Макдональд Кетрин

Вор весны

Кетрин Макдональд

Вор Весны

Перевод группы BookBook. Копирование и распространение файла запрещено.

Глава 1

Сейчас восемь вечера, и улицы Лондона уже наводнены монстрами.

В молочном свете лампы, воя, кукарекая, смеясь, под моим окном проплывают оборотни, мумии, зомби и призраки. Они двигаются между яркими яблочно-красными автобусами, будто они неприкосновенные, непобедимые создания, а не хрупкие смертные, прячущиеся в прозрачной темноте.

Ну, не только монстры. Там есть несколько распутных кошек. Одна или две горячие ведьмы. Пьяный пират с очень настоящей бородой.

Я потягиваю горячий шоколад, прохладный октябрьский воздух пощипывает мою бледную веснушчатую кожу, и подаюсь вперед на подоконнике.

Никак не могу понять, нравится мне Хэллоуин или нет.

Мне, конечно, нравятся костюмы. Нравятся танцы. Нравится ходить туда, где есть еда в дурацкой тематике и великолепные украшения.

Но не очень нравится пьянство, дешевые пластиковые наряды или любая другая дикость, которая от не исходит. Одевая маски, люди забывают, кто они на самом деле.

Или же маска становится частью их. Лишь на одну ночь.

Маленький камешек стукается о бетонную крышу. Я выглядываю через край пожарной лестницы, помня о своих растениях в горшках. На тротуаре внизу стоит моя лучшая подруга Либби, разодетая в пух и прах, в чулках в сеточку, мятом бархатном жакете и сапогах на высоких каблуках.

— Персефона, Персефона, спусти свои волосы! — хихикает она, и я задаюсь вопросом, не пьяна ли и она. В выражении ее лица читается что-то вроде остекленевшего взгляда, заметно даже издалека и под сильно накрашенными глазами.

Я вздызаю, спускаясь на три этажа вниз по пожарной лестнице, чтобы удлинить ее. Либби легко вскакивает, красные губы растягиваются в небрежной улыбке. Слишком устойчивая, чтобы быть пьяной.

— Ты путаешься в своих мифах. Древнегреческая мифология с германским фольклором девятнадцатого века? Что бы сказал твой отец?

— Агх, — тянет Либби, поднимаясь по ступеням. — Не знаю. Но это было бы невероятно скучно. И я бы не стала слушать.

Мы снова поднимаемся на самый верх здания и садимся в моем маленьком саду на крыше. Это всего лишь узктй кусочек пространства на крыше перестроенного дома, на который выходит моя квартира. Я даже не уверена, что он наш, но поскольку никто другой не имеет к нему доступа, кроме как по пожарной лестнице, никто никогда не жаловался, что за эти годы я втиснула туда дюжину горшков и капшо. Капелька рая в это городской пустоши.

Моя полосатая кошка Пандора воет, выползая из одного из капшо, и шипит, когда замечает Либби. Она бочком подбирается ко мне и обвивантся вокруг моих ног, пока я глажу ее серый мех.

— Эй, мерзкое создание, — шипит Либби в ответ.

— Не называй ее так!

— Она ненавидит меня!

— В этом нет ничего личного. Она всех ненавидит.

— Всех, кроме тебя и твоего отца.

Я перебрасываю свои мягкие каштановые кудри через поечо, моргая на нее, надеюсь, невинными глазками.

— Ты пробовала ненавидеть нас? Нас трудно ненавидеть.

— Я пыталась, — признаются Либби, — и ты тоже.

Впервые мы с Либби встретились в летней школе самообороны, куда папа отправил меня, когда мне было одиннадцать. Я была совершенно безнадежна. А вот Либби нет. Каждый раз мч с ней были партнерами, потому что у нас одинаковый рост, но мне никогда, никогда не удавалось победить ее. Я думала, она ненавидит меня, услышав, что я не буду посещать занятия, когда школа возобновится, она была разочарована.

— Но… но ты ненавидишь меня! — заикнулась я.

Она была сбита с толку таким ответом.

— Почему ты так думаешь?

— Ты каждый раз меня била!

— Нужно побеждать своего протианика, чудачка. В этом весь смысл.

Либби нелегко заводила друзей, по крайней мере, тогда. Возможно, потому, что даже в детстве она была немного пугаюшей и больше называла тебя «чудаком», чем использовала твое настоящее имя. Может, по началу она мне и не понравилась, но я ее не боялась.

Я пригласила ее к себе домой поиграть в настольные игры и выровняла игровой счет. С тех пор мы подружились.

Слишком холодно, чтобы сидеть на крыше, поэтому мы забираемся в мою комнату. Это классическая комната принцессы: пастельные тона, цветочные узоры, множество оборок и кружев, из еоторых я, наверное, должна была вырасти, но не выросла. Тетя Имоджен всегда предлагает прийти и помочь мне превратить ее во что-то более «взрослое», но, поскольку я выросла с отцом, который преподает классику и слегка помешан на сказках, не понимаю, почему любовь к цветам должна означать, что я не могу быть взрослой.

Либби может не соглашаться. Она качает головой, глядя на одну из моих мягких игрушек, и плюхается на кровать.

Интересно, кем она нарядилась. Затем я щаметила, что она собрала две пряди своих блестящих черных волос в треугольники по обе стороны лица и подвела глаза больше, чем обычно.

— Распутная кошка? — спрашиваю я.

— Сексуальная кошечка, — отвечает она. — И спасибо.

— Эм… я так понимаю, ты здесь не для того, чтобы тусоваться?

Она устраивается на кровати поудобнее, скрещивая свои длинные загорелые ноги, как какая-нибудь модель.

— Что навело тебя на эту мысль?

— Либ…

— Да ладно тебе, девчонка! Это лишь на одну ночь. Одна маленькая вечеринка. Распусти свои волосы. Нарядись.

— А мы не можем просто остаться дома и посмотреть фильм ужасов? Почитать друг другу страшилки?

Либби стонет.

— Сефи. Нам по семнадцать. Я не говорю, что мы покончили с фильмали ужасов. Не говорю, что книги отстойные. Все, что я хочу сказать, так это то, что иногда, время от времени, я бы очень, очень хотела видеть, как ты просто расслабляешься и ведешь себя как обычный долбаный подросток, а не лишним героем из исторической драмы.

— Как грубо, — я надуваю губы, плюхаюсь на кровать рядом с ней и хватаю одну из оборчатых подушек. — Я не буду лишним героем. Я буду твоим главным героем.

— Главные герои занимаются многими разными вещами. Ты никогда ничего не делаешь.

— Главные герои сказок никогда ничего не делают.

— Ты хочешь торчать здесь, в своей слоновой башне, лжидая, пока какой-нибудь придурок с короной придет и спасет тебя?

Я стону.

— У-у, нет. Хотя подожди. Насколько велика корона? Он симпатичный? В его замке емть комната, посвященная искусству и ремеслам?

— Перестань валять дурака. Идем, Принцесса. Давай вызволим тебя из этой башни.

Я вздыхаю.

— Почему я с тобой дружу?

— Потому, что в этот момен было бы действительно странно перестать быть друзьями. Кроме того, я тебе нравлюсь.

С лестницы доносится папин голос, и я вздрагиваю, словно уже делаю что-то запретное, и он вот-вот войдет в комнату с большим, обиженным, щенячьим выражением полного разочарования во мне.

— Это ты там, наверху, Либби?

— Да. Мы с Сеф собираемся расслабиться здесь и посмотреть несколько фильмов ужасов.

— Девочки, хотите заказать питцу?

Пицца звучит очень заманчиво. Намного лучше, чем тайком сбежать и, возможно, быть пойманной и ранить его чувства.

— Нет, спасибо Профессор Си, — мгновенно отвечает Либби.

— Я захватила с собой целую лодку закусок.

— Либби, ты знаешь меня почти половину своей жизни. Можешь называть меня Проф.

— Ага, нет.

— Пицца остается в силе, если вы передумаете.

— Спасибо, папа!

Я только что солгала своему отцу. Или… или скрыла правду. Не очень приятное чувство. Я знаю, как сильно он волнуется, как сильно ему не нравится, когда меня нет дома. На прошлый Хэллоуин я была на вечеринке в доме подркги. Ничего безумного, родители тоже там были. Я пришла домой с опозданием на пять минут и застала Папу практически рыдающим.

Что ж… полагаю, он будет меньше беспокоиться, если не будет знать, сто меня нет дома. В данном случае это ложь во благо.

И танцевать будет весело…

Либби ясно видит противоречие в моих глазах.

— Дай нам час, — говорит она. — Один час. Если тебе не понравится, мы вернемся и сделаем то, что ты захочешь. И я обещаю, что мы вернем тебя к нужному часу. Справедливо?

— Он будет так расстроен, если узнает.

Глаза Либби озорно блестят.

— Если.

Дело не в том, что я не хочу выходить на наружу, я хочу. Хочу быть рискованной. Или, может быть, просто хочу этого хотеть, хочу быть смелой и отважной, как Либби, и не бояться неприятностей, последствий, печальных отцов и…

Я бы хотела, чтобы приключения были безопаснее.

— Идем, — стонет Либби. — В городе нет ничего страшнее меня.

Я поднимаю бровь. У нее может быть тело акробатв и сила атлета, но мне на ум приходит немало вещей пострашнее ее. Побочный эффект живого воображения и отца со склонностью слишком остро реагировать и думать о самом худшем.

Но… полагаю, она права. Она, конечно, умеет за себя постоять. Что может случится самого худшего, если мы будем держаться вместе?

— Аарон будет там.

Аарон — наш общий друг, который, возможно, влюблен в меня. Он хороший и милый, но я не люблю его и вообще с ним не встречаюсь. Однажды у меня был парень. Джек. С ним все было в порядке, но меня больше привлекала мысль о нем. Это, а также давление завести парня и посмотреть, из-за чего весь сыр-бор. С ним не было абсолютно ничего плохого, но половину времени, что мы проводили вместе, я больше думала о том, чтобы вернуться домой и свернуться калачиком с Пандорой и хорошей книгой. А может, и вязанием крючком.

Может, со мной что-то не так.

Может, мне действительно нужно отсюда выбраться.

— О… прекрасно! — смягчаюсь я. — Просто… не заставляй меня выряжаться во что-то… — я указываю на ее наряд.

— Сексуальное? Горячее? Привлекательное? — она ухмыляется, спрыгивает с кровати и идет прямиком к моему гардеробу. Это причудливая викторианская вещица, которую папа купил на аукционе, а я украсила ее белой краской и цветочными траыаретами… как и все остальное в комнате.

— Не переживай. Вся твоя одежда выглядит так, словно гувернантка викторианской эпохи пыталась сшить наряды из бабушкиных штор.

— Немного обидно.

— Это… оригинально, — предлагает она, вытаскивая теплый кардиган с большим круживным воротником. — У тебя есть чувство стиля. Уверена, я найду здесь что-нибудь нарядное…

На самом деле это не так уж и сложно. Она выудивает то, что я надела на весеннюю ярморку в стиле Возрождения, на которую мы ходили с папой год назад, и заставляет меня надеть это, заплетая мои светло-каштановые волосы в сложную косу и украшая ее десятками искусственных цветов, разбросанных по моему туалетному столику.

— Итак… кем именно я должна быть?

— Рапунцель. Да. Твои волосы достаточно длинные.

Наверное, еще одна глупая, детская выходка. Мои волосы по-прежнему доходчт до поясницы, и я не планирую стричь их в ближайшее время, даже если бабушка постоянно напевает, что мои кудри будут отлично смотреться в «разумном каре до подбородка». Лично я думаю, что выглчдела бы как лев.

Либби наносит на мои веки какую-то странную смесь золотых и лавандовых теней для век. Она гораздо лучше меня разбирается в макияже. Странная комбинация, но смотрится классно. Я чувствую себя бабочкой.

В качестве завершающего штрихв она достает ожерелье, которое выглядит как осколок стекла, но на самом деле представляет собой смолу с ягодами. Подарок от родственника, думаю, иди что-то, что я купила на блошином рынке. Идепльное украшение.

Я выгляжу довольно симпатичной. Может, дпже неземной, при правильном освещении, когда не видно, насколько дешевая ткань или насколько свободно кружево на манжетах.

Может, это не такая уж и плохая идея.

Может, я немного тщеславна.

Может, это нормально.

Соберись, Сефи. Расслабься.

Либби хочет, чтобы я обула туфли на каблуках, но я не хочу тащиться и спотыкаться по улицам Лондона в чем-то шатком, поэтому мы останавливаемся на паре гораздо более практичных ботинок. Я пытаюсь закутаться в пальто, но Либби говорит, что это полностью портит внешний вид. Мне разрешили накинуть шаль.

Она может затеряться.

— Вот, — говорит она, — идеальная принцесса.

Следует восхититься тому, как быстро она собрала все воедино. Может, я и не выгляжу уверенной и сексуальной, но смотрюсь действительно хорошо.

Либби настраивает мой ноутбук на фильм ужасов и увеличивает громкость до уровня, достаточного, чтобы убедить моего отца, что мы что-то смотрим, но не настолько громко, чтобы он ворвался и попросил нас убавить звук. Умно.

— Экипаж ждет, — говорит она, высовывая ногу из окна. — Давай же!

Я заворачиваюсь в шаль так плотно, как только могу, чувствуя, что меня тошнит от нервов. Когда мы спускаемся с крыши, краем глаза я замечаю вспышку чего-то серого, похожего на серебристую тень.

Смотрю вверх, но вижу лишь Пандору. Она жалобно мяукает, и я пытаюсь улыбнуться.

— Я вернусь раньше, чем ты успеешь оглянуться.

Глава 2

Мы садимся на метро до Ковент-Гарден и вываливаемся на мощеные булыжником улицы. Повсюду люди, рынок расцвечен цветами, фонарями и растяжками, воздух насыщен дымом и приторным запахом алкоголя.

Стеклянная крыша рынка полнится оранжевым светом, как тыква, выталкивая холодный, темный воздух.

Мы лавируем между толпами, направляясь в любой закоулочный бар, где вряд ли проверят документы, и где нас ждет привычная компания.

Я стараюсь быть взволнованной. Я повеселюсь, если будут танцы. Но бары, как правило, шумные, неприятные и переполненные, а мне нужно пространство, приличная музыка и хорошая компания.

Не то чтобы мои друзья были плохой компанией. Просто в подобных местах негде по-настоящему поговорить и…

Ну, большинство моих друзей не увлекается декоративно-прикладным искусством, детской классикой и не ходит со своими папами на ярмарки эпохи Возрождения. Но это круто, и мне это нравится, а иметь друзей, которые не насмехаются над тобой, — настоящий плюс, когда тебе семнадцать.

Аарон, конечно, не возражает, что мне нравятся эти вещи. Однажды он даже похвалил меня за платье, которое я сшила сама.

Может, мне стоит дать ему шанс.

Мы как раз собираемся свернуть в один из переулков, как кто-то тянет меня за локоть.

Этот кто-то одет как какой-то гоблин, доходящий мне лишь до пояса. Его маска причудлива, толстая зеленая резина словно приварена к коже. Ноздри длинного крючковатого носа раздуваются. Ребенок или актер?

— Это место сегодня для тебя, — говорит он грубым, хриплым голосом. Значит, взрослый, наемный артист, судя по качеству его костюма. Он показывает мне листовку. Она из плотной черной бумаги. Серебристая надпись переливается всеми цветами радуги, почти слишком красивая, чтобы быть настоящей. Ежегодный бал в честь Самайна. — Только по приглашению. Но ты можешь взять с собой друга.

Я поворачиваюсь к Либби, но она пишет остальным, чтобы узнать, где они. Когда я оборачиваюсь, гоблина уже нет. Я переворачиваю приглашение; на другой стороне напечатан адрес и маленькая карта

— Эй, Либс, зацени.

Либби убирает свой телефон.

— Классный флайер.

— Хочешь посмотреть?

Либби хлопает глазами.

— Прости, что? Сефи Картер хочет пойти в клуб?

— Это может быть и не клуб. Там написано, что это вечеринка. Флайер очень красивый.

— Выбираешь, куда пойти, по красивой листовке. Теперь понятно.

Еще мне нравится, что в нем используется слово «бал» и «Самайн». Звучит как что-то фантастическое, сказочное. Не так громко и неприятно.

— Пожалуйста? — прошу я.

— Остальные ждут…

— Мы просто сунем головы внутрь, посмотрим, что там…

Она вздыхает.

— Хорошо, но только потому, что я люблю тебя и заинтригована Любопытной Сефи. Она действительно может быть забавной.

— О, ха-ха.

Мы быстро идем к отмеченному на карте месту, — подземному бару, расположенному на одной из небольших улочек неподалеку. Над дверью — густой занавес из плюща и цветов. Подделка, конечно, но черные лепестки выглядят сделанными из лакированной кожи, и я борюсь с инстинктивным желанием протянуть руку и коснуться их. Сопротивляться нетрудно; вышибалы почти семи футов роста и одеты как огры. На них строгие черные костюмы, но лица напоминают голубоватый камень. Маски легко крепятся к их шеям, и я продолжаю смотреть, выискивая место, где плоть встречается с латексом, или место, которое пропустил визажист. Я ничего не нахожу. Безупречная работа.

Один из огров ловит мой пристальный взгляд. Он хрюкает — его голос похож на гравий.

Я обращаю внимание на людей, проходящих через двери. Мужчины с разукрашенными лицами, женщины в бальных платьях, люди в мантиях, несколько маленьких, гибких леди с мерцающей кожей и длинными крыльями, которые волочатся по полу, как накидки. Клянусь, они даже подрагивают.

И ни одной распутной кошки в поле зрения.

Либби читает табличку снаружи.

— Что такое Сам-Айн? — спрашивает она.

— Соу-вен, — говорю я ей. — Языческое слово. Хэллоуин, по сути.

Она закатывает глаза.

— Не могла бы ты как-нибудь почитать нормальные подростковые книги, пожалуйста?

— Я читала «Гарри Поттера».

— «Гарри Поттер» — это современная классика. Он не считается. И не для подростков.

— Я читала много непристойных подростковых романов о фэйри.

Либби ухмыляется на это, потому что тоже любит немного пошлости, и подмигивает мне.

Огры преграждают нам путь у двери.

— Приглашения, — рявкают они.

Как они заставляют свои голоса так звучать?

Я показываю свой флайер. Один из огров приподнимает бровь, но ничего не говорит. Они расступаются и позволяют нам спуститься под аркой, вниз по длинному пролету темной лестницы. Снизу доносится слабая музыка, она пульсирует, но не с громкой, яростной энергией большинства клубов. Она мелодичная, ледяная. Завораживающая.

Либби хмурится

— Приглашение?

— Это то, что сказал гоблин.

— Гоблин?

— Парень, раздающий листовки.

— Почему он назвал это приглашением?

— Не знаю. Полагаю, это часть всей шарады? В конце концов, это должен быть бал.

Мы достигаем последней ступени, и с губ срывается легкий вздох. Перед нами предстает совершенно новый мир.

Мы находимся в чудовищно большом зале. Я никогда раньше не видела такой большой комнаты.

Огромный куполообразный потолок расписан звездами и украшен арками из плюща и черных роз. Вдоль стен выстроились колоссальные столы для фуршета, уставленные самыми восхитительными блюдами из всех, которые я когда-либо видела. Фаршированные птицы, поблескивающие ягодами, зелень в сливочном масле, хрустящие овощи, нарезанные причудливой формой, нежная выпечка, карамелизованные фрукты с серебристыми соусами, засахаренные цветы, кусочки сыра с толстой, плотной кожурой. Пластины из мерцающего золота. По всему залу хлещут фонтаны вина и подаются в мерцающих кубках.

В конце комнаты находится помост, где на троне из переплетенных виноградных лоз восседает женщина в золотом. Она отвратительно, невозможно красива.

Но и все остальные тоже.

Каждый гость — произведение искусства. Рога, усыпанные жемчужными бусинами, сверкающие раскрашенные лица, кружащиеся маски, шелестящие шелковые платья, слои шифона, паутинки и тафты.

Не знаю, что разглядывать первым.

— Вау, — выдыхает Либби рядом со мной, стоя совершенно неподвижно. — Это единственный раз в нашей жизни, когда ты одета более уместно, чем я. Смакуй это, Сефи. Смакуй.

И я собираюсь, но слова так и не доходят до моих губ. Не могу произнести ни единого слова. Я ошеломлена и потрясена. Хочется смотреть на все и сразу.

Думаю, это ошибка. Так и есть. Это частная вечеринка. И ни в коем случае не бесплатно. Может, им нужно еще несколько человек, чтобы набрать количество или…

Либби, похоже, не заботит, как мало в этом смысла.

— Потрясающее место. Напишу остальных и попрошу их встретиться с нами здесь — как думаешь, это приглашение растянется на пятерых? Черт, здесь нет сигнала. Передай мне приглашение. Я вернусь наверх и посмотрю, смогу ли с ними связаться. Никуда не уходи!

Я отхожу от входа и встаю у буферного стола, разглядывая кексы. Я немного нервничаю из-за того, что беру что-то, все еще ожидая, что кто-нибудь обнаружит ошибку и вышвырнет нас вон. Но кексы, украшенные ягодками и бабочками, выглядят так мило.

— Я бы не стала, — раздаются рядом голос.

Женщина передо мной ослепительна. Она едва похожа на человека. Одета как какая-то эльфийка — заостренные уши увенчаны металлическими украшениями, такими тонкими, что похожи на кружево. На спине у нее завязан бант, но одежда не соответствует образу воина; она с ног до головы одета в серебро, его нити пробегают по ее темно-каштановым волосам.

— Это не для смертных, — говорит она каменным голосом и ускользает от меня.

Вау, какая преданность своему образу.

Я не беру кекс. Думаю, подожду, пока вернется Либби.

Кроме того, что-то в ее ледяном взгляде нервировало меня.

Я поворачиваюсь к танцорам, которые изгибаются, как тростинки в воде, совершенно синхронно. Их кожа — коричневый шелк, мраморно-белая, цвета морской волны и зеленая. Я хочу присоединиться к ним, но знаю, что буду выглядеть рядом с ними абсолютной идиоткой. Лучше подождать, пока другие, менее опытные люди не присоединятся к танцполу. Там стоит бедно одетый мужчина в лохмотьях, который выглядит так, будто ему не терпится к ним присоединиться.

— Кое-кто выглядит немного потерянным, — произносит голос позади меня.

Я вздрагиваю, голос пронизывает меня, какое-то странное смешение бархата и льда, грубое, зловещее мурлыканье.

Я поворачиваюсь к нему.

Прислонившись к буфетному столу, с бокалом в руке, стоит молодой человек, едва старше меня, высокий и стройный, как ива. Он одет как какой-то сказочный принц. Корона из шипов и перьев венчает его роскошные, черные как смоль, локоны, а скулы такие острые, что их, должно быть выделили золотом и серебром. Мягкие, опыленные губы растягиваются в ухмылке.

Егокостюм настолько темный, что кажется почти черным, и блестик, как масляное пятно. Каждая манжета украшена перьями и замысловатой золотой вышивкой. Детами просто безумны. Я хочу спросить, где он взял такой костюм, но при виде его лица в горле пересыхает, и я задаюсь вопросом, не опьянела ли я от близости. Улыбка, которой он меня одаривает, плавит.

Он неторопливо ко мне приближается, его походка подобна водяным волнам.

— Как ты сюда попала, юная смертная?

— Я… меня пригласили… — тупо бормочу я, жалея, что не могу ответить лучше. — У меня было приглашение…

— О? — он останавливается меньше чем в футе от меня, наклоняя голову. Слишком близко. — И где же оно сейчас?

— Оно у моей… моей подруги.

— Ты должна найти свою подругу и уйти, — говорит он, его голос стал тверже. — Здесь не место таким, как ты.

Как я и думала. Частная вечеринка. Тем не менее, он не должен быть таким грубым из-за этого.

— Для… для кого тогда? — спрашиваю я, отступая назад. — Таких… таких людей, как вы? Театральной ьруппы или чего-то в этом роде? Преданных косплееров? Сверхбогатых?

Он поднимает бровь.

— Это то, на на что это место похоже?

— Я не знаю, на что оно похоже.

Он снова подходит ко мне, отчаянно близко. У него странные глаза, золотисто-медовые, обрамленные черным и серебрянным. Контакты, конечно. Часть образа.

Я возвращаюсь к столу.

— Покинь это место, — говорит он, и, клянусь, его глаза мерцают. — Не возвращайся. Забудь, что была здесь.

Не знаю, откуда у меня берется эта смелость, но я отрываюсь от него.

— Прости, забыть, что была здесь? Что за чушь? Ты видел это место?

В его взгляде что-то мелькает, но не так, как раньше. Что-то вроде паники.

— Ты… ты не уйдешь.

— Было бы здорово, если бы ты это сделал, но нет, я не собираюсь, — на самом деле я внезапно решила остаться на всю ночь, танцевать, пока ноги не покроются мозолями, и есть все, что я, черт возьми, захочу.

Ну, может до одиннадцати.

Его глаза смотрят на мою грудь.

— Красивое ожерелье.

— Эм…

— Не хочешь чего-нибудь выпить?

