину, главное — смело.

Генка улыбнулся.

— Вы «их»… Знаете? — впрямую, как сообщницу, спросил он.

— Знаю! — невесело усмехнулась Лина.

На мгновение она залюбовалась мальчишкой. Даже и в таком виде он был хорош, этот «корсаковский отпрыск».

— Вы… С ними? — с той же наивной, обескураживающей легкостью снова спросил Генка.

— Как видишь… — не сразу ответила Лина. — Я — с тобой!

— И мы действительно… Едем к деду?

— Действительно!

— А как же… я? Во всем этом? А от дома у меня ключа нет!

— Что-нибудь придумаем, — смотря прямо перед собой, задумчиво проговорила Лина.

— Может… Я еще раз позвоню? Может, отец, наконец, дома?

— Его нет… в стране.

— Почему? В командировке? — с мальчишеским уважением спросил Генка.

— Да! Еще… в какой!

— Значит… Все — в порядке? — еще раз переспросил Генка.

— А! Порядок! — вдруг бросив руль, лихо всплеснула руками Лина. — Как это скучно! Когда — порядок! Везде — порядок! Во всем — порядок!

Она нажала на акселератор, и «Жигули», вылетев на осевую, начали считать одну за другой машины, оставшиеся позади…

— Ну! Вы даете… — почти кричал — от шума ветра — Генка.

Взгляд Генки упал на его одежду, и он снова помрачнел. А ведь… Дед может просто выгнать его! В таком виде?!

— Пустое! Сейчас заедем… В «Березку». Купим тебе кое-что… Для дачи. Переодеться?

Не успел Генка удивиться, как машина свернула на набережную к валютному магазину.

Через десять минут они уже выходили оттуда. Генка был одет во все новое, «штатское»… Вещи на нем еще не потеряли складок от только что снятых упаковок.

— Ну, и рост! На тебя… Только в Австралии покупать! — смеялась Лина.

— Вы — иностранка? — осторожно спросил Генка, помня, как она расплачивалась в «валютке», из толстого бумажника, не нашими купюрами.

— Ну, да! Иностранка! С Лялиного переулка!

Они мчались теперь по знакомому загородному шоссе. Начинало быстро темнеть.

Генка видел, что лицо Липы было одновременно — и усталым, и собранным.

— Тетя Лина…

— Зови меня просто Лина. Я не так стара! — резко сказала она.

— Лина! Скажите… Они говорили?

— Кто, они!

— Ну, те! Двое…

— Да?..

— Что-то они говорили… Про «товарную» станцию? Какие-то маршруты? Самарканд. Благовещенск. И смеялись так… Нехорошо?!

Лина помолчала.

— Не надо…

— А все-таки…

— Не надо!

Генка замолчал.

Ветер рвался в открытое окно.

Так хотелось жить! Просто жить! Не хотелось думать о том, что было только что… А ведь что-то было! Почти рядом! Как же он… Должен быть ей благодарен?!

Он невольно потянулся к ней и осторожно поцеловал, вытянув пунцовые губы. Ткнулся то ли в ухо, то ли в висок.

Лина только вздохнула и почему-то достала платок. Некоторое время она не могла им воспользоваться… Она упорно, даже с какой-то злостью, обгоняла идущий на большой скорости автобус. Наконец, вырвалась вперед…

Крикнула что-то усатому, моряцкого вида, шоферу. Мотнула головой, словно что-то смахивая с ресниц. Вытерла платком глаза.

— А все-таки? — еле слышно попросил Генка.

— Очень просто! — не сразу и тихо начала Лина. Она говорила без выражения, устало и делово. — Берется «провинившийся». Такой вот паренек… Вроде тебя! Пеленают его в рулончик. Неважно чего — газетной бумаги, кожи, главное, чтобы не развернулся, не мог кричать! Пусть даже дышит, только кляп в рот… Бросают в пустой товарный вагон. Ставят пломбу. Прицепляют его к какому-нибудь поезду дальнего следования. Самарканд? Или Благовещенск? И катит этот товарняк… С мальчишкой — по всей стране. Мимо Волги и Урала, мимо рек и озер… Перекантовывают его по разным путям — на каждой сортировочной станции. Катит он через всю Россию… Катит и катит…

— И никто… Не знает?

— А откуда же? Пломбы все на месте… Вагонов-то — миллионы миллионов! Приходит, наконец, вагончик на станцию следования… «С подарочком». Глядишь, месяц еще там простоит! Вскроют, наконец! А там…

— А там?! — попытался выговорить Генка…

— А там… Мумия!

Лина еле успела свернуть к обочине, Генка вылетел из машины. Его начало бешено рвать.

Его шатало… Рвало и снова рвало… Снова и снова! Выворачивало и выворачивало… Как будто он был бездонный…

Лина подошла сзади. Обняла его, поддержала его обмякшее тело. Вытерла чистым, надушенным платком. Лицо, губы, лоб…

— Поедем?! — не сразу попросила она.

— Поедем… — тоже не сразу согласился мальчик.

Она сняла с себя кофту и накинула ему на плечи. Его перестало колотить…

Она повела его к машине, усадила в кресло, обошла машину и медленно, осторожно двинулась с места…

Когда она, наконец, набралась смелости и повернулась к Генке, он спал. Белый как мел… Лицо его было детским, спокойным… Только тень на ресницах, на висках, да резко обозначившиеся углы губ чуть-чуть напоминали ей не живое лицо подростка, а посмертную маску…

Она остановила машину, выключила фары.

Положила голову на руль и долго, безутешно и беззвучно плакала. «Билет до Рима, виза, все документы — в сумке. Завтра, в 9.45, Шереметьево!»

Ребенок не проснулся.

Неужели завтра? Днем? Она будет свободна?! А Севка? Севка… Севка! Ведь только он может доставить оставшееся! Самое ценное!

Мимо затихших, без огней, «Жигулей» промчался — с короткой сиреной — кортеж длинных, тяжелых машин на огромной скорости.

19

Воспитывал Логинова старший брат — Александр Дмитриевич. Был он в начале тридцатых главным бухгалтером «Лензолота».

Хромой, с палкой, с золотыми зубами, наголо бритый… Баб у него было раз в десять больше, чем у красавца Ваньки.

Ходил Александр Дмитриевич, сколько брат помнил, в «сталинке», в галифе.

Курил как паровоз, говорил сиплым басом и отплевывался сочной желто-черной гадостью. Периодически находили у него туберкулез, и ездил он лечиться на Дарасун.

Пьянствовал там месяц-другой. Заводил новую жену. А когда… и будущего ребенка. Обратно возвращался в Бодайбо, командовать многомиллионными делами и целой армией артелей из опасных, крепких, «характерных» старателей, которые почитали его за бога.

Пьяниц, «бичей», опустившихся попрошаек терпеть не мог и бил их сам своей тяжелой палкой. Отвечать ему в драке никто не смел.

По ночам Александр Дмитриевич храпел, стонал.

Часто вставал пить.

Сидел в кальсонах и матерился замысловато и тяжко.

Смотрел на спящего Ивана с недневной нежностью.

Думая, что брат спит, он обращался к нему с длинными, ворчливыми, горькими речами.

Поносил золото, людей. Великое «братство людское». Русское, бескрайнее…

Не верил ни в Бога, ни в Черта.

Ни в Советскую власть.

Верил… В какую-то особую Мужицкую Совесть!

Только «мужиков» среди пестрого, хваткого, лебезящего перед ним народа признавал мало.

А если и говорил про кого: «Это настоящий, паря… Это мужик!» — То, как правило, разуверялся быстро, злобно. Казалось, даже с удовлетворением.

Ивана старший брат учил жестоко, не брезгуя палкой.

Провел через рабфак, через Томский университет. Подсказал кому надо, что парень с такой головой должен быть при настоящем деле.

Взяли Логинова инструктором в молодежный отдел.

Когда появился Корсаков, то месяца через два нагрянула на хозяйство Александра Дмитриевича невиданная ревизия. С московскими старыми финансистами, с железными следователями, с латышами-чекистами. Сам Александр Кириллович вызывал старшего Логинова к себе раза два.

Открылось крупное — даже по сибирским масштабам! — хищение. Даже для бывалых «золотишников» дело было невиданное.

Брату грозил расстрел.

Разве что партизанство в гражданскую войну? Да орден Красного Знамени, который он надевал по праздникам, могли отвести смертный приговор?

Брат решительно отмел все подозрения от младшего! От Ивана!

«Брат ничего не знал! Ничего от его денег не имел… А кто имели, сам напишу. Поименно».

Список был длинный.

Народ сочувствовал братьям. Александра Дмитриевича все равно любили за широту, своеволие, за хриплый его бас.

А то, что баб своих одаривал — это дело мужское, кавалерское! «Ну, а сам в одной «сталинке» проходил десяток лет» — все видели.

А Иван-то, младший, беднее самого бедного студента жил.

Это тоже было известно всем.

Старшего Логинова не брали под арест — таков был приказ Корсакова. Две ночи и еще полдня сидели они вдвоем с Корсаковым. Над последними, полными показаниями «великого бухгалтера».

Когда Александр Дмитриевич вернулся в их, с братом, не слишком чистую комнату, не стал отвечать ни на какие вопросы.

Часа два сидел с поникшей головой…

— Мужик! — неожиданно тихо, даже печально — словно подведя черту своей жизни, — сказал он. — Иди к нему. Возьмет.

— Как это?! После всего?

— Слово дал.

Иван понял, что всю жизнь старший брат считал себя — единственной совестью… Единственным мерилом рода человеческого.

Правил краем, как хотел! Кого жалел — из переселенных, высланных, раскулаченных, — того поднимал! От кого толк видел, — то и «звезда во лбу»!

Кого презирал, но терпел. Отговорка — «всем есть надо»!

Но до сегодняшнего дня не знал Александр Дмитриевич Логинов человека, которого мог бы поставить над самим собой. Во всей житейской ладности.

— И откуда он эту… Нашу тонкость? Бухгалтерскую? Может знать?! — пожал плечами старший Логинов. — Ученый прямо! Все московские знаменитости — тьфу перед ним! А он как будто у самого Второва служил?! Кожей… Кожей надо влезть! Во все наши поры! Да в тайнички.

— А он… И служил! У Второва! — выпалил Иван.

— Как?! — громыхнул, не поверив своим ушам, Александр. — Да он же… Комиссар! Граф какой-то…

— У нас-то… Его анкету лучше знают! — простодушно улыбнулся Иван.

Александр вскочил… От ярости он готов был проломить башку своему дураку-брату.

— Да ты что же раньше… Не сказал? Что молчал?

И тут же сник, отбросил костыль. Ушел на свою несвежую кровать.

— Когда… Суд? — после паузы спросил Иван.

Брат не ответил.

— А что… Мне?

— Я же сказал! Возьмет он тебя к себе. Слово дал.

— Он же меня… Не знает!

— Узнает! Мы делами-то моими, поди, часа три занимались. А потом… Все… О России говорили. О людишках… О тебе — тоже!

— Ты ему сказал… Что на гражданской ногу потерял? И как атамана Семенова брал?

— Я ему говорил, — медленно, раздельно ответил старший Логинов. — Что есть… У меня брат… Что выросли мы, отца-матери не помня. Все, на что я в России надеюсь, это на таких, как ты… Уж если ты рядом со мной мизинца не запачкал! Рубля не попросил… А их через мои руки многие тыщи проходили… То, значит, есть… Еще! Есть Святая российская совесть… Чистота природная. Ангельская! «Вот возьми его! — говорю — и начни жизнь с такими! А я — не смог!»

.рат отвернулся к стене и лежал молча. Так тихо, что не было слышно даже его дыхания.

— Я же… Коммунист… — неуверенно ответил Иван. — Какая там «ангельская чистота»? Не те слова! Братуня! Мы… это… Должны… Искупить?!

— Бабы у меня… обстроены! — не поворачиваясь к нему, жестко, как бы подбивая итог жизни, продолжил Александр Дмитриевич. — Те, кого любил! А на других шалав… — Он выругался и плюнул через плечо.

Иван подошел к кровати. Хотел посмотреть брату в лицо, но тот был как каменный.

— К отцу-матери на могилу сходи. Передай — скоро буду, — еле слышно приказал старший. — Сюда не возвращайся. Переезжай в общежитие. Тебе там койка выделена. С завтрашнего дня.

— А что ты… Будешь делать?

— А я пить буду! Три дня!

Иван без сил, но зло ударил его по плечу, но тот словно и не заметил этого.

— Завтра к девяти выходи на службу. Прямо к Александру Кирилловичу. Он все знает.

— Да суд-то… Когда? — закричал Иван.

— Узнаешь! — запахнулся в шинель старший брат. — Иди! Я теперь спать буду. Мне три дня — не спать!

Это был уже приказ. Иван не мог ослушаться…

Он пошел было к двери.

— Вещи-то свои все… Собери? Ишь, разбросался. Книжки… Книжки особо! Перевяжи, чтоб не растерялись!

Он наверняка слышал, как Иван возился с немудреными своими вещами… Как складывал книжки в фанерный ящик, как перевязывал бечевкой.

Когда Иван подошел к двери, то задержался.

— Есть-то… Что будешь? Купить тебе чего…

— Подойди! Попрощаемся, — так же, не поворачивая головы, сказал старший брат.

Ванька упал на него, обнимал-литое, тяжелое, как будто каменное тело.

— Не реви! — тихо, сдержавшись, сказал Александр Дмитриевич. — Не баба! Не перед кем мне ответ держать! Нет над русским человеком Бога! Был! Да какой-то пряничный! Съедобный! Вот и съели его! А из нас самих… на сто человек — один порядочный и то с трудом найдется! А жить-то России надо! Выбираться надо! А как?

Он посмотрел на брата с печальной злобой и слегка провел тяжелой, заскорузлой ладонью по его еще юному лицу.

— Как?! Не молчи! Ответь!

И только оттолкнул брата. Снова отвернулся к стене.

— Саша… Саня! — снова попытался растормошить брата Иван. Но тот только молчал и не двигался.

— Умнее, может, и будешь, — услышал Иван задумчивый, словно отдаленный, голос брата. — Сильнее будешь! Ловчее будешь…

Глухо звучали его слова.

— Только все это… Тебя же от себя самого отгораживать будет. Душа-то не от умных слов или учености! И уж не от ловкости приходит! Нет! От другого! Она! Даже у меня! У старого каторжника! А осталось… На донышке. Ее-то и береги!.. Она нам с тобой, братуха, от матери осталась! От простой ее души. Помни это!

Он некоторое время лежал молча. Только еле вздрагивали его плечи.

— Уходи! А я?! Что… я?!

Он сделал резкий, почти гневный жест — вон.

«Отгуляла Фирсовна — относила кофточки!» — услышал Иван последние слова старшего брата.

Когда он медленно спускался с крыльца, держа в одной руке новый фибровый чемоданчик со своими вещами, а в другой фанерный ящик с книгами, ему послышалось, как в доме кто-то очень громко хлопнул дверью.

Взлетели ласточки, сорвавшись с гнезд из-под покатой крыши.

Когда он вбежал обратно в комнату, Александр, казалось, спал тем же тяжелым, каменным сном, привалившись к стене. И он рывком развернул его тело и увидел в одной руке тяжелый «смит-вессон»… И темное, медленно расползающееся на сукне гимнастерки пятно.

Слева! Где сердце…

Многое забылось в долгой жизни Ивана Дмитриевича. Но тот разговор, тот день… Вспоминались в старости все чаще!

Только одно осталось на всю жизнь. Как зарубка, как табу — до крайности всегда был щепетилен Логинов с деньгами. И еще с наградами, с подозрительными премиями и вознаграждениями.

«Честный мужик», — уважительно говорили про него.

И именно сегодня, сидя за молчаливым столом, он особо чувствовал смысл тех, братовых слов! Тень тех денег, о которых предупреждал брат.

«Один порядочный человек на сотню! — Да и то… Если не поманить всурьёз…»

Да какие у меня-то деньги? Они у жены! У домработницы… Сам-то их в руках забыл, когда держал…

Он еще более плотно укутался в пальто — «не жар ли подступает?»

Дочка с зятем? Так он им даже «Жигули» запретил покупать. Сами как-то заработали… А как? Кстати?

Вот, насторожился и от этих проклятых «Жигулей»… Но сам-то чувствовал, что не там… Не в той стороне — опасность!

Дача — государственная? Машина — ведомственная? Умру — так моих сразу с дачи попросят. Жене — пенсию, в рамках положенного… Особых бриллиантов я что-то на ней не видел… Разве что в Ленинграде как-то купили. И то вдвоем. Расщедрился, сам не зная отчего… Красивые такие камушки на старинной платине.

Он вздохнул, с просвистом, будто сильно перекурился. И этот сиплый просвист снова, отдаленно, напомнил брата.

Есть! Есть у него камни. Только другие — в почках! Дают о себе знать… Но пока терпимо! А потом… в медицинском заключении… Газеты известят! Каких «драгоценностей» он был обладатель?! Да! Недолог уж тот день…

— Вернулся? — повернул к нему голову Корсаков.

— Брата-то моего… Помнишь? — спросил Иван Дмитриевич.

— Ночевать будешь? — резко поднялся старик.

— Сядь!

— Что?

— Сядьте! — хоть и поправился, но по-прежнему недобро сказал Логинов.

Корсаков смерил его взглядом и почти спокойно, по складам, ответил:

— Пока здесь я… Хозяин дома!

Он как бы навис над гостем.

— А брата вашего… Я помню. Прекраснейшим образом! И вам до него… Милейший Иван Дмитриевич!.. Как мне — до Петра Первого!

— В каком же это… Смысле? — принял вызов Логинов. — Что он вор? И растратчик был? А я…

— Он был… Характер! А вы… Как — голыш! Знаете, что это такое? Камень, который вода да время превратили… Во что-то округлое, удобное и незаметное… О тебя — даже поцарапаться нельзя!

— Не будем… В таком тоне! — вдруг спокойно, что-то решив про себя, ответил Логинов.

— Не будем? — старик даже растерялся.

— Посидите с нами… Пожалуйста! Мы тут… ждем кое-кого…

Послышался шум подъехавшей машины. В сенях стукнули двери. Чей-то бодрый, мужской голос шутил. Счастливо смеялась молодая женщина…

Февронья Савватеевна, как всегда, была уже около двери, когда она распахнулась. В столовую влетела сияющая, декольтированная, в вечернем платье Галя.

— Ты откуда? Деточка? — несмело раскрыл дед ей руки для объятия.

— Из Большого! А потом там был маленький прием для иностранцев. А они такие смешные! Я им говорю, давайте по-вашему… Я же немножко училась? А они все по-русски… И так смешно! Так смешно…

— Многоуважаемый Александр Кириллович… — «с места в карьер» начал Нахабин.

— «Многоуважаемый шкаф»… — проворчал старик, усаживаемый Галей в кресло.

— Тогда дорогой Александр Кириллович! — Нахабин быстро наполнил бокал шампанского.

Февронья Савватеевна смотрела на него во все глаза, любуясь им и молодея, тоже молодея.

— Да! «Дорогой»! Цель нашего с Галей столь позднего приезда весьма простительна! Так же, как простительна сама молодость! Хотя бы… Ее? А?

— Это ты-то сама молодость? — ворчал старик, но у Гали было сейчас только одно желание — чего-то еще более праздничного, длящегося, бесконечного.

— Благословите нас! На колени! Галина! — вдруг крикнул Нахабин.

Он так артистично, так легко, по-молодому встал на колени перед Корсаковым, что Александр Кириллович только растерянно озирался вокруг. Рядом с ним, опустив голову, целовала, ласкала его руки внучка.

Корсаков увидел, что Февронья с совершенно серьезным лицом несет ему икону.