— Я не пью, — говорю я ему. Я слишком юна и не принимаю напитки от незнакомых мужчин. — Ты флиртуешь со мной? Минуту назад ты говорил мне уйти. На самом деле, меньше минуты…

Он осушает весь свой бокал, отбрасывая его в сторону, словно бумажное полотенце, и направляется ко мне. Прежде, чем я даже успеваю осознать, что происходит, он хватает меня за руки и прижимается своим ртом к моему. Его поцелуй полон вина, оно скользит по моему языку. Его собственные проталкивается ко мне в рот.

Я отталкиваю его от себя, стирая со своего рта поцелуй. Кашляю от вина, проглотив половину.

— Прости, любовь моя, — говорит он с кошачьей улыбкой, — не смог устоять.

Я бью его по щеке, моя ладонь ноет. Это все равно что бить кулаком по мрамору.

— Иди к черту, — рычу я.

Улыбка дергается в уголке его красной щеки, но в этих золотых глазах таится что-то темное, вспышка чего-то меньшего, чем веселье, и гораздо, гораздо более опасного.

— К сожалению, вынужден еще немного задержаться.

— Кем, черт возьми, ты себя возомнил, подходя и целуя случайного встречного?

Я читала о таких мужчинах, как он, видела их в фильмах и сериалах. Тип тех пьяных идиотов, которые считают, что им все сойдет с рук, раз они пьяны, тех, над проделками которых все остальные смеются, будто пьянство — веское оправдание мерзкого поведения.

— Что с тобой не так? — я иду дальше. — Пощечина — меньшее из того, что ты заслуживаешь! Как ты смеешь целовать меня? Как смеешь вообще кого-либо целовать? Ты отвратителен, ты…

— Ухожу, — перебивает он, поднимая руки. — Как ты и хотела. Можешь кричать в пустоту, если хочешь, но я предлагаю сделать это в другом месте. Приятного вечера. Не говори, что я тебя не предупреждал.

Он возвращается в толпу.

Я сглатываю, вкус вина все еще чувствуется на моем языке. Я не большая поклонница вина, оно кислое и приторное. Но это вино так же сладко и ароматно, как гранаты.

Единственная приятная вещь во всем этом обмене слюной.

Либби материализуется у моего плеча.

— Этот парень только что поцеловал тебя? Я собиралась предложить избить его, но ты выглядела так, словно у тебя все под контролем. Ты в порядке?

— В порядке, — говорю я, качая головой. — Идем, давай потанцуем.

Я тащу Либби на танцпол.

— Ты дозвонилась до остальных?

— Джексон не берет трубку и не отвечает на сообщения. Оставила сообщение с фотографией карты в групповом чате. Я не собиралась ждать и оставлять тебя здесь одну, на всякий случай, ну… ты знаешь.

Если ко мне пристанет какой-то подонок?

— Конечно.

Я пытаюсь погрузиться в музыку, выкинуть из головы этого странного парня с золотыми глазами, но это нелегко. Я все еще чувствую его поцелуй на своих губах. Не в приятном, тянущем смысле, а так, как чувствуется удар — или синяк на коже.

Что заставило его это сделать?

— Выпить? — предлагает нам крылатая официантка.

Ах, да. Алкоголь заставил его это сделать.

— Э-э, да, спасибо! — говорит Либби, хватая стаканчик с золотистой пузырящейся жидкостью. — Сеф?

— Мне и так хорошо.

Либби закатывает глаза, словно это я веду себя по-дурацки, и делает глоток, вероятно, очень дорогого шампанского. Официантка неторопливо уходит, взмахивая крыльями.

Как она это делает?

Я ищу провода или что-то, что их оживляет, но они идеально соединяются с ее плотью. Должно быть, приклеены. И блеск… волоконная оптика? Поднимается сзади по платью?

Нас окружают другие танцовщицы, красивые женщины с раскрашенной кожей, голубой, зеленой и розовой. Они вталкивают в наш круг других людей, таких же, как мы, которые не совсем к нам принадлежат. Как минимум два бездомных, пьяный мужчина средних лет в шелковой рубашке и группа студентов.

Либби хихикает рядом со мной.

— Сеф, этот напиток такой вкусный! Ты должна его попробовать!

Но я не хочу. Во всем этом есть что-то… странное, аж мурашки по спине. Я больше не чувствую себя счастливицей из-за того, что нас выбрали для этой вечеринки. Я чувствую себя…

Напуганной.

Официантки кружатся вокруг нас, предлагая нам напитки, пытаясь заставить меня сделать глоток. Цвета комнаты расплываются, и на секунду мне кажется, что они летят.

Мои глаза ловят странного парня, которого я видела раньше. Он стоит в углу за помостом, в дальнем конце комнаты и с некоторой настойчивостью разговаривает с женщиной с оливковой кожей. Оба смотрят на меня.

Я отворачиваюсь, сердце колотится.

— Либби, думаю, нам нужно идти.

— Идти? — она не перестает кружиться. — Но нам так весело.

— Либ… — я хватаю ее за руки. Ее зрачки расширены. Ей подсыпали что-то в напиток?

Раздается звук труб. Остальная музыка замирает, и танцоры смыкаются вокруг нас.

Двери распахиваются. Группа существ с уродливыми лицами собирается вместе, гоблины и тролли, другие существа с уродливыми лицами, длинными серыми конечностями, мохнатыми руками.

Нет, нет. Люди, переодетые в существ. Потому что иначе… это не имеет никакого смысла. Комната не может на самом деле быть заполнена гоблинами и упырями.

И та женщина-пикси не летала.

Все это изысканно детализированные костюмы.

Верно?

Это темное чувство снова поднимается.

Толпа у двери расступается, открывая чудовищно высокого мужчину с чем-то похожим на рога, растущие из его головы. И его ноги. его ноги — раздвоенные копыта.

— Вау, — завороженно произносит Либби рядом со мной, — отличные спецэффекты.

В толпе воцаряется тишина, когда он шагает к возвышению в другом конце комнаты. Он проходит мимо, и я зацикливаюсь на его ногах, пытаясь понять, где находятся его ступни. Может, это протезы?

Это выглядит слишком реально для чего-то, что абсолютно не может быть реальным.

Он кланяется сидящей на троне женщине. В ее волосы, будто из чистого золота, вплетена золотая корона из листьев и роз. Ее платье — ковер из лепестков, шлейф струится по ступеням.

— Моя Королева, — говорит рогатый мужчина, опускаясь перед ней на колени.

Она встает, чтобы поприветствовать его, и тишина становится оглушительнее.

— Приветствую тебя в этот прекрасный Самайн, наш брат из Двора Неблагих.

Он держит голову опущенной.

— Поднимись, Король Валериан, и посмотри на свою дань.

Его гоблины окружают нас, некоторые из них размахивают копьями. Одна девушка издает писк, но остальные просто смеются. Они пьяны. Думают, это игра.

И это должно быть игрой, верно?

Верно же?

Либби хватает меня за локоть.

— Это безумие, правда? Я люблю это место. Так рада, что мы сюда попали.

А я нет. Не рада, и не думаю, что ты должна радоваться.

Королева соскальзывает со своего помоста. Толпа кланяется, отступая назад. Она подходит, чтобы по очереди осмотреть каждую из нас, и у меня возникает странное представление о том, каково это — быть насекомым.

Она останавливается передо мной, и длинная, змеиная улыбка расползается по ее губам. Она приподнимает мой подбородок своим изящным пальцем. Я довольно высокая для девушки. И не привыкла смотреть на женщин снизу вверх. Но эта леди… она заставляет меня чувствовать себя крохотной.

— Эта, — говорит она.

Гость — не знаю, кто — испускает вздох. Нечто испуганное и почти гортанное. Несколько других выглядят встревоженными, словно в ее выборе что-то не так.

Но это игра, игра. Всего лишь игра.

Два гоблина толкают меня палками, медленно подталкивая к центру комнаты. Мозаика на полу светится, там стоит широкоплечий мужчина с очень длинным мечом.

Он улыбается мне, но это та же улыбка, что и у королевы, лишенная всякой теплоты.

— Эм, не уверена, что хочу дальше играть, — шепчу я.

Несколько человек смеется, но многие другие отводят глаза.

Либби делает шаг вперед, протрезвев.

— Эй, смотрите, ей не нравится… — гоблины сжимаются вокруг нее. — Послушайте, я не трону вас. Уйдите с дороги.

Они не двинулись.

— Либби, — продолжаю я, мой голос слегка дрожит, — Либби, я бы хотела пойти домой прямо сейчас…

— Вы слышали ее, — говорит Либби, отталкивая копья. — Дайте ей…

Меня тащат в центр.

— Сефи! — кричит Либби. Она пинает одного гоблина в голень, вырывая у него копье и одним плавным движением сметая несколько других, но двое вышибал хватают ее за руки, прижимая их к спине. — Отпустите! Отпустите меня и ее.

Она продолжает бороться, но даже ей не сравниться с их силой и количеством. Ее глаза широко раскрыты, и, думаю, она так же, как и я, понимает, что со всем этим что-то очень, очень неладно.

Нас накачали наркотиками и втянули в какой-то изощренный культ?

Или… или я действительно вижу то, что, как мне кажется, я вижу?

— Дворы Благих, мы собрались здесь в Самайн, чтобы отдать дань уважения нашему Неблагому Двору, предложить им дар в обмен на еще один год мира, — пропевает королева. — Король Валериан, ты принимаешь нашу жертву?

Жертву. Это слово стучит в моей груди, как барабан.

— Принимаю, — произносит он торжественно.

— Превосходно. Лорд Арес, вы не возражаете?

Где-то во мне восстает дочь профессора литературы. Арес? Как греческий бог войны?

Я бы подумала об этом больше — о странности пересечения, о фэйри, слившихся с греческой мифологией, — но мой разум захвачен словами королевы.

Жертва.

Меня дергают, ставя перед широкоплечим мужчиной с мечом, и я думаю, что сопротивляюсь, но не могу быть уверена. Мне кажется, могла даже закричать или заплакать. Думаю, Либби тоже.

— Пожалуйста, — шепчу я, — я опаздываю домой. Мой отец будет искать меня…

Очередной смех, громче, чем раньше.

Они собираются убить меня?

— Довольно, — произносит мрачный, холодный голос. — Боюсь, я могу предъявить право на эту жертву.

Парень, укравший поцелуй, прорезал толпу, нервные взгляды заметались по комнате, словно это предъявление права было хуже, чем человек с огромным мечом.

— О, милый, нет, — говорит сильно накрашенный человек за одним из столиков, мужчина или женщина, не могу точно сказать. — Смерть для бедняжки будет милосерднее.

Я стараюсь не дрожать. Что, черт возьми, происходит?

— Лорд Аид, — ледяным тоном произносит королева, — какое право вв можете предъявить?

Аид. История с Аресом явно не было совпадением.

— Она выпила мое вино, — говорит он, и но его щеках появляется ухмылка. — Любой смертный, выпившая мое вино, по праву принадлежит мне в течение семи месяцев. Вы это знаете.

— Но я не… — я затыкаюсь. Поцелуй. Вкус граната. — Это не считается! Ты заставил меня…

— Правило есть правило, — говорит он.

— Правило есть правило, — признает королева, ее челюсть напряжена. — Но мы уже выбрали ее…

— Осмелюсь предположить, что Лорда Валериана сможет соблазнить другая… — он шагает вперед, и на одну ужасную секунду мне кажется, что он собирается схватить Либби, но вместо этого он вытаскивает мужчину в шелковой рубашке и бросает его к ногам того, кого они назвали Аресом. Мужчина дрожит, но глава остекленевшие и расфокусированные.

— Кровь есть кровь, — говорит Аид. — Вас это удовлетворит, Король Валериан?

— Удовлетворит.

— Хорошо.

Он вытаскивает меч из ножен Ареса. Это огромное золотое лезвие, похожее на топор и отполированное до зеркального блеска. Мужчина вздрагивает, ловя свое отражение.

— Пожалуйста, — говорит он. — У меня есть…

Аид не останавливается, не разговаривает, не говорит ничего. Он отводит оружие назад и одним ударом пронзает человека насквозь. Когда он выдергивает лезвие, раздается тошнотворное бульканье. Пространство заполняет запах крови, и я опускаюсь на пол.

Это не было инсценировкой

Этот человек мертв.

Я только что увидела, как кто-то умирает.

Меня охватывает холод, тело больше не кажется своим. Я не понимаю, что только что видела. Я попала в сети какого-то кошмара, такого же темного и густого, как кровь на мраморном полу.

Аид, смеясь, возвращает меч Аресу. Мужчина постарше не выглядит счастливым.

— Не унывай, брат, — говорит он, — в мире еще много людей, которых можно убить.

— Лорд Аид, — произносит королева твердым голосом, — это совершенно неуместно.

— Но это делает все интересней, не так ли, Моя Королева? Вы принесли свою жертву, мир может продолжаться, и у меня есть маленький сувенир, который я хочу забрать домой, — он тянет меня за локоть. — Вставай, смертная. Пойдем отсюда.

— Эм-м, Лорд Аид? — заговаривает женоподобная особа рядом с фуршетным столом. — Не могли бы вы, пожалуйста, не разрушать ее? Крики, что издавала последняя смертная… — они содрогаются. — Знаю, она всего лишь человек, но… это отвратительно.

Я не могу пошевелиться, но когда он поднимает меня на ноги, нахожу в себе силы бороться. Либби тоже.

— Сефи! Сефи! Отпусти ее, или, клянусь Богом, я…

Аид щелкает пальцами, и кто-то приставляет к горлу Либби нож. Он наклоняется и шипит мне на ухо

— Если не пойдешь спокойно, она умрет. Идем со мной, и вы обе останетесь живыми.

Я перестаю сопротивляться. Разум ускользает. Всякое чувство покидает меня. Воздух пропитался медным запахом крови, мир перевернулся с ног на голову.

И я присоединяюсь к нему, погружаясь в глубокое забвение.

Глава 3

Я не знаю, как долго была без сознания, но просыпаюсь в темноте под шелковыми простынями. Всю комнату заволокло покровом черноты, более плотным, чем ночь. Я могу различить лишь слабые очертания кровати, мебель… и человека на слуде рядом со мной.

Я вскрикиваю, падая с матраса и увлекая простыми за собой. Я все еще в своей одежде. Ботинки сняты, шаль исчезла. Но все остальное там, где и должно быть. Если он планировал сделать со мной что-то, то еще не сделал.

Тысячи темных мыслей терзают меня. Я хочу закричать, но горло перехватило. Обретаю дар речи только в тот момент, когда изнутри поднимается волна тошноты.

— Меня сейчас стошнит, — выдыхаю я.

— Здесь есть ванная…

Пытаюсь ухватить у темноте за что-нибудь, и пальцы натыкаются на прохладный круглый предмет рядом с кроватью. Я выплескиваю в него все содержимое своего желудка.

— Или эта бесценная ваза династии Мин, конечно.

Пальцы дрожат на керамической губе, холод леденит вены. Я жду, что последует дальше, но с телом ничего не происходит.

Что-то прижимается к моему рту.

— Выпей

Я знаю, что не должна, но хочу пить и напугана, и, честно говоря, какая разница?

Я проглатываю все залпом. Это не вино. Что-то теплое, покалывающее и сладкое, как горячий шоколад или расплавленное серебро.

Мое дыхание замедляется.

— Прости меня, — говорит мой похититель, отступая от меня, — оказывается, есть несколько способов наблюдать за спящей незнакомкой, которые были бы не так жутки. Я не хотел тебя напугать.

Если не хочешь пугать людей, наверное, не стоит их похищать! Но я не нахожу в себе сил сказать это. Вместо этого выходит жалкое:

— Кто… кто ты?

— Разве ты не слышала? — он вытягивает руки, скрещивая ноги и откидываясь на спинку стула. — Я — Аид.

Я сглатываю, сердце бешено колотится. Он же не может быть тем Аидом, верно?

— Что ты?

Нелепый вопрос. Никогда не думала, что придется кого-то об этом спрашивать. Но после увиденного сегодня, не знаю, чему верить и кто есть кто на самом деле.

Аид делает паузу.

— Насколько ты знакома с Древней Грецией?

— Мой отец — профессор классической литературы.

На мгновение он замолкает, как мне кажется, пристально глядя на меня, хотя в темноте нельзя сказать точно.

— Довольно хорошо знакома, — добавляю я.

— Тогда у тебя должно быть представление о том, что я.

— Ты… ты бог? — само это слово кажется нелепым.

Он фыркает.

— Не уверен, были ли когда-либо боги, шествовавшие по этой земле, — говорит он. — Нет. Я один из фэйцев. Фейри, если быть точным. А все легенды о Зевсе и остальной олимпийской команде? В какой-то степени это правда. Но они не были богами, просто невероятно могущественными бессмертными фейри.

— Фейри.

— Да, точно.

— Темный, извращенный вид, верно? Не те маленькие, с крыльями?

— У многих из моего вида есть крылья, но да, не такие, как в ваших маленьких сказках на ночь.

У меня перехватывает дыхание.

— Больше похожи на тех, что очаровывают тебя и крадут твоих детей?

— Да, это больше похоже на правду.

— Но ты… ты же Аид? Из легенд? Правитель Подземного мира?

— Ну, не то чтобы Аид, но да. Князь Тьмы. Лорд ночи и все такое.

— Но не тот Аид?

— Это титул. Он передается.

— Верно, — я плотнее сжимаю простыни. — Почему… почему я здесь?

— Тебя собирались принести в жертву. Предпочла бы, чтобы я позволил им убить тебя?

— Но что… чего ты хочешь от меня? Один из участником вечеринки сказал…

Он встает со своего места, его гибкое тело напряжено.

— Позволь прояснить несколько вещей: я не собираюсь ложиться с тобой в постель против твоей воли. У меня нет намерений причинить тебе какой-либо вред. Если хочешь, можешь запереться в этой комнате на следующие семь месяцев, и я вообще не буду тебя беспокоить.

Семь месяцев.

— Я… я не могу здесь оставаться, — бормочу я, осознавая, насколько глупо и ничтожно это звучит. — Если я тебе не нужна, ты можешь просто вернуть меня обратно… пожалуйста. Мой отец, и моя школа… Я должна подавать документы в университет, сдавать экзамены, я не могу просто…

Приоритеты, Сефи.

Я ожидаю, что он рассмеется, но он не смеется. Я не могу достаточно видеть его лицо, чтобы понять, о чем он думает.

— Я могу вызвать тебе идеальные результаты. Могу зачаровать любой университет, чтобы он принял тебя. Так что не волнуйся об этом. Но я не могу вернуть тебя обратно в мир смертных.

— Но… но почему нет?

Я говорю как капризный ребенок. Хотела бы я быть сильнее, храбрее. Быть больше похожей на Либби и уметь пробиваться.

Либби. О Боже…

— Я забрал дань, предназначавшуюся Неблагому Королю. Жертвоприношение является важным ежегодным событием для поддержания мира между двумя дворами. То, что я сделал, было грубым нарушением, но сделанное мною ранее защитило меня… и тебя. Вернуть тебя сейчас будет поражением. Не совсем уверен, что наша дорогая королева Зера сделает со мной… но довольно хорошо представляю, что она сделает с тобой. И всеми, кто попытается защитить тебя.

Папа.

— Мой отец, — выпаливаю я, — он…

— Он будет вне опасности, пока ты будешь держаться подальше. Когда пройдут эти месяцы, не думаю, что она будет беспокоить кого-либо из вас.

Мне не нравится, как это звучит, но что я могу поделать? Здесь я в ловушке, и даже дома у меня не было бы сил защитить его.

— И моя подруга Либби…

— Вероятно, ее зачаровали так, что она забыла все, что видела, и отправили обратно на улицы. Одна жертва, один год. Она не в опасности.

Это уже слишком. Вопросы жужжат, полусформированные, в каждой щели моего разума. Я едва могу вычленить один, остальные толпятся вокруг, мешая.

— Если ты… если ты не хочешь… — мой голос дрогнул на этом слове. Постель и все вокруг кажется слишком благонамеренным для того, что, уверена, он собирался сделать. — Если ты не хотел… делать это со мной… зачем вообще забирать меня?

Удерживаюсь себя от слова «спасать». Я не чувствую себя спасенной. Наоборот, в ловушке.

Я слышу шорох его одежды, когда он отворачивается, в его следующих словах сквозит холод.

— Не хотел, чтобы такая девушка, как ты, была убита.

— Ты убил того мужчину.

Он делает паузу, его слова становятся все более жесткими.

— Я знаю, что все доктрины смертных утверждают, что всякая жизнь священна, что нельзя измерить цену души или того, что у вас есть, но ты юна, и я предположил, что у тебя есть семья, которая будет безмерно по тебе скучать, если с тобой что-то случится. У того человека… этого не было.

— Откуда тебе знать?

— Он хвастался мне, что избил свою жену. Я совершенно уверен, что ей будет лучше без него.

— Люди… люди всякое болтают, когда пьяны…

— Я зачаровал его, чтобы он сказал правду, так что сомневаюсь в этом.

Я сглатываю от холода в его глазах, но что-то не дает мне покоя. Почему он вообще допрашивал его, словно именно он должен был выбрать жертву.

— Зачем ты вообще с ним разговаривал?

— У меня были на то свои причины.

Я смотрю вниз, ошеломленная проницательностью в его глазах.

— Даже… даже если он сделал все это… убивать его все равно было неправильно.

— Нет, но это было меньшее из двух зол.

— Избавь меня от своей благородной философии, — выплевываю я. — Я слышала, что ты сделал с… с…

С такими смертными, как я.

— В самом деле, — говорит он. — По общему признанию, я настоящий монстр.

Я сглатываю.

— Пожалуйста, — говорю я. — Мой отец. Он будет так волноваться…

— Не волнуйся о своем отце, — говорит он, выпрямляясь. — Я прослежу, чтобы он не волновался, — он поворачивается к двери. Он так молчалив, что на мгновение мне кажется, что он уже выскользнул из комнаты. Только слабый скрип двери говорит мне, что я ошибаюсь. — Как тебя зовут? — спрашивает он. — Ьа девушка назвала тебя «Сефи». Это оно?

Только когда он спрашивает, я чувствую всю нелепость. Я почти нервничаю. Это слишком иронично.

— Не смейся.

— Не думаю, что делаю это.

— Персефона, — говорю я ему. — Но почти все зовут меня Сефи или Сеф. Ты… полагаю, ты тоже можешь.

— Сефи — странное имя.

Я не могу не фыркнуть на это.

— Что? — он хмурится. — В чем дело?

— Только долбаный фейри нашел бы «Сефи» более странным, чем Персефона.

— Раз уж ты так говоришь.

— А… а ты? Как мне тебя называть? — на всякий случай. — Ты сказал, что Аид — титул…

— Аид подойдет, — сухо говорит он. Вздыхает. — Ты можешь этого не чувствовать, но здесь ты в безопасности, Персефона. Исследуй все, что пожелаешь. На столе есть еда, если ты хочешь, и кухня напротив, если захочешь чего-нибудь другого. Можешь идти, куда тебе заблагорассудится, но советую не покидать дворец. Подземные мир… не место для смертных.

Если ли где-нибудь здесь вообще место для меня? Никогда я еще не была так уверена, что мне здесь не место.

Он на мгновение задерживается у двери, ожидая очередного вопроса или благодарности, не знаю. В конце концов он сдается и уходит. Я снова оказываюсь одна в темноте.

Безопасно. Здесь. В буквальном смысле в Подземном мире.

С убийцей.

Где никто не услышит моего крика.

Глава 4

Найдя в себе силы подняться, я пытаюсь осмотреть остальную часть здания, но там так темно и мрачно, что я добираюсь до кухни и столовой, сдаваясь. Я не могу найти никаких выключателей, как и никаких факелов или подсвечников. От кристаллов, встроенных в бра на стенах исходит слабый свет, но его недостаточно, чтобы видеть. Мой телефон разрядился и ничем не помогает.

Я в буквальном смысле нахожусь в Подземном мире. Часть меня все еще ожидает, что я проснусь или обнаружу, что все это часть какой-то тщательно продуманной мистификации, но, конечно, ничего из этого не происходит.

Потому что это не так.

Потому что магия реальна.

Вопросы вновь появляются, но продолжают плавать в омуте страха и замешательства, из-за чего я не могу их полностью выловить. Я нахожу стол с едой и ухитряюсь проглотить несколько кусочков. Ничего больше. Я чувствую тошноту в животе.

Тьма заползает мне под кожу. Я всегда ненавидела темноту. Не боялась ее, просто ненавидела. Это время года, когда ночи становятся длиннее, всегда влияет на меня, забирая мою энергию и делая меня совершенно несчастной, пока я не почувствую, как земля снова смещается в сторону солнечного света.

Когда папа услышал об этом, мы начали праздновать Зимнее Солнцестояние, заливая дом огнями, выпивая безалкогольный пунш, устраивая изысканные ужины и зажигая бенгальские огни на крыше. Я произносила по буквам прощай, ночь, посылая в темноту пожелания.

Папа.

Кем бы — чем бы — ни бвл этот Аид, надеюсь, он человек слова, и папа не ходит по комнате, сходя с ума от беспокойства, и не вызвал полицию.

Надеюсь, он не забудет покормить Пандору.

Надеюсь, Либби в безопасности.

Пожалуйста, будь в безопасности.

Меня ничто не отвлекает. Часами напролет я сижу в темноте или брожу по углам своей комнаты, ощупывая ее. Я обнаруживаю ванную комнату, полностью оборудованную сантехникой. Понятия не имею, как это работает.

Магия. Это магия. Потому что сейчас она реальна.

Это всегда было в порядке вещей. Мир не такой, каким ты его видишь.

Я нахожу на столе немного бумаги и начинаю складывать из нее цветы оригами — единственная творческая задача, с которой я могу справиться при слабом освещении. В конце концов, отчаянно нуждаясь в свете, я на цыпочках иду на кухню и открываю холодильник. Кажется странным, что в обители грозного Лорда Аида есть что-то столь обычное, как холодильник. Коробки с молоком, ломтики сыра, банки с приправами и куски мяса выглядят совершенно неуместно.

Чего я ожидала? Глазные яблоки? Крылья летучей мыши?

Несмотря на выложенные кусочки, у меня нет особого аппетита. Я достаю молоко и боюсь в шкафчиках в поисках чая. Нахожу банку с чем-то дорогим и завариваю чай в чашках, которые выглядят так, слова вылеплены из цветочных лепестков. Серебряные ложечки нежны, как воздух.

Не раздумывая, я завариваю себе обе чашки, хотя раньше редко делала одну.

Папа. Я готовлю и ему.

Кажется слишком много пить.

Я слышу звук открывающейся двери, кто-то шаркает к моей комнате, стучит в дверь. Я замираю, задаваясь вопросом, могу ли я как-то использовать это в свою пользу. Если он зайдет проведать меня, может, я смогу ускользнуть…

Куда, Сефи?

Куда угодно, лишь бы не сидеть здесь, хотя сомневаюсь, что Подземный мир будет легко пересечь. Либби все равно попыталась бы.

Либби, вероятно, была бы очень храброй и очень мертвой.

Разумно ли оставаться на месте и подыгрывать?

Что еще мне остается?

— Я здесь, — тихо говорю я, отчасти надеясь, что он меня не услышит.

Дверь открывается. В свете холодильника я вижу его более отчетливо. Он выглядит потрепанным, черные волосы в беспорядке, одежда далеко не безупречна, никакого модного макияжа.

— Ты голодна? — спрашивает он.

— Не особо, нет.

— Почему тогда стоишь у холодильника?

— Эм, потому, что здесь слишком темно, а я хотела видеть?

Аид моргает, глядя на меня.

— Ты… ты не можешь здесь видеть?

— Очевидно, нет. Подожди, ты можешь?

— Ты смертная, — говорит он, словно это для него сюрприз. — И не можешь видеть в темноте.

— Естественно!

Он щелкает пальцами, и в комнате начинает разгораться свет, освещая довольно стильную, слегка викторианскую кухню.

— Лучше?

— Да.

Он складывает руки на груди.

— Ты весь день просидела в темноте.

— Ничего другого я точно не могла делать.

— Ты должна была просто попросить…

— Тебя здесь не было, — не уверена, что, даже будь ты, я попросила бы.

— Попроси здание, если меня не будет поблизости.

— Попросить… здание?

Он кивает и поднимает бровь, жестом предлагая мне попробовать.

— Эм, я, эм… можно мне еще света, пожалуйста?

Кристаллы в комнате загораются с такой силой, что их можно сравнить с молниями. Кажется невозможно, что я заставила их сделать это, что это не какой-то трюк.

— Эм, обратно, пожалуйста, — говорю я, все еще проверяя. — И… пусть поблекнет до розового? Теперь синий! Теперь…

Аид нетерпеливо взмахивает рукой

— Позже проверишь. У меня есть для тебя кое-что.

— Кое… что?

Он открывает дверь и указывает мне в коридор.

— Я пришел к тебе домой и зачаровал твоего отца. Он думает, что ты выиграла стипендию в престижной школе.

Никак не могу себе представить, чтобы папа каждый божий день не посылал мне сообщений и не беспокоился о том, все ли со мной в порядке, но у меня нет выбора, кроме как верить, что эти чары работают, что никто ничего не заподозрит.

— Я также нашел твою подругу прошлой ночью, — добавляет он, словно читая мои мысли. — Чары должны охватить всех, кто может заметить, что тебя нет. Какие-нибудь друзья или парень…

— Нет парня, — говорю я, хотя у меня нет причин посвящать его в это. Почему я вообще с ним чем-то делюсь?

Интересно, как он узнал их адреса, какая магия раскрывает местонахождение людей.

— Хорошо, — говорит он с непроницаемым выражением лица, — я принес тебе кое-что еще, — он открывает дверь и показывает на пару сумок. — Я бы извинился за вторжение в твою личную жизнь, но…

— Ты похитил меня. Мы выше этого. Конечно.

Он морщится, но я не обращаю на это внимания. Одна из сумок дергается и мяукает.

— Пандора! — я спешу высвободить ее. Кошка выскакивает и прыгает мне на руки, вскоре ее мяуканье превращается в мурлыканье. — Ты принес мою кошку?

— Надеюсь на это. Я немного переживал, что по ошибке взял соседскую. Или изменяющую форму гадюку.

— Моя кошка. Знаешь, мой отец мог бы присмотреть за ней.

— Я подумал, что тебе может понравиться компания.

Странно, почти заставляет задуматься. Это не то, что сделало бы большинство похитителей. Нет, если только…

— Это какие-то твои странные предпочтения? Похищать случайных смертных девушек, а после пытаться произвести на них впечатление, делая вид, что тебе действительно не все равно? Что-то типа Красавицы-и-чудовища или стокгольмского синдрома? Да? Ждешь пока они влюбятся в тебя, и тогда…

— Что? Нет, нет, вовсе нет. Клянусь, — он смотрит на меня так, будто это должно стать концом разговора.

— Как будто я верю в это.

Он выглядит смущенным.

— Я не могу лгать.

— Что?

— Фейри. Вполне классическая черта, полагаю. Мы не можем говорить неправду.

Я прищуриваю глаза.

— Откуда мне знать, что ты не врешь об этом?

— Я… хм. Полагаю, это справедливо. Тебе придется решить это для себя. Или попытайся уличить меня во лжи, — в его глазах появляется блеск, когда он предлагает это.

Хорошо. Попробуем.

— Любимый цвет?

— Черный.

Конечно.

— Любимая еда?

— Жареная оленина с гранатом.

— Любимое время года?

— Весна.

Это удивляет меня. Трудно представить себе этого одетого в черное парня, скачущего под солнечным светом, вдыхающего запах ромашек. Если пытается убедить меня, что не может лгать, ему следовало выбрать что-то более правдоподобное.

— Любимая книга?

— Ничего такого, что ты могла бы ожидать, — говорит он с блеском улыбки.

— Второе имя?

— Я не собираюсь тебе его говорить.

— Тогда лучший друг детства?

Услышав это, он колеблется, его губы застыли.

— Это не должно было стать тупиком.

— Думаю, нет, — он проводит рукой по волосам, и прядь цепляется за порез. Его руки усеивают мелкие царапины.

Я опускаю Пандору на кровать и невольно делаю шаг к нему.

— Господи, что случилось с твоими руками?

Он пристально смотрит на меня, словно ответ должен быть очевиден.

— Твоя кошка. Твоя кошка случилась с моими руками. Она дикая.

— Вау, они на самом деле выглядят плохо. У тебя есть какой-нибудь антисептический крем…

Я прерываюсь, потому что понимаю, что это звучит так, будто я предлагаю ему помощь, будто я обеспокоена. Сефи, что с тобой такое? Не предлагай перевязать руки своему похитителю!

— Я всемогущий Лорд Ночи. Мне не нужен крем.

— Всемогущий Лорд Ночи, которого одолела кошка.

— Меня не одолела кошка. Мне удалось закрыть ее в сумке. Я выиграл эту битву, кошачью.

Пандора замахивается на него и он отступает на несколько шагов.

Я ничего не могу с собой поделать. Просто смеюсь. На секунду меня перестает волновать, что он должен быть всемогущим сумасшедшим мальчишкой-убийцей. Я забываю, что он похитил меня. На одно крохотное мгновение он становится просто неуклюжим подростком, которого напугала кошка.

А потом я вспоминаю все остальное.

— Спасибо за вещи, — холодно говорю я ему, жалея, что сказала спасибо.

— Не за что, — его лицо лишено всякого выражения, и он пятится к двери. — Меня нет здесь большую часть дня, — говорит он, повернувшись ко мне спиной. — Так что у тебя есть полная свобода действий в этих стенах. Дворец позаботится о твоих нуждах, если меня не будет рядом.

— Подожди, — говорю я, останавливая его на полпути.

Он поворачивается назад, выглядя почти полным надежды.

— Да?

— Я, э, не мог бы ты, эм, лоток для Пандоры? И, может, немного кошачьего корма…

— Попроси еду на кухне, — отрезает он. — Что касается других вопросов… — он пересекает комнату, поравнявшись с Пандорой, и смотрит ей прямо в глаза. Он шепчет ей что-то низким, мрачным голосом, и она со свистом уносится в ванную.

— Отныне она будет пользоваться туалетом, как цивилизованная кошечка.

— Ты только что… зачаровал мою кошку?

— Да. Я сделал что-то не так?

— Нет, мне просто интересно, почему ты не сделал это до того, как она исцарапала тебя в лоскуты.

— Как, по-твоему, я запихнул ее в сумку? — едва заметная улыбка, а затем он исчезает в коридоре.

И я снова одна.

Глава 5

Я лежу на своей кровати под балдахином из лепестков, пальцы запутались в мехе Пандоры, а я задаюсь вопросом, что, черт возьми происходит.

Я понимаю, что он пытался зачаровать меня в ночь вечеринки, чтобы я ушла, но по какой-то причине чары не сработали.

А потом он пытался убедить меня выпить вино.

А когда я отказалась, заставил меня это сделать.

Поцелуй не был поцелуем.

Не понимаю. Зачем идти на все эти неприятности, чтобы спасти меня?

И почему меня не получилось зачаровать?

Хочу спросить, но не хочу искать его. Хочу знать, но не хочу спрашивать.

Он все еще остается тем человеком, что привел меня сюда. Тем человеком, который угрожал убить Либби. Который убил того мужчину, не колеблясь ни секунды.

Даже если он не может лгать, ему нельзя доверять.

Я осматриваю сумку с вещами, которые он принес мне из моей комнаты. По большей части, выглядит так, будто он обыскал мой прикроватный столик. Набор для вязания крючком, несколько моих мягких игрушек, блокнот для рисования и карандаши, стопка книг, которые я всегда там держала. Некоторые из них мне еще предстояло прочесть, а некоторые я так часто перечитывала, что запомнила отрывки. «Лев, Колдунья и Платяной шкаф», «Приключения Алисы в стране чудес», «Питер Пэн и Венди».

Последняя книга была прекрасно иллюстрированным изданием, старым и пропитанным историей, намного лучше, чем хлипкий экземпляр в мягкой обложке, который я до дыр зачитала много лет назад.

Это моя любимая. Она пришла ко мне в день моего тринадцатилетия, завернутая в красивую бумагу с рисунком из листьев. Записки не было, но надпись длинным, изящным почерком гласила: «Дорогая Персефона, иногда мне хочется, чтобы ты никогда не взрослела».

Она не была подписана, но в то время я была убеждена, что она досталась мне от матери. Никто, кроме папы и бабушки, никогда не говорил, что хотел бы, чтобы я не взрослела. Это было так по-родительски сказано. От кого еще она могла быть?

Я не рассказала об этом папе. Не сказала, потому что не хотела ошибиться. Не хотела узнавать, что он отправил ее и, возможно, заставил кого-то другого подписать ее, как письмо Санта-Клауса, предположение, что его отправила моя мать, не было откровенной ложью.

Я сложила единственную ее фотографию, которая у меня была, в суперобложку и перечитывала каждый раз, как скучала по ней.

Люди говорят, нельзя скучать по тому, чего у тебя никогда не было, но я скучаю по своей матери всю свою жизнь. Я так мало знаю о ней, только то, что она и мой отец познакомились, когда он был в творческом отпуске на Крите. Ее звали Дафна. У меня ее кудри и улыбка, а у нее есть частичка меня, которую я не могу назвать. Они встречались несколько месяцев, а потом он вернулся в Лондон.

Год спустя она появилась на пороге его дома со мной в придачу. Следующая часть истории была смягчена и рассказана мне мелкими фрагментами на протяжении нескольких лет, когда я стала достаточно взрослой, чтобы лучше понять, когда папа смог найти более убедительный способ объяснить, почему она не могла оставить меня.

— Она хотела тебя. Хотела, Сефи, но… она не могла справиться сама. Ей нужна была небольшая помощь, — послеродовая депрессия. Это объясняет, как она смогла отдать своего ребенка и уйти, думая, что папа лучше мне подходит, чем она.

Но это не объясняло, почему она держалась вдали. Это не говорило мне, оглядывалась ли она когда-нибудь назад и думала ли обо мне так же часто, как я думала о ней.

Никто не спрашивает, когда у тебя нет отца. Это глупо, это сексизм, но они понимают. Общество привыкло к этому. Папы уходят.

Однако, когда у тебя нет мамы, люди спрашивают, почему. Они странно на тебя смотрят, словно с тобой что-то не так, или предполагают, что она, должно быть мертва, потому что, какая мать бросит своего ребенка?

Иногда трудно не поддаваться этому чувству. Еще труднее самой задавать этот вопрос, не обвиняя ее вместо себя.

Если со мной все в порядке, значит, что-то не так с ней.

Ничто в ее фотографии не говорит ни о чем подобном. Она выглядит обычной. Теплой. У нее каштановые кудри, темные глаза, оливковая кожа. Она похожа на чью-либо маму.

Иногда я задаюсь вопросом, есть ли у меня братья и сестры, двигается ли она дальше. Достаточно ли они для нее хороши, раз я нет. Ненавижу то, что, возможно, никогда этого не узнаю. Она никогда не называла отцу своего полного имени.

Возможно, она навсегда останется для меня чужой.

Я смотрю на ее фото и впервые чувствую тоску по другому человеку на фотографии рядом с ней. По Папе.

Слезы текут по моему лицу, крупные, тяжелые, сдавленные рыдания.

Я плачу какое-то время. Плачу по дому, по Папе и Либби, по всему, чего хочу, и по всему, что не имеет смысла. Ч рыдаю а мех Пандоры.

Не могу поверить, что он вернулся за моей кошкой.

Почему-то это заставляет меня плакать еще сильнее. Это был продуманный поступок, и я не понимаю, почему он это сделал, и задаюсь вопросом, должна ли я должным образом отблагодарить его, и ненавижу, что это не имеет смысла.

Прекратив плакать, я проскальзываю в ванную комнату, чтобы принять ванну. Бабушка всегда говорила мне, когда ты несчастен, очищение сделает тебя капельку менее несчастным. В какой-то степени она права. Мои страхи утихают, хотя бы на время, пока я не вылезаю наружу.

Я вытираюсь полотенцем и заворачиваюсь в шелковый халат, который висит на двери. Это все равно что надеть теплый воздух и пахту. Пандора вьется у моих ног, и я ненадолго прижимаю ее к себе, а после направляюсь к гардеробу.

В нем собрана самая потрясающая коллекция платьев из всех, которые я когда-либо видела. Мягкие, изящные, воздушные и сверкающие, огромные, широкие бальные платья, украшенные розами. Наряды, которые сливаются и переливаются. Наряды, которые поют о весне и лете и которым не место в этом темном, бессезонном месте.

Вообще-то, теперь, когда стало светло, в моей комнате не так уж мрачно. Мебель довольно изящная, а стены выкрашены в теплый розовый цвет, между румянами и терракотой. Кровать с балдахином украшена резьбой в виде роз, занавески сверкают.

Интересно, сколько женщин пользовалось ею до меня, и что они чувствовали.

Интересно, где они сейчас?

Я выбираю платье кремового цвета, сшитое из слоев воздушной паутинки и расшитое цветами, думая о том, что еще сложнее быть несчастной, когда на тебе что-то такое красивое. Это почти работает, и когда мрак в коридорах рассеивается, я выбираю пару расшитых блестками тапочек и начинаю всерьез исследовать все вокруг.

Планировка «дворца» проста: прихожая, длинный коридор и тронный зал в конце. Все вырезано из обсидиана; блестящее, черное, сверкающее. В пространстве нет ни дюйма цвета, за исключением красноватого, пурпурного свечения кристаллов и бра с ярко-синим пламенем в тронном зале.

В коридоре десять дверей, каждая на равном друг от друга расстоянии, комнаты за ними бесконечно больше, чем должны быть. Рядом с кухней находится роскошная столовая, а рядом с ней ванная комната с ванной, больше похожей на бассейн. Поблизости находится библиотека — темная, мрачная и лишенная какой-либо интересной литературы, — а рядом что-то вроде обсерватории с потолком, на котором мерцает звездный свет.

На другой стороне коридора находится моя комната, а запертая комната, как я полагаю, должна принадлежать Аиду. Странно осознавать, что он по другую стену, так близко, пока я не понимаю, что эти комнаты, похоже, не подчиняются законам физики, слишком большие для такого пространства, которое они занимали в коридоре. Может, он не слышал, как я рыдала. Может, мы не так близко.

Рядом с покоями Аида находится оружейная комната с впечатляющей коллекцией оружия, за которой следует пустая комната, в которой нет ничего, кроме зеркала и неудобного на вид шезлонга. После остается лишь одна комната.

Я открываю двери, и у меня перехватывает дыхание. Я уверена, что попала в мираж, но по воздуху проносится прохладный ветерок, свежий аромат танцует у моего носа, одновременно знакомый и совершенно чужой.

Сосна, лаванда и скошенная трава. Ничто из этого и все. Это земля после дождя, первый запах весны, это грозы и луга с полевыми цветами.

Это магия. Аромат магии.

Я нахожусь в каком-то огромном подземном саду или лесу. Он высечен в горе, освещен кристаллами и полон деревьев, травы и цветов.

Воздух кишит странными крылатыми существами, похожими на светящихся бабочек. Они оставляют за собой след, похожий на мазки краски. Я протягиваю руку, чтобы коснуться их; на кончиках моих пальцев остается слабая мерцающая пыль, но мгновением позже она исчезает.

Я следую за бабочками вглубь сада, восхищаясь хрустальными цветами, стеклянными лепестками, струями воды, которые текут, точно чистое серебро. Он кажется бесконечным, одна великолепная пещера или поляна ведут к следующей. Я могла, наверное, часами там бродить, не знаю.

Время словно остановилось. Я почти чувствую, будто сама плыву по течению.

— Прекрасно, не так ли? — произносит голос позади.

Я вздрагиваю. Аид. Конечно, он. Он двигается бесшумно, как кошка.

— Как… как это возможно? Под землей ничто не должно расти…

— Не должно, — поясняет он. — Здесь есть несколько реальных вещей; несколько волшебных растений, что растут под кристаллами, но по большей части все здесь иллюзия, — одна из бабочек садится ему на ладонь, и он сминает ее в кулаке. Я вздрагиваю, но секунду спустя она обращается пылью и рассеивается.

— Для народа, что не умеет лгать, мы редко бываем правдивы, — на мгновение он замолкает, словно погруженный в свои мысли. Его взгляду требуется некоторое время, чтобы остановиться на мне, и когда это происходит, его губы изгибаюсь в улыбке.

— Интересный выбор одежды.

— Что еще я должна была надеть?

— Я предполагал, ты захочешь чего-то более… смертного.

— В шкафу не было ничего подобного.

Аид усмехается.

— Что? Что не так?

— Шкафы вызывают лишь то, что ты желаешь. Ты, похоже, втайне желаешь одеваться как… эдвардианская фейри?

Я моргаю, глядя на него, думаю о всем выборе причудливых платьев и о том, почему туфли были идеального размера.

— Ну, — говорю я, полагаю, это больше не тайна!

Теперь его очередь моргать. Не могу поверить, что все, что я говорю, настолько сбивает его с толку. Кроме того, он, должно быть, уже привык к вопросам, ведь я не первая смертная, которую он привел сюда.

— Ты сказал, что забрал меня, дабы спасти, — начинаю я, набравшись храбрости. — Почему же ты не заставил остальных людей выпить твое вино?

Он наклоняет голову, всматриваясь в меня неловкую долю времени.

— Кто сказал, что я этого не сделал или не добрался до них так быстро, как только смог?

— Какой герой.

— Нет, — говорит он. — Я не герой. Просто трус, скрывающийся в тенях.

Не знаю, что на это сказать.

— Ты пытался зачаровать меня, да?

— Это была хорошая попытка.

— Почему не вышло?

Он указывает на мою кристальную подвеску. Я еще не сняла ее.

— В ней есть ягоды рябины. Они действуют как защита от чар. Знаешь, откуда она у тебя?

— Наверное, из блошиного рынка, — мое сердце замирает. Оттуда большая часть моих украшений, но, когда он заговорил, я поняла, что в глубине души у меня сложилась какая-то неполная теория, что возможно, моя мать была фейри, и что я обычная во всех отношениях, кроме того факта, что не могу быть зачарована, и, возможно, по этой причине она отказалась от меня.

Детская фантазия. Ничего больше.

— Какое совпадение, ты обладаешь такими чарами и тебя пригласили на бал.

— Наверное.

Он на мгновение замолкает.

— Значит, ягоды рябины, как в сказках, отгоняют чары, — говорю я. — А что насчет других вещей. Соль? Железо?

— Соль развеет чары на смертном, это правда. Низшие фэйцы — гоблины, хобы, пикси и тому подобные — испытывают неприязнь к железу, но не высшие. Только божественная сталь, древний и редкий материал, наносит нам глубокие раны, после которых потребуется долгое время на заживление.

— Значит, вы быстро исцеляетесь?

Он кивает.

— Но мы можем быть ранены так же легко, как и любой смертный.

— Вы можете умереть от старости?

Он пожимает плечами.

— Сомневаюсь. Мы стареем намного медленнее. Наши дети стареют медленнее, чем смертные, но когда мы выглядим примерно на двадцать пять, процесс еще сильнее замедляется. Не знаю, сколько нам должно быть лет, чтобы мы выглядели старыми, не говоря уже о том, чтобы умереть от этого. Но обычно кто-нибудь убивает нас до того, как мы успеваем достичь старости.

Я игнорирую мрачность его последних слов.

— Так… сколько тебе лет? — он не выглядит так, будто ему за двадцать. Он выглядит как подросток… обработанный в марбл или фотошопе.

Он фыркает.

— Я не буду отвечать на этот вопрос. Считается невежливым спрашивать фейри о возрасте. В конце концов, это и не важно.

— Хорошо, — говорю я, даже отдаленно не удовлетворенная. — Вы можете заболеть? Отравиться?

— Ищешь способы убить нас? Потому что звучит именно так.

Я невольно смеюсь.

— Нет, мне просто… любопытно. Я никогда раньше не встречала фейри. Разве ты еще не привык к таким вопросам?

Он пожимает плечами.

— Полагаю, должен был.

Странный оборот речи.

— Значит ты, правда, не можешь лгать?

— Не открыто, нет.

— Что это значит?

Он вздыхает.

— Мы не можем говорить ничего, кроме правды, но это не значит, что мы не лжем. Все же есть много способов, которыми можно сфальшивить. Например, ты можешь спросить: «У тебя когда-нибудь были от меня секреты?. И мне не нужно отвечать «да» или «нет». Я могу сказать: " Я хранил много секретов в своей жизни, но хотел бы сохранить их как можно меньше между нами. Это не ложь. Звучит честно. Но это не так. Желание не хранить секреты — это не то же самое, что и не иметь их вовсе.

— Думаю, я поняла.

— Мы мастера обмана, дьяволы с серебрянным языком. Вероятно, безопаснее предположить, что каждое слово, кроме «да» и «нет» — ложь. Допустим, ты спросила кого-то, любит ли он тебя. Он может сказать, что любит тебя, как солнце… хотя никто по-настоящему не любит солнце. На самом деле все принимают его как должное.

— Это и вправду… очень интересно. Значит, вы не можете сказать: «Ты нужен мне, как кислород?

Аид закатывает глаза.

— Кто-нибудь еще пользуется этой фразой?

— Надеюсь, нет.

Мелькает призрак смеха.

— Нет, мы не можем этого сказать, — подтверждает он, — даже если захотим. Полагаю, мы можем сказать, что нам нужен кто-то, как сама жизнь.

— Неужели… фейри любят так же, как смертные?

Он поднимает черную бровь.

— Особенная? Быстрая? Мимолетная?

— Глубокая, — уточняю я. — Может у вас быть такая любовь, что навсегда, или она… ослабевает под тяжестью вечности?

Аид внимательно на меня смотрит.

— Не многие соединяются или женятся навсегда, это правда, — говорит он. — В конце концов, вечность — это так долго. Но да, мы любим так же, как и вы, с окончательностью, которая кажется вечной.

— Ты… ты когда-нибудь…

— Очень личный вопрос.

— Прости, просто… забудь, что я спрашивала.

— Хорошо, — говорит он. — А как насчет тебя?

Я качаю головой.