— Ты что? Ты что? С ума сошла! — старик чуть не рассмеялся.

— А что?! — хохотал Логинов, тоже чему-то неестественно радуясь. — Не историей же партии? Их благословлять?!

— Ты сам-то… Крещеный?! — приказывала Александру Кирилловичу Февронья. — Значит, имеешь право!

— Но почему именно я? У них отец есть, мать!

— Они согласны! — тянулся к нему раскрасневшийся и действительно помолодевший Нахабин. — Ведь правда, Галочка?

— Согласны! — кивала головой Галя, счастливая Галя.

— Благословлять? Вот так? В домашней куртке?

Февронья уже стягивала с него его теплый полухалат. Под ним на Александре Кирилловиче был старомодный, но прекрасного покроя черный костюм.

Они заставили его даже встать!

Лакированные (или казавшиеся такими) английские, узконосые туфли, свежее раскрасневшееся лицо — все украшало, молодило старика.

— Благослови! Дедушка! Но так… Чтобы было, как раньше! Чтобы хорошо. Красиво было! — просила Галя.

— Странно как-то все это… Скоропалительно! — продолжал улыбаться растерянный старик, подбирая в уме особые, праздничные слова.

Он неожиданно глубоко вздохнул, и лицо его просветлело.

— Будьте людьми! И тогда у вас…

Он хотел сказать еще что-то возвышенное, мудрое, но в это время в столовую с грохотом распахнулась дверь. И ворвался нечесаный, вымазавшийся в чердачной пыли Генка. Лицо его было красно. Руки дрожали…

— Дед! Ему? Гальку? Ни за что! Нет!

Лина и двое мужчин старались оттеснить его обратно в кухню, но он сопротивлялся им с неожиданной силой.

Нахабин, неожиданно увидев здесь Лину, переменился, подобрался. Глаза его стали цепкими и недобрыми.

— Дед! Ты кого? Благословляешь? — продолжал вопить все громче Генка. — Ты? Что-нибудь… Знаешь? Про него?!

Он со всей силой рванулся из державших его рук и бросился к Александру Кирилловичу.

— Я дома! Наконец! Что вы меня держите?! Это мой дед! А вы все? Кто?

Он схватил Гальку за волосы, стащил с нее какую-то шелковую шляпку.

Нахабин перехватил его руку, но Генка был не слабее его. Галькины волосы мотались от одного к другому. Она визжала от боли.

Старик, секунду назад еще ничего не понимавший, вдруг остановился живым, но тяжелым взглядом на лице Нахабина.

— Руки!!! Отпустите моего внука…

Галя, зареванная, раскосматившаяся, покачнулась. Потом неожиданно изо всех сил дала пощечину брату. Тот даже не обратил на это внимания.

— Хорошую бы трепку… Задал тебе отец! — как можно спокойнее, стараясь еще улыбаться, сказал Генке Нахабин.

— Отец? — снова взвился Генка. — Отец! Значит?! А где он? Кстати…

— В командировке, кажется…

Александр Кириллович посмотрел на Логинова. Тот, поморщившись, потянулся за стаканом минеральной воды.

— И ты… Здесь? — в неожиданно наступившей тишине послышался свистящий голос Нахабина… Лина подала стакан Логинову. Тот смотрел на нее, близоруко приглядываясь.

— Что это… — начал было Логинов совершенно бесстрастным голосом, но остановился, вспомнив что-то такое, что не стоило говорить вслух, — все значит!

— Вы же сами просили меня… Нас! Приехать! — делово, даже недовольно ответил Олег Павлович.

— Ну? Приехали… — бесстрастно констатировал Логинов.

Он повернулся к Генке, тот смотрел на него прямо, исподлобья.

— Успокойся! Твой отец — в ответственной командировке. Будет дня через три-четыре… — И неожиданно раздраженно добавил: — И действительно! Задаст тебе хорошую трепку…

— Давно пора! — зло крикнула Галя. Обнимая Нахабина, она прижалась к нему.

Логинов хотел еще что-то сказать, но промолчал.

— Завтра — в десять? — спросил он Олега Павловича. И, не ждя ответа, добавил загадочно: — Не обязательно… Не обязательно!

Февронья Савватеевна пыталась восстановить стол, что-то прибрать…

— Не старайся, — сказал Корсаков. — Благословения — не будет!

Он повернулся к еще не пришедшему в себя Генке.

— Где мать-то… Твоя?

— У нас! — ответил за мальчишку Нахабин. — Дома.

Корсаков повернулся к внучке.

— Ах! У тебя уже… И дом есть? Свой? Или его?

— Наш, — тихо ответила Галя.

— И ты мать свою… Там приютила? — продолжал старый Корсаков. — Заболела она, что ли? В уходе нуждается? Когда матери болеют… Свадьбы отменяются! Да, и отец бог знает где!

Он посмотрел на Логинова, который по-прежнему внимательно приглядывался к Генке, отчего тот невольно начал косить глазами.

— Ну! Что не смотришь нам прямо в лицо? — вместо Логинова спросил старик. — Праздник испортил! Сестру — до истерики довел! Взрослые люди из-за тебя… Полночи не спят! Говори уж что знаешь! Чем тебе этот… — он кивнул на Нахабина. — «Добрый молодец»! Не по душе?

— Он сам… Знает!

Нахабин расхохотался. Искренно! Во всю мощь профессионального умения…

— А ты не гогочи! У меня в доме! — недобро и очень спокойно сказал ему Корсаков. — Да, кстати! Собирайтесь-ка, да двигайте отсюда! Февронья Савватеевна! Распорядитесь, чтобы им место в машине нашли…

Нахабин замер…

Коротко глянул на Галю. Потом на Логинова.

Тот отвел глаза. Галя опустилась на кресло и вытирала платочком, — который тут же стал грязным! — слезы с подведенных ресниц.

— Иван Дмитриевич! Может… — начал было Нахабин.

Логинов поднял на него глаза.

— Поверьте! — заторопился Нахабин. — Это даже комично! Хорошо, пусть моя личность не вызывает восторга… У этого не слишком воспитанного мальчика… Что дальше? Что-то меняется? Как я понял из ваших слов? И при чем тут… Наши переговоры? А теперь меня выпроваживают… В Москву? Все это… Согласитесь! Я должен как-то понять?

Логинов нашел глазами Лину, и та тут же снова подала ему фужер минеральной воды.

— Печень… барахлит, — коротко ответил Логинов.

Корсаков начал медленно подниматься из-за стола.

— У меня… Молодой человек… — обратился он к Нахабину. — Складывается мнение, что вы… Не берете меня в расчет?!

Нахабин посмотрел на него с нескрываемым раздражением.

— Как «хозяина дома»? Это еще простительно… Но если вы всерьез… В полном здравии… Считаете, что мимо меня и моей семьи, которую вы каким-то образом ввели в круг своих… — Корсаков еле сдерживался. — Непонятных мне дел, вы можете пройти? Не посчитавшись с моим… — Теперь он поднял голос. — Моим мнением, то…

— Не стоит! Александр Кириллович… — негромко, но внятно произнес Логинов.

— То вы, молодой человек! Мягко говоря… Забываетесь! — Старик уже гремел. Лицо его было красно, тяжело. — И я дам вам это почувствовать! Сегодня же… Нет! Я не буду никого будить ночью, как того боится Иван Дмитриевич. Ночью люди должны спать! Кроме таких стариков, как мы вот с ним, — он показал на Логинова. — А вот завтра… Завтра — утром!

Он повернулся к Ивану Дмитриевичу.

— Если он… ваш прямой руководитель! Слишком бережет вас!.. Или еще хуже! Так сказать, на поводу у вас…

— Ты что?! — поморщился Логинов. — Говори! Да не заговаривайся…

— Так вот… — настойчиво продолжал Корсаков. — На поводу у вас!

Логинов быстро и зло посмотрел на него, но не решился прервать его.

— Завтра! Я буду в Москве! И буду разговаривать о вас… Дорогой мой… Неудавшийся зять!

— Дед! Ну, что ты! — взметнулась, вскрикнула Галя. — Деда…

— Мои дети и внуки останутся здесь! И за эту ночь… Я все сам выясню у них… — Он ударил кулаком по столу. — Все! Я буду знать больше, чем вы даже хотите… чтобы я знал!

— Лина! — крикнул было Нахабин.

— Я сказал… Не кричать в моем доме! — грохнул по столу кулаком старый Корсаков.

Он обвел всех глазами.

Задержался на Логинове, который сидел, опустив голову.

Сделал широкий и достаточно определенный жест рукой — мол, все свободны.

— Машину? Завтра? За вами прислать? — еще раз попытался сгаерничать Нахабин после неловкой паузы.

— Будет! — спокойно, даже примирительно ответил старик. — Все будет, дорогой мой мальчик. И машина тоже будет!

Пройдя к двери, он сам распахнул ее перед Нахабиным.

— Прошу! Спокойной ночи…

Все потянулись из столовой.

Галя, Февронья Савватеевна и Лина бестолково мельтешились на кухне. Нахабин обернулся к Лине. Прочел по ее губам имя Жигача. И вдруг взорвался:

— Все! Отъездился!.. Не выездной!

Хотя он и сказал это шепотом, Генка от этих слов пулей взлетел по лестнице на свой чердак.

Логинов по-прежнему сидел один посреди разгромленного стола.

— А тебе… что? Особое приглашение? — недобро спросил старый Корсаков.

— Александр Кириллович… — Тихо начал тот. — Ты понимаешь… Чем это все грозит? Что ты… хочешь затевать?

— Для меня? Чем «грозит»? — Корсаков сделал паузу. — Все тем же — смертью.

— А для меня?

Логинов поднял на старика глаза. Они были больны, доверчивы и просили пощады.

Корсаков отвернулся.

Потом сделал шаг, другой к двери. Так же доверительно, тихо сказал: «А я, может… Умру сегодня! В постели?»

Логинов опустил голову.

— Уходи, уезжай! — повысил голос старик.

Логинов подошел к нему, осторожно обнял его. На секунду ткнулся в седую щетину.

— Какой-никакой, а я ведь… Корсаков! Хоть и старый, древний! Но мужик. Глава дома… Имени.

Он сделал жест рукой, показывая то ли на комнату, то ли имея в виду что-то гораздо большее, чем его дом… И тихо добавил:

— Здесь есть еще кое-что мое… И немало! Моего.

* * *

— Я тебя спрашиваю! — повысил голос дед.

— Не кричи!.. — испугался Генка. Огляделся. — Как это дед добрался по лестнице до его чердака?

— Чего не стрижешься? — уже тише спросил Александр Кириллович. — Вроде бы… Грива нынче не модна?

— Не на что, — огрызнулся Генка. — Подкинь «тенчик» — постригусь! Даже одеколоном освежусь. Рядом с нами в гостинице аж французский завели!

— Тише! Забыл, что дед еще не глухой?! — Старик усаживался глубже в плетеное кресло рядом с Генкиной раскладушкой. — Что? Ушел из грузчиков?

— Откуда?..

— Ты же в Аэрофлоте… Грузчиком был оформлен… На заграничных линиях. Даже — с допуском!

Генка побледнел.

— Кто? Сказал?

— «По своим каналам!» — старый Корсаков попытался не потерять шутливый тон. — Небось на кого-нибудь из отцовских приятелей вышел. Выканючил: «Дядя Миша… Тетя Маша…» Говори, кто помог тогда туда устроиться?

— У тебя же… «свои каналы?» — попытался еще сопротивляться Генка. — У меня «свои»!

— Ну! — стал недобрым дед. — Говори!

— Они сами меня нашли. Сказали… Ну, что я стану самостоятельным… Ну, и бабки, конечно, были нужны!

Старик сидел, упорно глядя перед собой.

Он не видел внука, а только пытался понять — когда же все это было? Не больше месяца-двух назад! А Кирилл и его жена ничего не знали?

Не знали, что Генка, их сын, значит, уже тогда… Попался «им» на удочку? «Обработан»?

Конечно, парень здоровый. Работа — легкая… Международный аэропорт… Всякие там «Кэмелы», «джинсы», «блекфауэры».

Но главное — доступ к вещам… Прошедшим таможню?!

Идеальная биография Генки… Кирилла! Его, Корсакова, имя как прикрытие!

Но чем Кирилл был им так опасен?! Не только же телеграммой, о которой говорил Иван!

Да! Так опасен, что они готовы даже разделаться и с ним. И с Генкой!

— А почему тогда, когда… Вы еще уезжали на юг? За тобой уже охотились те двое?

Генка молчал.

— Почему они хотели… Расправиться с тобой?

Генка поднял лицо — оно было покрыто красными пятнами. Бесслезные глаза горели страхом.

Старик встряхнул внука, и тот, наконец, заговорил:

— Когда грузили контейнер одного отъезжавшего… Он какой-то наш… Но не русский. Контейнер ударился и развалился. А там было…

— Что? Что там было?!

— Ну, всякое… Золотые вещи! Антиквариат… То, что не было в таможенной записке…

— А кто кроме тебя… Это видел?

— Я! И те… двое! В бункере. Там больше ни души не было! Они-то знали, кажется… Что там — не то! Хотя это шло… Ну, в общем, контейнер этот шел не через таможню! А по их каким-то каналам!

Александр Кириллович молчал, опустив глаза.

«Хватит ли у него сил?»

Молчал и Генка.

— Что ты сделал… Тогда? — наконец, тихо спросил дед.

— Убежал! Просто убежал… Домой! — Генка поднял глаза на деда, надеясь на его одобрение. — Мы же собирались уезжать на юг? С мамой… Но эти… так — «Мелкие собаки».

— И ты тоже… «Мелкая собака»?! — не выдержал, сорвался на крик старый Корсаков. — Как ты мог связаться… С такими людьми?! Ты брал какие-нибудь деньги? Вещи! Сигареты?

— Зарплату… я брал! — тоже крикнул Генка. — За то, что на горбу ящики таскал!

— Тебе, что? Не хватало?

— Значит — не хватало! Много… у матери допросишься?!

— Мог бы у меня… Попросить!

Генка только махнул рукой и отвернулся. Старик слышал, что он тихо плачет.

— Чего теперь говорить! — услышал он только еле разборчивые слова внука.

— Не надо… Гена! — старик осторожно положил руку на его голое плечо. — Этим не поможешь. Не решишь!

* * *

Когда Галя утром, часам к девяти, вышла в кухню, ее уже ждал одетый в драповое пальто, с тростью в руках Александр Кириллович. Он сидел у стола, сосредоточенный, хмурый.

— Как «почивали»? — без интереса спросил он.

— Спасибо, — ответила внучка, еще чувствуя утренний озноб после вчерашнего.

— Завтракай. Не торопись. Я подожду.

Февронья Савватеевна уже ставила перед ней кофе, оладьи, сметану, рыбу…

Галя подняла на деда глаза.

— Можно я закурю? — неожиданно спросила внучка.

— Натощак? — удивился старик. И тут же, улыбнувшись, лихим, кавалергардским жестом щелкнул перед ней старинным серебряным портсигаром. На крышке сиял портрет дамы в голубом на чуть потускневшей эмали.

— И я с «вами»? Если разрешите, конечно.

Февронья Савватеевна, не находя слов от возмущения, всплеснула руками.

— Вам? Курить?

— Ничего, мадам! Курил! Почти пятьдесят пять лет! И как видите — здоров и бодр!

Галя видела, что дед ищет ее поддержки! Ее уверенности?! Она осторожно прижалась губами к его руке.

— Дед! А почему ты всегда был такой… Закрытый?

Он молчал.

— Ну, гордый… Отодвигающий от себя?

Галя произнесла эти слова шепотом и сама удивилась этому. Но она знала, что именно этого разговора — шепотом, дыхание в дыхание — хотелось деду сейчас.

Хотелось ему, очень старому, одной ногой стоящему в могиле… И ей самой!

— Нет! Не гордый… — приняв ее интонацию, тихо начал старик. — А! Слова такого — не помню. Не одинокий! Может быть… Ушедший в себя? А?

— Не делящийся — ни с кем… Ничем! — пыталась подсказать Галя.

— Другое! — покачал головой старик. — Пойми… Когда у человека есть одна задача… Трудная, большая. На всю жизнь… У него нет времени. Даже простого желания нет… Делиться, общаться. Спорить!

— А у тебя… Есть такая задача? — тихо спросила она.

— Есть! Была… — задумчиво ответил Александр Кириллович.

— И ты — решил ее?

Он пристальным, долгим, немигающим взглядом посмотрел на нее. Потом ответил решительно:

— Да! Кажется — да…

Гале показалось, что она не умом, а каким-то женским, даже уже материнским чувством поняла, в чем была она… Эта большая на всю его долгую жизнь — задача.

— Как ты живешь? — неожиданно нежно спросил Александр Кириллович.

Галя не смогла ответить.

— Где? Здесь?

— Нет! У твоего мужа? У него! — Александр Кириллович поднялся.

— Потом! Расскажу как-нибудь…

Галя налила себе стакан чая. Села за кухонный стол. Закрыла лицо руками. Ей вдруг так захотелось побыть одной!

20

Олега Павловича разбудил женский крик на улице. То ли визг молодой веселящейся бабы, то ли просто пьяная песня…

Было начало седьмого. Гали рядом, как он уже привык — уткнувшей лицо в подушку, тихо посапывающей, — не было.

Кто-то прошел в туалет по длинному коридору. Наверно, у Евгении Корниловны тоже бессонница. Не все, но кое-что из вчерашнего он рассказал ей вечером.

«Встать? Пойти на кухню… Выпить с теткой утреннего кофе?»

Олег Павлович знал, как она была бы благодарна ему за этот утренний, вдвоем, разговор.

Но встать не было сил. Словно онемели руки-ноги. Не сгибалась поясница, окаменел позвоночник.

Он рывком сел на кровати — Гали не было…

Накинув халат, длинный, шелковый, холодящий, побрел в кухню.

Тетка, конечно, ждала его… Вода уже закипала в кофейнике. Молча расставлялись вазочки с джемом, шоколадом. Еще что-то мгновенно доставалось из холодильника.

— Я только кофе! — зевнув и потирая руками лицо, сказал Олег.

— Покрепче?

— Как всегда! — он улыбнулся и потянулся, чтобы поцеловать Евгению Корниловну в теплую, пухлую, розовую щечку.

«Это тоже была ей награда. Может быть, самая высшая!»

День обещал быть жарким. Уже сейчас можно открыть окна, но ветер смел бы все со стола.

Они пили кофе, сидя друг против друга. Молчали.

«Где еще найдешь такую тетку? Чтобы с утра! Все зная. И ни одного вопроса? Ни одного совета!» — благодарно думал Нахабин.

Хотя все в душе было неспокойно, какая-то извечная, семижильная прародительская сила оптимизма… Сила самой жизни дышала в нем. И сейчас, и всегда! Именно в такие, нелегкие минуты…

— «Однова живем? А?» Так, что ли? Тетя Женя?

Она не ответила ему. Только улыбнулась. Хотела успокоить себя, но это ей — не удавалось…

— Я звонила… Туда! — тихо сказала она. — Лина уже благополучно добралась… Отец очень рад! О! Айзик вообще сентиментальная натура!

— А… Причем тут Айзик? — махнул рукой Олег Павлович, — при чем тут Лина?

— Она — моя дочь!

Нахабин задумался. Лицо его стало смешно-серьезным. Так или бывают смешными очень заспанные и от этого преувеличенно-сосредоточенные лица.

— Хоть с этим… Будет легче! Она наконец — там! — сказал он про себя. — А что ее… муж? Жигач? Ты звонила ему?

— Никто не подходит. Болтается, наверно, где-нибудь! Освободился! — недобро ответила Евгения Корниловна. — Ему же так и не дали визы!

— И не дадут! — зло и коротко закончил тему Нахабин.

— И ты… Не мог помочь?

— Значит — не мог!

— Это что? — она замерла… — Уже… Манаковские дела?

Олег Павлович выпрямился.

— А вы бы… Евгения Корниловна! Могли бы заменить добрый отдел в нашем ведомстве? Например, «Отдел ненаучно-исследовательской информации!»

Увидев, что старуха готова обидеться, рассмеялся и обнял ее.

— Тебе просто доставляет удовольствие — злить меня! — сказала она сквозь счастливые слезы. — Такое удовольствие!.. Могут позволить себе только с очень близкими людьми!

Мир был восстановлен!

— Только не забывай, что я воспитала тебя. Даже юридически — ты мой сын. И сын покойного…

— Знаю, знаю. Помню! Все будет исполнено. Как прикажете! — гаерничал Олег. — Счастье моего усыновления до сих пор недооценено мной — до конца!

Он закурил.

Откинул кремовую занавесь на окне. Бессмысленно долго смотрел на оживленную улицу Горького… На проехавшую, без струй воды, поливальную машину… На одного-двух старичков с маленькими собачками в попонках, которые прогуливались привычно рано…

— Тебе всегда хотелось… Чтобы я называл тебя мамой, — неожиданно, издалека, начал Олег. — Скажи… А что все-таки было… С моими родителями? На самом деле?

— Они умерли, — коротко и нехотя ответила Евгения Корниловна.

— В один день? — Он зачем-то повторил классическое: — «Они были счастливы и умерли в один день…»

— Нет! — спокойно ответила Евгения Корниловна. — Они не были счастливы. И умерли через какое-то время. Один после другого.

Она снова осмотрела стол. Синий старинный кофейный прибор, серебро на столе, белизна сложенных салфеток… Выпрямилась.

— Расскажи мне о матери. О молодой! — тихо попросил Олег. — Хоть немного!

— Это… Совершенно излишне.

Ее поза оставалась прежней. Сейчас тетка была прямой, подтянутой, словно окаменевшей.

— Я же — прошу! — Закашлялся от первой сигареты Нахабин. Он кашлял долго, отплевываясь в платок. Евгения Корниловна смотрела на него с брезгливым состраданием.

— Ну! — повторил он, придя в себя.

— Нет.

— Я не видел в доме ни одной ее фотографии. В молодости! Даже там, где вы были сняты вместе, она вырезана. Так аккуратненько! Маникюрными ножничками!

Они посмотрели друг на друга.

— Меня жизнь заставила!

— А это — тоже!

— Ты не знаешь, какая была жизнь! — почти выкрикнула каким-то задушенным криком Евгения Корниловна. — Когда каждый был готов вцепиться в глотку друг друга! — Лишь бы выжить! Как в болоте. Наступи на другого! Но только выкарабкайся сам! На берег!

— На этот берег? — Нахабин широко жестом обвел рукой кухню, квартиру, центр города за окнами. — Да! Этот берег в наши дни… — он усмехнулся, — «стоит обедни»!

— И это говоришь ты?! «Партийный деятель»?! Таким я тебя воспитывала?! Разве все это… Главное?! Эти тряпки, побрякушки? Деревяшки?

— Не забудь! Камушки?!

Евгения Корниловна поджала губы. И вдруг повалилась на стол, расплескивая кофе из упавшей чашки… Сморщилась и сдвинулась скатерть… Перевернулся столовый прибор… Что-то еще упало и звякало по полу.

— Будь они прокляты! «Эти камушки»! — расслышал Олег сквозь ее рыдания.

Он подал тетке стакан минеральной воды. Она взяла его и посмотрела на Олега жалкими, собачьими розовыми глазами.

— Откуда у Айзика появились те… Первые камни? — прямо, почти грубо, спросил Нахабин. — Самые ценные?

— От нее…

— От кого — «от нее»?

Евгения Корниловна не ответила, только махнула рукой…

— От моей матери?

Она затряслась в мелком, презрительном, старушечьем смехе. Все ее бессильное, старческое тело колыхалось и ходило ходуном.

— Не скажу! — вдруг решившись, замотала головой старуха. — Никогда! Никому! И в последней исповеди не признаюсь! Ее нет в живых… А другие ничего не знали!

От слабого движения притихшего ветра тронулась, скрипнув, дверь. Кто-то вошел в квартиру.

На пороге стояла Галя в плаще. Она молчала. Потом одной рукой лениво поправила по-детски лезущие в глаза волосы.

— Олег! Это были бабушкины… Те камни! Баба Маша отдала их тете Жене на сохранение. Она думала, что их отберут при обыске.

— И отобрали бы! Отобрали бы! — закричала Евгения Корниловна.

— Бабушка думала, что у тети Жени… Никто не поинтересуется.

— Ну да! Конечно! «Не поинтересуется!» У меня? У ее ближайшей подруги?!

— А когда баба Маша попросила… Их обратно? — бесцветно, на одной ноте, продолжала Галя, — Евгения Корниловна сказала, что бабушка, очевидно, с горя «не в себе». Что никаких драгоценностей она не брала… И не могла брать! Потому что очень боялась за судьбу Ильи Ильича. Ведь это было бы укрывательство принадлежащих государству больших ценностей.

— Нет! Не так… Это были наши общие с ней вещи! И никто не знает, что принадлежало ей, а что мне! — Старуха была в какой-то почти слепой ярости, она попыталась подняться, натыкалась на стулья. Захлопывала двери, окна, словно их могли подслушать.

— Это вообще не ее… Это мои ценности! И это я отдала их настоящему своему мужу! Мужу, который спал со мной! Любил! Ласкал меня! Своей дочери! Кровь — от крови моей…

Нахабин сидел, положив обе руки на колени.

В его опущенных, безвольных пальцах тлела сигарета…

— Ты сейчас обожжешься! — Галя, уже снявшая плащ, осторожно вынула сигарету из его пальцев. — Конечно, у бабушки было немного… Революция! Ну, и все остальные годы. Кое-что пропало, испортилось…

— Вот именно — пропало! И так бы — пропало! А я тоже… Тратила на вас!

Евгения Корниловна вдруг ойкнула, икнула и повалилась на стул, откинув голову и закрыв веки.

Галя не тронулась с места.

Олег Павлович подошел к тетке. Довольно легко приподнял ее тяжелое тело и повел ее, еле передвигающую ноги, хватающуюся за косяки, стены, в спальню.

Когда он вернулся в кухню, Галя сидела в той же позе, глядя в солнечное окно.

Сел, закурил. Снова встал, прошелся по кухне.

С треском захлопнул дверь! Снова подошел к окну. Двинул кулаком по полированному старинному, инкрустированному комоду…

— Не волнуйся так! Олег!

Галя осторожно обняла его.

— Это же все равно… Досталось бы мне! Я же — внучка. Это ведь женские драгоценности. Они переходили только по женской линии. Им лет триста-четыреста… Может, больше? — Не знаю. Отец знает. Ему бабушка рассказывала… Это такие вещи… Ну… Которые не тратят, не продают. Они должны украшать женщин из поколения в поколение. Так что я могла бы ими распоряжаться! Ты не ругайся на тетю Женю… Ведь, в конце концов, я им хозяйка?! И будем считать… Что я ей… Их подарила?!

Она осторожно обняла его.

— Подарила ей — за тебя!

Нахабин вдруг, одним плавным, круговым движением развернулся. Неизвестно как, но она оказалась у него на руках.

Он уткнулся в нее всем лицом, головой, глазами, носом, губами.

«В нее! В ее грудь, дыхание, голубую прожилку на тоненькой шее!»

— Ты же сама сказала?! — Не продаются, не тратятся… — Плача, смеялся он.

— Так я же… Не потратила! И не продала, — почти серьезно, светло говорила Галя. — Я — подарила!

— А это можно? — сиял Нахабин.

— Можно, можно… Женщина все может! Только когда без выгоды. Не на рынке!

Эти последние слова словно парализовали Олега Павловича.

Он осторожно посадил ее на стул. Так же осторожно подошел к окну. Машинально закурил…

Гале показалось, что еще секунда… И он выбросится из окна с восьмого этажа.

— Что ты! — вскрикнула она.

— «На рынке…» Как раз — на рынке! На самом грязном рынке… Из душ человеческих!

Нет! Мать свою Олег все-таки помнил. Хотя ему было тогда лет восемь! Даже — меньше… Сухая, вечно в темной телогрейке, в сапогах. Молчаливая, два-три слова на день: «Выполи крапиву за хатой!» «Никого в дом не пускай!» «На щеколду закройся!»

Рядом, только сбеги по тропинке, была речка Калява. Узенькая, вертлявая, с омутами.

Говорят, в оккупацию много в ней немцев потонуло.

«Вроде бы курице вброд, а он, немец, омутов не знает! Попадет — и не выплывет».

— «На реку один не ходи — только с Варькой Баклановой!»

Плавать не умел — боялся омутов.

Варька была уже взрослая — лет четырнадцати. Крепкая, одной рукой его валила.

Баклановы вообще были богатые. После войны вернулись муж и двое братьев, старших. Трофеев навезли — одних аккордеонов два!

Потом, в голод сорок шестого — сорок седьмого, тоже все продали. И корову хорошо продали. Куда-то за Валуйки отвезли. Но в дом уже тогда не звали. Даже когда просился…

А в сорок седьмом мужики куда-то уехали. Пропали.

Мать уходила рано, потом возвращалась за ним.

Будила, чтобы шел в школу. Четырехлетку.

Там было светло, но холодно. Учились все вместе. И ребята помладше, вроде Олега, Варька Бакланова. И еще двое, постарше, что школу из-за войны пропустили. Но те — недолго. Надо было зарабатывать на жизнь…

В воскресенье мать посылала Олега торговать на рынок холодной водой. Давала ведро, чистое, блестящее. И такую же, отмытую с песком, кружку.

«Эй! Кому воды холодной!» — кричал Олег, продираясь сквозь толпу.

Когда было жарко, брали воду… или улыбались ему. Давали кто рубль, дореформенный, кто просто щелобан по носу!

Однажды Олег увидел у бухгалтерши Анны Ксаверьевны газеты. Хотел попросить почитать, но она не дала.

Тогда он вспомнил, что на станции газет много. Ну, не так уж чтобы совсем много! Разве, кто забудет, кто выбросит из окна поезда, а у кого попросить можно…

Еще приезжала к Баклановым сестра из Москвы. Толстая, с таким же толстым, «колбасным» мальчишкой, который все время жался к матери.

У них тоже газет оказалось много — московские заворачивали в них продукты родственникам.

Олег выпросил их — московский мальчишка от страха и стеснения отдал их все без материнского спроса.

Собрав газет двадцать, в яркое, веселое воскресенье пошел Олег на базар.

Чего там только еще не продавалось…

И свежее масло в лопухах, спрыснутое водой. И домашние коржики. (Одним его угостила знакомая старуха с Цыганского плата.) Торговали даже какими-то железками… Пьяный мужик размахивал зеленой бутылкой с мутной водкой. Другой, безногий, торговал наградами — лежащими на чистой холстине двумя орденами Отечественной войны. И медалью — «За отвагу»!

Но больше всего на рынке Олега прельщал сладкий, клюквенный морс в разномерных, мокрых, вынимаемых из ведра, банках.

Мужики шумно пили пиво у зеленой, недавно сколоченной, «пивной» с оставшейся после погорелья коновязью. Сюда как на террасу выходили они, взрослые, ругательные, шумные… Дикие!

Слезливые, кто перебрал!

Олег поставил на бойком месте дощатый сквозной ящик из-под овощной тары и разложил свой товар.

«Кому газеты? Свежие газеты!» — закричал он, как ему показалось, на весь базар.

Кто-то подошел, посмотрел на его мятые, в потеках жира или грязи, совсем не глянцевитые газеты. Но все-таки столичные… Но покупать — не стал!

Две женщины, не местные, осторожно трогая губами розовое (тоже морсовое?) мороженое, долго разглядывали лежащую сверху газету «Гудок». Одна из них спросила с удивлением:

— Так что? Они — не свежие?

— Конечно, нет! — огрызнулся Олег. — «Свежие?» Свежие — в Москве только бывают!

— А зачем же ты их продаешь, мальчик?

Олег даже растерялся от столь дикого вопроса.

«Для денег, для чего же еще…» — подумал он.

— Может… Завернуть кому… положить надо во что-то! — нашелся Олежек. — Купили бы вот вы, например.

— Но они же грязные! Бывшие в употреблении! — почти возмутились женщины.

— Сама ты! Я смотрю… Употребленная! — Ответил ей мужик в перекрашенном кителе. — Дай две — хамсы положить не во что!

И еще крикнул ретировавшимся бабам вслед: «Телки… употребить, может?» Кто-то подхватил.

Торговля пошла бойчее…

Через полчаса газеты разошлись. Кому на завертку, кому на курево. А кому и для чтения — «великое ли дело, что новости почти годовой давности!»

В тот день и в начавшийся вечер Олег был счастлив.

Он вдоволь напился морсу! Аж две литровые банки… Да еще принес матери целых семь рублей!

Уже смеркалось, когда он положил перед ней на длинный, пустой стол смятые бумажки. Две зелененькие по три рубля и еще один рубль.

— Где взял? — строго, как всегда исподлобья, спросила мать.

— Газеты… Продал! — легко объяснил Олег.

— Расторопный, — без одобрения сказала мать. — В отца пойдешь!

Но все-таки притянула его к себе… И он своим острым плечом почувствовал всю худобу ее уже какого-то неженского, костистого тела.

— Мамань? — не спросил, а попросил Олег. — Мамань…

— Чего тебе? Олененок?

От столь непривычного… незнакомого дотоле, ласкового своего имени… он чуть не расплакался!

Но хотя и сдержался… Секунду-другую не мог спросить, что хотел.

— Ничего, Олененок! Учись только получше. Тебя хвалят! Я тебя в Москву, к тетке… твоей отвезу. Небось — не выгонят!

— Тебя же… выгнали?

— Ничего не выгнали! Просто у них в то время гости были! Человек сорок наверно! А я тут… Раззява такая! Ввалилась со своими коржиками!

Коржики были почти сладкими, хоть и темными. Пекли они их с матерью только на самые большие праздники — в день рождения Сталина… И на Олегов день рождения.

— И что? Не понравилось? Им?!

— Я им… Не понравилась! — глухо, без обиды, ответила мать.

— А коржики-то где? Взяли? Съели?

Мать долго молчала.

Он никогда не видел, чтобы мать плакала. Но все равно Олег знал, что сейчас, когда он лежит головой на ее коленях, а она гладит его волосы, то наверняка текут и текут ее медленные, неторопливые слезы, которые ему не след видеть.

— Выбросила! Я… их! — наконец, смогла выговорить мать. — Такие гостинцы… Настоящие люди не привозят!

Олег долго лежал, молча.

Угрелся на материнских коленях. Он помнил и то, что жили они в этой деревне в чужой избе. Что пришли они сюда года три-четыре назад… Что приютила их больная старуха Архиповна. Умерла она быстро. За смирность и «отношение» к ней оформила свой домишко за ними — по всем правилам.

Помнил, что не могла мать почему-то быть членом колхоза… Звали ее на работу только, когда уже совсем рук не хватало… А его только на покос в жатву. В ночное, веселые, пыльные… Электрические ночи. На элеватор!

Тогда, как и всем остальным, из огромного котла ему наливали жестяную миску желтых щей! Да еще норовили подложить кусок мяса!

«Не мяса, конечно, — жил… связок каких-то…»

Олег давно догадывался… Что жизнь его впереди будет связана — только с одной надеждой! Когда-нибудь, когда он будет взрослым или попадет в армию или ремеслуху… (Как на каком-нибудь параде, как в фильме «Здравствуй, Москва»!) Его увидит сам товарищ Сталин… И вся жизнь! Его, Олега, станет несказанно-прекрасной!

— Я пойду в школу… Полы мыть, — как хорошую весть, каким-то образом связанную с только что реющими в душе Олега мечтами, сказала мать. — Мне обещали! Оклад все-таки твердый!

— А отец… когда вернется? — неожиданно спросил Олег.

Он почувствовал, как вздрогнуло все ее родное существо. Она подалась вперед, словно увидела кого-то в низком, с переплетом, окошке.

Но потом застыла… Снова положила свои тяжелые, шершавые, с заусеницами руки на светлые, прямые Олеговы волосы. И повторила:

— Ты… только учись! Об отце — не надейся!

Учился Олег хорошо. Удивительно легко! Все ему было по разуму… По пониманию!

Втайне очень он гордился этой своей учебой. И тем более ему не хотелось, чтобы в этот маленький, из красного кирпича особнячок, в котором он по-своему царствовал, приходила мать не в белой косынке, когда его обычно хвалили и вручали почетную грамоту за еще один класс. Потом за другой… (И так будет до самого последнего, до четвертого!)

— Ты… Не ходи! Не будь там… Поломойкой! — почти со слезами попросил Олег. — Я еще заработаю!

— Ты «заработаешь»! — устало вздохнула мать. — Уж зима на дворе! А у нас топить совсем нечем. Так и померзнем мы тут с тобой, вдвоем. Дров-то нам — никто не привезет?

Через неделю, сговорившись с ребятами, Олег организовал команду.

Конечно, никто угля из тендера паровоза им сбрасывать не разрешал. А недогоревший уголь, что ссыпали из машины, — еще горячий, красновато-белый, жаркий, пепельный! — они сами собирали в ведра. А потом перебрасывали в бочки на полозьях и везли к себе, в Ездоцкую слободу.

Такой полукокс горел долго. Тепла давал много! Тратился мало…

Но потом и это запретили.

Стали гонять со станции… Как гоняли только в плохое время — зло, с похабными криками, с остервенением.

Не жалели труда сбросить с плеча форменного тулупа винтовку, да жахнуть вслед… Хоть и наугад.

«А попадет — не попадет — никто не спросит! За дело!»

Когда морозы ударили за двадцать… Да еще с ветром (а здесь, в степи, это все равно что сорок…), не выдержал Олег.

С небольшой, обшитой белой материей корзиной вспрыгнул как-то на «Щу-20», когда паровозик еще набирал ход… И прямо из тендера, пока выползал «ветеран» в степь, набивал и набирал, оказавшуюся такой большой, корзину смерзшимся, глянцевитым, жирным, черным углем…

Когда нужно уже было прыгать (за поворотом его не мог увидеть охранник!) А дальше был крутой откос… Паровозик вдруг набрал такую скорость, что Олег вдруг понял, что нет его слабых, восьмилетних сил, чтобы оторвать каменную корзину.

Да еще перебросить ее через борт!

Да прыгнуть самому!

Еще мгновение… И он начал бы замерзать на ревущем в тендере ветру!

И тут Олег начал молиться. Причитать, кричать, звать кого-то!

Хотя знал, что никто не услышит его!

А звал он… Товарища Сталина!

Просил помощи у него, у одного! Силы какой-то… Героической, сталинградской, маршальской…

«Дорогой Иосиф Виссарионович… Дорогой!» — лепетал он, еле разрывая замерзшие в кровь губы.

И тот как будто услышал его…

Почувствовал Олег, как чья-то сильная рука подняла его за шкирку и выбросила (вроде бы даже бережно?) в глубокие, за ночь наметенные сугробы. Следом к его ногам упала, оказавшаяся такой маленькой, его корзинка.

Когда он пришел в себя, увидел в трех шагах от себя корзину с углем… И рассыпался он совсем немного — спасла все-таки материя, да еще замаскировала черный уголь! Пополз Олег к ней, осчастливленный, что услышал его молитву сам товарищ Сталин!

А потом сноровисто петляя, со знанием дела дунул от железнодорожного полотна… Чтобы не заметил его — пусть в последний момент! — железнодорожный охранник.