— Когда-то у меня был парень. Но это было несерьезно. Ничего подобного.

— Понимаю.

— Как… как еще вы можете лгать?

— Мы можем лгать, рассказывая какую-нибудь историю. Например, я могу сказать тебе, что земля плоская, если это будет частью сказки. Нет никакого намерения обмануть. Я могу сказать это, когда это не целое предложение, например: «Однажды я слышал, как кто-то сказал, что земля плоская».

Должно быть, это так странно — не уметь лгать и в то же время постоянно находить способы говорить правду.

— И мы можем лгать одним лишь взглядом, — продолжает он. — Ты можешь сделать какое-нибудь заявление, и я могу посмотреть на тебя так, будто не согласен, когда я согласен. Мы не можем произнести лишь слова.

— Поняла.

— И остерегайся «возможно». Это отличное слово для лжецов.

Это интересный мастер-класс по искусству лжи, и, несмотря ни на что, я ловлю себя на том, что верю ему. Думаю, они действительно не могут лгать.

— Так… у тебя действительно нет намерений делать что-то, эм, неподобающее? Со мной, то есть?

Что-то дрогнуло на его лице, и на мгновение я почувствовала, что, возможно, разочаровала его. Но если и так, он хорошо это скрывает.

Мы можем лгать одним лишь взглядом.

— Нет, если ты не попросишь меня об этом, — ухмыляется он.

— Фу, — я закатываю глаза. Может, так он и поступает. Похищает молодых женщин и зачаровывает их, пока они не смягчаются.

Хотя это не объясняет слухи.

— Я иду в библиотеку, — объявляю я. — Не ходи за мной, пожалуйста.

Он замирает.

— Как пожелаешь.

Я отворачиваюсь от него, не оглядываясь.

Глава 6

Застоявшуюся тьму дворца нелегко рассеять. Абсолютное отсутствие солнца заползает мне под кожу, как насекомые, сотканные из ночи. Я жажду света, дня, и никакое количество магических кристаллов не может рассеять эту темноту. Хотела бы я проспать до весны, но не могу.

Большую часть следующего дня я провожу в библиотеке, разыскивая какие-нибудь кусочки солнечного света, спрятанные между страницами книг. Я уж точно не назвала бы себя великим читателем, но мне всегда нравились книги. В основном я читаю ради удовольствия, но мне нравится читать и для обучения, что так же хорошо, как и то, что в библиотеке почти нет художественной литературы. Я нахожу книгу о лекарственных растениях, несколько магических и одну о вязании. Мне нравится пробовать себя в новых направлениях. Папа был большим поклонником этого. Каждое лето он записывал меня на что-то новенькое. Это стало упражнением в «делах, в которых Сефи отстой», но иногда я находила что-то, к чему меня тянуло.

Самооборона, скалолазание, гончарное дело, гребля на каноэ? Не очень.

Вязание крючком, гончарное дело и что-нибудь декоративно-прикладное? Неплохо.

Здесь нет Wi-Fi, чтобы отвлечься, а я отчаянно нуждаюсь в отвлечении, поэтому составляю себе список дел. Один час чтения «Питера Пэна». Один час вязания крючком. Сорок пять минут на обед. Полчаса на заметки по ботанике. Еще час на Пан. Тридцать минут на зарисовку.

Я собираюсь попрактиковаться в натюрморте, но в итоге рисую глупую версию Аида в стиле чиби, добавляя клыки и крохотные крылья летучей мыши. Не знаю, почему. Это глупо, и я чуть не испортила его, но рисунок неплохой и, вероятно, намного лучше, чем кривая ваза, которую бы я нарисовала с моими посредственными навыками натюрморта.

Я отказываюсь от своего расписания, хватаю одну из еще непрочитанных книг, которые Аид сунул мне в сумку, и сажусь в кресло с откидной спинкой у библиотечного камина, чтобы почитать ее. Я не далеко продвигаюсь. И вместо этого подхожу к имитации окна, начиная напевать. Я скучаю по дневному свету. Скучаю по глупым воркующим голубям на моей крыше, по уличному движению и звукам. Вещи, которые я ненавидела, внезапно становятся прекрасными в их отсутствии.

Когда вернусь домой, стану больше все ценить, обещаю я себе. Особенно Папу. Может, больше никогда не выйду из дома.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты не умеешь петь?

Аид появляется из ниоткуда, словно выскользнул из тени. На этот раз мне удается не вздрогнуть.

— Нет, — твердо говорю я, — потому что большинство людей так грубо, как ты.

Он, конечно, прав. Мое пение не очень хорошо. Но я не думала, что у меня есть слушатель.

Я поворачиваюсь к нему. Он снова одет в черное, в наряд значительно менее изысканный, чем тот, в котором он был на балу. Ни перьев, ни золотой вышивки. Что-то скользкое и чешуйчатое, наполовину дракон, наполовину змея. Немного похоже на броню. От чего ему нужна защита?

Позади него что-то рычит, и из тени появляются три мохнатые головы. Они похожи на щенков немецкой овчарки, только очень, очень большие.

И между ними всего четыре лапы.

Я протираю глаза, думая, что, мне все это, должно быть, мерещится. Но, конечно же, это не так.

— У тебя трехглавая собака.

Он свирепо на меня смотрит.

— Нет. Почему все продолжают это говорить?

— Может… потому, что у тебя трехглавая собака.

— Нет, у меня три собаки с одним телом. Честное слово! Если бы у тебя были сросшиеся близнецы, ты бы не сказала, что у тебя один ребенок, верно?

— Я… думаю, нет. Ты прав, — я смотрю на пса, все еще пытаясь увидеть в нем больше, чем одного. — Так… они Цербер?

— Не смеши, — говорит он.

Я вздыхаю с облегчением.

— Цербер намного крупнее. Нет, эти славные ребята — Керби, Харрикен и Флаффи.

— Флаффи? — я сдерживаю смех. — Как… из «Гарри Поттера»?

Он поднимает бровь — осторожная, взвешенная реакция. Недостаточно быстрая, чтобы изобразить непонимание.

— Возможно. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Подозреваю, все он понимает.

— Ты читал «Гарри Поттера».

— Многие люди читали «Гарри Поттера».

— И многие фейри?

— Я не говорил, что был среди них, — его глаза обращаются к обложкам книг рядом со мной. — Ботаника? Медицинские учебники?

— Я могу продолжать учиться, пока нахожусь здесь. Видят небеса, теперь у меня есть время.

— Но… медицина?

— Может, я захочу стать врачом.

Он хмуро на меня смотрит.

— Эй, не смотри на меня так! Если я сама не знаю, что могу, а что нет, ты уж тем более понятия не имеешь!

— Ты… хочешь стать врачом?

Ботаника гораздо больше интересует меня, чем хирургия, но я, по крайней мере, хоть немного заинтригована.

— Возможно, я захочу стать врачом. Или шить костюмы из кожи. Как только освоишь это ремесло — открываются безграничные возможности!

Он в ужасе смотрит на меня. Мне хочется рассмеяться, но вместо этого я решаю быть с ним честной.

— Я понятия не имею, кем хочу стать, но чувствую, что не узнаю, пока не попробую все. Эй, не мог бы ты вызвать свинью или что-нибудь в этом роде? Я могу попрактиковаться на ней в наложении швов…

— Я не вызову тебе свинью.

— Почему нет? Их кожа ближе всего к человеческой…

— Это грязно и мерзко.

— Ты буквально убил человека два дня назад.

— Чисто, — говорит он оскорбленно. — Очень чисто.

Мне приходит в голову, что другой парень — Арес, кажется? — возможно, сделал бы это не так чисто. Думаю, к тому моменту, как упал на пол, мужчина был уже мертв.

Пытался ли Аид избавить его от боли? Или я пытаюсь утешить себя тем, что не живу с убийцей? Или, по крайней мере, не хладнокровным.

Эта мысль заставляет меня вздрогнуть, особенно когда я думаю об его арсенале, о количестве приемов, которыми он владеет, чтобы убивать чисто.

— Я отнесу их в свою комнату, — резко говорю я, вставая и собирая книги в руки. Она из собачьих голов рычит на меня, когда я прохожу мимо. Аид заставляет ее замолчать.

— Конечно, — говорит он, придерживая дверь.

Я запираюсь в своей комнате на остаток дня, пытаясь читать и не считать часы, поглаживая Пандору, когда терплю неудачу и в том, и в том. Как раз перед сном в мою дверь раздается стук. Я не спешу отвечать на него.

К тому времени, как я добираюсь до двери, его уже нет, но остался небольшой сверток. Я разрываю его.

Это набор для наложения швов — из тех, с которыми можно практиковаться на искусственной коже.

Кто, черт возьми, этот парень?

Глава 7

Больше недели я избегаю его, торчу в своей комнате и в подземном саду, читаю, вяжу и упражняюсь в стежках, пока кожа не становится исполотой и перешитой, а салфетки и плохие шарфы не покрывают каждую поверхность моей комнаты.

Думаю, он может вызвать практически все, что ему захочется, используя свои силы. Сомневаюсь, он приложил много усилий, чтобы достать этот комплект. Не то что достать Пан.

Не понимаю. Зачем делать для меня все это?

По общему признанию, я настоящий монстр.

Очень странный, вдумчивый монстр.

Так откуда же взялись эти слухи?

Если только он не умеет лгать, и все это — часть какой-то сложной игры, чтобы заставить меня полюбить его. Это кажется более вероятным объяснением.

Но я не хочу, чтобы это было правдой.

К концу второй недели мне становится скучно. Моя комната завалена брошенными рисунками и бумажными цветами. Я никогда раньше ни с кем так долго не не разговаривала, и тишина начинает действовать мне на нервы. Аида нигде нет, и я не знаю, что бы я ему, в случае чего, скажу. Я обнаружила, что его нет большую часть дня. Он уходит рано и возвращается поздно, почти нигде, кроме своей комнаты, не проводя время.

Интересно, пытается ли он избегать меня, или просто устает после своих дел.

Что он там делает?

Знаю, он предупреждал меня не выходить наружу, но он не запрещал этого прямо, да и путь открыт. Мои пальцы опускаются на блестящие черные ручки прежде, чем я успеваю сдержать их. Двери невероятно высокие и зловещие, с вырезанными костями и вороньими перьями.

Но не заперты.

Только взгляну, говорю я себе. Лишь один взгляд. Просто посмотрю, что там.

Я вздыхаю. Папе следовало меня назвать Пандорой.

Я распахиваю двери и оказываюсь в колоссальной подземной пещере, освещенной теми же кристаллами, что и дворец, и жуткой люминесцентной рекой, заросшей тростником. Вокруг темно и холодно. Пещера, как кусок пчелиных сот, выдолблена десятками, сотнями проходов, ведущих неизвестно куда, из некоторых течет вода. По туннелям разносится странный звук, похожий на вой ветра и вопль человека. Этот звук отдается у меня мурашками по спине.

Я медленно продвигаюсь вперед. Осторожно. Я не одна в этом месте. Проходы кто-то патрулирует наверху.

Нет, не кто-то. Что-то. Стражи — ожившие скелеты. И вода…

В ней нет тростника. Предметы, дрейфующие по течению имеют грубые очертания людей, но так, словно кто-то оторвал их от бумаги. Только лица выглядят настоящими.

Настоящими и напуганными.

Мой желудок сжимается, тело охватывает холодный, болезненный озноб.

— Человек, — произносит холодный голос позади меня, — что ты делаешь в этом месте?

Я поворачиваюсь на него, настолько пораженная, что сама чуть не сваливаюсь в реку. Это высокое, худое существо, одетое в длинные серые одежды, с лицом, похожим на гниющий воздушный шар, натянутый на череп. Он почти полностью состоит из костей, скрепленными лишь тонкими полосками кожи, пустые глазницы смотрят на меня с чем-то похожим на безумие.

Он наклоняет голову, когда я проглатываю свой крик.

— Прости, — говорит он холодным, хриплым шепотом, — я забыл надеть чары…

Он щелкает своими костлявыми пальцами, и на его месте появляется молодой мужчина в накрахмаленном костюме. Он выглядит почти красивым, но что-то в его лице все так же напряжено, словно чары знают, что это лишь маска.

— Кто… кто ты?

— Я Перевозчик, — говорит он. — Кто ты?

— Персефона, — я думаю о том, чтобы сказать ему, что я гостья Аида, но так ли это? Полагаю, это лучше, чем «ухоженная пленница на свободе».

Перевозчик внимательно смотрит на меня своими льдисто-голубыми глазами. Интересно, он Перевозчик, Харон, из древних легенд, или это тоже титул, передаваемый из поколения в поколение? Он не похож на фейри и все же способен использовать чары.

— Неужели мир прожил так долго, что теперь время движется вспять, а не вперед? — спрашивает он.

Я хмурюсь.

— Что?

— Персефона, — говорит он. — Я знал ее.

— Я… я не она.

— Нет, — говорит он, втягивая воздух вокруг меня, ты пахнешь смертной, а Персефона была богиней.

— Аид… Аид сказал мне, что богов не существует.

— Аид существует не так долго, как я. Возможно, Древние не были богами, какими вы, смертные, видите их, но с таким же успехом они могут и быть ими.

— А ты? — спрашиваю я, надеясь, что голос не дрожит. — Кто ты?

— Такой же древний, как они, но не один из фэйцев. Что-то другое. Камень, обретший плоть. Сущность земли. Не фэец. Не человек.

— Это, должно быть, одиноко.

— Одиноко, — повторяет он, словно никогда раньше не слышал этого слова. — Полагаю, так и есть. Я не знаю.

— Тебе никогда не было одиноко?

— Земля не умеет чувствовать.

— Ничего? Никаких… вообще никаких эмоций? Никакой боли?

— Никаких эмоций, — медленно произносит он, — и никакой боли.

Для меня это не похоже на существование.

— Что ты здесь делаешь, смертное дитя?

— Я искала Аида, — ложь. Но он, конечно же, принимает ее, так как привык, к тем, кто может говорить только правду.

— Сегодня он продвинулся довольно далеко, — говорит Перевозчик. — Иди по центральной тропинке, и, возможно, найдешь его.

— Что он делает здесь весь день?

— Почему ты не спрашиваешь?

Хорошее замечание. Мне в голову приходит внезапная мысль.

— Что ты знаешь о других девушках, с которыми он, э, развлекался здесь?

Мгновение он смотрит на меня.

— Они не были похожи на тебя.

— В каком смысле?

— Их глаза были пусты.

Я подавляю дрожь.

— Он причинял им боль?

— Так они говорили.

— Но, по-твоему, он делал это?

— Какая у него может быть причина для обмана?

Не знаю, но чувствую, что она должна быть.

— Зачем ему тащить их сюда, если он не хотел причинить им вреда? Что еще он мог от них получить?

Долгое время Перевозчик молчит.

— Что любой человек получает от общества другого?

— Он не человек.

— Он таков в тех отношениях, которые имеют значение, — говорит Перевозчик. — Большинство из них такие. Они забывают об этом, когда живут слишком долго, но большинство из них по сути своей люди или были ими когда-то давным-давно.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому благодарю Перевозчика и продолжаю идти по предложенному им пути, внимательно вглядываясь в реку. Скелеты-стражи не обращают на меня никакого внимания, словно чувствуют, что я не представляю угрозы. Что они защищают? Души, кружащиеся в воде? Похоже, те никуда не денутся.

Я с трудом понимаю, что делаю, и почему я это делаю.

Может, мне скучно, может, я просто рада оказаться за стенами дворца. Может, я думаю о словах Либби, когда она сказала, что я никогда ничего не делаю, и хочу доказать, что она ошибается. Может, я ищу опасности, доказательства того, что я все еще жива и способна бояться, хотя худшее уже случилось.

Или, может, это из-за того, что сказал Перевозчик о людях, желающих компании другого.

Или что-то очень близкое ко всему этому.

Не знаю, как долго я блуждаю. Я стараюсь держаться прямой тропинки, не желая сбиться с пути. Пробираюсь через пещеры, низкие и высокие, большие, как горы, маленькие, как коттеджи. Одни густо поросли мхом, другие высохли и опустели. Некоторые даже сродни красивым, хотя там нет ничего и близко похожего на нетронутую тишь садов.

Низкий вой сменяется чем-то другим, похожим на влажный визг, звук, который могла бы издавать рыба, если бы умела говорить. Я пробираюсь по темным коридорам на этот звук и оказываюсь в чудовищной пещере. Она такая яркая, что на секунду мне кажется, что я отыскала солнечный свет, но свет исходит от пульсирующей сферы над головой, которая извергает тысячи скользких душ в глубокий водоем внизу. Одна из них вырывается из общего потока и барахтается на каменистом берегу, кидаясь на темную фигуру рядом.

Аид.

Три скелета-стражника направляют на нее свои копья, но Аид поднимает руки, одну вк ним, другую и визжащему духу.

— Не бойся, — говорит он ему, — никто здесь не причинит тебе вреда. Теперь ты избавился от боли, мой друг. Не бойся.

Что-то в его голосе, кажется, находит отклик, и дух перестает бушевать. Он открывает рот, и из него льется тихий, печальный звук. Слов нет, но, тем не менее, я, кажется, понимаю его.

Но куда я иду?

Я наблюдаю, как Аид напрягается, как мне кажется, в поисках чего-то, что не будет ложью. Или, может, он не понял.

— Плыви по течению реки, — говорит он вместо этого. — Оно приведет тебя туда, где тебе нужно быть.

Его слова такие успокаивающие, такие мягкие, что я почти испытываю искушение броситься в воду и посмотреть, куда она меня приведет. Дух тянется к нему, но прежде, чем он успевает схватить его за руку, раздается странный сосущий звук, и его оттаскивают, запихивая в бутылку неуклюжего гоблина, стоящего на берегу позади.

Аид рычит. Гоблин замирает, осознав свою ошибку. Глаза Аиды вспыхивают красным, он бросается к нему. Воины-скелеты бросаются на помощь, но их сбивают с ног полдюжины толстых, бесформенных существ, выбегающих из туннелей. Один из них перепрыгивает черепа и кости воины, кидаясь на Аида.

— Сзади! — кричу я.

Аид разворачивается и хватает его за горло. Он поднимает к его шее другую руку и разрывает тело надвое.

Раздается взрыв чего-то черного, зеленого и мерзкого. Кровь, кровь и плоть, повсюду. Покрывает камни, стекая в поток вод, скользит по щеке Аида.

В этот момент становится ясно, почему его называют монстром.

Краем глаза я замечаю мельтешение, серокожего гоблина с желтой кривой ухмылкой.

— Человек? — шипит он. — Вкусный человек.

Он кидается на меня, но я отскакиваю назад, пытаясь отбить нож в его руке. Он цепляется за мои юбки. Я пытаюсь дернуться, но земля уходит у меня из-под ног.

Я ныряю в реку.

Кто-то выкрикивает мое имя, но оно теряется в вое. Я погружаюсь в жидкую зелень, лица воют в мою сторону. Я закрываю глаза, но чувствую, как они царапают мою кожу, глаза своими ужасными, бестелесными голосами. Отсутствие зрения — еще хуже.

И я не могу дышать.

Что-то твердое и осязаемое сжимается вокруг моих конечностей, и меня дергает вверх. Я все еще не позволяю себе вдохнуть или даже открыть глаза. Держусь и стараюсь не кричать, потерявшись в ощущении, похожем на падение или полет. Я не чувствую ничего и все сразу.

— Сефона. Сефона!

Однажды, в детстве, я случайно отошла от папы и попала под машину. Я ничего не помню о машине, вообще мало что помню о том дне, но мне хорошо запомнился крик моего отца.

Этот еще хуже.

Кажется, я потеряла сознание. Должна было. Потому что ничего не помню о возвращении во дворец. Возникает головокружение, которое поглощает все остальное, пока я не заворачивают в одеяла и не возвращают в мою комнату.

Кто-то зовет меня по имени, грубо трясет.

Я открываю глаза.

Аид, весь в прожилках зеленой крови, его глаза снова стали золотистыми, но совершенно дикими.

— Не кричи, — выдавливаю я.

Он испускает глубокий, судорожный вздох и отстраняется от меня. Я плотнее прижимаю к себе одеяла, и долгое время никто из нас не произносит ни слова.

— С тобой все в порядке? — наконец спрашивает он, сидя на полу, закрыв лицо руками.

Я киваю, потому нет сил говорить. Жду, что он накричит на меня за то, что сбежала, но в его голосе звучит та же мягкость, с которой он обращался к духу.

— Ты дрожишь, — говорит он.

— Мне холодно.

— Возможно, у тебя шок. Смертные могут от этого умереть?

— Не знаю.

— Ты не знаешь?

— Смертных много убивает. Я не все запомнила.

Он моргает, глядя на меня со странным, отсутствующим выражением лица, словно не знает, как реагировать.

— Мне принести что-нибудь? — беспокоится он.

— Я упала в Реку Стикс, да? — справляюсь я.

— Да.

— Могу я… Это как-то влияет на смертных?

— Насколько я знаю, нет, и ты пробыла там недолго.

— Я должна… мне нужно снять мокрую одежду.

— Конечно, — говорит он, резко поворачиваясь спиной. Никаких грубых комментариев, чего я не ожидала.

Я бросаю мокрую одежду на пол и натягиваю халат. Аид щелчком пальцев убирает мокрое месиво.

— Что это были за серо-зеленые шишковидные штуковины? — спрашиваю я его. — И что они делали?

— Гоблины из Неблагого Двора, крали души.

— Зачем они им?

— Цена души довольно высока; их можно использовать в темной магии.

— Это твоя работа? Пресекать воров?

— Ее часть. Я должен следить за тем, чтобы души достигли Врат, и что любой, кто их украдет, будет устранен. Одни дни выдаются тихими, другие… менее.

— Что происходит, когда души достигают Врат?

— Понятия не имею, — говорит он. — Они поступают в Ядро, которое ты сегодня видела, и стекают к Вратам. Я не знаю, как они туда попадают, и что происходит после. Мы не боги.

Сегодня он казался почти богом, убив то существо и спасши меня секундой позже. Интересно, потерял ли он из-за этого душу?

— Та душа, что вырвалась сегодня из реки, — спрашиваю я, — что случилось, если бы она не вернулась обратно, или ее схватили бы?

Он вздыхает.

— Если духи не возвращаются в Стикс, они становятся призраками, которые могут проскользнуть через барьеры в мир смертных, представляя угрозу. Призраков в реку не вернуть, и убить их можно только божественной сталью или прикосновением Аида.

— И… что с ними тогда происходит? С человеком, которым призрак когда-то был? — я почти боюсь ответа.

— Ничего, — говорит Аид. — Если после смерти есть мир, то они изгнаны из него. Ни мира, ни отпущения грехов. Они исчезают из мироздания так же верно, как потухает свеча. Судьба хуже смерти.

И тот, от кого от стремился уберечь это бедное создание, хотя оно было незнакомо ему.

Для монстра у него странная мораль.

И я все еще жду, что он накричит на меня.

— Мне не следовало выходить наружу, — говорю я ему. — Это было глупостью…

— Да, — соглашается он, — но также и человеческой природой. Я должен был объяснить все раньше, показать тебе опасности…

— Объясни сейчас, — убеждаю я его. — Расскажи мне о дворах фейри. В чем разница между Благими и Неблагими? Зачем им ежегодное жертвоприношение?

Аид вздыхает, поднимаясь с пола. Он отодвигает стул от стола в углу комнаты и щелкает пальцами, вызывая графин вина и пару бокалов. Наливает себе щедрую порцию и протягивает мне пустой.

— Эм, нет, спасибо.

Он пожимает плечами, потягивая свое.

— Тебе нужно вино, чтобы рассказать эту историю?

— Я вообще считаю, что вино большинство ситуаций делает лучше. Ты нет?

— Эм…

— Твое дело, — он делает еще глоток. — Итак, есть два основных дрова Фейри: Благой и Неблагой Двор. Неблагой двор возглавляет король Валериан. Он состоит в основном из гоблинов и упырей, троллей, огров, некоторых пикси… традиционно вызывающий проблемы вида.

— А Благой двор?

Он вытягивает руки.

— Состоит из хорошеньких.

Мои щеки покалывает, и я ищу что-нибудь, что не прозвучит как согласие.

— Уверена, за этим кроется нечто большее.

— Конечно. Мы более могущественные, прямые потомки Титанов и Двенадцати Олимпийцев. Неблагой Двор — потомки монстров, которых они создали. Почти тысячелетие назад между ними произошла великая война. Благой Двор был счастлив уйти в тень человеческого общества, чтобы ему больше не поклонялись. Неблагой Двор хотел поохотиться. В конце концов было достигнуто соглашение. Первоначально он включал в себя большую охоту каждый Самайн, но столетием позже сменился одним подготовленным жертвоприношением.

— Так вот какую цену требует этот Король Валериан?

Аид пожимает плечами.

— Да, полагаю.

— Как думаешь, он предпочел бы еще одну войну?

— Валериан не был ответственен за первоначальное восстание, и он странно разумен, но сомневаюсь, что ему нравится быть под каблуком у Зеры. Скорее всего, он ищет любой предлог, чтобы разорвать перемирие.

Я делаю паузу, обдумывая это. Традиция, культура, опасность.

— Ты многим рисковал, забирая меня оттуда.