Уж как он бежал — до дома! Как ломился в дверь! Увидел в глазах матери два безумных светлячка — два тоненьких волосика от колеблющегося, желтого огня…

Только тогда он осознал, что было бы с ней, если бы он не вернулся…

Мать раздела его догола. Натерла какой-то вонючей, зеленой мазью, пахнущей спиртом. Легла с ним, тоже голая, в холодную, широкую, деревянную, еще Архиповны, кровать…

Навалила на них все, что было теплого в доме.

Навсегда запомнил он, как в четыре глаза смотрели в ало-пепельное жерло печи, которое словно расширялось, разрывалось… Росло в их глазах — от сытости глянцевитым, жирным, черно-алмазным антрацитом!

Олег отдаленно, осторожно понял тогда — как же он любит свою мать! И еще понял, как близка была ее беспамятность. Два этих желтых светлячка на ветру… В огромных, с подсиньями, ее глазах.

Она умерла одной из первых, в следующий год, когда начался самый голод к весне. К середине сухого, без травинки, жаркого мая.

Умерла — как ни странно! — и старуха Бакланова.

Вообще умирали тихо — просто не выходили утром на улицу, на работу…

С неделю Олег жил один. Рядом в огороде была могила матери без креста — там только и хватило сил похоронить. Все-таки она умерла одна из первых.

Он пытался есть зелень, что пробивалась из прошлогодних посадок.

В школе сначала объявили, что будут давать завтраки. Но через три дня в школе умерла учительница. О завтраках больше не вспоминали. Так же, как и о учебе.

Кто-то догадался спустить воду в реке. В полчаса расхватали редкие, похожие на серые водоросли, десятка два зимне-тощих рыбешек.

Олег нашел за божницей мешочек с толокном и варил его на щепках в самом маленьком котелке. Боялся, чтобы кто-нибудь не увидел, когда он ест.

Однажды в самый этот момент вползла в незакрытую дверь Варька Бакланова, которая была теперь ростом меньше его.

Вся ее крепость, широта куда-то исчезли. Была она теперь Олегу под мышку.

Он, вытянувшийся… Весь — как будто составленный из углов! Схватил еще горячий котелок и бросился к окну, чтобы выпрыгнуть из окна… Убежать.

Но в ее глазах была даже не просьба, не крик, а такая смертная тоска, что он вернулся… Подошел к ней, сел рядом на пол и дал ей ложку. Но она рукой, всеми пальцами, полезла в котелок и начала есть, есть, есть… Она ела — бесконечно! Как будто там было на целую роту?! Она не глотала, не жадничала… Она просто ела последний раз.

Это понял Олег позже, когда уже давно ушел из дома и бродил по слободе… По Цыганскому плату!.. По их маленькому городку на взгорье…

Двери в хаты были, как правило, открыты.

Нещадно било щемящее голодное солнце! Просвечивающее тебя, кажется, насквозь… И от него, и от голода еле-еле передвигались ноги.

Но они все равно сами несли его куда-то вперед, где есть еда, люди. А значит, жизнь!

Помогал кое-как хоронить… Ему давали за это кусок черного, со жмыхом или травой, хлеба… Хоть невелик кусок, но еда… Потом город как бы вовсе обезлюдел.

И он снова пошел домой, к Архиповне. К материнской могиле. К своему огороду, который стал погостом для его матери.

По дороге он зашел к Баклановым.

В пустых, пыльных комнатах плавилось нещадное, сухое солнце.

На лавке лежала тихая, мертвая Варька. На полатях слабо ворочался девяностолетний их дед с простреленными еще на той, первой мировой, ногами.

— Покури, — еле услышал Олег и, подняв глаза, увидел, как старик со своей свалявшейся, вшивой овчины тянул ему кисет, набитый черт знает чем. Но то ли от столетнего кисета, то ли от самого деда все равно пахло табаком.

Олег сел на лавку, в ногах покойной Варьки. Пожелтевшей. Как будто засушенной нещадным солнцем. Свернул первую в своей жизни цигарку.

— А газетка-то твоя… — прошипел старик. — Про туркменский канал?

— Схоронить бы надо, — равнодушно сказал Олег.

— Чего ей! Пусть лежит… — сказал старик про внучку. — Мне — все веселей. А через денек-другой… Обоих похоронишь!

— А я вам что — нанялся?! Хоронить-то вас? — вдруг крикнул мальчишка и выбежал из этого живого склепа.

«От первой своей девчонки… И от самого старого человека, которого когда-нибудь видел в жизни…»

Он смог сделать несколько десятков шагов до материнской могилы.

Сел рядом, на какую-то корягу.

И в первый раз подумал: «Жизнь!.. Ты заплатишь мне за все!»

«За все!»

К вечеру он добрался до почты и написал телеграмму товарищу Сталину: «Если не пришлете еды — помру. Алег Нахабин».

Потом заметил ошибку и переправил «Алег» на «Олег».

Телеграммы из того поселка, по областному распоряжению, не передавались.

…Евгения Корниловна нашла Олега у себя в Москве, на черной лестнице, спящим около мусорного бака.

Это было на восьмые сутки после поданной Сталину телеграммы, 9 июня 1947 года.

21

Кирилл Александрович, ближе к полночи, не торопясь шел по узкой улочке вблизи порта.

Дома здесь были старые, двухэтажные, потемневшие от времени и близкой копоти теплоходов в порту.

Где-то играла танцевальная музыка…

Было пустынно и глухо. Но жизнь в глубине домов, во дворах, в закоулках не замирала…

Кто-то вдруг перебежал дорогу и скрылся в доме напротив.

Выдвинувшаяся из-за угла фигура наклонилась к нему и зажгла сигарету.

Но, очевидно, на этот раз нужен был не он… И фигура скрылась.

Во всем чувствовалась близость порта.

Не только в окриках буксиров… В коротком, металлически-гулком лязгании сцепляемых вагонов… В бормотании кранов, шлепающем движении ленивой, густой прибрежной волны… Но в первую очередь в самой оживленности замершей жизни. Еле звучащей глухоте окраины.

В самой таинственности ранней, чужой ночи…

Узкая, низкая комната была в подвале и напоминала прихожую бескрайней, как катакомбы, квартиры.

— Ваа-ай! — И дальше непонятно и длинно заговорила старая, восточная женщина. Она стояла около широкого, круглого, неправдоподобно-огромного стола… На столе была навалена еда и какая-то одежда и свертки… Даже стоял раскрытый чемодан!

На аккуратной, снежно-белой подстилке лежала свежайшая зелень и хлеб. Большая бутылка вина была наполовину выпита. Тут же, на столе, валялись, вразброс, смятые, грязные, здешние деньги.

Старуха широким, привычным жестом пригласила Корсакова к столу.

Что-то снова спросила. Но он не понял. Тогда старуха вздохнула, крикнула — «Айзик!». Но ее не услышали. Она побрела в другую комнату, откуда было слышно негромкое, ворчливое, стариковское веселье…

В той комнате что-то искали! Передвигали мебель, слышалось стариковское кряхтенье…

И еще чей-то знакомый женский плач. Плач молодой женщины.

Наконец, дверь открылась и на пороге появился очень небритый, в седой щетине, старик.

На этом старом, толстом человеке все было странно! Костюм — и все остальное — по меньшей мере от Кардена! А еще обилие золота, драгоценностей!

Шелк галстука… (и какого!)

Бриллиант в заколке!

Плюс к этому булавка!

Кружевной платок! Отличное шевро английских башмаков… Чуть не разрывающихся на подагрических узловатых ногах!

Маникюр! На черных-то ногтях!

На мгновение Корсакову показалось, что перед ним… обыкновенный ряженый!

— Ну?! Как я? «Убрался»?! — с почти детской радостью спросил старик и двинулся к столу на некрепких ногах.

— Что? Молчишь? Не нравится?

Они сидели друг против друга за огромным столом. Корсаков только тут заметил синеву и свежесть его совсем еще не стариковских глаз.

— Пятьсот долларов! — Старик выставил тяжелую ногу в английском башмаке.

— Триста долларов! Тысячу пятьсот!

Он с уважением называл цену каждой вещи, явно приобретенной им только что, днем, утром… Вчера!

Потом, чуть тише, начал называть стоимость перстней!

— Семьдесят пять! Сто шестьдесят… Тысяч!

Попытался перекинуться через стол и радостно показал на перстень с изумрудом.

— Полмиллиона! Целое состояние.

Корсаков молчал. Плач женщины за стеной не прекращался.

— Здесь я только оценивал эти камешки! А привез я их — с собой! Все! До единого…

Старик откинулся на спинку колченогого стула и рассмеялся в лицо Корсакова.

— Это же для вас… Так… Мелочь?

— Кто говорит? — насторожился старик.

— Люди…

— Какие люди?

— Ваша дочь! Например…

Кирилл сказал это просто так, не отдавая себе отчета… Но тут же, по резкому повороту Айзика… По вдруг узнанному, плачущему голосу, Кирилл понял, что Лина здесь.

— Да! Знаю! Ты — большой человек! И с большими людьми… Дело имеешь! — задумчиво, горько, недобро начал старик.

В его ушах стоял плач. Кирилл понял это.

— Что случилось? — осторожно спросил он.

— Мужа ее… Убили на границе. Неудачный переход… — обыденно, как своему, ответил Айзик.

Старик заговорил тускло, отжито, с большими паузами…

— Этот камешек? Он попался мне еще в войну.

Он вздохнул и долго молчал.

— А этот — в пятьдесят девятом. — И эти камушки — самые скучные. Мелочь. Главное — не со мной! Что-то пришлось отдать, чтобы оказаться… Здесь! Отдал, отдал… — Сам догадываешься… Знаешь кому! Вашим же — хранителям устоев и границ!

Глаза его сейчас напоминали Кириллу взгляд мудрой, много раз битой… Но еще живой и ничего не забывшей собаки!

— Ты подумай о другом! — Сколько лет я был у вас перед самыми глазами?! Под вашим ногтем? Вы сотню раз могли раздавить меня!

Он вздохнул, покачал головой.

— Но самое смешное… Что вы не видели меня! Маленького! Мелкого! Глупого! Жалкого, потного человечка! Вы решали — Оо-о! — Какие задачи! А на меня? У вас никогда не было времени! У вас не хватало его… Даже друг на друга! Не только на меня!

Он налил себе немного вина. Понюхал и, поморщившись, отставил.

— А я жил… Я собирал бусинка к бусинке… Все, что вы не видели! Нет! Вы же не видите живых, земных людей! Вы — выше! Или… ниже! А я ровно — на уровне человека! Он мне, я — ему! Нет! Последние десять лет мне не надо было брать… Ничего! Я имел со своего магазинчика свои семь тысяч… И спал спокойно! Я двадцать лет имел канал сюда. И двадцать лет — отсюда!

Он резко обернулся и вдруг крикнул туда, за приоткрытую дверь…

— Ты когда-нибудь… Перестанешь выть?

И тут же с живой резвостью, с неожиданной победоносной злостью спросил Кирилла:

— Ну! И где же вся ваша мощь? Где ваши глаза? Может быть… Они как раз… У меня?! А?!

Кирилл не ответил.

— Что ты знаешь про мою землю? — не поднимая глаз, вдруг коротко спросил Пираев.

— Говорят, скупаете!.. Притом — в интересных местах!

Старик дернулся, но сдержался.

— Я не знаю местного рынка! Мне советуют! У меня хороший агент по недвижимости.

— Не оправдывайтесь. Я ведь не возражаю.

— Все законно.

— Я уже сказал.

— Что? У меня — плохой агент? — серьезно, зло, запальчиво настаивал старик.

— Нет у вас никакого агента. И денег таких нет! — резко, чуть в сторону, бросил Кирилл. — Вы — подставное лицо. Только знаете ли вы об этом? Или нет?! Вот в чем вопрос?

Повисло молчание. Старик закряхтел.

— А если… Знаю?

— Тогда стоит предположить… Что ваши деньги — не от камушков, — Корсаков посмотрел ему прямо в глаза. — И не от магазинчиков!

— И тогда у вас будет со мной… Другой разговор? — тихо, но серьезно спросил Айзик.

— Естественно! Весь круг ваших связей… Пойдет по другой статье… Даже по другому ведомству! Вам… Понятно?

Старик отвернулся, словно разглядывал что-то на стене подвала.

— Но… Ты здесь. А твой сын… Там?

Старик каким-то стылым взглядом смотрел на Кирилла Александровича.

— Я же вам сказал… — как можно спокойнее ответил Корсаков. — Что я — никто! А сын действительно… Там! А не здесь! Не в подвале.

— Ты надеешься?.. На них? На своих? — настаивал он. — На кого? На Нахабина?

— Я все сказал, — как можно спокойнее ответил Корсаков.

— Опять — героизм?

— Служба.

— Нет! Это не служба! Служение… — Старик поморщился. — Жаль!

— Кого?

— Тебя! — И добавил: — И мальчика твоего. Тоже жаль! Мальчика. Сына!

Корсаков пожал плечами, но старик продолжал.

— Неужели ты до сих пор не понял… Что ты такой же чужой! Как и я? И там! И здесь! И для них! И для меня…

Он отвернулся, двинул губами.

— Ты защищаешь… идеи? А «они» — защищают свои удобства! Деньги. Положение… Все ваши — я не знаю других! И поэтому — я ближе им, чем ты! Поэтому я — здесь! А ты… Не знаешь, как и когда вернешься! Обратно! И что они… Там! С тобой сделают! А? Ты поднял какую-то микроскопическую бучу — и вот! Тебя — нет!.. Нигде! Кроме моего подвала…

Он рассмеялся.

— Ты даже семьи своей… Прокормить не можешь! Сына не можешь защитить! А через полгода — год… У тебя не будет десятки, чтобы задницу прикрыть! Ты за правду? Да? Я тоже — за нее! Так — слушай! Когда докладывают наверх — помнят, что любая правда ранит! А старые люди, как ваш Великий… Любят покой! Старые люди любят… Чтобы их называли — «миротворцами»! И тогда очень просто получается, что ты — двурушник! «Двойной агент»! «В то время, когда Сам… Прикладывает столько сил! Чтобы обеспечить мир!.. Такой-то и такой-то!.. Заявляет, что они плюют на все… Его! Личные! Попытки!

Старик задохнулся. Потом недобро рассмеялся.

— И правильно делают! Что вооружаются… Я бы тоже вооружался! До зубов! Потому что тоже вас… Боюсь!

— Жигач? Он — был ваша связь? — неожиданно спросил Корсаков.

По испугу старого человека понял, что это было так.

— Что ты… Орешь? — развернулся к двери старик.

Он выпил залпом почти полный бокал темно-красного, как кровь, вина.

— Полдня воет! — он пожал плечами. — Севку ее пристрелили на границе.

22

Когда Олег Павлович попытался связаться «по внутреннему» с Логиновым, там не ответили. Помощник сказал, что у Ивана Дмитриевича Манаков с Кармановым.

Вызваны на полдевятого… Сейчас около десяти, значит, дело непростое, затянулось.

На вопрос, что с подписанием декларации, помощник ответил, что постарается выяснить и позвонит через полчаса.

Через сорок минут Нахабин сам вошел в приемную Логинова. Сухонький, немолодой, очень вежливый помощник — Григорий Савельевич — отделался кивком и уклончивой фразой: «Подписывать будут в 18.00. Если вообще… Будут?»

И сразу же углубился в свои бумаги.

— Он больше никого не вызывал? — резче, чем нужно, спросил Нахабин.

— К 12.15 будут мидовцы.

— Кто?

Григорий Савельевич промолчал.

— А про меня… Не спрашивал?

Помощник покачал головой.

— Я поеду…

— Будьте у себя, — сухо посоветовал помощник.

Олег Павлович хотел было уйти, как распахнулась дверь кабинета и в приемную вышел остроглазый Манаков с тяжелым, распаренным лицом. Как всегда непроницаемый, Карманов, следовавший за ним, еле удерживал целую кипу папок с документами.

Они наткнулись на Нахабина… Манаков посмотрел ему прямо в зрачки без смысла и чувства.

Нахабин отступил.

Карманов чуть оттер его плечом, и они вместе с шефом вышли из приемной.

Нахабин невольно посмотрел им вслед.

Потом решительно направился к двери кабинета.

— Олег Павлович! — недобро прозвучал голос помощника. Он уже набирал по «внутренней» Логинова. Очень негромко назвал его фамилию. Долго что-то выслушивал, кивал головой, потом чуть повысил голос.

— Я передам.

Повернулся к Нахабину и сказал раздельно, спокойно, бесстрастно.

— Принять не может. Быть у себя… Когда понадобитесь — чтобы были на месте. — И как менее важное: — Декларацией займутся другие.

— Так… Я отставлен, что ли… От них? — как-то по-мальчишески несерьезно возмутился Олег Павлович.

— А разве вам… Это еще — не ясно? — позволил себе удивиться Григорий Савельевич.

Нахабин медленно, еще машинально проверяя в уме сказанное ему, вышел из приемной.

Он шел по длинному, пустынному коридору мимо привычных высоких дверей, на которых были написаны только фамилии и инициалы. Такие знакомые, виденные много раз… Такие же привычные, как эти стены, ковровые дорожки и чистые белые длинные чехлы на них.

Он свернул к своему кабинету, прошел мимо секретаря, взятого из отдела кадров.

— Какие указания? Олег Павлович?

— Никаких! — как можно безмятежнее ответил Нахабин.

— Значит… Ложимся в дрейф? — попытался пошутить сподвижник Олега Павловича, но тот уже не слышал его.

Некоторое время он машинально перебирал новые бумаги на столе. Мелькнула мысль позвонить Карманову.

«Пойти в открытую?!»

Но в этот момент раздался звонок Тимошина.

— Посмотри сегодняшнюю сводку. — Да, да! Ту… — не здороваясь и не стараясь облегчить что-то неприятное, надвигающееся, проговорил задыхаясь Сергей Венедиктович.

Олег мгновенно нашел нужное место!

«…При нелегальном переходе границы был застрелен некто Жигач, Всеволод Анатольевич. Такого-то года. Член… Бывший чемпион СССР по мотогонкам по гаревой дорожке… Участник авторалли… Начато следствие!»

Несколько секунд Олег Павлович сидел, вытянув руки во всю длину своего немалого стола.

«Так! Поход Манакова с Кармановым ясен… Начато следствие? Какое к черту «начато». Кончено! Кончено уже давно… Только печать поставить!»

«Мидовцам», естественно, передаются гости. Для пережевывания — в сотый раз — пунктов и подпунктов, формулировок и гарантий… Пока объявится… Или не объявится этот… «Родственничек»? Корсаков!

А если даже с ним что-то случится (чего он не желал, видит Бог — нет!). Все равно наши идут по его следу. Самодеятельность и индивидуализм в нашем деле должны не только не одобряться… А наказываться! Преследоваться! Он всегда это говорил! Только путаница… От подобных Дон-Кихотов!

Галя… Галя! Ой-ой-ой! А что… Галя? Они же не расписаны! Будет ей что вспомнить — роман с «таинственным» мужчиной в ранней молодости! Уж скорее тетка… Тетя Женя…

А что если сейчас махнуть на все, да поехать к ней… Все рассказать?

Что рассказать? Она и так… все знает. Знает — больше него! Ведь этот Айзик, Жигач, Лина. Вся эта темная компания…

Нет! Не все она знает!

Нет!

Да, наверно… И не надо — добивать старуху?! У нее он тоже, кстати, не прописан. Так что «конфискация имущества» ей не грозит!

Если, конечно, не захотят… Очень!

Жена? Как у Чехова. «Попользовалась!»

До Гали ей ни в чем отказа не было.

А потом, может быть, еще больше! Старался загладить вину?

Какую вину? Чью вину?

«Что никогда не любил? Разве только первые два-три месяца…»

Потом разжирела, одурела. Помешалась на всяких ясновидцах, биополях…

«С ее-то… Умишком!»

— Да и вообще, — он даже рассмеялся. — Выпустят ли его из здания?!

Догадка, минуту назад казавшаяся столь нелепой, сумасшедшей, сейчас стала такой естественной, такой простой.

Он схватился за первый попавшийся телефон. Потом за другой…

Потянулся к третьему.

И понял… Что ему некому звонить!

«Уже некому!»

Почти неслышно открылась дверь, и вошел Иван Дмитриевич.

Лицо Логинова было задумчивое, просветленное. Только бледнее обычного…

Нахабин машинально посмотрел на часы.

Неужели прошло больше часа? Значит, мидовцев он уже отпустил? Да и были ли они вообще?

Логинов прошелся по кабинету, поднял глаза на потолок… На шторы, как будто был здесь впервые.

Тронул белоснежную салфетку, которой были прикрыты три бутылки с «боржомом».

Оглянулся… Олег Павлович понял, что это была не просьба открыть «боржом».

Нахабин опустил голову.

Ему захотелось упасть на колени перед этим человеком, который всегда верил ему… Но в то же время Олег знал, что, веря, принимая, даже любя его, Логинов будет к нему особенно безжалостен.

— Манаков с Александром Кирилловичем был… У Самого! Страшный гром только слышался. — И добавил тише: — Все подтверждено. Документировано… Сегодня на Секретариате… — закончил Иван Дмитриевич, — мы этот вопрос… С тобой! Закроем!

— Да! — согласился Олег. — Естественно.

Логинов резко отмахнулся. Это было странное движение, вбок от себя, словно он хотел отогнать что-то почти реальное.

— Не хочу больше об этом! — буркнул Логинов.

Он пошел вдоль стен, еле слышно насвистывая.

— Что за тип? У тебя в предбаннике?

— Помощник… Новый, — быстро ответил Нахабин.

Глаза Логинова сузились, почуждели.

— Из этих? Из твоих… «Новых»?

Олег в растерянности пожал плечами.

— Кадры… посоветовали.

— Все проверю! — вдруг крикнул Логинов. — Всех! До единого!

И тише:

— А Тимошин… тоже? Не знал? Ведь не мог не знать? А?

Он уже оказался рядом с Олегом.

— Ну?! Правду!

— Не знаю… Честно — не знаю!

Логинов закрыл глаза, пошатнулся. Снова отошел к окну. Рванул фрамугу.

— «Честно…» — прошептал он. — О чести вспомнил?!

Он стоял неподвижный, собранный.

— Ты не думай, что я… Из-за твоих «штучек»? Зашатаюсь…

— Я… И не думаю, — покорно ответил Нахабин.

— Нет! Ты все-таки надеешься! — резко обернулся к нему Логинов. — Не советую! Не жди — ни слова… В свое оправдание!

Он откинул тяжелый стул от длинного стола. Крепко, надолго, сел.

— Ты-то… Кто был у них? Прикрытие? «Фигура давления?» Твоей же подписи… Нигде на выездных документах — нет! И не могло быть?!

Нахабин опустился в кресло, потянулся к сигарете.

— Ну! — рявкнул Логинов.

Олег теперь сидел не шелохнувшись. Осторожно, с трудом, словно у него занемели мышцы, кивнул на телефон.

— Так и думал! — Логинов отбросил из-под себя стул, так, что тот с грохотом свалился на пол.

— Сколько?

— Что… Сколько?

— Сколько тебе — с этого?! — он показал на телефон.

— Ничего! Мне… — поморщился Нахабин.

— Как это… «Ничего»? Так — «не бывает»! Это не серьезно! Это…

Олег Павлович откинул голову и непривычно легким голосом начал:

— Ну, если в общих чертах… Вам ведь все ясно? Все известно! То… Тогда дальше понять нетрудно? Мне лично ничего! Я — как бы «над системой»! В особо сложных случаях — мой звонок. Тогда искали как-то отблаго… Слово какое-то… другое!

— Бриллианты? Золото? — Логинов не верил, но спрашивал с почти жадным любопытством.

— Нет! — слабо улыбнувшись, покачал головой Олег Павлович. — Переводы на швейцарские банки. Но это не все…

— Так что же?! Еще?

— Музейные вещи. Произведения искусства. Ну, что-нибудь… уникальное! Такие вещи не доверишь кому-нибудь! Нужно было перевезти самому. И не раз…

Логинов дернул кадыком.

Попытался налить себе воды, у него это не получилось. Он покраснел…

Нахабин попытался помочь ему, но тот почти оттолкнул Олега.

— Отойди от меня!

Крик Логинова был жесток.

— И вся… Все?! Всю эту… утварь? Там! Уже!

— Почти… Жигача пристрелили, — он кивнул на папку ТАССа. — Последнее. Самое ценное…

Логинов медленно поднял упавший стул. Долго вытирал сиденье ладонью. Наконец сел. Закрыл лицо руками.

— И… Еще старуха! — Приглушенно, словно ему что-то мешало, сказал: — В тридцатые годы… Я знал двух… «Прекраснейших, лучших женщин! Не от мира сего!» Тебя еще и на свете… Не было!

Олег молчал.

— И обе они… Были для меня олицетворением. — Он замолчал. — Той жизни… Той… культуры, что ли… Света — того! Который мы должны были создать!

Он снова поник и постарел.

— И на тебя, Олег! — тихо сказал он. — Их свет каким-то краем, да падал. Всю жизнь! Что я тебя помню…

Он отвернулся.

— Неужели? Одна из них…

Олег Павлович резко поднялся.

— Нет! Нет! Она… Вообще не в курсе! Она — несчастная женщина. Это все где-то за ее спиной! — Нахабин кричал, размахивал руками.

— За ее… Спиной? — оборвал его крик Иван Дмитриевич. — За ее спиной!.. Мафия! Ювелир! Жигач! Дочка ее, авантюристка… Все — за ее спиной?!

Он вздохнул.

— Даже ты…

Нахабин отвернулся. Решался: «Сказать? Или все-таки… нет?!»

— Галя на четвертом месяце… — неожиданно сказал Нахабин. — Беременна.

Логинов не шелохнулся.

— Вот почему мы тогда… Так спешили представиться деду! — пояснил Олег Павлович.

— Еще один подарок! Старику, — без выражения отметил Логинов. И добавил: — И отцу с матерью… Тоже!

— Мать… знает.

— Если бы над тобой был суд…

Иван Дмитриевич почти попросил:

— Надеюсь…

Нахабин положил голову на руки и сидел так долго, не шелохнувшись. Без единой мысли в голове.

— Вы же — царь! Иван Дмитриевич… — против воли произнесли его губы.

— Нет! Не царь! — поднял на него взгляд Логинов. — Если бы был царем… Отрубил бы тебе голову! И никто бы не удивился! Не шелохнулся! Все в порядке вещей было бы…

Он с трудом договорил фразу.

— Нет! Ты не знаешь, что такое царь… — еще тише добавил он.

— Конечно. Он — «помазанник божий»? — попытался шутить Олег.

— Вот именно, — скривил губы Логинов. — У него хоть было перед кем грехи отмаливать?! Кому поклоны за неправедность отбивать?! А мне?.. «Самому» — Генеральному? — Не дождешься!

Его лицо стало жестким, каким-то татарским…

— Выходит… Так? — попытался поддержать Нахабин.

— Так? Да не так! — огрызнулся Логинов. — А ты ведь не веришь? Что тебе конец?! — неожиданно прямо в глаза выпалил Иван Дмитриевич. — Молод? Да? «Жизнь играет»? Или… На какие-нибудь связи? Рассчитываешь…

Он перекинулся через стол и крикнул: — Нет! Нет! Уже твоих связей! Порвали их Корсаков с Манаковым… В клочки!

— И вы? Тоже? — тихо, догадываясь, еле-еле усмехаясь, сказал Олег Павлович. — Логинов не ответил.

— Ах, Иван Дмитриевич! Я же… «свой»! Ваш! Сын, племянник… Ближе! Выкормыш ваш! Продолжение ваше… И плохого, и великого. Всего-всего… Уж кто-кто как не я вас знаю! И вы — меня! Ежели — по совести? В последнем, может, разговоре? Иван Дмитриевич! Я ведь отца не знал… Вы мне его заменили! Я, может… Именно этого слова «сынок» всю жизнь от вас ждал! Хоть и не принято здесь! Не положено! Не те отношения! Но ведь — по душе-то? Это — так?! Себе-то вы не сможете…

Олег замолчал, потому что с какого-то момента почувствовал, что Логинов уже не слышит его слов.

Не доходят они до него.

— Болтовня! Все болтовня! — спокойно сказал Иван Дмитриевич и встал. — Смогу!

На вопросительный, испуганный, какой-то собачий взгляд Нахабина объяснил почти спокойно:

— Смог… Уже! Неужели думаешь, что без моего согласия Манаков с племянником на тебя всех собак спустил? Месяцами… По твоему следу могли идти?

— Месяцами?! — машинально, оторопело переспросил Нахабин.

— А как… Ты думал? Разве за два-три дня… Такое вскрыть? Да еще так, во всех подробностях! Прямо хоть к прокурору подшитое дело неси!

— «Без вас…» — повторял и повторял Олег Павлович… — «Без Вашего…» Ничего бы не было?! Хоть они тут бы на стену бросались…

— Вот именно… На стену!

Логинов встал у угла нахабинского стола. Засунул руки в карманы. Раскачивался на каблуках, готовясь к последней части разговора. И тогда Олег Павлович Нахабин не сдержался.

— Значит, все-таки старик Корсаков?! — затравленно глядя на вчерашнего покровителя, благодетеля, зло спросил Нахабин.

— «Старик»?

Логинов теперь даже не смотрел в его сторону.

Только все более явственная бледность покрывала его лоб, щеки, узкие губы…

Даже его очки казались Нахабину теперь какими-то матово-мертвыми…

— А ты знаешь… Сколько мне лет? — неожиданно, после молчания, спросил Логинов. Он внимательно разглядывал носки своих черных, блестящих башмаков.

И сам же ответил: — На следующий год — семьдесят три! У меня уж мало времени! И на свои-то… Заботы осталось!

Добавил почти шутливо: — Как говорится — «с гулькин нос»! Так же стремительно, неожиданно, как появился, он вышел из кабинета.

Перед глазами Ивана Дмитриевича мелькнула какая-то знакомая фигура в нахабинском предбаннике, распахнувшая перед ним дверь…

Потом долгий, неправдоподобно-долгий, как ему показалось, коридор…

Неожиданно он остановился, увидел, что такой знакомый коридор, оказывается, на повороте упирается в уступчик, кончающийся окном.

Там стояли два простых, аккуратно поставленных (как в казарме, почему-то мелькнуло у него)… Два простых, крепких стула.

Иван Дмитриевич, зачем-то оглянувшись, подошел и выглянул в высокое окно, за которым были видны только верхушки деревьев старого бульвара.

Неожиданно перед самыми его глазами, ударяясь и ударяясь в теплое, чистое, солнечное стекло, начала биться небольшая птичка…

Она вспархивала и махала мелко-мелко крыльями… Стучала желтым клювом в стекло… Словно стараясь попасть в лицо Ивана Дмитриевича.

«Ударить! Клюнуть… Прорваться к нему?..»

Логинов инстинктивно сделал шаг от окна, а птица все билась и билась в широкое, старинное, добротное непробиваемое стекло. Он отвернулся. Замер…

«Неужели и впрямь… так сильна власть этих вещей?! Драгоценностей?! Золота? «Антиквариата»?! «Произведений ювелирного искусства»?!

Ведь это же — «побрякушки»! И именно они? Стали сегодня, сейчас… В годы его старости… Смыслом и целью жизни тысяч и тысяч! Сильных, умных, хитрых… А иногда и безжалостных людей?!

Они скупают, рвут, торгуются… Вырывают, спекулируют чем попало! И видят высший смысл — «во всем этом»?! Что, как казалось ему, Логинову, давно ушло?!

Все дело — в золоте?! В самом древнем? В самом простом!

«В злате»?!

Логинов почувствовал, что говорит вслух…

«А как же тогда… Он? Он-то, Ванька Логинов, держал все эти побрякушки, перебирая стол брата. Но ведь не польстился! Брезговал ими даже! А теперь — за них продается все! Погоны, звания, посты… Целые районы… Да что там районы! Если те, в бесконечных генеральских звездах, сами хватают, тащат, выторговывают, чтобы закрыть глаза на все! На счета в швейцарских банках, на вывоз валюты, на национальные достояния… Аж до Алмазного фонда добрались! Куда тогда — дальше? Когда всему — на их черном рынке! — есть твердая цена. Даже партийному билету! С Ленинским профилем красная книжка — что она для них?! Когда какая-нибудь мразь в форменной фуражке берет десяток тысяч в валюте, чтобы выпустить любого преступника за кордон — сам и отправит, и в самолет посадит…»

Иван Дмитриевич зачем-то полез в карман, но там, кроме связки ключей, ничего не было. Он постучал ключом по окну, словно играл с птицей.

Потом ударил сильнее… И птица вдруг соскользнула с подоконника… Упала, исчезла… растворилась, то ли в городе, то ли в его сознании. Он сел на один из стульев с прямой спинкой. На тот, что ближе к окну… Он еще чего-то ждал! Чего? Он не мог бы сказать точно.

— Иван Дмитриевич!

Крупная женщина в черном сарафане, в пышной идеально-белой кофточке (делопроизводитель какого-то отдела?) стояла над ним.

— Вам… Нехорошо?

— Почему? — вздрогнул он.

Она странно посмотрела на него.

— Что? Что-нибудь… Случилось? — резче спросил Логинов.

Она оглянулась, оживилась.

Вдали коридора кто-то быстро переходил из одной комнаты в другую. Кто-то пробежал к лифту…

— Вы только не волнуйтесь! — То ли от волнения, то ли от страха зашептала ему эта крупная женщина. — Дело в том… Что товарищ Нахабин… Олег Павлович! Скончался.

Она замерла, не поняв, почему это известие не произвело должного впечатления на Логинова.

И добавила, приблизившись к Ивану Дмитриевичу:

— Застрелился! Прямо у себя в кабинете… Вы представляете?!

«Не мог где-нибудь… На даче! Опоганил стены…» — только и мелькнуло в голове Логинова.

23

Он не помнил, когда в последний раз приезжал обедать домой…

— Ты что? Забыл что-нибудь? — испугалась баба Шура, открыв дверь. — То дома не ночуешь — по бабам таскаешься! То вламываешься, как Соловей-разбойник…

По столетней привычке хозяйки она уже повязывала фартук и двигалась в сторону кухни, хотя все еще не верила, что «Дмитриевич» приехал не на секунду, не по делам.

— Обед-то есть? — хмуро спросил Логинов.

— Поели уж все! Разбежались…

— Ну, так что? Нечего есть?! — вскипел Логинов.

Баба Шура уже гремела на кухне. Хлопала крышкой духовки, звенели тарелки.

Иван Дмитриевич не спеша разделся, аккуратно поставил ботинки под вешалкой. Раза два поправил шапку, которая вот-вот готова была свалиться с высокой, кованой полки.

«Да! Не вышел росточком… Иванушка!»

Снял пиджак, тоже оставил в прихожей… Прошел к себе в кабинет.

Комната была огромная, с эркером. Полупустая, холодная комната… Хотя были здесь и солидные шкафы с книгами. И место для старинного, вместительного кресла с подставкой для чтения.

«Где его жена выкопала? — Для инвалида, наверное, какого-нибудь!»

Все равно все было как-то случайно в его комнате!

…Пустой, с письменным прибором и старинным бюваром, стол для работы. Тяжелые, с лапами, кресла с подлокотниками. Когда был помоложе, а главное, похудее, любил Иван Дмитриевич забираться в это широкое, рабочее кресло с ногами.

Читать! Мечтать! Решаться! И иногда казалось, завтра все может пойти по-другому! — Иначе… Прекраснее!

Иногда читал какие-нибудь солидные научные записки…

Попадались полубезумные проекты! Вдруг бросившаяся в глаза на работе папка. Откроешь, и сверканет она смелой мыслью, полной неожиданностью, несогласием с раз и навсегда заведенным!

Позже, последние лет десять, таких бумаг попадалось все реже и реже.

— Что? Дела все переделал? — спросила баба Шура. — Или отставку уже дали?

Она уже смеялась.

— Отставку?.. Да! — нехотя ответил Иван Дмитриевич. — Только… Не мне!

— Куда уж — тебе?! Ты у нас — незаменимый… Я уж «Время» приготовилась смотреть. Небось, подписание-то долгое будет. Все на людях, думаю, тебя посмотрю. Если уж живого-то… Почти не вижу!

— Вот — приехал…

— Костюм — переоденешь?

— Можно.

— Что ты вялый какой-то… сегодня? Чего опять этот твой… Артист?

— Какой артист?

— Ну, Рейган твой… Чего отчебучил?! — Она делала ударение на последнем слоге фамилии американского президента.

— При чем тут… Рейган?! — отбросил ложку и встал из-за стола Логинов.

Баба Шура увидела на его глазах еле заметные слезы.

— Да… Господь с тобой?! — Испугалась старуха. — Ты что? Ваня?

Захлопотала, бросилась к нему… Остановилась! Сама за сердце схватилась.

— Пройдет! Все пройдет! Не бери к сердцу!

Она лепетала, идя следом за ним по коридору в кабинет.

Но сердцем чувствовала — не слышит он ее! И не надо! Не должно лезть ей, простой бабе, в такой момент в его дела.

Он лег на диван. Баба Шура прикрыла его пледом, испуганно и жалеючи глядя на него.

— Не меня! Надо жалеть… — вроде бы спокойно выговорил Иван Дмитриевич и закрыл глаза.

Баба Шура тихо, на цыпочках, вышла из кабинета.

— Нет… Тебя! — осторожно, из-за двери, проговорила она. Логинов не ответил.

— «Нет… Меня!» — тихо-тихо, про себя, повторил Иван Дмитриевич.

Может быть, первый раз за всю свою жизнь он пожалел, что это неправда! Что он… «Для всех! Для всего мира!» А ведь он был уже… Обычный, немолодой, в общем-то нездоровый человек! Каких миллионы?! Которые живут от года к году… От рождения детей до похорон родителей… От внуков и внучек до первых свадеб… Сначала — сыновей и дочерей! Потом (если судьба милостива!) дотянут и до свадеб третьего поколения!

У них тоже была «серебряная свадьба».

Нормальная… Повеселились, сказали нужные слова.

Олег Нахабин очень смешно танцевал лезгинку с кинжалами в зубах и пытался отплясывать на пальцах… «Как горцы!»

Логинов перевернулся — закололо, защемило сердце.

«Золотой» свадьбы — тоже уже недолго ждать… Шесть лет.

«Шесть лет? Нет! Долго… Очень долго!»

Почему-то ему казалось, что все эти люди… Ну, в своей массе. Вот они-то как раз и живут счастливо! Нормально! Хорошо!

А я? Я?! Иван Дмитриевич Логинов?!

Радость? — Знал! Победу? — Тоже!

И хорошее удовлетворение от сломленного, поверженного врага? Недруга! Авантюриста!

Все, кажется, — знал… За семьдесят-то лет!

Почему же не было мира у него? С самим собой? С душой своей? — Мира?!

«Может быть, потому, что он… Не грешил? Не воровал? Жаден не был?»

Властолюбив? Жесток? — Может быть!

Но только так же, как сегодня… Когда — нет выхода! Только — по делу!

Может быть, он, как и другие люди, по той или иной причине, лишен уже возможности любить?! И он вынужден был искать другой? Может быть, «вершинный»… Не согревающий душу… Выход?!