— Ну, я же дьявол, по крайней мере, так они говорят, — ухмыляется он, делая еще один глоток. — И разве это не моя работа — создавать проблемы?

— Почему ты это сделал?

Он снова наполняет свой бокал.

— Возможно, я люблю неприятности.

Возможно — отличное слово для лжецов.

— Не думаю, что причина в этом.

Его молчание оглушает, но когда он говорит, его голос тих.

— Какая еще у меня может быть причина?

Я думаю над словами Перевозчика о том, что большинство фейри — люди, в том, что имеет значение, если только они не прожили слишком долго. И я не думаю, что он прожил. Он, несомненно, старше меня, но не старый.

Я думаю, ты можешь желать моей компании, что делает твое избегание меня с тех пор, как я пришла, еще более сбивающим с толку. Сбивающим с толку и вызывающим сострадание.

Определенно сбивающим с толку.

— Не знаю, — признаюсь я. Но я это выясню. — На Самайне ты сказал, что, если я не пойду с тобой, моя подруга умрет. Ты убил бы ее?

Аид бледнее, словно стыдясь своих слов.

— Нет. Но подозревал, что это сделает кто-то другой, если вы обе не успокоитесь.

Внутренний узел с облегчением распускается, и я радуюсь, что часть тьмы вокруг него рассеялась.

Он поднимается со своего места.

— Если ты уверена, что с тобой все в порядке и у тебя больше нет вопросов, я тебя покидаю, — он отвешивает поклон.

— Конечно.

Он направляется к двери.

— Аид?

— Да?

— Спасибо, что не дал мне утонуть в Реке Стикс.

Он ухмыляется.

— Пожалуйста.

— И за то, что… не позволил им убить меня в качестве ритуальной жертвы.

— Наконец-то признаешь, что я спас тебя, а?

— Я…

— Все в порядке. Я понимаю нежелание испытывать благодарность за ситуацию, в которую ты с самого начала не должна была попасть. И это… ты расплачиваешься за это, — он опускает глаза вниз. — Я сожалею о поцелуе. Все не так, как… мне очень жаль.

— Все в порядке, — говорю я. — У тебя не было других вариантов.

— Ты невыносимо понимающая.

— Невыносимо? — хмурюсь я. — В каком смысле?

Он качает головой.

— Спокойной ночи, Персефона.

Мягкость моего имени на его губах ошеломляет меня, и я обретаю дар речи только после его ухода.

— Спокойной ночи, Аид.

Глава 8

Дни идут. Темнота все еще цепляется за стены, но на сердце почему-то становится легче. Я погружаюсь в непривычную рутину, рассеивая свою скуку бесконечными поделками, многочисленными неудачными попытками научить Пандору делать трюки и и ужинами, на приготовление которых уходит слишком много времени. Аид, похоже, не избегает меня так, как раньше, но все равно редко бывает рядом.

Иногда по вечерам я оставляю ему ужин на столе, уверенная, что он сможет разогреть его с помощью магии, и просыпаюсь с благодарственными записками, сложенными в разные формы.

Я вешаю их над своей кроватью рядом с хрупкими тюльпанами, розами и нарциссами.

Мы плавно скользим в декабрь. Папа, наверное, уже поставил елку и завернул первый подарок. Каждый год мы ходили в Зимнюю Страну Чудес в Гайд-парке. Он заказывал пиво, а я — ужасно дорогую немецкую колбасу. Мы вместе катались на карусели, сколько бы мне ни было лет.

Но не в этом году.

Будет ли он вообще ставить елку? Или он делал это только ради меня? Будет ли он украшать ее, задаваясь вопросом, почему его одолевает беспокойство? Что может прийти ему в голову, когда меня не окажется рядом на Рождество?

Я подумываю о том, чтобы попросить у Аида рождественские украшения, чтобы смягчить немного тьму этого места и внутри меня, но не делаю этого. Это кажется ребячливым, гдупым и бессмысленным. Несколько огоньков мне не помогут.

Но однажды утром, когда он спрашивает, все ли со мной в порядке, я говорю ему, что скучаю по небу.

Он улыбается, протягивает мне руку и ведет обратно в мою комнату. Я ощущаю мягкость его пальцев и шероховатость моих, истертых бесконечными поделками и чрезмерной уборкой.

Он высвобождает руки и взмахивает ими к потолку. Белая штукатурка осыпается, открывая пробивающийся сквозь облака рассвет. Солнце кажется мне почти настоящим.

— Лучше? — спрашивает он.

— Потрясающе.

— Почему бы тебе не сделать так везде?

— Может быть, мне нравится темнота.

— «Может быть» так же плохо, как и «возможно». Я знаю, что ты лжешь.

Он фыркает.

— Отлично. У меня есть репутация, которую нужно поддерживать. У Лорда Ночи не может быть солнечного света и радуги на потолке.

— Если бы я была королевой ада, у меня повсюду были бы цветы. Это бы удивляло людей. И я бы выглядела так же хорошо, как пирог, но была бы крутой на поле боя.

— Хотел бы я на это посмотреть.

— На что именно?

На это у него не было ответа.

— Я останусь со своими перьями и чешуей.

— По крайней мере, ты остановился на черепах.

— Ты еще не видела мою дверь?

Я смеюсь, и он тоже улыбается. На балу я решила, что он из тех, кто вечно ухмыляется, но здесь это совсем не так. Его губы кажутся странно печальными, когда окрашены улыбкой. У него лицо человека, не привыкшего слишком уж часто это делать.

— В любом случае, — оживленно говорит он, — мне нужно быть на патруле. Полагаю, увидимся позже.

— Во сколько ты вернешься?

Он остановился на полпути к двери. И я понимаю, как, должно быть, прозвучали мои слова.

— Я имею в виду, это не значит, что ты мне нравишься, просто здесь немного скучновато.

— А я не нравлюсь? — говорит он с плутовской ухмылкой.

— Нет. Ты — много какой, но не скучный.

Он делает шаг ближе.

— И какой же я, скажи на милость?

— Кроме того, что невероятно раздражающий?

Он поднимает бровь.

— Я, правда, так раздражаю?

— Возможно.

Его улыбка замирает между лукавой и мягкой, и мне не нравится, как она забирается мне под кожу, не нравится вообще замечать что-либо на его губах.

— Я вернусь около семи, — говорит он, неловко близко. — Не жди.

— И не мечтай.

Только я, конечно, жду.

Я не отсчитываю часы до его прибытия, но мой взгляд то и дело скользит к часам, всякий раз, как я осознаю тишину, их тиканье становится невыносимо громким.

Я отвлекаю себя, делая заметки о ботанических свойствах различных волшебных растений, и брожу по саду в поисках их. У меня нет возможности отличить иллюзии от реальных, но позволяет мне отвлечься, а это все, чего я хочу.

Я должна спросить у Аида, что реально, а что нет. Должна спросить, могу ли я растить здесь что-то.

Перестань о нем думать, Сефи.

Но о чем еще здесь думать?

Я стараюсь не раздражаться, когда проходит седьмой час, а его все нет. Я ухожу в свою комнату и вяжу там очень плохую шляпу. Она так плоха, что я решаю, что не усну, пока не приготовлю что-нибудь приличное, поэтому начинаю все сначала.

Уже поздно, когда я слышу, как открывается дверь.

Я не планирую идти туда. Я наконец устала, и у меня нет веской причины говорить с ним, но потом я слышу, как он спотыкается и ругается себе под нос.

Я просто проверю, все ли с ним в порядке.

Я открываю дверь. Аид моргает, глядя на меня.

— Прости, я не хотел тебя будить. Знаю, что уже поздно. Нарвался на мелкую мерзкую шайку воров.

Он держится за бок, его дублет мокрый. К пальцам прилипла краска.

— У тебя кровь.

— Бывало и похуже.

— Позволь помочь тебе… — я двигаюсь к нему, но он отступает на несколько дюймов.

— Тебя это не касается. Пусть останется так.

— Но…

— Не надо…

Я бью его в живот. Он издает низкий вой.

— Будь ты проклята, женщина!

— Ты ранен. Возможно, сильно. Дай мне посмотреть!

— Почему тебя вообще это волнует?

— Эм, потому, что я не ужасный человек?

— Ты… — его речь обрывается, когда он ловит мой взгляд. — Конечно, нет, — говорит он так, словно эти слова причиняют ему большую боль, чем рана. Он приваливается к стене, откидываясь на нее. Я ныряю под его руку.

— Еще какие-нибудь жалобы?

— Нет, — говорит он низким голосом.

Я тащу его по коридору и останавливаюсь у двери, пока он рассеивает магию, запирающую ее. Втаскиваю его внутрь. Темное, размытое пятно поднимается мне навстречу, сопровождаемое низким, хриплым рычанием.

— Тихо, Флаффи, — рычит Аид, но, тем не менее, тянет руку к псам. Они издают низкий стон. — Со мной все в порядке. Только не рычите на Персефону, ладно? Она нам нравится.

Я чувствую покалывание на щеках и поначалу радуюсь отсутствию света, пока не вспоминаю, что он, возможно, все равно видит. — Э-э, побольше света, пожалуйста.

Мрак рассеивается, но лишь слегка. Он цепляется за каждый темный предмет мебели и красную бархатную драпировку. Комната выглядит так, словно ее нарисовали по мотивам готического романа: декоративное дерево, плюшевые ткани и стены из витражного стекла. На нем изображены сцены, наверное, довольно обычные для фэйцев: дикая охота, олени, золотые кубки и короны из шипов и роз. Если не считать декораций и стопки книг у кровати, это скучная комната, холодная, несмотря на вкрапления малинового и полуночного. Ничего теплого, ничего личного.

— Хм, — протягиваю я, — мне действительно нужно выяснить имя твоего дизайнера.

— Серьезно?

— Нет.

Он правда не привык к тому, что люди могут лгать. Я опускаю его на кровать и убираю его руку. Он вздрагивает, напрягаясь под моими пальцами.

— Я не причиню тебе боли.

— Не этого я боюсь.

Я не могу четко разглядеть рану сквозь ткань, поэтому растегиваю его дублет, стаскиваю с плеч и бросаю на пол. Следующая на очереди рубашка.

Он сидит на кровати полуобнаженный, словно раненый бог, стройные формы его груди совершенны, как у скульптуры.

— Вау, — с трудом вырывается у меня.

Аид удивленно приподнимает бровь, и я понимаю, что сказала.

— Ты ужасно бледный, — добавляю я.

Его улыбка исчезает.

— Ты и сама довольно бледна.

— Да, но я по-английски бледно-розовая. Ты же никогда-не-видевший-солнца бледный вампир.

Я опускаю ту часть, что его кожа сияет, как алебастр, и гладкая, как фарфор. Не думаю, что ему нужны мои комплименты.

Интересно, если доля правды в том, что он никогда-раньше-не-выдевший-солнца? Как часто он посещает верхний мир?

Почему меня это волнует?

Я снова обращаю свое внимание на рану. Четкий, длинный порез сбоку живота, все еще сильно кровоточащий.

— Думаю, нужно зашить, — говорю я ему.

Он фыркает.

— Я должен стать твоей свиной тушей?

— Если не хочешь остаться с уроддивым шрамом… — или истечь кровью, хотя не уверена, что это возможно.

— Я слишком красивый, чтобы ко мне прилагалось слово «уродливый».

— Тогда…

— Мне не нужны швы. Мы очень быстро исцеляемся. Просто убери кровь. Скоро она начнет свертываться.

Он щелкает пальцами, и в воздухе над ним появляется пузырек. Он неуклюже пытается поймать его, ругаясь, когда тот выскальзывает. Я подхватываю его прежде, чем он падает на пол.

— Хорошие рефлексы, — говорит он.

— Лето очень неудачных спаррингов с Либби, — я откупориваю флакон. — Что это?

— Герметик. Он тоже поможет очистить.

Я высвобождаю ткань из его пальцев, обильно нанося раствор на рану.

— Болит где-нибудь еще?

Он хватает бутылку с прикроватного столика, проглатывая его практически на одном дыхании.

— Не напивайся, чтобы скрыть боль!

— Почему нет? Ты пробовала?

— Я… нет.

Я протягивает мне бутылку.

— Я не пью.

Он пожимает плечами, мнова опрокидывая ее.

— Это, правда, ужасная идея.

— Это восхитительная идея.

Он допивает остатки и щелкает пальцами, убирая бутылку.

— Как это работает? — спрашиваю я его. — Как ты призываешь и убираешь все?

— Я не могу взять что-то из ниоткуда, — объясняет он. — Все, что я призываю, уже где-то существует.

— Ты крадешь это?

— Некоторые из нас крадут, — признает он. — Что касается меня, я беру только оттуда, где не хватятся искать пропавшее. Коробки на складе. Забытый винный погреб.

— Все равно воруешь.

— Ох, простите, Мисс Всевысшая-и-Всемогущая, предлагаешь, чтобы я голодал?

— В последний раз, когда я проверяла, выяснилось, что нельзя умереть с голоду от недостатка вина.

— Ты явно никогда раньше не пробовала отличного вина…

Я продолжаю промокать рану, кровь уже покрывается коркой на его идеальной, фарфоровой коже. Крапинки чего-то черноватого обрамляют край.

— Ай! — шипит он. — Будь нежней.

— Ох, извини, я приняла тебя за кого-то сильного.

— Оскорбляешь Лорда Ночи?

— А получается?

Его губы трогает легкая улыбка.

— Ты очень опрометчива.

— Ты ранен и сидишь в луже своей крови. Я пользуюсь своим шансом.

— Я думал, ты мягче.

— А я думала, думала ты менее щепетильный, так что мы оба разочарованы.

Аид склоняет голову.

— Я не разочарован.

Не уверена, что он имеет в виду, поэтому перевожу разговор, разглядываю появившуюся из ниоткуда ткань.

— Все фейри могут вызывать предметы?

Он качает головой.

— Лишь большая одиннадцатка — Высший Двор — и только в своих домах. Я не могу ничего призвать за пределами этого места. И если устал или слаб. Я не смог бы вызвать этот флакон, если бы мои запасы уже не были на месте.

Я киваю, обдумывая его слова.

— Если я правильно помню, было двенадцать богов.

— После столетий созерцания распутства своего мужа Гера в конце концов не выдержала и убила Зевса, лично заняв трон. С тех пор у нас лишь один монарх — Зера.

Я замираю.

— Ко…королева, которую я видела на Самайне, это та… это Гера из легенд?

Аид пожимает плечами.

— Честно говоря, мы не уверены. Она поощряет слухи, потому что может; она почти самая старшая из всех нас. Думаю, она просто наслаждается своей репутацией.

— Уверена, тебе этого не понять.

Он ухмыляется, и, отчаянно пытаясь избежать его взгляда, я обращаю свое внимание на книги рядом с кроватью. Это единственное в комнате, что не кажется нетронутым: небольшая стопка потрепанных книг, несколько криминальных триллеров, «Обитатели Холмов» и порванный экземпляр первой книги о Гарри Поттере.

Я ахаю!

— Тебе действительно нравится Гарри Поттер!

— Возможно, я читал его один или два раза.

— Эта копия разваливается на части.

— Возможно, я купил ее в секонд хенде.

— А ты купил?

— Я мог бы это сделать.

Я не могу сдержать улыбки, глядя на него.

— Ты фанат. Тайный поклонник.

— Будешь и дальше безобразно дразнить меня из-за этого, да?

— О, я очень на это надеюсь.

Я заканчиваю промывать рану, и он вызывает набор бинтов, которыми я обворачиваю его живот. Его кожа теплая под моими пальцами, и я осознаю, настолько близко я сижу к нему; еще ближе, когда двигаюсь за его спиной.

Его позвоночник и лопатки украшает большая татуировка в виде двух черных крыльев, ни сюрреалистичная, ни реалистичная. Они выглядят так, словно из нарисовали кистью. Не подумав, я наклоняюсь вперед, чтобы провести пальцем по одному перышку. Он вздрагивает.

— Прости, просто восхищаюсь мастерством. Чары?

— Нет. Очень искусный художник полу-фэец. Пришлось применить немного магии, чтобы сделать постоянными.

Из того, что я знаю о татуировках смертных, это непростой процесс, особенно для чего-то такого большого. Это занимает несколько сеансов и очень неприятно.

— Зачем? Я имею в виду, они красивы, но если ты можешь менять внешность по своему желанию…

— Дело в том, что они реальны, — говорит он, наклоняя голову ко мне. Напряженность в его взгляде пугает меня, его щеки пылают. Я задаюсь вопросом, не лихорадит ли его, но потом замечаю, что он вызвал еще один бокал вина. И фейри не болеют. — Ты в самом деле думаешь, что они красивые?

Я опускаю глаза на повязку и продолжаю перевязывать. Мой взгляд падает на шрам у основания его позвоночника, идеальный и серебристый. Под перьями есть и другие мелких растяжки. Боевые шрамы? Но его грудь безупречна…

— Да, — шепчу я, — они очень красивые.

— Ты считаешь меня красивым, — напевает он и откидывается на одеяло, его щеки сильнее розовеют. Что в этом вине?

— Я считаю красивыми некоторые произведения искусства, сделанные кем-то другим.

— Когда кто-то говорит, что ему нравится твоя одежда, он делает комплимент не дизайнеру.

— У тебя очень хороший вкус в искусстве.

— Спасибо, Сефона, у меня хороший вкус.

Мне нравится, как звучит Сефона. Я редко использую Персефона, больше привыкла к Сефи, но иногда это звучит как девичье прозвище, которое я должна было оставить в детстве.

Не то чтобы я возражала против детских прозвищ, но… Мне нравится Сефона. Нравится, как он это произносит, мрачно и мягко, как зимний огонь.

— У тебя есть пижама? — спрашиваю я. Черные шелковые простыни выглядят не очень теплыми.

— Есть, — заявляет он. — Не хочешь помочь мне ее надеть?

Я прищуриваю глаза.

— Уверена, ты и сам справишься.

— Прикроватный столик, — указывает он. — Не дразни!

Я выдвигаю ящик и нахожу шелковую, украшенную молниями пижаму темно-синего цвета. Ухмыляюсь.

— Я сказал, не дразни!

— Я ничего не сказала.

— Выражение твоего лица сделало это за тебя.

Я протягиваю пижаму. Он натягивает верх, слегка морщась.

— Дай мне, — говорю я, помогая ему с пуговицами. Мои пальцы дрожат от тепла его кожи, по спирали посылая бабочек к низу моего живота. Я стараюсь не обращать на это внимания.

Аид внимательно смотрит на меня, склонив ко мне голову.

— Ты сказала, что я и сам справлюсь.

— Может, и справишься, но… я не против помочь.

— Осторожно, милая смертная, — говорит он, его взгляд тяжелеет. — Я могу начать думать, что нравлюсь тебе.

— А я могу начать думать, что ты порядочный человек, но не в том случае, если ты продолжишь со мной флиртовать.

— О, так ты знаешь, что я флиртую, хорошо, — он встает, держась за мои плечи, чтобы не упасть. Я не привыкла к тому, что мальчики сильно выше меня, но он, по крайней мере, на голову выше меня.

А еще он близко, отчаянно близко.

Он скидывает штаны и надевает другие, прежде чем скользнуть обратно на кровать, явно пьяный.

— Тебе нужно что-нибудь еще?

Он на мгновение замолкает.

— Мне ничего не нужно.

Интересно, почему он просто не сказал нет.

— Очень хорошо, — я поворачиваюсь, чтобы уйти, но он тянется рукой, хватая мои пальцы. Его прикосновение легкое.

— Ты никогда не разочаруешь меня, Сефона.

Я качаю головой.

— Знаешь, я правда тебя не понимаю.

— Превосходно.

— Это не превосходно, это раздражает. Ты страшный этот Лорд Ночи? Или дерзкий, несносный флиртовщик? Или ты из тех, кто заливает сладкие речи, когда теряешь бдительность?

— Тебе лучше забыть каждый случай, когда я мил с тобой.

— Тогда зачем быть милым и флиртовать?

— Ничего не могу с этим поделать.

— Почему ты ничего не можешь с этим поделать?

Он затуманено моргает, глядя на меня, будто ответ очевиден.

— Ты обезоруживаешь меня.

Я обезоруживаю его? Как может обычная человеческая девушка обезоруживать могущественного лорда фейри? Неважно, насколько сильно в этот момент он выглядел не более чем мальчишкой, беззащитным и уязвимым.

И я ведь не первая, кого он встретил.

Нет вздоха, достаточно глубокого, чтобы высвободить замешательство он него.

— В твоих словах нет никакого смысла.

— Мне не нужен смысл, когда я такой хорошенький.

Я вздыхаю, натягивая одеяло ему до шеи.

— Спокойной ночи, Аид.

— Я получу поцелуй?

— Я сказала, спокойной ночи!

Со стоном — и едва заметной улыбкой, которую, уверена, он не уловил, — я выхожу из комнаты.

Глава 9

Следующим утром я иду завтракать на кухню и нахожу там Аида, он жарит яичницу на плите. Псы греются на соседнем коврике, грызя массивную кость. Они так поглощены ею, что даже самый сварливый из них не лает на меня.

— Доброе утро, — весело говорит Аид. — Хочешь яичницу?

— Эм… конечно?

Он щелкает пальцами, и яйца исчезают из сковороды, появляясь на тарелке на кухонном островке вместе с толсто нарезанными тостами, теплым кусочком масла и кувшином апельсинового сока. Завершала все ваза с розовыми гвоздиками.

— Это благодарность за вчерашнее?

— Может, я просто хочу провести с тобой время.

Я проскальзываю через дверной проем и прикладываю руку к его лбу.

— Что ты делаешь? — его золотые глаза расширились.

— Проверяю температуру, — я приподнимаю его рубашку и отрываю повязку от кожи. Рана затянулась, гставив после себя только розовую полоску. — Безумие.

Он ухмыляется, придвигаясь ближе.

— Если ты хотела раздеть меня, любовь моя, ты могла просто…

Я подношу ложку из сковороды к его губам.

— Тебе никогда не устаешь флиртовать?

— Вообще-то, да. Но приятно делать это с кем-то новым.

Я закатываю глаза и возврашаюсь на свое место. Полагаю, в этом есть смысл. Вот, что он делает? Похищает девушек, флиртует с ними и возвращает лбратно, когда они наскучивают ему?

— С тобой все в порядке? — спрашивает он.

— Прекрасно, — говорю я, запихивая яйца в рот. Они такие мягкие и нежные, что у меня вырывается легкий стон.

Аид ловит его и усмехается.

— Хороши, да?

— Ну… думаю, нормальные.

— Ты лжешь мне, да?

— Возможно.

Он скользит на стул рядом со мной, устраиваясь поудобнее. Кажется странным наблюдать, как кто-то настолько могущественный делает нечто столь человеческое, как есть, и даже в его манерах за столом есть что-то неземное, элегантное. Он, как кошла, гибкий и плавный.

Кошка, которая может разорвать гоблина на части, которая может пронзить человека насквозь. Каким бы красивым и обычным он ни выглядел, все равно остается убийцей.

С моралью.

Который держит молодых девушек в неволе.

По какой-то причине.

Надеюсь.

Стокгольльмскому синдрому нужно больше времени, чтобы проявиться, верно?

Раздается стук в парадную дверь. Одна из соьачьих голов рычит. Аид поднимает голову.

— Ты кого-то ждешь?

— Редео.

Он встает со своего места и направляется в коридор, мы с псами следуем за ним. Он взмахивает руками, и его свободная одежда исчезает, сменяясь чем-то гладким и темным. Глаза подведены тушью, на макушке золотая корона. Он оглядывается на меня.

— Хочешь, наряжу тебя?

— Э, эм, наверное?

Он улыбается, и я оказываюсь в бронзовом платье, усыпанном пастельными цветами. Оно тяжелое и элегантное, с многослойным шелком и тафтой. Черт, нужно позволять ему наряжать меня почаще. Несмотря на сильную мрачность его окружения, его вкус действительно безупречен.

— Как… как люди сюда попадают? — спрашиваю я его.

— Фейри и другие создания могут телепартироваться в несколько мест в лабиринтных залах Подземного мира, но люди, как правило, не заходят туда без приглашения. Это довольно долгий путь до моих дверей.

С духами, воинами-скелетами, Перевозчиком и любыми Неблагими созданиями, которые преграждают путь, я в этом не сомневаюсь. Интересно, нервничает ли он от того, с кем может столкнуться лицом к лицу?

Стук не утихает. Псы рычат еще громче.

Аид щелчком открывает двери.

На пороге стоит красивая женщина-фейри с золотистой кожей, каштановыми волосами и фиалковыми глазами. На вид ей чуть не за тридцать, что, конечно, абсолютно ничего не значит. На ней поатье цвета лаванды и золотой обруч в форме поетеной пшеницы. Кажется, я смутно помню с вечеринки.

Аид напрягается.

— Эметрия, — говорит он тихо. — Мы было интересно, встретимся ли мы еще. Пришла отчитать меня за мое поведение в Самайн? — он одаривает ее жесткой усмншкой.

Она кланяется ему, но движения напряженные, принужденные.

— Лорд Аид.

Он отвечает ей тем же жестом.

— Далековато для простого простого визита.

— Возможно, я беспокоилась о тебе.