Он потянулся к тому месту, где у него обычно лежали сигареты. (Как ни странно — они были на месте!)

Наверняка Шура все-таки держит их для него, несмотря на все запреты врачей!

А имеет ли право?.. Человек менять жизнь других?

Любовь ли… Руководит им? Или прикинувшееся любовью перевернутое честолюбие?

Почему последние месяцы… Все эти дни, даже ночи… Он все чаще и чаще думал… Спорил! Пусть мысленно, пусть наяву!

Нет, не со «стариком»…

А с Александром Кирилловичем Корсаковым! И почему ему все время кажется… Что тот что-то скрывает от него! Самое важное! Главное! Тайное…

А может, истинный, настоящий масштаб шага, движения России начинается раньше Революции семнадцатого года? И принесет плоды позже? Гораздо… Позже нас?!

Он почувствовал, что еще щеки, глаза влажны.

Иван Дмитриевич вдруг вспомнил… Это было — не самое памятное и горестное! — за его некороткую мужскую жизнь!

Но как найти другое слово? Когда в мае… Какого-то давно прошедшего года… Вдруг увидел старуху в коляске, забытую под ливнем? Под градом? Среди спешащей, послевоенной толпы…

Старуху среди сплошной стихии…

Когда она, уже не сопротивляясь, опустила голову с белыми, слабыми волосами…

Иван стоял, увидев это, может быть, только мгновение!

«Как страшно было бы в мире… Если бы исчезла такая малость, как открытые, живые, человеческие глаза?!»

Он помнил, что на руках поднял ее вместе с коляской… И потащил куда-то по деревянной лестнице… На второй этаж захламленного старинного деревянного особнячка.

Как же она… Нет, не благодарила его! А только смотрела на него своими светлыми, освященными глазами. А благодарил — почему-то? — он! А она принимала… Его благодарность. И знала — за что!

За то, что он понял!

Понял… Тогда!

Чуть скрипнула дверь в кабинет… Иван Дмитриевич невольно резко сел на диване.

— К вам… Пришли…

На пороге стояла Галя Корсакова.

— Простите, — чуть заикаясь, начала она. — Иван Дмитриевич! Только вы его знаете! Вы его спасете! Он ни в чем не виноват! Я готова поклясться!

И добавила тише. Виноватее своей виной…

— Это все — от широты его! От характера бешеного! Уж таких людей… Больше на свете и нет!

Он смотрел на эту девочку… В ее святых глазах он видел глаза той… Той старухи! Из-под бешеного, послевоенного ливня…

«Одни — к одним! Ничего… Не изменилось!»

— Да! — сказал хмуро Иван Дмитриевич. — Таких людей…

По его лицу, по голосу — охрипшему, грудному — девочка… Все поняла!

Она закричала… Вдруг. Коротко!

— Баба Шура! Помоги!

Он мог бы и не говорить этого. Старуха, обхватив Галю, уже вела ее куда-то в глубь квартиры. Что-то шепча, причитая, уговаривая… И проливая над ней горькие-горькие, бабьи слезы.

Легкие для старухи…

И невозможные… Для этого полуребенка-полуженщины.

…Которая через несколько месяцев станет матерью.

Ничего не изменилось?! Да?! Кроме него, самого Логинова!

Что же с ним-то самим такое случилось?! Окаменел?

Стерлась душа?..

Или еще что?! Большее… Непоправимое?!

Кто ответит?! Кто?! Только он сам…

А если сам… Не можешь?

Тогда что же впереди? Что?!! Если ты еще человек…

24

Логинов заехал за Галей в начале десятого. Ту ночь она ночевала в их доме.

Галя вышла к Ивану Дмитриевичу уже одетой.

— К деду? — тихо спросила она. — Ему плохо?

Логинов кивнул. Они молча опустились по широкой, мраморной лестнице.

Иван Дмитриевич поежился от прохлады, от огромности их подъезда.

Галя забилась в угол машины. Логинов сел у противоположного окна.

Москва за окнами летела сумеречная, пыльная.

На углу Комсомольского стояла большая очередь — стопы ящиков с заморскими апельсинами, грейпфрутами.

Ивану Дмитриевичу захотелось пить… Посмотрев на Галю, он увидел, что у нее тоже от жажды скривились губы.

— Принесите! — сказал он молодому человеку, сидящему впереди.

Двое ребят из задней машины принесли большой пакет с грейпфрутами.

Галя сначала пыталась чистить их аккуратно. Потом, незаметно для себя, стала со злостью рвать тоненькими своими пальчиками толстую, оранжево-зеленую кожу. (Ее ногти словно впивались в чье-то враждебное, трижды проклятое тело…)

Она глотала один за другим разорванные как попало дольки грейпфрута. И казалось, она все не могла насытиться.

Иван Дмитриевич съел один продолговатый, будто светящийся — изнутри пузырящийся — ломтик.

Загородный воздух — после недавнего стремительного, короткого дождя! — рванул им навстречу свежей влажностью, запахом молодой травы.

— Ты… поплачь! — сказал Логинов. — Ведь любила…

Она пожала плечами. Лицо ее стало серьезным, взрослым.

— Все было так быстро… Необъяснимо!.. Даже.

— Но ты знала… Что у него жена? Дочки — твои ровесницы?

— Конечно! — Она снова пожала плечами. — Я их никогда не видела. Мы у тети Жени жили.

— А отца-матери тебе не жалко?

— Мать? Нет… — Галя задумалась. — Отца… Немного! Он был, как потерянный. Нельзя было им… мне так — доверять. Они же — такие глупые…

— Кто? — почти рассердился Логинов.

— Ну, старшие! Что ли… — Галя покраснела. — Считают, что мы должны жить, как они. Работать, как они! Жениться, как они! Как они — мучаться из-за своих дел!

— А разве — не так? — Иван Дмитриевич нахмурился.

— Так… И… Не так! — вяло ответила девочка.

— А все-таки?

— Хорошо! — Она бросила пакет с недоеденными фруктами назад, к заднему стеклу. — Когда взрослые спокойны? Когда мы заняты своими делами. Учимся там… Ходим на лыжах! Готовим конспекты! Отдыхаем на юге! Ну, конечно, чтобы еще друзья были. Вечеринки… В меру, конечно?!

— Ну, — пока не понимал ее мысли Логинов.

— Но мы-то ведь… Тоже самое! — неожиданно слабо рассмеялась Галя. — Отец занят своими делами. Мать на телевидении. Передачи, зарплата, знакомые, премьеры… Перспективы!

— И что же здесь плохого? Жизнь…

— Но нам-то? Почему-то не приходит в голову волноваться из-за каждой их неприятности?! Или командировки? Или что кто-то с ними там не поздоровался, как надо! А они же нас буквально мучают этим всем! И на нас же — все свое зло! Плохое настроение! Неудачи! Все на нас вымещают! А мы… Мы-то их не трогаем?! Не лезем на стену? Не жалуемся?! Вот и поучились бы… Лучше! У нас!

Логинов повернулся и осторожно, чтобы она не заметила, стал рассматривать ее лицо, резко отвернувшееся к открытому окну.

Недлинные светлые волосы летели на ветру… Высокий, чистый лоб. Светло-серые, какого-то стального оттенка, глаза.

— Не любишь ты своих? — По-прежнему приглядываясь, спросил Иван Дмитриевич.

Она то ли не расслышала, то ли не придала значения. Ответа не было…

— А Олег Павлович?.. Он был… другим? — настойчиво спросил Логинов.

— Олег? — она резко развернулась к нему, и в ее глазах вспыхнула недетская злость. — Он должен был думать! Если уж… Не обо мне, так о ребенке!

— «И не трусить»? Ты это хотела сказать? — не сразу, но жестко спросил Логинов. Он больше не смотрел на нее.

— Отец бы так не сделал! — вдруг выпалила она. Логинов откинулся на спинку дивана от неожиданности:

— Чего… Не сделал?

— Всего! Ни этих дел… Ни пули в лоб!

Они уже сворачивали к даче старика Корсакова, поэтому Логинов постарался выяснить последнее, самое важное для себя.

— И тем не менее… Ты ушла от них?

— Я не от отца ушла!

— А от кого? От матери? Брата? Из семьи?

Он почувствовал, что задал слишком много вопросов. «Надо было уточнить! Успеть!»

Сквозь стекло он уже различал у калитки тяжелую фигуру Февроньи Савватеевны в темном, непривычно сидящем на ней платье.

— А дед? — уже спеша, спросил Иван Дмитриевич. — Он больше всех, кажется, переживает за вас? А уж… За тебя-то!

— Дед?!

Галя застыла, приоткрыв дверцу остановившейся машины. Лицо ее было искренне растерянно…

— Да, он же. Там… В том веке?!

— Все мы для вас… «Там! В том веке!» — недобро закончил Логинов.

Они уже выбрались на лужайку перед домом. Иван Дмитриевич пошел вперед, навстречу протянутым рукам Февроньи Савватеевны.

* * *

Логинов первый раз в жизни видел старика в широкой деревянной постели, застеленной белоснежным, старинным бельем. Лицо было спокойное, даже посвежевшее…

Но глаза казались чуть безумными.

Иван Дмитриевич держал вздрагивающую руку старика.

Изредка тот заглядывал в глаза Ивану, но молчал.

Только один жадный вопрос в глазах умирающего!

«Тот ли перед ним человек?!»

Которому нужно сказать все?! И как сказать? Из каких последних сил? Все… Надуманное за последние годы… Им, Александром Кирилловичем Корсаковым?

Их лица были вплотную — глаза в глаза.

— Сами поманили… Прельстили! А теперь что? — еле слышно выговорил Корсаков. Он пытался пошутить, но лицо его стало вдруг грозно.

Он забыл, что рядом люди…

Недремлющий, скептичный, старческий мозг говорил ему о другом… Говорил сам себе!

«Больна страна! Общество, строй, за который он, Александр Кириллович Корсаков… В общем-то отдал всю свою жизнь… Кажущуюся теперь безначальной и бесконечной… Всю жизнь!

Болезнь чуть ли не в каждой клетке!

И больно это общество не старостью, как он сам… Наоборот! — это Корсаков-старший понимал с отчетливостью еще не меркнущего, борющегося сознания. — Здесь болезнь молодого, почти юношеского организма!

Упоение молодой, неуправляемой… Иногда злой силой молодости… Незаметно проникающие в душу пороки! Привычка к лжи якобы во спасение?!

Инстинкт власти, боязнь потерять ее! Как боится вор потерять нож… Полицейский — шашку или дубинку…

Страну развратила ее молодая сила! Неслыханное богатство — в дурных руках! Вседозволенность — без малейшего контроля…»

Старик перевел дыхание, словно это была его речь, а не только бешено рвущиеся мысли. Кто-то пытался заглянуть ему в глаза, но он уже не узнавал никого.

«А кто для нее, для страны, были — старшие? Кто были родители?» — снова и снова спрашивал он сам себя.

Так их же… — Уничтожали! С начала тридцатых… До конца сороковых! И год-другой пятидесятых… Даже парой лет — не побрезговали!

Кто погиб в славе… В достойной смерти, о которой только мечтали те, полуживые, полуханурики… их-то забивали в казематах… Закапывали в безымянные могилы… Гибли от колымского ледяного плена… Кого топили целыми баржами, полусписанными пароходами… Заваливали в алмазных и атомных рудниках… Многие сотни тысяч умерших от голода, холода, удара безжалостного приклада… Зарезанных натравленными «урками»…

Вот! Вот где не стало родителей… Отцов… Старших братьев… Матерей, сестер… Дядек, учителей… Революционеров, политкаторжан… Это от них всех избавились пухлощекие, упитанные, розовоглазые «майоры Нащекины!»

Они-то и сделали сиротами… «Безотцовщиной»… Духовными подворотными беспризорниками… Два, а может, и три поколения этого народа! Именем которого они клялись с разных трибун! Из разного калибра кресел!

Умалчивали, подтасовывали… Замазывали! Находили даже объективно оправданными эти многомиллионные могилы… Да, те самые простые мужицкие и бабьи могилы, которыми они гатили свою дорогу к бесстыдному, языческому, вороватому, якобы государственному Торжеству.

Может быть, от этого, скверно пахнущего, блатного, могильного Торжества и отшатнулась вначале большая масса народа?!

А потом, закормленная подачками, бесконтрольностью, лихим кабацким посвистом: «Однова живем!», сама бросилась, остерегаясь и одновременно наглея?!

Ринулась в этот языческий, безжалостный, бюрократический круг… Что царил под визг шлягеров, каждомесячных истерических призывов… Завиральных, прославляющих самих себя панацей… В мир все растущей разнузданности, вседозволенности. Тупого, нетрезвого упрямства! Уверенности в собственной безнаказанности! В их. Ими же самими созданном ореоле государственного избранничества?!

Шарахнулись — от всего этого бесстыдного, все наглеющего закостенелого политического авантюризма — Слабые и Порядочные! Несмелые! Уставшие бороться!

Кинулись — на услужливо придуманную злыми устами «землю предков»!

Попрятались по разным высоко… И низкоширотным метео- и радиостанциям… Нырнули в осатанелость бесконечных хобби — от покорения Гималаев до сбора спичечных этикеток…

Попрощались — с бутылкой или с трезвой слезой? — со своими мечтами… С надеждами на счастье детей! И отказались рожать их, заводить семьи! Утешать себя иллюзиями дожить до глубокой старости — «в окружении большой и счастливой семьи, с внуками и правнуками!»

Спились… Сдались… И поставили крест на самих себе!

С сухими, горячечными глазами перечеркнули свое будущее! И, как на погосте, перекрестились за всю вину свою! Пусть за малую… Пусть за бессильную… Но вину!

Вину! Перед землей своих отцов… Перед землей своего народа!

Александр Кириллович сидел, закрыв лицо тяжелыми, трясущимися руками. Кто-то пытался отвести их, но они были, как каменные.

«Но они… Забыли! Что даже один человек… Даже целое поколение! (Пусть и одно, или два!..) Не в силах остановить… Удержать! Сломать — саму природу тысячелетнего народа!!!

Народа с его естественной, генетической памятью! С вековым характером! Со сложившимся единством языка и культуры! С естественной правдой… Правдой простой, земной человечности!»

Корсаков опустил руки… Открыл глаза, замутненные невольной, старческой влагой. В большое окно било жесткое, холодное, сильное солнце.

По лицу Александра Кирилловича — мгновенно и явственно! — проступила коварная бледность… Глаза потухли! Голова, чуть качнувшись влево, начала теперь заваливаться вправо… И вперед.

Логинов бросился к нему, схватил его холодеющие руки.

— Сыновьями своими… Расплачиваемся! — строго и раздельно выговорил Александр Кириллович. — А кто виноват? Мы? Я?

Логинов не слышал, не понимал, как оказались рядом Февронья Савватеевна, Галя… Как кто-то звонил в «скорую»…

Перед его глазами стояли только что… еще недавно темные от гнева… Глаза Александра Кирилловича!

И так же угрожающе, с каким-то другим значением звучали его слова:

«Сыновьями своими… Расплачиваемся! — билось в его мозгу. — А кто виноват?»

Логинов неотступно следил за побелевшими веками Корсакова. И несмотря на всю обычную, суматошную возню около больного… И после того, как замелькали белые халаты «скорой помощи»… Входили и выходили люди… Быстро опробовали и всаживали в белую, почти голубую руку холодные иглы шприцев… Перед глазами названного сына старика, перед Логиновым, были только его, — старика Корсакова! — почти птичьи, серые опущенные веки…

«А кто виноват? Я? Кто?!»

* * *

Похороны старшего Корсакова — неожиданно для прилетевшего Кирилла, для семьи, да, в общем, и для большинства помнивших старика — были торжественными.

Сначала, правда, намеревались дать только траурный четырехугольник в центральной газете. Но накануне похорон, к вечеру, когда уже верстался номер, пришло распоряжение задержать последнюю полосу. Вот-вот должны были прислать большой некролог с портретом. За подписью первых лиц государства, немногих оставшихся старых большевиков, высоких военачальников…

Похоронили на Новодевичьем кладбище. На траурном митинге присутствовали Логинов, Манаков и еще два руководителя их уровня.

Был траурный оружейный залп.

Кирилл неясно помнил все эти подробности. Он только понимал, что отцу отдавали почести, как герою еще гражданской войны. Одному (пусть не из первых!) — основателей государства и Красной Армии.

В тот год похороны «больших людей» были довольно частыми. На их торжественном (Кремлевском!) фоне кончина и прощание с Александром Кирилловичем были, естественно, событием вполне заурядным. Но прошедшим — как потом говорили многие — очень и очень достойно.

«Старик был бы доволен! Почтили… В большом ряду! Хоть под занавес!» — то ли мрачно шутя, то ли удовлетворенно сказал Тимошин и, вздохнув, сел в свою черную машину, ждавшую его в длинном ряду напротив выхода с Новодевичьего кладбища.

25

Кириллу не хотелось перебирать в памяти все, что случилось после его поездки в Европу, после похорон отца.

Скорый и неправый суд над ним…

Нет, конечно… Никакого, формального, суда не было! Его просто снова обвинили в старой дезинформации. Не помогли ни отчаянные телеграммы посла. Ни бурное заступничество Манакова. Дальше Нахабина не дали Манакову раскрутить подлинных главарей. Заступников. Главных виновников… А Логинов, как понял Кирилл, не решился поддержать старого «друга-недруга». Раскрыли Нахабина? И «спасибо»!!! А дальше — «Высочайший запрет»! Это понимали многие…

На покойного Нахабина списали все грехи… А на Кирилле — отыгрались.

«Сомкнулись воды»?!

Вся его поездка… Здесь в Москве показалась некоторым ребячьей запальчивостью… Сложноскомбинированные планы Манакова и его племянника тоже были сданы в Архив.

Как, впрочем, в архив сдали и его самого, Кирилла Александровича Корсакова…

Вопрос, как говорится, «был снят»!

Логинов не принял его, и только через помощника передал, что ему, Корсакову, пора заняться научной работой… Историко-архивное управление — самое подходящее место…

В конце года произошли естественные, но важные изменения — умер «Сам», глава государства. Проводились собрания в учреждениях, в коллективах. Провели его и в их архивном управлении. Установка оставалась прежней — «безопасность, безопасность и безопасность…».

Кирилл Александрович не выступал, хотя ему и предложили. Он занялся материалами Кучук-Камбарджийского мира…

Почему? Он и сам бы не смог ответить…

Постепенно и этот, чуть возникший интерес к старым тайнам дипломатии угас в нем. Последние полгода он привык сидеть за своим удобным столом у окна, разложив одни и те же бумаги. Незаметно для себя, отчужденно, внутренне затихнув, изучая широкую Садовую улицу.

Его почти никогда не звали к телефону. Только в те траурные декабрьские дни позвонила счастливая Марина — Галя родила внука. Конечно, его назвали в честь деда Александром.

Поздравил и Тимошин.

— Ты… Не закисай! Еще все — впереди! — бодрясь, буркнул Тимошин.

А Кирилл вроде бы и не закисал?

Он занялся йогой. Судьба его свела с группой таких же энтузиастов из смежного академического института, там они и занимались.

Пусть будет эта придуманная кем-то внутренняя сосредоточенность на собственном организме… На уровнях покоя… Отъединения души от тела. Но все-таки эти занятия привели его к тому, что он действительно вроде бы успокоился, отошел от тех проблем, которые мучили его еще недавно.

А следствием этого возникло сначала пусть внешнее, нарочитое, а позже — окрепшее равнодушие к тому, что будет в дальнейшем с его жизнью…

«Поживет, поживет! Да, и умрет… В один прекрасный час!

Растворится в этом мире, откуда и пришел. Как песчинка в пустыне… Как один из миллиардов… До него… И после него!»