Он фыркает.

Ее глаза обращаются ко мне.

— Она одета лучше, чем последние твои несколько смертных игрушек.

— Правда же, а? — он улыбается ей, но в улыбке нет тепла, только лед. — В короне она выглядит особенно привлекательно, тебе не кажется?

Я подношу руку к волосам и понимаю, что на мне венок из цветов.

Мне очень, очень жаль, что нельзя сделать снимок.

— Ну, раз уж ты проделала весь этот путь, полагаю, тебе есть о чем поговорить.

— Конечно. Пригласишь войти?

— Было бы не вежливо не пригласить, — он задерживается в дверях, преграждая ей руть. Долгое, мрачное мгновение они прожигали друг друга взглядом, прежде чем он отошел в сторону, позволяя ей войти. Она проходит мимо меня, не глядя.

— Ты помнишь, где находится тронный зал, верно? — кидает он ей вслед.

Она хмуро смотрит на него в ответ.

— Это значит «да»? — он качает головой, поворачивается ко мне и наклоняется, чтобы прошептать на ухо. — Я только что создал потайную дверь в библиотеке, если захочешь подслушать.

— Что?

— Ты слышала, — он подмигивает мне и уходит вслнд за Эметрией.

Я на цыпочках иду в библиотеку. В углу комнаты находится вычурная черная дверь с золотой надписью «Я потайная дверь» и подмигивающим лицом.

Очень тонко, Аид.

Я дергаю за ручку и вхожу внутрь. Передо мной расстилается длинный, хорошо освещенный туннель. Я иду по нему до самого конца, где он заканчивается на тщательно продуманной панели. Аид восседает на своем троне и смотрит на Эметрию сверху вниз, словно обдумывая разные способы разделаться с ней. Он выглядит одновременно и устрашающим, и совершенно скучаюшим.

Псы лежат на несколько шагов ниже него, их взгляды прикованы к Эметрии.

— Какие тогда новости? — спрашивает Аид, скрещивая ноги и откидываясь на спинку своего трона. — Неужели наша дорогая королеватеряет самообладание из-за маленького фокуса, который я выкинул?

— Она недовольна.

— О, хорошо, и что она будет делать?

— Лул…

Аид напрягается, подаваясь вперед.

— Аид, — поправляется она, — ты должен быть более осторожным.

— Думаешь, я должен был позволить ей умереть?

Теперь напрягается Эметрия.

— Я этого не говорила. Думаю, то, что ты сделал… достойно восхищения. Что я хочу знать, так это почему.

— Все всегда хотят это знать. Почему Аид делает то, почему это? Почему он похищает смертных женщин? Почему кажется довольным там, в темноте? Почему он так хорош в убийстве тварей? Почему ему, кажется, это так нравится?

При этих словах Эметрия опускает взгляд.

— Почему нельзя ответить, что мне просто скучно? Что мне нравится все это делать?

Эметрия вздергивает подбородок, качая головой.

— Ты не тот мальчик, которого я помню.

Он фыркает, но ему далеко не весело.

— Насколько хорошо, ты, честно говоря, знала меня?

— Очевидно, не так хорошо, как думала.

Его пальцы сжимаются на подлокотнике трона. Он ничего на это не говорит.

— Истории о том, что ты делаешь со смертными девушками, — снова начинает Эметрия, подходя к нему ближе, — насколько они правдивы?

Я подаюсь вперед. Лицо Аида застыло, если не считать легкого подергивания над левым виском. Сначала мне кажется, что он разозлится, но в его глазаз появляется блеск. Печальи разочарование.

— Я думал, ты выше слухов, дорогая Тетя Эм.

Ее дыхание сбивается, едва заметно.

— Я вижела последнюю девушку, которую ты привел сюда. Если ты сделаешь что-нибудь подобное с…

Аид поднимается со своего места, и на этот раз нет никаких сомнений в его эмоциях. Он зол. Даже в ярости.

— Но это нормально, если я поступаю так с другими смертными?

Его ярость удивляет меня, или, что еще больше, то, на что она направлена. Он злится не на то, что она думает, он может причинить мне боль, он злится на то, что она думает, он может причинить боль кому угодно.

Значит, эти слухи… должны быть только слухами, да?

Но почему его беспокоит, верит ли она им? Он никогда рпньше не зищищался.

Он качает головой, глядя на нее.

— Тебе нравится притворяться, что ты выше Зеры, но на деле ты ничем не лучше ее. Никого из вас в действительности не волнует это.

— А тебя волнует?

— Очевидно, больше, чем тебя.

— Ты… ты понятия не имеешь….

— Не имею? — он поднимает бровь. — Полагаю, я должен предложить тебе место для ночлега, раз уж ты проделалк такой долгий путь, чтобы повидать меня, но, честно говоря, я бы предпочел этого не делать. Если, конечно, ты не хочешь остаться? Ты могла бы побольать с моей маленькой очаровательной гостьей. Проверить, все ли с ней в порядке.

Эметрия напрягается.

— Я уйду, — говорит она. — Но мы встретимся снова на Солнцестоянии. Умоляю тебя, не делай ничего опрометчивого.

— Я буду таким же благоразумным, как и всегда, тетушка Эм.

— Будь лучше, — говорит она. — Ведь я знаю, что ты можешь.

Она поворачиваетс и, не гоаоря больше ни слова, стремительно выходит из комнаты. Я жду, по ка ее шаги не затихнут в коридоре.

А потом еще немного, переваривая все, что только что услышала. Аид, казалось, был полон решимости чыграть злодея только для того, чтобы разочароваться, когда она поверила, что он именно такой.

— Ты здесь? — спрашивает он, бросая взгляд в мою сторону.

— Да.

Панель исчезает, и я вхожу в комнату. Стена за моей спиной смыкается, и он встает со своего трона, плюхаясь на нижнюю ступеньку. Я не совсем уверена, что нужно сказать, поэтому медленно пересекаю комнату и сажусь в нескольких футах от него.

— Мне понравилась твоя потайная дверь. Очень тонко.

Он ничего не говорит.

— Почему ты позволил мне подслушать?

— Лишь то, что ты живешь в Подземном мире, не значит, что тебя нужно держать в неведении, — он не смотрит на меня, когда говорит, вместо этого уставившись на черный лак на своих ногтях.

— Эта женщина, — начинаю я, — она твоя тетя?

— Что? Нет, — он вздрагивает.

— Ты назвал ее Тетушкой Эм.

— Эметрия, — поправляет он. — Она… друг семьи. Или была им. Наверное. Она… она несколько раз брала меня в мир смертных, когда я был ребенком. Ей нравилось водить меня в тот старомодный кинотеатр. Однажды мы смотрели там фильм. Волшебник страны Оз. Отсюда и прозвище Тетушка Эм.

Не похоже, что он использовал это имя как приятное воспоминание. Скорее, насмешка. Но поскольку он не может лгать, я должна верить, что причина именно в этом.

Кажется странным представлять его ребенком, и я снова удивляюсь его возрасту. Он ходил туда ребенком и нпзывал кинотеар «старомодным», значит это было не ново. И полагаю, сужает его возрастной диапозон до менее чем столетия.

— Что между вами двумя произошло?

Аид открывает рот, но снова его закрывает.

— Прости, это личный вопрос…

— Нет. То есть, да, но не это причина, по которой я не могу ответить. Все определенно сложно.

— Ох, хорошо. У меня есть полгода здесь, чтобы попытаться заставить тебя открыться.

Мелькает призрак улыбки.

— Не уверен, что это займет так много времени.

— Что?

— С тобой легко разговаривать. Когда ты хочешь, чтобы я с тобой говорил. Уверен, ты многое сможешь сделать за полгода.

Я хмурюсь.

— Ты не… ты не под проклятием случайно?

Он пристально на меня смотрит.

— Почему ты так думаешь?

— Не знаю. Мне просто кажется, что должна быть какая-то веская причина, почему иы продолжаешь приводить сюда молодых женщин, и я подумала, может, есть какое-то проклятие, от которого они могли бы тебя освободить.

— Кто-то перечитал «Красавицу и чудовище» в детстве.

— Это приятная сказка.

— Да? Как думаешь, почему так?

— Думаю, идея того, что можно спасти кого-то, просто любя его, довольно романтична.

— Ты так не считаешь?

— В реальной жизни любовь редко настольео преобладает, и настоящие монстры не меняются только потому, что их кто-то любит. Красавице повезло, потому что ее зверь на самом деле не был монстром.

Аид клонит голову в мою сторону, взгляд напряжен мыслями.

— Как же тогда выглядят монстры?

— Как и все остальные, — я смотрю в другую точку. — Я перефразирываю оригинальный текст. Папа любил — любит — сказки. Мне они тоже нравятся, и я понимаю, почему другим эта нравится особенно. Приятно верить, что ты можешь спасти кого-то, просто оставаясь самим собой. Не нужно быть сильным или умным или сражаться в бою. Просто нужно быть рядом с тем человеком.

На мгновение он замолкает.

— Не могла бы ты… — он останавливается, качая головой. — На мне нет проклятия, — объясняет он.

— Тогда те женщины…

— Это сложно.

— Пожалуйста, — прошу я его, — просто… просто скажи мне. Ты причинял им боль?

Он вздыхает, и я могу сказать, что он рпзочарован тем, что я вообще спросила.

— Нет, — говорит он. — Вовсе нет. Но это все, что я могу тебе сказать, и я прошу тебя никому больше не рассказывать.

— Хорошо.

— Спасибо.

Он делает долгую, тяжелую паузу, вырпжение его лица жесткое, как железо. Интересно, собирается ли он вообще заговорить, или молчание следует нарушить мне.

— Я не проклят, — повторяет он, — но быть Аидом сопряжено с определенными условиями. У меня много власти, гораздо больше, чем у большинства членов Верховного Двора, но цена этого такова, что я могу ступать на смертную землю только два раза в год. Самайн — один из них.

— И… и до того времени, ты застрял здесь, внизу?

— Да.

— Один?

— Ну, с этими парнями, конечно.

Псы на дюйм продвигаются вперед и жмутся тремя мордами к его лицу.

— Ты выбрал это?

— Что?

— Ты сказал, это титул… он наследуется? Как это работает?

— Предыдущий лорд или леди может отметить кого-то своим преемником, — он оттягивает левый рукав. Под кожей вырисовывается маленькая черная метка — увенчанный короной череп, окруженный перьями. — Она отмечает меня как нынешнего правящего лорда. Обычно выбирают своих детей. Она достается старшему, если никого не выберут. Другой способ получить власть — убить предыдущего правителя.

Холод пробирает меня до костей.

— И… и как ты…?

— Предыдущий Аид был моим отцом, — говорит он. — Но мужчина, занимающий сейчас место Ареса, является его старшим сыном.

— Тогда, он выбрал тебя, или…?

— Я убил своего отца?

— Да.

Он внимательно смотрит на меня.

— Что ты об этом думаешь?

Все, что я знаю, — это то, что я хочу думать. И, мне кажется, я знаю, что он хочет от меня услышать. Он хочет, чтобы я увидела то, чего не видят другие, посмотрела за пределы домыслов и слухов.

— Я… думаю, если ты это сделал, у тебя должна была быть причина. Хотя я не понимаю, почему ты не можешь мне сказать, в чем эта причина.

Аид выдыхает, на его лице промелькает вспышка облегчения. Она исчезает в считанные секунды, и он не встречается со мной взглядом.

— Я убил его, потому что он, вероятно, уже умирал, и Эметрия сказала мне сделать это.

— Она… она, что? — моя голова закружилась. — Почему ты…

— Было время, когда я сделал бы для нее все, что угодно.

— Что… что произошло?

— Эметрия добрее, чем многие члены Верховного Двора, и все же она одна из них. Интриганка, которая использует людей в своих целях.

— А ты?

Он резко поворачивается ко мне.

— Ты не один из них?

— Надеюсь, что нет, — говорит он, — но дай мне столетие, тогда и посмотрим. Как там говорил Ницше? «Либо ты умираешь героем, либо живешь до тех пор, пока не станешь злодеем».

— Это Бэтмен, — говорю я ему. — Хотя Ницше говорил нечто подобное, — я так думаю. Не уверена, это звучит так, как мог бы сказать Ницше, судя по тому, что мой отец несколько раз цитировал его.

Аид не смеется, его взгляд приковал к бесконечной точке на лестнице. Каждый мускул в нем, кажется, накалился до предела.

— Это прекрасная цитата, и она вполне применима к нам. Самые старшие, как правило, самые жестокие.

— Тогда ты, должно быть, молод.

— Звучит почти как комплимент.

— Почти.

Он откидывается на ступеньки. По его лицо пробегает мимолетное подобие улыбки.

— А ты… ты сожалеешь о том, что Эметрия заставила тебя сделать? — спрашиваю я. — Жалеешь, что пришел сюда?

— Может, это было и к лучшему, но не всегда. Я скучаю по миру смертных. Он грязный и громкий, но даже для земли лжецов, он странно реален, — говорит он как человек, проведший там много времени, и в его глазах светится искренность. Он не может лгать, но преуменьшает, насколько ему нравится тот мир.

— Подожди, — говорю я, — ты сказал, что можешь посещать мир смертных только два раза в год, но после Самайна ты пошел к моему отцу…

— Да.

— Но… разве это не твои два раза?

— Да.

Приходит странное осознание. В моем животе бурлит нечто странное между паникой и благодарностью.

— Ты потратил свой единственный оставшийся день, сделав это для меня?

— Ну, а что еще мне оставалось делать?

— Спасибо.

Аид отмахивается.

— Это пустяк.

— Это не пустяк, — настаиваю я, — си спасибо тебе.

Затем, не задумываясь, я наклоняюсь и целую его в щеку. Его кожа теплая под моими губами, и мои губы покалывает, когда я отстраняюсь. Я стараюсь не касаться его.

Глаза Аида расширяются. Он выглядит более шокированным, чем когда я дала ему пощечину. Он зависает так с минуту, словно животное, попавшее в силки, и я резко встаю.

— Пойдем прогуляемся в саду, — говорю я.

— Что? Зачем?

— Ты расстроен, а сад спокойный и красивый и может помочь тебе унять это чувство.

— Я…

— У тебя есть веская причина не делать этого?

Он делает паузу.

— Да, — говорит он, — но, думаю, я предпочел бы проигнорировать их.

Он берет меня за руку и встает, не отпуская. Я тоже не отпускаю его ладонь и стараюсь не думать о тепле и весе его пальцев, переплетенных с моими, пока мы не оказываемся на поляне, и они не отпускают меня.

Я пританцовываю вперед, сквозь облака мерцающих бабочек, срывая цветы с сине-зеленой травы и сплетая их в корону, которую навязываю ему. Он убирает чарами свою золотую корону, настаивая, что моя лучше. Мы проплывем по лугам, мимо деревьев, спускаясь к водопаду. Я задираю юбки, снимаю сандалии и опускаю ноги в воду.

— Знаешь, когда я здесь, внизу, не так скучаю по миру смертных, — говорю я ему. — Я, конечно, скучаю по папе и своим друзьям, но трудно скучать по Лондону, когда ты рядом с таким местом.

Аид садится, но не совсем рядом со мной.

— Этот мир не так прекрасен, как ты думаешь.

— Тогда зачем оставаться здесь?

— Прости?

— Почему бы не уйти? Передай эту роль кому-нибудь другому… если можешь?

— Что? Бросить свою огненную корону и бежать в мир смертных? Это вызовет настоящий скандал. Может быть, я так и сделаю.

Я моргаю, глядя на него.

— У тебя действительно есть огненная корона?

Он криво ухмыляется, щелкая пальцами. Пламя вспыхивает на его голове. Я кричу, немедленно бросаясь вперед, чтобы потушить его. Аид смеется, хватая меня за запястья.

— Сефи, расслабься, это всего лишь иллюзия.

Я перестаю кричать.

— О. Конечно. В этом есть смысл.

Он все еще улыбается.

— Ты пыталась затушить меня.

— Автоматическая реакция. Это не значит, что ты мне нравишься или что-то в этом роде.

— Конечно, — говорит он, его слабая улыбка меркнет.

— Ты назвал меня Сефи.

— Просто с языка сорвалось. Это не значит, что я… — его голос затихает, потому что дальше была бы ложь. Вместо этого он стонет. — Черт возьми, женщина.

Я хихикаю, щелкая его по груди. Она твердая, как скала.

— Много времени ты провел в мире смертных?

Он делает паузу.

— Не так много, как хотелось бы.

— Что ты там делаешь?

— Много чего. Гуляю среди людей и деревьев, прислушиваюсь к другим жизням, пробую местные деликатесы, смотрю фильмы смертных. Познаю необычное в обычном.

Я улыбаюсь.

— В твоих устах все звучит так красиво.

— Обычное может стать красивым, если уделишь ему достаточно внимания.

— А… что ты делаешь здесь? Для развлечения? Ты ведь не постоянно загружен. Как сейчас. Что ты делаешь, когда не выслеживаешь воров душ?

— Смотрю пугающее количество дневных кулинарных шоу.

— Будь серьезнее!

— Я не могу лгать.

— Но на… на чем?

Его глаза расширяются.

— О, — произносит он, — я тебе не рассказывал.

— Рассказывал, что?

— Идем, — говорит он. — Следуй за мной.

Он берет меня за руку и приводит в комнату, в которой ничего нет, кроме единственного зеркала и неудобного шезлонга.

— Это зеркало может показать тебе…?

— Что угодно? — ахаю я.

Он сверкает глазами.

— Нет, не что угодно. Что-нибудь публичное. Оно не может показать тебе, что происходит в домах людей. Такие дома действительно существуют, но считаются темной магией. Не совсем запрещенной, но… неодобрительной.

— Но ты ужасающий Лорд Ночи. Ты, конечно, не против толики черной магии?

— Я беспокоюсь о том, что могу сделать с такой силой, — говорит он, не глядя на меня. — Это зеркало мне вполне подходит. Через него есть доступ практически ко всем когда-либо снятым шоу. Например, Зеркало, покажи первый эпизод «Аббатства Даунтон».

Наши лица проплывают, сменяясь изображением величественного дома. Начинает играть слабая музыка.

— Потрясающе, — шепчу я. — Зеркало, покажи мне Гайд-парк.

Величественный дом сменяется зелеными лужайками и редкими деревьями.

— Что еще оно может показать? — спрашиваю я его.

— Зачем говорить? Гораздо интереснее наблюдать, как ты узнаешь.

Я не могу понять, раздражает или забавляет меня этот комментарий, поэтому я игнорирую его, танцуя перед кадром.

— Зеркало, зеркало, на стене, кто прекраснее всех? — Изображение снова кружится, вызывая в воображении мою версию; сияющую, мерцающую, идеальную версию. Это Я, но не я. Я через мерцающий фильтр.

— О, это я!

Тень улыбки тронула уголок рта Аида, но он быстро подавил ее.

— Вероятно, он исследует только нас двоих, поскольку мы единственные живые существа в этом измерении.

— Ты хочешь сказать, что я красивее тебя?

— Я этого не говорил.

— Ты считаешь меня красивой.

— Возможно, это не работает на фейри.

— Ты считаешь меня красивой.

— Я бы предпочел использовать слово «терпимой».

— Ты говоришь это только для того, чтобы избежать лжи, не так ли?

— Так и есть… ты становишься хорошенькой.

— Аид считает меня красивой, — говорю я певучим голосом, кружась вокруг него.

— Я не думаю, что ты красивая, — резко говорит он.

Я перестаю вертеться, пристально глядя на него.

— Зеркало, зеркало на стене, кто грубее всех?

В зеркале появляется лицо Аида.

— О, смотри, это действительно работает на фейри!

Аид сердито смотрит, его яркие глаза горят.

— Хотел бы я презирать тебя, — шипит он.

— Но ты не можешь.

— Нет, — говорит он, как будто это слово у него вырывают. — Я не могу.

Часы на стене тикают.

— Я должен пойти и проверить периметры, — говорит он. — Вчера там было безумие. Не хотел бы, чтобы что-нибудь случилось, потому что я …отвлекся.

— По хорошенькому личику?»

— Я… Увидимся позже, Сефона. — Говорит он, а затем стремительно выходит из комнаты, как будто он только что сказал что-то, чего нужно стыдиться.

Только когда он уходит, я чувствую укор. Он не считает меня красивой. Это причиняет еще большую боль, потому что я знаю, что он не может лгать, потому что это означает, что он абсолютно не считает меня красивой. Неважно, что он подразумевал, что я ему нравлюсь, что он подразумевал, что я более чем «сносная» — он никогда бы не смог сказать, что не считает меня красивой, если бы не верил в это.

Я плюхаюсь на неудобный диван и пытаюсь отвлечься какой-нибудь исторической драмой.

Но это не работает.

Глава 10. Танец Луны

Я слишком долго стою у зеркала в своей комнате после колкости Аида. Я не непривлекательна. Я всегда считала себя довольно симпатичной. Не красавица, но и не из тех людей, которых люди называют ‘некрасивыми’.

Я полагаю, он мог считать, что я была кем-то другим, кроме красивой. Милая. Или привлекательная.

Я не знаю.

И это не должно иметь значения.

И все же это так.

Может быть, мне должно быть лестно, что он флиртует со мной, даже несмотря на то, что я некрасивая. Может быть, есть что-то еще, что ему нравится во мне.

Или, может быть, все это просто отвлекает его, и я должна перестать беспокоиться о том, чтобы произвести впечатление на моего похитителя.

Вот только он не мой похититель, не так ли? Он мой нетрадиционный спаситель.

Думаю, это я ненавижу это больше.

Я вздыхаю и пытаюсь отвлечься, делая шарф в тон вчерашней неуклюжей шляпе. Все идет настолько хорошо, насколько можно было ожидать, как и любой другой проект, на который я обращаю свое внимание. Как ему удается не умереть здесь от скуки?

Неудивительно, что он так много времени проводит в патрулировании.

Я не вижу его в течение следующих нескольких дней. Я не знаю, избегает ли он меня или просто работает. Часть меня беспокоится, но каждый раз, когда я думаю, что должна проверить его, я слышу, как его стук вокруг, и знаю, что он, по крайней мере, жив.

Затем, однажды вечером, когда я на кухне поздно устроила перекус, я слышу, как он, спотыкаясь, входит. Он щелкнул дверью, ухмыляясь, как маньяк.

— Сефи! — хихикает он, падая на сиденье. В руке у него бутылка вина, но бокала нет.

— Ты что, пьян?

— Да, на самом деле, довольно сильно. Не волнуйся, я ничего не буду предпринимать.

— Многие парни говорят это прямо перед тем, как что-то предпринять.

— Да, я уверен, что так и есть, но я не могу лгать, помнишь? — Он делает глоток вина, соскальзывает с сиденья и опускается передо мной на колени. — Наверное, мне, следует держаться подальше от громких заявлений типа «Я никогда не прикоснусь к тебе без твоего разрешения» на случай, если мне снова понадобится тебя спасать или что-то в этом роде, но я обещаю, что не буду прикасаться к тебе так сегодня вечером. — Что-то мелькает в его глазах. — Только если ты не будешь умолять меня об этом.

Я стону.

— Почему ты пьян?

— Потому что это довольно весело, и мне определенно легче разговаривать с тобой, когда я пьян.

— Ты напился, чтобы поговорить со мной?

— Ты знаешь, честно говоря, я понятия не имею. Разве это не смешно?

— У тебя нет чувства юмора.

— Как грубо. У меня действительно есть чувство юмора. Я просто где-то его потерял. Поможешь мне его найти?

Он падает со стула, смеясь, когда падает на пол, уставившись на нижнюю часть сиденья.

— Ну, здесь этого нет! — Он хихикает.

Я вздыхаю, соскальзывая со стула, и поднимаю его на ноги.

— О-хо-хо! Что ты собираешься делать? Бросить меня на кровать и изнасиловать? У вас есть мое полное разрешение.

Я толкаю его обратно на сиденье.

— Я не собираюсь насиловать тебя. Почему ты хочешь, чтобы я это сделал? Ты даже не считаешь меня красивой.

Он хмуро смотрит на меня.

— Потому что ты некрасивая, — говорит он и сажает меня к себе на колени. — Ты прекрасна.

Я замираю, как кролик, попавший в свет фар. Никто, кроме папы, никогда раньше не называл меня красивой. Искренность его слов и серьезность выражения его лица шокируют меня, и на мгновение я остолбенела.

Я заставляю себя ухмыльнуться.

— О боже, большой и страшный Повелитель Ночи считает меня красивой, я должна быть польщена или напугана?

— Пожалуйста, будь польщена, — говорит он с неприкрытой дрожью в голосе. Это звучит почти как мольба.

Мои щеки горят.

— Хорошо, — говорю я беззаботно. — Я бы вернула комплимент, но я думаю, что уже совершенно очевидно, что ты несколько нечеловечески привлекателен.

Аид сглатывает.

— Возможно, — говорит он так же нервно, — но я бы не возражал, если бы знал, что ты находишь меня привлекательным.

Я бью его по носу и уворачиваюсь от него.

— Ты очень красивый, Аид.

— Фу. Даже когда ты говоришь правду, кажется, что ты лжешь.

Я смеюсь.

— Нужна какая-нибудь помощь, чтобы ты добрался до кровати?

— Только если ты планируешь снова меня раздеть.

— Ты можешь сменить свой наряд одним щелчком пальцев!

— Да, но он исчезает, когда я сплю. Это не одно и то же. — Он скатывается со стула. — Ах, ну, я уверен, что справлюсь. Спасибо тебе за милость твоей компании сегодня вечером.

— В любое время», - говорю я, в основном имея в виду это. — И Аид?

— Да?

— Тебе действительно не обязательно быть пьяным, чтобы проводить со мной время. Ты можешь проводить со мной время, когда захочешь.

Он улыбается.

— Опасное предложение. Что, если я всегда хочу проводить время с тобой?

— Я раскрою твой блеф.

— Но я не могу лгать.

— Ты превосходно умеешь увиливать от правды.

— Так и есть, — говорит он. Он неуверенными шагами возвращается в комнату и подносит мои руки к своим губам. — Я постараюсь быть трезвым, когда буду говорить с тобой завтра.

— Я постараюсь быть бодрой для этого.

Он смеется, по-настоящему смеется, и это странно красивый, опьяняющий звук, шепот фейерверка вдалеке, треск пламени о поленья. Я слышала, как он смеялся на празднике- жесткий, холодный, грубый смех, но это было что-то другое, теплое, настоящее и бурлящее. Смех, который проникает прямо в меня.

Он целует меня в лоб.

— Еще раз благодарю тебя. Спокойной ночи, Сефона.

— Спокойной ночи, Аид.

Я смотрю, как он исчезает, мои глаза прикованы к его фигуре, подсознательно связанные силой, которую я не могу объяснить или не хочу.

Он считает меняя красивой.

Я понятия не имею, что с этим делать.

Я возвращаюсь в свою комнату, ложусь в постель и пытаюсь придумать другой смысл в его словах, выход из его признания. Я не могу поверить, что была так раздражена, когда думала, что он не считает меня красивой, а теперь я здесь, одержимая тем фактом, что он считает меня красивой. Напуган тем фактом, что он это делает.

Я не знаю, почему мне страшно, но я знаю, что хочу, чтобы завтра наступило быстрее, просто чтобы я могла снова увидеть его.

Мне не нравится, к чему все это идет.

На следующее утро он оставляет мне завтрак с извинениями, а также небольшой букетик гипсофилы и гвоздик и, не сказав ни слова, ускользает, прихватив с собой собак. Мы с Пандорой проводим остаток дня вместе, полностью используя зеркало и вяжем шарфы чуть получше. Она гоняет мою шерсть по комнате, легко удовлетворяясь.

Я стараюсь не думать ни о цветах, ни о его словах, но и то, и другое мне не удается.

Поздно вечером он приходит ко мне в комнату.

— Хочешь прогуляться? — говорит он.

Я моргаю.

— Я уже одета для сна.

— Я могу очаровать тебя, если ты действительно беспокоишься, но поверь мне, когда я говорю, что эта ночная рубашка на самом деле идеальна.

Я хмурюсь, заинтригованная.

— Я возьму какую-нибудь обувь.

Я бегу в гардероб и достаю пару сандалий, застегиваю их и хватаю халат. Аид предлагает мне руку, но ведет меня не в сторону садов, а наружу.

Я напрягаюсь.

— Не волнуйся, — говорит он, — я позабочусь о твоей безопасности.

— О, правда? — Я выгибаю бровь. — Потому что я помню кровавый инцидент, произошедший несколько ночей назад…

— Это была царапина. — Он делает паузу. — Мы можем не идти, если ты не хочешь…

— О нет, я хочу, я просто хочу сначала подразнить тебя по этому поводу.

Несколько недель назад Либби умоляла меня пойти с ней куда-нибудь, в место, где наиболее вероятной опасностью были неуклюжие пьяницы и сломанные пальцы на ногах. И теперь я здесь, позволяя утащить себя в какой-то неизвестный уголок Подземного мира, где, я знаю, опасности намного, намного хуже.

Возможно, это потому, что нет отца, чтобы беспокоиться, нет башни из слоновой кости, в которую можно было бы вернуться. Возможно, это потому, что я чувствую, что худшее уже случилось.

Возможно, это потому, что, каким бы глупым это ни было, я начинаю ему доверять. И я не думаю, что он предложил бы мне поехать с ним, если бы не считал это безопасным.

Мы выходим из дворца. Внизу, у реки, Перевозчик ждет со своей лодкой, с наведенными чарами. Судно украшено гирляндами огней и цветов, настолько элегантных, что я почти не замечаю духов, струящихся под ним. Играет тихая, спокойная музыка, скрывающая низкие вопли под медовой мелодией.

Аид протягивает мне руку, чтобы помочь подняться на борт. Я снова ощущаю его гладкую кожу под своими грубыми ладонями и думаю о других вещах, о прыщах, веснушках и волосах, о тех частях тела, которых я никогда раньше не стеснялась.

Особенно мои веснушки. Веснушки — это мило. Глупо, что у большинства фейри их нет.

Я устраиваюсь на одном из сидений. Перевозчик отталкивает нас от берега. Аид сидит передо мной, не улыбаясь, не совсем.

— Это что, свидание? — спрашиваю я.

— Почему все должно быть свиданием? Может быть, мне просто нравятся причудливые лодки.

— С цветами и Музыкой?

— Я люблю цветы и музыку. — Шепот усмешки.

— Конечно, — говорю я. — Если бы это было свидание, я бы определенно была недостаточно одета. Но ты был бы очень хорош.

Аид смотрит на воду, и на секунду, я клянусь, его щеки розовеют.

Мы плывем вниз по реке, и я пытаюсь игнорировать души под нами, вместо этого концентрируясь на музыке и огнях, мерцающих наверху. Мы плывем по тунелю и оказываемся в другом месте.

— Мы только что прошли через портал? — Спрашиваю я, снова вглядываясь в темноту.

Аид кивает.

— У Харона есть способ передвигаться немного быстрее, чем у большинства.

Перевозчик кивает, и на его лице мелькает полуулыбка.

Мы плывем вперед, через туннели и пещеры, и у меня слабое ощущение, что мы движемся вверх. У меня легкость в груди, слабый звон в ушах; несомненно, вещи, которые не беспокоят ни одного из моих спутников.

Лодка медленно скользит к берегу. Аид спрыгивает, легко, как кошка, и протягивает мне руку, чтобы я последовала за ним.

— Сейчас немного стемнеет, — говорит он, — держись за меня.

Мы входим в туннель, лишенный всякого света, и я крепко сжимаю его пальцы, когда темнота сгущается. Мы идем несколько минут.

— Где мы находимся…

— Ш-ш-ш, — шепчет он. — Мы почти на месте. Не пугай их.

— Их?

Слабый свет проникает в туннель, словно серебристый туман. Впереди находится пещера, которая больше похожа на поляну, стены которой увиты виноградными лозами, собирающимися вокруг идеального круглого отверстия в потолке. Лунный свет и звезды каскадом падают вниз.

— Это …

Аид улыбается.

— Это единственная точка в Подземном Мире, где действительно можно увидеть небо. Это место защищено барьером и обычно тщательно патрулируется моей охраной, но я не возражаю, если несколько нимф время от времени пробираются сюда.

— Нимфы?

Он указывает вперед. Группа женщин собирается в центре. Некоторые — тонко шепчут; кожа как молоко, волосы мягко блестят на солнце сквозь туман, ветер, превращенный в человека. Другие — круглые, как статуи эпохи Возрождения, щедро вылепленные, с коричневой атласной кожей и кудрями, дикими, как свет костра. Радуга цветов: мерцающий голубой, темно-розовый, лесной зеленый. Некоторые выглядят так, словно они высечены из мрамора, или льда, или воды, или вызваны из сущности дерева.

У них есть только две общие черты:

Во-первых, они невероятно красивы.

Во-вторых, все они совершенно голые.

— О, — говорю я, — я действительно слишком нарядно одета.

Аид прижимает руку к моей пояснице, его дыхание близко к моему уху.

— Смотри, — шепчет он.

Следовать этому указанию нетрудно, потому что я нахожу невозможным отвести взгляд.

Нимфы поднимают руки в воздух, и лунный свет заливает пространство. Музыка сияет в воздухе, прикасаясь ко мне в тех местах, о существовании которых я и не подозревал. Их тела изгибаются вместе, безупречные в своей синхронности, в своей несовершенной красоте. Они находятся в идеальном времени, даже несмотря на то, что некоторые движутся как невесомые, а другие — как будто горы дрожат от их шагов. Мое сердце колотится в груди, превратившись в какое-то взбалмошное создание, отчаянно пытающееся вырваться на свободу.

Танец бесконечен, музыка плавно переходит от одного движения к другому, такая же безупречная, как и покачивание их тел.

Над ними звездный свет, кажется, кружится и дрожит, барьер между мирами пузырится, отбрасывая радужные тени на каменистый пол. Я освобождаюсь от любых земных уз под напором музыки и ритмом их крещендо. Если я когда-либо и была узником, то теперь я избавилась от этих оков. Чувство одновременно прекрасного и ужасного вспыхивает во мне, и я задаюсь вопросом, смогу ли я когда-нибудь вернуться к своей обычной смертной жизни после того, как увидела нечто подобное.

Нимфы замедляются, почти останавливаясь, и я нахожу в себе силы повернуться к Аиду.

— Зачем ты мне это показал? — Спрашиваю я его, все еще наполовину глядя на танцующих. — Ты пытаешься понравиться мне, э-э, ухаживать за мной или что-то в этом роде?

Он делает паузу.

— Если ты спрашиваешь, привел ли я тебя сюда, чтобы соблазнить, то ответ — нет

Его формулировки странные, и я знаю, что есть что-то еще, чего он не говорит.

— Но? — подсказываю я.

— Я не совсем против предложения соблазнения в принципе.

Я стискиваю зубы, чтобы скрыть ухмылку.

— Я буду иметь это в виду.

Аид смотрит на меня, что-то мелькает в его глазах. Я не могу этого различить.

— Означает ли это…

Низкий, безумный вой прерывает его вопрос. На поляну выбегают три гоблина, за ними следует что-то сине-зеленое и бесформенное. Нимфы кричат, разбегаясь по туннелям, прыгая в лунные врата или исчезая в листве. Один из гоблинов падает, и прежде чем кто-либо из нас успевает пошевелиться, бесформенный туман накрывает его.

Не совсем бесформенный, уже нет. У него слабые очертания длинных когтистых пальцев и безглазое лицо с лишь грубыми очертаниями носа. Клыкастая щель рта возвышается над гоблином, его челюсть смещается, как у змеи.

Он высасывает гоблина досуха, осушая его лицо серебристым дыханием.

Призрак.

— Держись позади меня, — настаивает Аид.

Он мчится к нему. Призрак регистрирует его присутствие, отступая назад, когда он проводит удар. Он движется как жидкость, даже быстрее, чем Аид. Один из гоблинов тянет труп, доставая из сумки на боку флаконы, наполненные спиртным.

— Остановись! — кричу я, прежде чем успеваю подумать, насколько это глупо, прежде чем становится ясно, что они вооружены, и мы в меньшинстве, и у меня нет никакого способа защититься.

Но меня замечают не гоблины. Это призрак.

Он устремляется ко мне, и прежде чем я успеваю закричать, меня сбивают с ног, накрывая этой неосязаемой, кружащейся массой. Вместе с ней мы мчимся к лунным вратам, и я чувствую, как каждая клеточка моего тела наполняется энергией, как будто наэлектризована. Я вываливаюсь в другое место, не наружу, а в другую пещеру, с воздухом, похожим на лед, и круглым бассейном с серебристой водой.

Призрак кружится, встряхиваясь, как будто сбитый с толку. Я не думаю, что он хотел привести нас сюда. Я сомневаюсь, что смогу убежать от него, сомневаюсь, что у меня вообще есть много времени, пока он не соберется с силами и снова не придет за мной.

Я принимаю поспешное решение и бросаюсь в бассейн.

На этот раз я заставляю себя держать глаза открытыми, ожидая, что сделает призрак, ожидая, что более милосердные духи придут и начнут терзать мою плоть, надеясь, что их присутствие скроет мое. Но они не приходят. Этот бассейн пуст, пуст, если не считать странных круглых пузырьков, дрейфующих в малейшем течении.

У меня плохое зрение, но, клянусь, в них что-то есть. Они мерцают, как рулоны пленки.

Свет призрака исчезает, и я выныриваю на поверхность, стараясь дышать тихо и неглубоко, пока не буду уверена, что он исчез.

Но есть только чернота и серебристый свет воды.

Я вытаскиваю себя наружу, дрожа от холода, удивляясь, что мое дыхание не испаряется в воздухе. Вероятно, мне следует продолжать двигаться, но я не знаю, куда идти, или если призрак вернется и найдет меня.

Я снова обращаю свое внимание на воду. Пузырь вырывается на поверхность, и я протягиваю руку, чтобы дотронуться до него. Он расплывается над бассейном, показывая сцену бело-золотого дворца, тронного зала, во всех отношениях отличающегося от Аида. У него нет потолка, над ним только ярко-голубое небо.

Вечеринка в самом разгаре. Какое-то маленькое эльфийское существо, пикси, стоит в центре группы людей. Я узнаю Ареса и, может быть, еще нескольких человек из Самайна.

— Нет десятины для вашей королевы? — напевает Арес. — Тогда ты должен заплатить цену!

Он пинает ее, и пикси вскрикивает. Другие издеваются, и маленький черноволосый мальчик выбегает из-под столов. Я думаю, он хочет вмешаться, но останавливается в ту же секунду, как Арес бросает на него свирепый взгляд. Тихая дрожь, за которой следует абсолютная тишина.

Я вижу, как мальчик мечется за этими блестящими глазами цвета топаза, испытывая страх, вину, унижение. В конце концов, он делает то, что сделало бы большинство мальчиков его возраста.

То, чего от него хотят все остальные.

Он идет вперед и плюет существу в лицо.

Королева, восседающая на своем золотом троне, улыбается.

— Продолжай… — говорит она.

Я разбиваю изображение кулаком. Я больше ничего не хочу видеть, уверенная, что он сделал именно то, о чем она просила. Он сворачивается, как страница на фоне пламени, и опускается ниже. Вверху всплывает еще одно изображение, на этот раз с тронным залом, который я узнаю.

Женщина-фейри съеживается под тенью Аида. Он стоит перед ней, глаза красные, пальцы заканчиваются когтями. Его трясет от едва сдерживаемой ярости.

— Пожалуйста, — говорит женщина, — пожалуйста… прошу, не надо. У меня не было выбора…

— Выбор есть всегда, — отвечает Аид, но его голос звучит не так, как сейчас, он звучит как какое-то животное, запихнутое в человеческий костюм. Он искажен. Рычание. Рев.

Он бросается вперед.

Я не успеваю закрыть его достаточно быстро, чтобы избежать криков. Изображение исчезает, но звук погружающихся в плоть когтей остается, булькающие легкие, скрученные мышцы. Он эхом разносится по залу.

Меня чуть не тошнит.

— Персефона! — кричит голос из темноты.

Я наполовину не хочу отвечать, слишком потрясенная тем, что я увидела, что я услышала. Но куда еще я могу пойти?

— Я здесь— слабо зову я.

Появляется Аид, бледный и запыхавшийся. Он на мгновение останавливается передо мной, оценивая глазами мою мокрую фигуру, проверяя, нет ли травм, я думаю. Я ожидаю, что так и будет, и совершенно не готова, когда он бросается вперед и вцепляется в меня, его пальцы обвиваются вокруг влажного шелка моей ночной рубашки. Он дрожит, то ли от бега, то ли от страха, я не уверена. У меня нет ни сил, ни желания сдерживать его, но я также не могу сдержать его. Не после того, что я только что видел.

Он хватает меня за лицо.

— С тобой все в порядке? Призрак…

— Я спряталась в бассейне, — ошеломленно шепчу я, протягивая к нему руку. — Это было… холодно.

Он снимает куртку и набрасывает ее мне на плечи.

— Но ты не ранена?

— Я не ранена

Он дышит, долго и медленно.

— Ты поймал призрака? — спрашиваю я.

— Да, я убил его.

— А воры?

Он качает головой.

— Я не стал беспокоиться о них, когда понял, что ты пропала.

Все эти потерянные души…

Я поворачиваюсь обратно к бассейну.

— Что это? — спрашиваю я.

На его челюсти дергается мышца.

— Хранилище забвения, — объясняет он, — где можно хранить воспоминания, которые предпочли бы забыть.

Я сглатываю, глядя на воду, которая теперь стала чернильно-черной под его тенью.

— А ты..? — Спрашиваю я. — Забыть, то есть?

— Нет, не полностью.

— Тогда почему..

— Просто действие по их размещению здесь, кажется, помогает.

— Верно.

Он ждет мгновение.

— Ты что-нибудь видела?

— Нет, — говорю я, но не знаю, лгу ли я, чтобы защитить его или себя. Я только знаю, что не хотел бы, чтобы кто-нибудь видел эту часть меня. И он тоже этого не хочет. Каким бы чудовищем он ни выглядел в этой сцене, он стыдится этого. Я не думаю, что злодеям должно быть стыдно. Но я не уверена, что могу рассчитывать и на это.

Я дрожу.

— Пойдем — говорит он. — Давай вернем тебя обратно.

Глава 11. Ирма

Мои сны наполнены криками, видениями крови и разорванных крыльев, мольбами о пощаде и лицом с красными глазами, лишенным чего-либо, кроме ярости. Я просыпаюсь несколько раз, тяжело дыша, шелковые простыни в пятнах пота, убеждая себя, что все это был сон.

Только, конечно, это было не так. Просто воспоминание, которое не было моим.

Возможно, мне следовало сказать ему, дать ему шанс все объяснить.

Мой желудок скручивает.

Но как можно объяснить нечто подобное?

Он так нежно обнимал меня на обратном пути и так крепко прижался ко мне, когда увидел, что я в безопасности, что кажется невозможным поверить, что в нем вообще было что-то жестокое или темное. Но в нем есть что-то, чего он не может высказать, что-то настолько переполненное яростью, что он обратился к волшебному озеру, чтобы попытаться рассеять ее.

Я так долга не могла заснуть, что я поздно встаю. Я полагаю, что, вероятно, упустила шанс увидеть его до того, как он уйдет, поэтому я направляюсь на кухню в халате с растрепанными волосами.

Аид сидит за барной стойкой и беседует с маленькой крылатой женщиной. Она вдвое меньше меня, смуглая и веснушчатая, с копной потрясающих темно-оранжевых кудрей, почти как пламя. Ее глаза цвета жидкого янтаря, а по спине ниспадает пара красно-желтых крыльев.

— А, Сефона, доброе утро, — напевает Аид. — Пожалуйста, присоединяйтесь к нам. Это Ирма.

— Я… Я не одета, — бормочу я.

Он щелкает пальцами, и я снова в том наряде, который он наколдовал для меня на днях. Это немного вычурно для завтрака, но я безропотно беру себе тосты и апельсиновый сок.

— Как я уже говорил, это Ирма, — продолжает он. — Она здесь, чтобы организовать небольшой званый вечер, который я обязан устроить ближе к концу месяца.

— Что?

— День зимнего солнцестояния, — объясняет Ирма. У нее теплый, слегка хрипловатый голос, из-за которого она кажется старше, чем можно предположить по ее внешности. Она, наверное, древняя. — Традиционно празднуется в Мире Ночи. Настоящее событие.

— Ирма будет мелькать здесь, устраивая все для меня, — продолжает Аид. — Она дала клятву никому ничего не рассказывать о тебе, так что не беспокойся о том, чтобы прятаться перед ней.

— Что мне скрывать?

— Действительно. — ухмыляется Ирма.

— Просто будь своей обычной, восхитительной, ненакрашенной личностью, — говорит Аид, подмигивая мне.

Я не отвечаю на это, даже не улыбаюсь, мой разум все еще застрял между его видениями, которые я видела прошлой ночью. Вместо этого я откусываю кусочек от своего тоста.

— Почему тебе нужно, чтобы кто-то все организовывал за тебя? Разве ты не можешь просто щелкнуть пальцами, и все это место будет украшено в одно мгновение?

И Ирма, и Аид хватаются за грудь.

— Все в порядке, — говорит Аид, быстро приходя в себя. — это справедливый вопрос. Итак, вызвать и очаровать целую группу в одиночку было бы невозможно; это потребовало бы слишком много энергии. Во-вторых, считается немного… некрасивым, скажем так, слишком много зачаровывать. Большинство фейри могут сказать, когда что-то зачаровано, даже если они не могут видеть, как это делается. Чем более реальным или подлинным является что-то, тем больше усилий требуется.

— Это имеет смысл. Вроде как тратить деньги на что-то в мире смертных.

— Совершенно верно, — говорит он. Затем его уверенность закипает. — Не могли бы ты пройтись со мной в тронный зал?

— Конечно, — говорю я.

— Превосходно. Ирма, — говорит он, щелкая пальцами и разворачивая огромную тарелку для завтрака, — пожалуйста, угощайся.

— О, я намерена именно это и сделать. — говорит она, накладывая на тарелку бекон.

Мы с Аидом проскальзываем в коридор.

— Откуда берется еда? — Спрашиваю я его. — Если предметы, по сути, украдены, то как насчет еды?

Он морщится.

— Тебе не понравится мой ответ.

— Расскажи мне.

— Ты, наверное, на самом деле ешь не то, что думаешь, что ешь. Те же основные питательные вещества, украденные из объедков тут и там. Чары просто делает еду такой, какой, по твоему мнению, она должна быть на вкус.

— Ты что, шутишь? Это потрясающе. — У меня в груди становится легче. — Не мог бы ты зачаровать овощи, чтобы они были на вкус как чизбургеры? Потому что это было бы потрясающе.

Он улыбается.

— С этого момента овощные чизбургеры. Как прикажешь, госпожа.

Мы входим в тронный зал, и я, вздрагивая, останавливаюсь, как машина, готовая заглохнуть. Именно здесь он убил ту женщину.

Он оглядывается на меня, его пальцы скользят по моему локтю.

— С тобой все в порядке? Вчера…

— Отстой, — говорю я. — Ну, в конце. Часть до…

Чудесно. Волшебно. Вырезанно в моем сердце. Что просто делает все остальное таким, таким…

— Мне очень жаль, — говорит Аид. — Я никогда не должен был…

— Я кое-что видела, — говорю я ему, прежде чем теряю самообладание. — В бассейне. Я солгала. Я не хотела тебе говорить, потому что… наверное, я не была уверен, что… что это значит. И я знала, что тебе стыдно, но я видела, как ты кого-то убивал.

Аид отводит взгляд.

— Я убил много людей.

— Эта, она умоляла..

Его челюсть дергается, и я знаю, что он знает, кого я имею в виду.

— Я не могу объяснить тебе все плохие вещи, которые я сделал. Я не могу рассуждать и распределять их всех. Я не хочу оправдываться перед монстрами из моего прошлого.

— А они есть? В твоем прошлом?

Он наклоняет голову, внимательно рассматривая меня.

— Я надеюсь на это. Но я знаю, что способен сделать это снова, если потребуется.

— Ее вызывали на допрос? — спрашиваю я, наполовину умоляя. Пожалуйста, назови мне причину, по которой тебе пришлось ее убить.

Он выдыхает.

— Я Владыка Подземного Мира, но я не выношу приговора.

— Это не ответ!

— Я мог бы оправдать ее смерть. Другие не осудили бы меня за это. Это то, что ты хотела услышать?

Я смотрю на него с каменным выражением лица целую секунду, прежде чем оторвать от него взгляд.

— Да. — Я иду впереди него в тронный зал, через это место, пытаясь рассеять власть, которую оно имеет надо мной. Это наполовину работает, но я чувствую, как его взгляд скользит по моему телу. Интересно, насколько его преследует этот момент, вспоминает ли он когда-нибудь водоворот ее крови на полированном черном полу. — Почему мы здесь? — Спрашиваю я.

Аид выглядит смущенным, судя по моему вопросу или нашему предыдущему разговору, я не знаю.

— Все, кто хоть что-то собой представляет, будут на Празднике зимнего солнцестояния. Поскольку мое твое похищение было настолько публичным, люди будут ожидать, что ты будешь там. И будешь… не самой собой.

— Буду какой-нибудь покорной, кроткой маленькой смертной, ты имеешь в виду?

— Да, — отвечает он каменным голосом. — Откровенно говоря, это будет ужасно для тебя. Я даже не знаю… люди могут говорить тебе разные вещи. Делать с тобой всякие вещи. И я, возможно, не смогу защитить тебя.

Мое горло сжимается, и я пытаюсь не вызывать в воображении видения того, что это может повлечь за собой.

— Я понимаю.

— Возможно, будет лучше, если я зачарую тебя. Сделать так, чтобы вся ночь прошла в одно мгновение…

— Нет! — резко говорю я. — Пожалуйста, я не хочу… это будет похоже на то, что меня накачали наркотиками. Я думаю, что не знать было бы хуже, чем знать, гадать, что…

— Я бы никогда ничего не сделал тебе без твоего разрешения, — говорит он. — Ты же знаешь это??

— Я… да. — Говорю я. — Но как насчет других людей? Что бы они сделали?