Вспоминалась старая мудрость Иоанна Златоуста: «Не время проходит, это мы проходим…»

Долгое время саднившая душу обида на самого себя, досада стали отступать…

Сама жизнь, будто море во время отлива, отодвинулась от него.

Одновременно отодвинув мысли о Марине, о детях, об их будущем…

* * *

Как-то утром они проснулись с Мариной на даче, в старой деревянной, скрипучей постели. Кирилл, еще не открывая глаз, сказал: «Машину придется продать! Пока ее Генка совсем не разбил… Дачу придется пока тянуть. А тебе, мадам… Придется укладываться в бюджет — чуть поменьше! Этак рублей на триста!»

Он, стараясь не встретиться с ней глазами, быстро встал. Накинул спортивный костюм и через пару минут мелькнул за окнами в швейцарской вязаной шапочке.

Вот так просто складывалась их новая жизнь…

Ничего особенного, конечно, не произошло. Продали, действительно, машину. Залатали так или иначе дачу. Отдали какие-то, неожиданно всплывшие, долги.

Кирилл стал отдавать жене полностью свою зарплату — сто рублей первого числа каждого месяца и восемьдесят семь — семнадцатого. Тоже каждого месяца…

Марина положила, конечно, пять тысяч на срочный вклад… «На всякий случай!»

В последний момент купила себе отличное бельгийское пальто с модной тогда ламой — и на зиму и на позднюю осень.

Еще что-то из обуви — ребятам…

Не могла отказать себе во всякой мелочи из парфюмерии — тогда только что стали появляться французские пробные партии.

И… Затихла! Словно впала в какое-то оцепенение…

Только один раз, дней через двадцать после их невеселого решения, Марина вспомнила сравнительно давний разговор с одним из ее «авторов» на телевидении. У него был и сын, и какие-то бесконечные жены, внуки… А он приходил в их коридоры, что-то писал подтекстовывал. Его не звали, он всегда был под рукой…

Они как-то разговорились за чашкой плохого кофе в подвальном, полутемном кафе.

«Я, Мариночка, теперь все больше философствую… И понимаю, какой же я всю жизнь был — дурак! Делал совсем не то, что хотел. Работал, что-то писал, считал, выгадывал. А вот сейчас, после второго инфаркта, думаю… Зачем же я — тогда молодой человек! — на все это шел? Ради куска хлеба? Так и так — он у меня не был жирным. И вот теперь дожил! Я?! Смерть где-то рядом бродит. А вся жизнь кажется такой короткой, неустойчивой… Без каких-то основных ценностей!»

Марина была тогда в разгаре какого-то платонического романа и почему-то беспричинно улыбалась. Даже не смеялась, а именно вот так… С улыбкой подсмеивалась над стариком. Он не обижался. Смотрел на нее, смотрел вокруг, словно озирался…

— Вон идет… — он назвал фамилию известного режиссера. — Ему все завидуют, а мне его… Почему-то жалко! — продолжал старик, оглядывая весь этот, ставший для него неприютным, мир своими большими выцветшими глазами.

— Ведь сколько лет он мучился! Зависел от каких-то случайностей… Чьих-то капризов… И вот! Вроде бы победил?! А сколько ему сил это стоило? Да и не рад он вообще… Клянусь вам! Просто марку держит — в чужих глазах.

Старик закурил «Беломор» и, пряча горящую папиросу под столиком (курить в кафе запрещалось!), еле слышно сказал:

— Знаете… Моя жена умерла при родах. Давно, еще до войны. Удивительный был человек! Остался сын. Мой сын… Очень неудачный человек! Слабый, бесхарактерный…

— Вот, я и думаю… — Старик спросил самого себя: — А стоило ли Верочке умирать? Ну… Из-за него?! Из-за того, чтобы он жил… Так, как он живет?!

И сам себе ответил: «Нет!»

Отвернулся. И еще раз добавил:

— Нет и нет… Все эти жертвы — они ни к чему! Биология… Она, с серьезной точки зрения, туповата и случайна! Гибнет прекрасный человек… Чтобы родилось что-то бесцветное, безмускульное… Гибнут совершенные цивилизации — ради хаоса! Бессмертный ум становится удобрением для какой-нибудь… повилики?! Что вы перестали смеяться?

Марина действительно уже не смеялась. Рядом был другой мир — со своими сложностями, переживаниями, ценностями.

«И все эти откровения в полутемном, неуютном — с громыханием жестяных подносов, с запахом казенной, холодной пищи — кафе?!»

Целый вечер у нее было дурное, раздраженное настроение.

Потом Марина избегала этого старика, хотя улыбалась ему при встречах особо приветливо.

В конце концов она перестала его вообще замечать — он исчез. То ли умер, то ли совсем ушел в свои «философствования»…

Но сейчас она вспомнила тот разговор… Того неряшливого, очень неглупого, странного старика… И невольно побоялась задать себе тот же вопрос: «А стоила ли вся ее, когда-то молодая жизнь… Все ее старания… Труды, усилия… Восторги, терпение?! Того, что сейчас окружает ее? Стоило ли рожать детей? Мучиться проблемами мужа? Искать его близости, понимания?

И вообще… Так долго терпеть все это? Ради того, чтобы иметь приличный дом, приличную семью?..

Заработки?.. Эту дачу, которая теперь упала на ее руки?!»

И сама себе ответила: «Нет»!

ЭПИЛОГ

1

В конце апреля, весной, в солнечный, с редкими, но резкими порывами ветра, холодный, день Кирилл Александрович Корсаков шел по одному из московских бульваров.

Своей машины ему не полагалось, а пользоваться «разъездной» он не любил!

Толпа успокаивала его. Казалось, ему даже была необходима эта городская толчея… С приезжими, с оживлением около магазинов, а теперь — по весне! — уже с редкими, сидящими на скамейках пенсионерами.

Кирилл Александрович, незаметно для себя, вступил уже в тот возраст, когда сама жизнь, ее малейшее, банальнейшее проявление снова — как в ранней молодости — было интересно, значительно для него.

Больше года он уже работал в отделе Тимошина, возглавляя новый сектор. Его считали несколько консервативным в выборе тактики, отведенной ему в общей политике отдела. Давно всеми ожидаемый и круто начатый процесс обновления аппарата и общей политики в вопросах экономики, проблем руководства, а значит, и в области внешней политики, снова несколько замедлился, — все это его почти не коснулось.

Тимошин, в связи с очередным и неожиданным приходом нового первого лица в государстве, сначала несколько растерялся. Попытался найти выходы на ближайших к нему людей, но, как стало очевидно, не был «обласкан». И тоже решил отойти в тень.

Но как бы довлеюще ни было общее ожидание… Жизнь шла своим чередом…

Каждый день подкидывала новые проблемы, информацию, будничные заботы, сенсации. Одновременно нельзя было не заметить, что в самой их организации все больше появлялось новых (из провинции!) людей. Все чаще в речах, в статьях, — иногда даже в центральной, партийной печати, — используя расплывчатые установки существующего лидера, в них вкладывались сначала отвлеченные, а позже — более определенные, уже свои требовательные призывы. Призывы к тем или иным ведомствам… А иногда и поименно к их руководителям… «Что больше невозможно закрывать глаза на неразбериху… На ложные цифры планов… На межотраслевые конфликты… На местничество…»

Реже, но все-таки появлялись сенсационные статьи с прямыми разоблачениями. Но все это подавалось как-то… Не до конца! Обрывалось на самом главном. Это невольно порождало в столице — а еще пуще на периферии (т. е. в народе!) — глухие, но все более ожесточенные слухи.

Народный ропот, неспокойствие становились иногда почти явными… (Доходили сведения и о случаях прямого неповиновения!)

Слова «забастовки» или «стачки» еще не употреблялись, но как-то явственно подразумевались. Хотя никто конкретно их не видел… Сам на них не присутствовал.

Но все равно упорно говорили о волнениях на заводах Ленинграда, Кемерова, Красноярска…

Кирилл Александрович, наверно, как и многие, отмечал, что все эти… «неповиновения» (если верить народной молве?) были именно на заводах. В этом было что-то от исконного, пролетарского… «Нашенского».

«Может быть, это была робко возрождающаяся вера в особую, классовую пролетарскую независимость? С которой уже не может не считаться никто?»

Даже некоторая гордость была в этих слухах! Мол, с рабочим классом так просто не поведешь себя… «На шермака» не выедешь!

Но все эти редкие ныне смещения крупных руководителей… Полуофициальные известия о процессах над расхитителями и спекулянтами… (То почему-то в Госцирке, что было непонятно?! Или, вполне ясные каждому, в знаменитых «Гастрономах»!) Все это как-то отодвигалось, тонуло в равномерной служебной суете, с почти каждонедельными, в меру благополучными отчетами… Выступлениями руководителей… Приездами и отъездами иностранных лидеров «не первого международного значения». Во все еще пышной и как бы неколебимо благоденствующей, неторопливой государственной поступи.

Эта поступь, выкристаллизовавшаяся в последние пятнадцать — двадцать лет, и была (как казалось некоторым, даже теперь!) уже навечно сформировавшейся! Окостеневшей и невозможной стать или быть другой.

Дома у Корсакова вроде все как-то уладилось. Приобрело, может быть, несколько иной, но сравнительно устойчивый порядок и, говоря откровенно, не слишком волновало Кирилла Александровича.

Марина ушла с работы и перевезла Генку и Галю с ребенком на городскую квартиру.

Дача была на три четверти забита, оставалась только одна комната, кухня и веранда. Там иногда (но гораздо реже!) — ночевал сам Кирилл. Ему было так удобно!

…Налетевший, бог весть откуда, ветер рванул с такой силой, что чуть не снес с Кирилловой головы замшевую кепку. Поднял в низкий, но плотный, вертящийся смерч пыль, остатки спрятавшихся между кустов прошлогодних бурых листьев и с шумом начал раскачивать провода…

Корсаков отвернулся. Протер вдруг запылившиеся глаза, проморгался… Как в детстве — долго, старательно вытирал пальцами слезящиеся глаза.

Казалось, вечно непредсказуемая осень, уже вытесненная из города, брала реванш! И почти зимним подморозком, и жгуче-колючим ветром, и уже осязаемыми людьми предзимними, тревожащими душу, угрозами. А на улице-то ведь была весна! Но все равно не верилось…

Кирилл Александрович, конечно, отдавал себе отчет, что сейчас его волнует не то совещание, на которое он направлялся… Волновала его назначенная после него встреча. С Андрианом Кармановым.

Он позвонил еще вчера. Был отменно корректен.

У них уже отрегулировались отношения, где было ясно, кто есть кто, какое количество должностных ступеней разделяет их. Это напоминало нынешние отношения Корсакова и с Тимошиным. Былое однокашничество за эти полтора года как бы отошло на второй план.

Виноват в этом был сам Кирилл. Именно его поведение в отделе было подчеркнуто независимо и не располагало к излишнему сближению… Как старших, так и подчиненных.

Некоторые усматривали в этом его дальновидную осторожность. Расчет опытного и хорошо осведомленного человека… Им казалось, что он вынашивает планы какого-то решительного изменения своей судьбы. С первыми же крупными изменениями в раскладе большого руководства?

Кирилл по озабоченному, иногда вскользь брошенному взгляду Тимошина убеждался, что и он склонен к подобному сомнению!

…Корсаков прибавил шагу и понял, что на самом деле он тоже хочет серьезного разговора с Андрианом. Хочет его недоброй, обычной, почти циничной, «прищуренной» откровенности.

Даже больше! Кирилл шел к нему, как к человеку, который, как никто другой из его окружения, чувствует атмосферу перемен. Сегодняшних — пока подспудных… А главное — завтрашних! Как они оба понимали — неизбежных.

Кирилл вошел в приемную Карманова вместе с боем часов… Тут же открылась дверь кабинета и появился, не переходя порога своего кабинета, сам Карманов.

Он, усмехнувшись, посмотрел на свои часы… Потом на куранты напольного «Нортона» и сказал одобрительно:

— Не меняешься! Хорошо…

Жестом пригласил Корсакова в кабинет.

Усевшись в кресло, Андриан посмотрел в окно, потом перевел взгляд на Кирилла Александровича. Помолчал.

Взял со стола открытую толстую книгу, начал не спеша перелистывать ее…

Только теперь Кирилл понял, что же изменилось в облике Андриана…

На нем не было его «хамелеонов»! На столе лежали обычные, без теневых стекол, самые заурядные, рабочие, хотя и в достаточно модной оправе, очки.

— Как будем — на «ты»… Или на «вы»?

Корсаков не ответил.

— Ну? Так… Как же? — переспросил, подняв на него свои маленькие, того же сине-стального цвета, яркие глаза, Андриан.

Вопрос был задан со смыслом.

— Как получится… — уклончиво ответил Корсаков.

Легкая, ироническая гримаса пробежала по похудевшему лицу Карманова.

Корсаков заметил, что он несколько физически сдал. Уже не так налито-тяжелы были его плечи. Чуть мясистее и как-то мягче выглядели руки. И весь он похудел, сузился…

— Вот… Перечитываю Ивана Александровича, — отложив книгу, издалека начал Карманов. — Гончарова! И знаешь, о чем думаю?

Кирилл вопросительно посмотрел на него. Интонация Карманова была доверительно-раздумчива.

— Все-таки вроде… Действительный статский советник! Вся жизнь — на службе! — Он усмехнулся: — Вроде нас с тобой? А ведь какие романы писал! А? Какая духовная свобода! Раскрепощенность мысли… И это — при генеральском-то чине?! При таком стаже?

— Может, и нам пора — за романы? — улыбаясь, продолжил его мысль Кирилл Александрович. — А я-то все думал… что ты меня так срочно позвал?

Посмеялись…

— Нет! Нет! Ты — подумай! — снова начал Карманов. — Романы у нас могли писать только дворяне!.. — Свобода какая-то в них была… От рождения! От предков. От избранности своей… Что ли?

Он вздохнул, поморщился.

— Да! Честь — вещь естественная! Кровная… Широта! С шести лет в гвардию записывали? В шестнадцать отец отправлял с дядькой-крепостным в свободное плавание. А тут тебе… Пугачев, и Швабрин, и императрица… А ему — хоть бы хны! Один завет отцовский в уме: «Береги честь смолоду»!

— «Капитанская дочка…» — согласился Корсаков.

— Она, она! Ты можешь спросить — а как же наши? «Тихий Дон»? и Федин, и Леонов? А ответ-то? Ведь тот же…

— Снова — «освобождение души»? — внимательно разглядывая Андриана, спросил Корсаков. — Отсутствие изначального рабства?

— Вот-вот! Недаром Антон Павлович писал — «по капле изживать из себя…» И не кто-нибудь, а сам Чехов!

Он поднял вверх указательный палец.

— А рабство-то в себе — чувствовал! Знал! Боялся, выжигал… А оно-то все равно — было! Не красовался же он прилюдно?! А?

— Было — было… — забарабанил пальцами по столу Корсаков.

— Ты о чем-то… Не о том думаешь! — вдруг рассмеялся Карманов. — Я тебе — о классике! А ты… Все о нашей «кухне»? О «будничном»… По лицу вижу!

Он встал из-за стола. Прошелся за спиной сидевшего у стола Корсакова. Вздохнул где-то за спиной Кирилла — тот не поворачивал головы. Не следил за передвижениями хозяина кабинета.

— Нет! Нет! Не просто… Все эти наши мысли! — беря в единомышленники Корсакова, продолжил Андриан, возвращаясь к креслу.

Лицо его теперь было серьезно, нахмурено. Еще раз Корсаков отметил, что Андриан стареет — выглядит на все свои полсотни.

Это уже был не «человек без возраста», а обремененный немалыми заботами, сложившийся, «тертый», большой чиновник.

— Как тебе. У Тимошина? — как бы между прочим спросил он.

— Спокойно!

— Это и плохо… Что спокойно! — с напускной, строгой веселостью ответил Карманов. — Затаился что-то последнее время Сергей Венедиктович… Все ждет чего-то? А так ведь всю жизнь… Можно прождать? А?

Несмотря на язвительную интонацию, слова Карманова мало что означали. Все это были только приступочки к основному разговору.

Он снова рассмеялся, но сам думал совсем о другом.

— Давно Ивана Дмитриевича не видел?

— Мельком как-то… В коридоре.

Корсаков напрягся.

— «Мельком»… Говоришь? — задумчиво повторил Андриан.

Андриан набрал воздуха в легкие. Снова поднялся из кресла. Решился, наконец, на откровенность:

— Нервничает… Нервничает наш дорогой Иван Дмитриевич!

Корсаков промолчал.

— Другому бы не сказал! Тебе — скажу… «Надулся, надулся…» Наш Иван Дмитриевич. Как ребенок — «надулся»! А ведь есть… Есть за что?

Кирилл сидел с каменным видом, как будто все это обращалось не к нему.

— По твоему… Хотя бы «делу»? Кто нашему бывшему Генеральному… Боялся правду сказать?

Кирилл по-прежнему молчал, но Карманов словно не замечал этого.

— А ведь дело было… Нешуточное! Хорошо, что ты проявил характер, принципиальность… Правда, тебе эта принципиальность стоила! Может… Нескольких лет жизни! Но ведь поправили!

Он строго посмотрел на Кирилла Александровича, как бы ожидая его благодарности… Кирилл отмолчался!

Андриан надел очки. Взял небольшой, плотно и мелко исписанный листок… Снова положил его на стол, чистой стороной вверх.

— В общем… Так! — начал он уже другим, бесстрастным, «аппаратным» голосом. — Не наше с тобой дело судить… «Большая» это была промашка… с Карсьеной? Или «малая»?! Но Ивану Дмитриевичу отвечать за нее… Придется!

Он снял очки, снова сел в кресло. Заглянул в листок и снова положил его чистой стороной вверх. Будто подсматривал в шпаргалку.

— Всю историю ты изложишь. Подробнейше! Хронологически… Включая последнюю командировку, данную тебе Манаковым…

Он назвал фамилию дяди, как будто это был совершенно посторонний для него человек. Словно он сам лично к этой акции не имел никакого отношения!

— Точные даты… Места! Встречи… Частные, официальные… Номера телеграмм, адресатов! Ответы из Москвы… Ну, те, с которыми тебя ознакомили?! Ну, и…

Он на мгновение замер.

— И все-таки… Без линии — «Пираев — Нахабин — Жигач» — тоже не обойдешься? А?

Увидев, что Кирилл хочет возразить, повысил голос.

— Понимаю! С этой линией дело становится… Грязненьким? Да, там твои… Отпрыски… Как-то замешаны? Все понимаю! Но…

Он даже развел руками, как бы показывая собственное бессилие.

— Но! — Повторил он уже строже. — Есть прямое указание. Есть сроки. И есть…

Андриан задумался. Неожиданно надолго… Даже нахмурился.

— И есть… Долг! Партийный…

Кирилл Александрович все понял…

— Партийный! Повторяю!

«Логинова «топили»! Не теряя ни дня… Успевая до скорых, кажется, вот-вот наступающих перемен. И «топили» — при его помощи!

Да, что там «помощи»?! Он выставлялся чуть ли не главным свидетелем обвинения!»

— Не… Жидко ли? — неожиданно спросил он Карманова.

Тот не понял.

— Не «жидко ли», спрашиваю? Моя персона? С какой-то… скольколетней давности Карсьеной? Против — самого Логинова?

Карманов тоже рассмеялся — неожиданно легко, почти радостно.

— А это — уж не твоя забота! Слышал байку про комара. Который случайно сел на гигантские весы… Комаришко-то все решил! Куда они качнулись…

Андриан так развеселился, что не мог остановить нервный свой смех.

Все-таки он не был уверен! В нем, в Корсакове?!

— Ну, а что мне… Будет? — почти в открытую, словно прицениваясь, спросил Корсаков.

Карманов смолк.

— Ты что? Не слышал?

— Что… именно?

— Есть такие слова… Которые произносятся редко… — печально проговорил Андриан. — Но значат они — ой, как много.

Корсаков рассмеялся.

Это удалось не без труда, но произвело впечатление. Андриан даже сморщился. Передернул плечами, как от озноба…

— Будет! Будет тебе… — сказал он неопределенно. Но тут же, почувствовав собственную слабинку, снова повысил голос. — И вообще… Что это за торговля?!

— Большой куш… В банке! — почти нагло бросил ему покрасневший Кирилл Александрович.

Корсаков боялся сейчас только одного — сорваться. Это было бы его проигрышем!

— Ну, ты… «Образовался»! — уже совсем недобро начал было Карманов… На мгновение мелькнул тот юный Андриан…

— Открывай! Открывай карты… Что там у тебя? — уже наступал Кирилл. — Да только что-нибудь посолиднее! Посол, например! В солидную страну! Или член-коррство?! Ну, на худой конец — директор ипподрома! Бо-о-льшие деньги там, говорят, проходят?!

— Молчать!

Андриан грохнул кулаком по столу. И почти зашипел:

— Забыл? Где ты! В каких стенах?

— А ты? — спокойно парировал Корсаков. — А если… Я от тебя?! Прямо к…

— От меня — прямо… — Карманов задохнулся от гнева.

Да! Не те были уже времена! Не та сила, власть не та! Да и характер — не дядин.

Андриан сам понял это.

Он справился с гневом и сказал спокойно:

— Я тебе — дело! А ты? Гаерничаешь? Паясничаешь! Да иди ты… К кому хочешь!

И он махнул рукой.

— Посмотрим только, кто тебя утешит? Даже интересно будет!

— А ты за мной приставь… Кого-нибудь! Пусть побегает… Послушает! К кому я плакаться пойду?

— А ни к кому ты… Не пойдешь! — устало ответил Карманов. — Ты — умный! И терпеливый! Твоя тактика на ладони… Выжидать!

Он помолчал.

— Только смотри! Как бы всю жизнь… на это приятное занятие… Не извести!

Он бросил карандаш об стол. Встал, давая понять, что разговор закончен. Но он не был закончен для Корсакова, и Кирилл не поднялся со стула.

Андриан вопросительно посмотрел на него.

— Откровенности… ждешь? Не будет!

Он помахал пальцем перед Кирилловым носом.

— Только и тогда… В те годы! До которых ты так жаждешь дожить… Мы будем здесь! — Он постучал по своему столу. — Или даже выше! А ты… Будешь ждать еще двадцать лет? До полного уже… Старческого, так сказать, маразма!

— Не думаю…

— А ты — подумай! — похлопал его по плечу Карманов. И добавил искренне: — «Хозяйство» наше — большое! Когда придет пора… Умные люди будут ставить на тех… У которых — есть вес!

И добавил, уже совсем как маленькому:

— Которые что-то, да значат! Без них ничего не будет?! Ну, а клерки… Они и есть — «клерки»!

Он подтолкнул Корсакова к двери. Бросил на прощание:

— Я о другом думаю… Как ты сегодня вспоминал? «Береги честь смолоду?»

Корсаков снова подошел к Андриану Карманову.

— А может, тебе действительно? За романы приняться? А? Вроде ты — «освободился»… От всего! Дальше — уже некуда?! — продолжал тот.

Кирилл с удовольствием, мгновенным движением, влепил ему увесистую, звонкую пощечину. Голова Андриана только дернулась в сторону.

Когда Корсаков оглянулся, он увидел распахнутую дверь. Почти счастливую улыбку секретарши…

«Пощечина была дана при свидетелях!» А это было чревато… «Судом чести».

«К сожалению? Или к счастью?» — об этом сейчас Кирилл Александрович не думал.

2

Однажды, примерно через месяца два после пощечины, Кирилл засиделся в кабинете.

Работы за последние дни скопилось много — мир привычно (и даже чуть выше обычного!) бурлил. Бурлил, несмотря на непреложные летние отпуска…

Он не сразу услышал звонок местного телефона.

Снимая трубку, он уже почему-то понял, что звонят от Ивана Дмитриевича…

Наверно, он просто все это время ждал его звонка. (Еще тогда, на похоронах, Логинов только с чувством потряс его руку, но не сказал ни слова…)

— Чего ты так долго… Засиживаешься? — Не представляясь, начал Логинов. — Или что… Домой не тянет?

— Работа! — Только и нашелся что ответить Кирилл Александрович.

В трубке помолчали. Потом раздалось кашляние, словно Логинов решался на что-то.

— Давно я хотел к вам заехать. — И неожиданно. — Ты на машине?

— Нет… — растерялся Корсаков. — Но можно вызвать «разъездную».

В трубке помолчали.

— Нет… Это не годится!

Иван Дмитриевич был недоволен.

— Тоже мне проблема… Неожиданная! Ну, хорошо! Жди меня через четверть часа… У памятника — гренадерам! Все!

Логинов положил трубку так внезапно, словно к нему кто-то вошел…

Корсаков откинулся в кресле. «Слишком долго… Слишком давно он ждал этого звонка…»

Опоздав минут на семь, Логинов подъехал на незнакомой Кириллу черной «Волге» без особых антенн, шторок — и других признаков машины высокого начальства…

Логинов молча распахнул дверь и жестом пригласил Кирилла сесть рядом на заднее сиденье. «Волга», остановившаяся только на мгновение, тут же набрала скорость.

— Проедемся немножко? — усталым, мирным голосом спросил Иван Дмитриевич. — А потом выйдем, погуляем… Перед твоим домом.

Ехали молча и быстро — шофер смело шел на обгон, иногда даже на явное нарушение… Адрес корсаковского дома он знал. За всю поездку — ни разу не обернулся, не посмотрел на висевшее перед ним зеркало заднего обзора.

«Корсакова для него — словно не было в машине»!

Логинов скосил глаза на Кирилла и усмехнулся.

— Не хотелось… Чтобы лишнее болтали! — сказал Логинов, когда они вышли из машины за два квартала до корсаковского дома.

«Волга» уже исчезла за поворотом…

Логинов ни слова не сказал на прощание так и не обернувшемуся на них шоферу.

Только крутой, по-солдатски выбритый, молодой затылок остался в памяти Корсакова…

Было уже часов десять вечера. Машин и прохожих в этих старых переулках было мало. Неясное шевеление света в уже ночном небе можно было принять за низкие облака… Или за игру света огромного, еще в полную силу освещенного города.

Логинов полез за платком и неожиданно звучно высморкался.

— Вот ты… И круглый сирота?! И одновременно — дед!

Слова прозвучали мягко, по-стариковски.

Он смотрел на Кирилла взглядом простого человека, опоздавшего на семейные торжества — и на горькие, и на радостные.

Кирилл не хотел продолжать разговор об отце, промолчал.

— Да-а… Дочка родила? Нахабинский… Значит?

Логинов померк, стих.

— Многого… Ты не знаешь!

Это был уже прежний, мгновенно замкнувшийся, Логинов.

— Хоть от позора… Нахабин спас сына своего! И дочь твою! Вот, как получается…

Неожиданный прилив ярости так же неожиданно прошел, как и возник. Снова Иван Дмитриевич смотрел на сына своего старого друга, «второго отца», с почти нескрываемой, расслабленной нежностью.

— Сколько тебе… Сейчас?

— Сорок шесть. Стукнуло!

Корсаков тоже отчего-то растрогался.

— Вот-вот… Правильно все! Так и должно быть — сорок шесть!

Логинов что-то всерьез подсчитывал в уме.

— Подумать только… Почти — полсотни) — рассмеялся он. И вдруг неожиданным, каким-то деревенским, от плеча, ударом несильно хлопнул Кирилла по спине. — А все… такой же! Дуррак!

Он рассмеялся — открыто, громко, радостно — на всю улицу!

— А ты подумай — сколько же мне?! Отцу было бы под девяносто?! Мне семьдесят — скоро — пять! Тебе — под пятьдесят! Сыну твоему — лет эдак двадцать один… И еще родился… Александром назвали?!

Кирилл невольно кивнул головой.

— Так я и знал… Что именно Сашкой! Санькой…

Логинов внезапно забасил на почти дьяконовской ноте: «А-а-ле-екса-андр!».

Он обхватил, облапил своими, еще могучими руками Кирилла Александровича. И снова, чуть оттолкнув, спросил (с лихостью, с хитрецой!) с пониманием всей Кирилловой обиды на него.

— Ну, что стоишь? Зовешь в дом? «Али — нет»?

— На поминки? — прищурился Кирилл.

— И на крестины! И на поминки! На все… Поди, не чужой я еще? Для тебя?!

В вопросе этом были и вызов, и мольба… И приказ!

Кирилл вдруг почувствовал… Почти озноб! Еле-еле смог справиться с не слушающимися его губами.

— Нет! Все нужно… В свое время!

И добавил — жестче:

— А поминки давно уже прошли! Да и ребенка… Только разбудим!

Он слышал участившееся, тяжелое дыхание Логинова.

— Ну… Ты! — Вскинулся было Иван Дмитриевич, но сдержался. Добавил тише: — Обижаешься? Напрасно! Я же все, что мог…

— Не знаю… Какие у вас были счеты с отцом? Это вам надо было их выяснять… Самим!

— Мы-то, кажется, выяснили… С ним! А вот с тобой?

Кирилл чувствовал — еще немного и наговорит лишнего.

— А со мной? У вас?! Никаких счетов — между нами — нет! И быть — не может! Кто — «вы»… И кто я?! Я лучше вас сейчас на такси посажу… А то… Еще вас потеряют?! Весь город переполошат! Вон, вон… Такси!

Кирилл Александрович — опрометью — бросился к медленно ехавшему по их кривому переулку такси с зеленым огоньком.

«Лишь бы не отказался везти!» — молил он бога.

…Логинов молча сунул руку для пожатия. Медленно втиснулся в непривычное кресло старого «такси».

— Нет! Неважный из тебя… «Карьерист»! — Наконец нашел слово Логинов.

Не обернувшись на оставшегося стоять (почти посредине мостовой!) растерянного, словно пьяного, но почему-то необыкновенно счастливого Кирилла.

Корсаков, не помня себя… Добрел до дома.

Поднялся на лифте на свой этаж. Всунул ключ в дверь своей квартиры, но почувствовал, что ее уже кто-то отпирал с другой стороны.

— А у нас новость! — заявила с порога Марина. — Генка — женится!

— Потом, потом… — только и смог произнести Кирилл и отодвинул Марину. Сбросил ей на руки пальто и быстро, чуть покачиваясь, побрел к себе в кабинет.

— А папа-то у нас… Пьяненький! — услышал он за спиной дурашливо-веселый голос Галки.

Кирилл рухнул на свою тахту, только успев сбросить башмаки.

За стеной, в гостиной, слышались возбужденные голоса. Звяканье посуды, музыка…

«Пусть я — пьяненький!!! Это очень даже хорошо. …Быть пьяным! Без вина… — Улыбался про себя Корсаков, утыкаясь лицом в мягкую, привычную подушку. — А вы… Молодцы! Вы веселитесь! Выходите замуж! Женитесь! Рожайте детей… Живите! А я просто пьяненький… Дур-рак! И неважный «карьерист!»

Его мысли сейчас были далеко… Но все тело ломило — это было, как приятная, постепенно отпускающая боль…

Да! Он — сделал глупость… Практически прогнав Логинова! Он — дур-рак?! О! Нет! Он — сын своего отца! «Он — Корсаков!»

Кирилл даже повторил свою фамилию вслух.

Пьяненький… заносчивый дур-рак! У которого сплошные неприятности? А-а! Они всегда у него были… И будут! А теперь — просто польются… Как из рога изобилия? Надо же знать Ивана Дмитриевича! Карьера его… Вполне возможно! Кончена!

Он понимал все это… Боялся! Но сейчас… откинувшись на спину… Все равно улыбался!

Что у него могут отобрать? Детей? Жену? Внука? Должность? Партийный билет? Эту квартиру? Да?!

Все могут! Да, да… Могут! Отобрать! Могут… Что поделаешь!

Но ведь что-то… И не могут?! Как бы ни пытались?! Например, его мысли, его поступки… Его отца, мать…

Не могут изменить того, что он — Корсаков! А не «Иванов, Петров, Сидоров…» И дай Бог счастья — всем этим «Ивановым, Петровым, Сидоровым!!!»

Но он-то, Кирилл… К сожалению или к счастью… другой! Он — дур-рак! Да! «Плохой карьерист». Да! А еще кто?!

Кирилл перевернулся на тахте и положил голову на сложенные в замок кулаки.

И еще…«Круглый сирота!»

Он даже нахмурился, рассердился на самого себя.

«Здоровенный сорока-с-лишним-летний — или сколько точно там? — бугай! С семьей, с детьми, с внуками… С целой жизнью за плечами… И — сирота?! Дудки-с!!!»

Кирилл снова упал лицом в жестковатую ткань тахты и понял, как ему плохо — без него… Без отца!

Никогда никому он не признается в этом! Но плохо… Плохо… Плохо!

С самого дна души (может быть, из чувства противоречия, сопротивления?) возникло другое. Пусть бесчеловечное, жестокое.

Плохо? Да… Но и хорошо — одновременно! Да, да! Хорошо! Потому что уже не на кого перекладывать все… Все, что полагается вынести человеку. И плохое, и хорошее! Все — самому! Все — на свои плечи…

Пусть кощунственно… Пусть!

Но ведь — правда!

Не сирота — я! А сын своего отца!

Кирилл усмехнулся… Так патетичны показались ему его же мысли. Он заставил себя расслабиться. Посмотреть на светлеющий в темноте прямоугольник большого окна…

Да! И у него когда-то… Да, да! Были эти мысли… Всю жизнь он старался делать свою работу как можно более тщательно! По-военному четко, но независимо. В полную меру именно своего, диктуемого самыми ранними и жесткими законами собственного разума. Он почти с брезгливостью относился к бездельникам, к «сачкам». Сторонился их. Держал дистанцию с детьми очень влиятельных, уважаемых людей. Да! Это часто приводило к чувствительному для него неудовольствию их родителей. Но Кирилл даже в этом находил какое-то мстительное удовлетворение — в своей непреклонности, в нежелании «понимать и идти навстречу».

Да! Он мог бы сделать гораздо более успешную Карьеру… И самое это понятие «Карьера» было для него не чуждо! Знакомо с детства. Он знал, что его предки были служивые люди. Но они служили не только какому-то там царю… Они служили в первую очередь Отечеству… Мощи нации, культуре народа. И Кирилл находил в себе те же… Их качества! Собранность… Честь. А если понадобится, и строгость — «до жестокости»!

— Да! Я — сын Александра Кирилловича Корсакова!

А его обида? А ведь точно — она всегда была — обида! На того, кто предал! Обида только на того, кто сильнее, надежнее, старше?! (Мы же не обижаемся на детей!) Пусть… Это будет боготворимая тобой женщина! Пусть неразрешимые, казалось, обстоятельства? Пусть даже закон!

Даже обида на общество! На время! На государство…

Все эти вещи — сильнее, старше, страшнее! Они скованы и переплетены одной цепью! И что такое перед ними — ты?! Один? Маленький, беззащитный… Перед всеми? Перед людьми… Лицами… Страхами?!

Неужто даже самое страшное — Смерть! — кажется облегчением? Спасением… Обиталищем покоя?

«Перед — Ними?»

Где-то он читал, откуда у человека страх перед смертью? Там было написано… «Это не что иное, как воспоминание страха рождения. Когда я, раздирая в крике рот, отделился от какого-то пласта и всунулся в неведомую мне среду, выпал на чью-то ладонь… Разве это не было страшно?!»

Кирилл рывком сел на тахте, закурил. Мозг его работал горячечно-ровно, словно какой-то гигантский, учащенный пульс бился в голове.

Страшно подумать — но этот страх… Страх перед жизнью проходит, когда физически умирают твои родители! Да! Люди, родившие тебя. Что это? Реальность — края? Реальность того, что ты — следующий в роду? Последняя рухнувшая защита? Между тобой… И всей этой гнетущей, могучей тяжестью бренного нашего существования?

А что остается? «Мужество обреченного?»

Его, освещенный разумом и целью, — «кураж»? (Так говорят в цирке?)

Долг?! Перед всеми… Да! Долг — от Бога! Перед всеми — до самого ничтожного твоего поступка, помысла? До самой последней крупицы памяти!

И смирение?!

Он не слышал, как открылась дверь… Только увидел в темном проеме двери силуэт сына.

Кирилл понял, что Генка пришел с чем-то важным… За стеной стало тихо… Но не так тихо, когда все уходят, а когда все остались на своих местах и ждут, прислушиваются…

Ждут решения.

— Не надо зажигать света, — попросил сын, увидев, что Кирилл потянулся к выключателю.

Генка сел рядом с отцом на тахту и вынул пачку сигарет, протянул отцу.

— У меня свои… — Корсаков закурил.

— Я женился… Отец! — сказал, словно выдохнул, Генка.

Боясь, что отец опередит его вопросом или поздравлениями, поспешил сказать самое главное.

— Она — иностранка! Студентка из Италии. Тоже Мария… Она — там!

Он кивнул в сторону гостиной.

«Смирение…»

— Почему — тоже? — как можно спокойнее спросил Кирилл Александрович.

— Ну… Как бабка!

Генка радовался, что, кажется, нашел общую с отцом нить.

— И это… Все решило? Имя?!

…Кирилл сидел с открытыми глазами и ясно видел, как мать вышла кормить голубей. Они слетались к помойке их П-образного, пятиэтажного дома. Старик в телогрейке, небритый, «с утра поправившийся», копался в бочках. Нашел сравнительно целые иностранные пакеты с наклейками. Увидев маму, кормящую голубей, сказал: «Тебе Бог за голубей… Все грехи твои простит».

Мать улыбнулась. Утро было свежее, пальто было на ней светлое… И сама она казалась не такой уж старой.

— А есть что прощать? — подмигнув, спросил старик.

Мать улыбнулась, поправила уже редкие, белые волосы и только кивнула головой.

— Тогда значит… Спасешься! — успокоил ее мусорщик. А потом подумал и протянул одну из сумок: «Тебе не надо сумку? А? Могу подарить».

И мать заплакала.

Кирилл Александрович не знал… Что полчаса назад, во сне, скоропостижно скончался Иван Дмитриевич Логинов…

Не мог знать он и того… Что через несколько месяцев наступят еще более важные события! И придет новая Эпоха…

Какой она будет, эта новая Эпоха, — рассудит История! В нее — в новую Эпоху, малюсенькой искрой вольется и его дальнейшая жизнь… Постепенно разгораясь, она будет подыматься ввысь! Пока не потухнет! Не исчезнет в небытии…

И уж совсем он не мог знать… Что когда наступят последние мгновения его земной жизни, то он, Кирилл Корсаков, почувствует то, что он называл своей душой, — взбунтуется! Не дав ему покоя кончины…

«Только то, что нам, вдвоем, удалось понять, выдержать… Успеть, преодолеть, просто суметь пережить (это самое малое!) — есть и всегда будет смыслом всего нашего… «секундного вихря!»

Только оно — обогащенное, горестное понимание смысла и счастья, — оно уже не пропадет! Не потеряется… Не исчезнет! Впечатанное то ли в клетки, то ли в гены… То ли еще — Бог знает во что… — будет говорить его добрая душа.

Не разнесется в безмерности и безначалии после нас!

И в этом победа всей неуклюжести и условности любой человеческой жизни…

И нашей — тоже!

Самая малая наша отвага и утлый труд — и в безмерно большом, и в безмерно малом!

Content

Карьера

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

ЭПИЛОГ

1

2