— Ничего слишком далекого. Было бы сочтено, э-э, грубым, делать слишком много с любимым заколдованным смертным, но многим нравится раздвигать рамки. И фейри… их границы, как правило, отличаются от смертных.

Я на мгновение задумываюсь, не в силах удержаться от того, чтобы не представить себе что-то вроде повторения Самайна. Может быть, было бы лучше не вспоминать. Но я все еще думаю, что гадать о том, что произошло, было бы еще хуже.

— Позволь мне пойти самой собой, — прошу я. — Если это станет слишком невыносимо, я всегда могу прийти к тебе во время вечеринки, верно?

Он кивает.

— Я или к Ирме, если я буду недоступен. Я не совсем доверяю ей, но она дала свое слово.

— Ты ей не доверяешь?

— Я никому не доверяю. Как ты думаешь, почему я позволяю скелетам охранять границы? Мертвецы не рассказывают сказок.

— Это отвратительно.

Он пожимает плечами.

— Возможно, нам придется потренироваться, чтоб ты вела себя, как мой зачарованный питомец.

— Я уверена, что со мной все будет в порядке. Я превосходная актриса. Однажды играла роль Титании в школьной постановке «Сон в летнюю ночь». Хотя я думаю, что они хотели видеть меня в спектакле только потому, что я купила свой собственный костюм. Неважно. Я все же была хороша.

Аид ухмыляется.

— Я уверен, что ты была восхитительной королевой фейри.

— Знаешь что, Повелитель Ночи? Я была ею.

При этом я чувствую себя легче, нормальнее, тьма этого ужасного украденного воспоминания рассеивается. Аид, должно быть, тоже это чувствует, потому что он все еще улыбается, щелкая пальцами. Музыка кружится по темному залу, а голубое пламя мерцает в калейдоскопе цветов.

— Что это такое? — Спрашиваю я.

— Музыка. Возможно, от тебя будут ожидать, что ты будешь танцевать. Мне нужно убедиться, что ты умеешь.

— Хорошо, — говорю я, склоняясь в низком поклоне, — как прикажет, мой господин.

Я как раз собираюсь включиться в музыку, когда в коридоре раздается голос.

— Владыка Аид! Твоя собака съела мой бекон!

Аид вздыхает.

— Мои собаки съели твой бекон, женщина! — Он смотрит на меня. — Я сейчас вернусь.

Он исчезает, и музыка — легкая, ритмичная, классическая мелодия — вливается в меня. Я все равно танцую, поворачиваясь и кружась в такт ритму, вспоминая нимф прошлой ночи. Я не из тех, кого можно назвать прирожденными танцорами, но обычно я восполняю недостаток врожденного мастерства чистым энтузиазмом. Мне всегда это нравилось.

Я представляю себя лунным лучом, пузырьком на ветру, тростинкой в воде, что мое тело гибкое, как ива. Я притворяюсь до тех пор, пока почти не могу себе это представить.

Я разворачиваюсь, и Аид оказывается позади меня. Мой вздох затихает, когда он обнимает меня одной рукой за талию, а другой касается моей ладони. Жар его кожи проходит сквозь меня, и он близко, так близко. Он кружит меня по комнате, и я становлюсь одновременно легкой и тяжелой, как будто плыву и тону на одном дыхании. Я чувствую себя раскрасневшейся, пьяной и бредящей, а музыка словно превращается во что-то осязаемое, гущей тумана, тяжелее летней жары. Цвета имеют форму и края, острые, как ножи, и мягкие, как перья. Я в ужасе от того, что музыка прекращается. Я в ужасе от того, что она будет продолжаться.

Медленно она ускользает. Мы останавливаемся посреди зала.

— Ты дрожишь, — говорит он.

— Все дело в музыке.

— До тех пор, пока ты не начинаешь бояться меня.

— Нет.

Но я боюсь. И не из-за прошлой ночи, а из-за бледного воспоминания о чудовище. Я боюсь, потому что меня к нему влечет.

— Новая песня, — быстро говорю я.

— Что?

— Новая песня. Что-нибудь в стиле классического рока.

— Большинство фейри находят это слишком современным. Какова была бы эта цель?

— Веселье, Аид. Цель — это веселье. Ты ведь разбираешься в веселье, верно?

— Едва ли, до недавнего времени.

Я стараюсь не обращать внимания на тяжесть этого, на невероятно печальную правду об этом и на тяжесть ‘недавно’. Я проглатываю и то, и другое.

— Классический рок, пожалуйста.

Он щелкает пальцами, и по обсидиановым залам разносится мелодия. Песня, которую мы с отцом слушали бесчисленное количество раз, когда делали ‘большую уборку на кухне’ воскресным утром. Мы скользили по скользкому полу и притворялись, что наши швабры — это микрофоны.

Это идеально. Что-нибудь острое и быстрое, к чему не нужно прикасаться, и что напоминает мне о доме так, что мне не больно. Аид смеется над тем, как нелепо я двигаюсь, а затем попадает в тот же ритм. Его волосы распущены, падают на щеки, и он выглядит раскрасневшимся, диким, красивым обычным человеком.

Я едва дышу, пока песня не заканчивается, стоя там, у меня кружится голова от смеха. Если бы поблизости была мягкая поверхность, я бы рухнула на нее.

Интересно, упадет ли он в обморок вместе со мной?

— Гм, — произносит голос у дверей. — Не совсем то, что я бы назвала танцевальной практикой, лорд Аид.

Аид засовывает руки в карманы и равнодушно пожимает плечами.

— Мне не нужно практиковаться»

— Да, — говорит Ирма.

— Грубо, говорю я. — Верно, но грубо.

Ирма достает золотой блокнот и перьевую ручку. Она зависает в воздухе и начинает писать сама.

— Я добавлю тебя в свой список дел, — чопорно говорит она.

— Я бы тоже добавил ее в свой список дел, если бы она мне позволила, — говорит Аид. Его самодовольная улыбка вызывает у меня желание дать ему пощечину.

— Фу, — стону я, — ты невозможен!

— Но неотразимый?

— Протестую. — Настаиваю я, пытаясь игнорировать горячее бурлящее ощущение внутри меня. — Определенно протестую!

— Мне кажется, леди слишком много протестует.

— Мне кажется, у господина слишком большое эго.

— Гм, — Ирма снова кашляет. — У меня очень длинный список, который нужно просмотреть, ты же знаешь.

Аид машет рукой.

— Делай, что хочешь, Ирма. Позови меня, если тебе понадобится, чтобы я что-нибудь вызвал. Я приготовил для тебя спальню. Обычная дверь.

Я чувствую, что мне, вероятно, пора уходить, поэтому быстро прощаюсь и выскальзываю из комнаты. В коридор была добавлена дополнительная дверь, с крошечными языками пламени, вырезанными вокруг ручек. На моей появились цветы. Я не знаю, когда они туда попали, но они мне нравятся.

В ту ночь я лежу без сна под своим одеялом из роз, и что-то бьется внутри меня, какое-то новое, неопределенное чувство, которому у меня нет настоящего названия. Порочная, пульсирующая привлекательность.

Аид. Я не могу перестать думать о нем, не могу избавиться от тяжести его тела, прижатого к моему, от мягкости его пальцев в моей руке. Блеск его золотых глаз горит с огненной интенсивностью, прорезая темноту моей комнаты. Каждый его шепот плывет, как призрак во мраке, пока я пытаюсь разгадать их значение, неопределенное удивление его лица без маски.

Я не вижу в нем убийцу, но я не понимаю ни его, ни своих суровых, запутанных чувств.

Когда я была маленькой девочкой, мой отец рассказал мне историю о первородных Аиде и Персефоне. Мое сердце наполнилось сочувствием, когда я подумала о нем в Подземном мире в одиночестве, и я обняла своего плюшевого кролика и чуть не расплакалась.

— Бедный Аид, — вздохнула я.

На папу это не произвело впечатления.

— Нет, нет, Сефи, ты не понимаешь сути. Он похитил ее. Мы не похищаем людей. Это неправильно.

— Но он так одинок!

— Причины не имеют значения, дочка, а действия имеют.

Я на мгновение задумалась об этом, не желая прекращать защищать его, даже если в принципе я действительно соглашалась, что похищение — это плохо.

— Откуда ты знаешь, что он ее похитил?

— Что?

— Здесь говорится, что он забрал ее. Ты сводишь меня в парк. Ты не похищаешь меня. Может быть, она увидела, что ему одиноко, и хотела подбодрить его. Может быть, она хотела убежать от своей матери. Ты не знаешь.

— Это… это хороший довод.

— Я думаю, мы не знаем, не так ли? В этих историях у девочек никогда не бывает возможности высказаться.

Он погладил меня по голове.

— Тоже верно подмечено.

— Аид делал какие-нибудь другие плохие вещи? Как Зевс и Афина…

— Не заставляй меня начинать с Афины, — проворчал папа. — И… нет. Аид на самом деле вообще не делает ничего плохого.

— Тогда почему он всегда злодей?

Папа на мгновение замолчал, обдумывая это.

— Каждой истории нужен злодей, — говорит он в конце концов. — И он выглядел как один из них.

Глава 12. Путь в Тартар

На следующее утро, как только Аид уходит на патрулирование, Ирма тащит меня в тронный зал и дает мой первый урок танцев.

— Зачарованные люди танцуют двумя способами: с большим энтузиазмом или как будто в трансе. — объясняет она.

— Что я должна делать?

— Транс, — говорит она. — Иначе ты провалишься. Аид, несомненно, планирует наложить на тебя метку, чтобы никто другой не смог заставить тебя делать то, что они просят.

— А им это не покажется странным?

— Для него это норма.

— Мило, — говорю я с сарказмом.

Ирма, конечно, этого не понимает.

— Это собственничество- это так выглядит, чего он и добивается.

Я жду мгновение, собирая свои мысли воедино. Ирма явно знает его уже давно, и даже если он не полностью доверяет ей, она может захотеть довериться мне.

— Почему он прилагает все эти усилия, чтобы казаться тем, кем он не является?

Она фыркает.

— Ни один из членов Высшего Двора не является тем, кем они кажутся.

Зачем кому-то идти по жизни, особенно бессмертному, притворяясь тем, кем он не был? Как узнать, где кончается твоя маска и начинаешься ты сам?

— Это не может быть так просто.

— Это не так, — едко говорит она. — Но это не моя история, чтобы объяснять. А теперь танцуй.

Аид, очевидно, дал ей какую-то власть в своем царстве, потому что она управляет музыкой так же легко, как и он. Она щелкает пальцами, и она кружится по комнате, медленно и уверенно. Я послушно танцую, повторяя шаги, которые она моделирует, ускоряясь, когда звучит музыка, и замедляясь, когда она стихает.

— Зачарованный человек всегда становится единым целым с музыкой. Как будто у него в мозгу больше ничего нет.

Мы тренируемся, кажется, часами, на каблуках и балетках, в самых разных ритмах, пока не заболит каждая мышца. Ирма, похоже, не очень-то ценит мое бедное смертное тело.

— Я запыхалась!

— Тогда тебе нужно больше практиковаться. — Она щиплет меня за бока. — Хм, все смертные такие же круглые, как ты? Это замедляет тебя?

Я прищуриваю глаза. Я ни в коем случае не толстая, но у меня есть изгибы, которых, похоже, не хватает фейри — все они стройные, как ивы.

— Все фейри такие грубые, как ты?

— Разве это невежливо, обзывать кого-то?

— Ммм, да?

— Хм. Странно. Круглый- это не грубо, это просто другой. И менее аэродинамичный.

Мы делаем небольшой перерыв, а затем Ирма начинает инструктировать меня, как вести себя очаровательно в разговоре.

— Не говори, пока не заговорят. И даже тогда отвечай только на вопросы. Не смотри людям прямо в глаза. И давай расплывчатые ответы, которыми вы, смертные, известны. Или лги, я полагаю. Это тоже сработало бы. Ты думаешь, что сможешь это сделать?

— Кажется, Аид так думает.

— Он без ума от тебя. Его суждениям нельзя доверять.

Мои щеки покалываю т.

— Ты… ты не можешь этого знать. — В лучшем случае, я ему нравлюсь. Он знает меня недостаточно долго, чтобы быть одурманенным.

— Пффф. Конечно, я могу. Этот мальчик думает, что он мастер обмана и, возможно, так оно и есть, но я вижу его насквозь. Я организовывала вечеринки для его отца. Я знаю его с тех пор, как он был ребенком.

— Сколько ему лет?

— Ему нравится притворяться старым, но он едва ли старше тебя, девочка. Если не в эквиваленте лет. Вы, смертные, так быстро стареете, как майские мухи.

— Спасибо.

Значит, он не какое-то многовековое существо. Я не уверена, как к этому относиться. Это, пожалуй, единственное, что у нас есть общего.

Ну, это и еще кое-что из нашего литературного вкуса. И, может быть, любовь к танцам. Я не спрашивала его вчера, понравилось ли ему это, но он, очевидно, был очень опытен.

Ирма проверяет меня на умение вести себя очарованной, засыпая вопросами и пытаясь обмануть меня хорошо сформулированными заявлениями и мягкими оскорблениями, которые становятся все хуже, чем дольше я молчу. Я сосредотачиваюсь на чем угодно, только не на ее глазах; на кончике ее носа, пятне на полу, ее морщинистом лбу. Это то, чему нас научили в театральном клубе, чтобы не ломаться во время стоп-кадров.

Это не очень весело, но Ирма в основном довольна.

— Уже почти время обеда», - заявляет она. — Я надеюсь, что наш щедрый господин накормит нас превосходным угощением. Сначала иду в ванную. Встретимся на кухне?

— Конечно.

Она улетает, а я еще немного слоняюсь по комнате, не горя желанием снова оказаться в ее обществе.

— Пссс, Сефона!

Я оглядываюсь через плечо. Аид открыл новую дверь в стене и выглядывает из-за импровизированной рамы.

Вопреки себе, я чувствую, как по моему лицу скользит улыбка.

— Что ты здесь делаешь?

— Прячусь от Ирмы. А еще пришел, чтобы увести тебя тайком.

— Увести? Куда?

— Я проведу для тебя экскурсию по Подземному миру. Главным образом для того, чтобы ты не пыталась исследовать его самостоятельно.

Я бросаю взгляд в конец коридора.

— Ирма рассердится, если я…

— Она всегда злая. Давай же. Мы здесь главные.

— Ты прячешься от нее в стене.

— Ты никогда раньше не встречала лицемера?

Я смеюсь.

— Я беру свои слова обратно. У тебя действительно есть чувство юмора, и мне это даже нравится.

В его следующей улыбке есть что-то почти застенчивое и мальчишеское.

— Превосходно. Так ты пойдешь со мной?

— О, все в порядке. — Я беру его за руку и шагаю в туннель, цепляясь за его руку. Здесь невероятно темно. — Ты нарочно выключил свет.

Аид сжимает руку, зажатую в сгибе его локтя.

— Не собираюсь лгать, я так и сделал.

— Ты подлый, жестокий человек.

— Это то, что они говорят…

Мы выходим из кухни и выскакиваем через парадную дверь, хихикая, как школьники. Туннель исчезает позади нас.

Я пользуюсь моментом, чтобы перевести дыхание и размять руки и ноги. Мои мышцы напряжены, шея напряжена.

— Эта Ирма — настоящая школьная учительница.

— Так оно и есть. Ты замерзла?

— Я не хочу показаться слабой и смертной, но этот тур потребует много ходьбы? Потому что я уже устал.

Аид улыбается.

— Нам не нужно никуда идти пешком, — говорит он, — хотя ты можешь возразить против моего предпочтительного способа передвижения.

Я поджимаю губы.

— Продолжай.

Аид сгибает руки, отводит плечи назад, и из его спины появляются два великолепных воронье-черных крыла. Перья блестят и слегка припорошены золотом.

— У тебя есть крылья.

Я могу сказать, что он изо всех сил пытается сдержать ухмылку, услышав явное и абсолютное удивление в моем голосе.

— Я могу менять форму. Немногие из Высшего Двора могут это делать. У меня есть целый ряд форм, но эта самая простая.

— Это… невероятно.

Я протягиваю руку, чтобы дотронуться до одного из перьев. Они гладкие, как атлас. Я провожу пальцем вверх к его лопаткам, где они соединяются с его плотью под дублетом. Он слегка дрожит подо мной.

— Ты чувствуешь это?

— Это мои крылья.

— Извини, я просто… Я подумала, что если ты мог вызвать их, они были бы больше похожи на иллюзию.

— Уверяю тебя, это не так.

— Я должен сказать, что перья — это сюрприз. Я вроде как представил, что если бы у тебя были крылья, то они были бы крыльями летучей мыши.

Его глаза сужаются.

— Почему, скажи на милость, если у меня есть крылья, они должны быть крыльями летучей мыши?

— Потому что ты Аид. Повелитель Подземного мира. Я просто вижу, как ты висишь вниз головой и кричишь: «Я — ночь!» с идиотским лицом летучей мыши.

— Ты… странная.

— Я восхитительна! Ты, наверное, тоже был бы им, с крыльями летучей мыши.

Самая маленькая из ухмылок дергается на его щеках. Это трогает что-то внутри меня, на полпути к дискомфорту и на полпути к чему-то очень, очень другому, но такому же мягкому и темному, как блеск его перьев.

— Так… ты можешь превращаться во что угодно?

— В значительной степени.

— Ты мог бы отрастить хвост?

— Зачем мне хотеть отрастить хвост?

— Нет причины. Просто было бы смешно, если бы у тебя был хвост, который подергивался, когда ты нервничал, или вилял, когда ты был счастлив…

— Я никогда не был ни тем, ни другим. Хвост был бы нелепым.

— И симпатичным.

Он снова улыбается, как той улыбкой, что была раньше, слегка застенчиво. Очень странно видеть его таким.

— Что ты читал? — спросила я.

— Ты не захочешь этого знать.

— О, я действительно думаю, что хочу.

Я думаю, нет ничего плохого в том, чтобы рассказать ему, хотя мне немного неловко.

— Итак, что фейри-непристойность — действительно популярный смертный жанр прямо сейчас.

Что-то злое мерцает в его глазах.

— И что эти крылья и хвосты делают в ваших историях?

У меня пересыхает во рту.

— Самые разные вещи.

— О? — Он делает шаг ближе. — Пожалуйста, будь более конкретна.

Тихий рокот его «пожалуйста» вызывает во мне тихую дрожь. Я делаю шаг назад.

— Ты к этому не готов.

Он вздыхает.

— В чем вообще привлекательность дополнительных придатков?

Я фыркаю, но не уверена, что ответ на самом деле настолько грязный.

— Я думаю, что… Я думаю, что если тебе кто-то нравится, а мне нравятся фейри с хорошими персонажами, так что они всегда нравятся, — это захватывающе и интересно, что в них есть другая, другая, увлекательная часть. Например, секс почти не имеет к этому отношения. Это просто еще одна вещь, с которой нужно познакомиться поближе.

Аид ухмыляется. Он машет крыльями, поднимая их над нашими головами, как балдахин.

— Увлекательно и волнующе, не так ли? — Взгляд его глаз — жидкий грех. Это урчит у меня в животе. — И секс едва ли входит в это? Но он там есть?

Кончики его огромных крыльев касаются моих щек. Если он вызовет откуда-нибудь хвост, я его потеряю.

— Он… он может быть там, — шепчу я, едва уверенная, говорю ли я о книгах или нет.

— Я думаю, что хотел бы прочитать эту твою пошлость.

— Я не уверен, что это по твоему вкусу.

— Фейри и разврат? Это могла бы быть моя автобиография.

— О… заткнись, — говорю я, отводя взгляд. Я пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь другом, не обращая внимания на бешеный стук своего сердца и внезапную сухость во рту. — Ты берешь меня с собой в эту экскурсию или как?

— О, конечно, — говорит он, опуская крылья. Он протягивает руки. — Мне придется подхватить тебя сейчас. Ты готова к этому?

— Почему я должен быть…

Он поднимает меня на руки, и я хватаюсь за его плечи, подавляя вздох. Никому еще не удавалось сбить меня с ног, во всяком случае, с тех пор, как я была ребенком, и это если не считать того, что Либби перебрасывала меня через плечо, чтобы продемонстрировать свою силу. Недостатки высокого роста.

Во всяком случае, для смертной девушки. Средний показатель для фейри. Легкий вес для Повелителя Ночи.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он.

— Угу. — Нет.

— Держись крепче.

Я издаю слабый писк, когда он отрывается от земли, его огромные, бьющиеся крылья поднимают нас в воздух. Все мое тело застывает, как глина в печи, и я крепко закрываю глаза, утыкаясь лицом в его шею. Несмотря на силу ветра, его запах проникает сквозь меня: яблочные пряности и древесный дым.

Я чувствую его улыбку на своей щеке.

— Ты все пропускаешь.

— Пропустить очень длинное падение к отвесному камню внизу? Я в порядке, спасибо.

— Открой глаза, Сефи.

Медленно, как будто я могу сократить расстояние между собой и землей, если я ее не вижу, я открываю глаза.

Мы находимся внутри огромной пещеры, освещенной хрусталем, голубым, зеленым и дивным. Растения цепляются за скалу, и я чувствую себя так, словно меня погрузили в воду. Я плаваю на дне океана. Это так красиво, что мне почти хочется протянуть руку и прикоснуться к легкой ряби, отбрасываемой водой на стены.

Аид продолжает летать. Мы проходим через другие скалистые залы других цветов, одни усыпаны драгоценными камнями, мерцающими пурпурными и красными, другие — блестящими, мерцающими черными, как в его священных залах. Каждый поворот открывает передо мной новое чудо, о котором я и мечтать не могла.

Мы останавливаемся в одном из них, чтобы полюбоваться расписными стенами, золотыми статуями и прекрасно обработанным мозаичным полом.

— Чары? — Я хмурюсь. Это кажется слишком реальным, чтобы быть таковым. На керамике и краске есть крошечные щелчки и чешуйки, свидетельствующие о том, что они были сделаны вручную.

Аид качает головой.

— Один из моих предшественников был настоящим художником.

— Который из них?

— Я не уверен.

— Сколько их было?

— Тринадцать, включая оригинал и меня.

— Это довольно высокий оборот, учитывая, как долго вы все должны жить.

Он пожимает плечами.

— Многие из них уходят на пенсию, передают огненную корону кому-то другому. Или, знаешь ли, кто-то их убивает.

— Зачем убивать кого-то ради этой роли, если люди так стремятся уйти от нее?

Глаза Аида темнеют.

— Власть. Легко думать, что ты хочешь этого, когда у тебя этого нет. — Он вызывает шар ярко-синего пламени и пристально смотрит на него, пока он танцует вокруг его длинных, заостренных пальцев.

— А ты?

— Что я?

— Ты хотел власти? Тебе нравится иметь его сейчас?

Его пламя становится ярче.

— Я просто хотел не быть бессильным, — говорит он, и на мгновение я думаю о маленьком мальчике в белом тронном зале, съежившемся под взглядом Ареса. — И теперь я больше никогда не хочу быть бессильным. И несмотря на все то, что ты можешь видеть во мне хорошее, я сделаю почти все, чтобы сохранить это.

Я сглатываю, стараясь не думать об этой женщине-фейре.

— Почти все.

— Да, почти все. По крайней мере, у меня есть хоть какая-то мораль.

Я думаю о том, чтобы спросить, о чем он, но не решаюсь. Я слишком боюсь того, каким будет его ответ. Я боюсь, что он мне понравится меньше.

Я также боюсь, что он мне понравится еще больше.

Я возвращаюсь к искусству.

— Мозаика не очень похожа на греческую, — замечаю я.

— Это потому, что мы больше не греки, больше нет. Мы или, по крайней мере, наши предки путешествовали повсюду, вдохновляясь легендой за легендой, прежде чем прочно привязались к языческой мифологии. Мы сохраняем названия или их часть как отсылку к нашему наследию, но все остальное имеет тенденцию быть немного более кельтским.

— Как Самайн, — говорю я.

— Кровавые жертвоприношения и все такое. — Он морщится. — Пойдем, я могу показать тебе другие места.

Некоторое время спустя мы останавливаемся в другой пещере. Он был вырезан в виде чего-то, напоминающего храм, с колоссальными колоннами из корней и куполообразным расписным потолком. Это идеальный круг, и что-то золотое и замысловатое проходит по каменному полу, сияя светом.

— Транспортное кольцо, — говорит он. — Или, по крайней мере, главное из них. Это место — настоящий лабиринт, и эти гоблины всегда находят способы проникнуть внутрь.

— Может быть, тебе следует нанять больше кого-то другого, кроме воинов-скелетов, для охраны ваших залов.

Он свирепо смотрит на меня.

— Я не могу доверять никому другому.

Это кажется больной темой, поэтому я решаю оставить ее. У меня, вероятно, были бы проблемы с доверием, если бы друг заставил меня убить моего отца, чтобы я могла править Преступным миром.

Хотя, наверное, я бы все равно взяла Либби с собой.

Аид достает из кармана сложенное письмо и бросает его на трибуну в центр круга. Он сгорает в пламени и исчезает.

— Почтовый ящик, — объясняет он.

— Ты можешь вызывать вещи здесь, внизу, но не можешь их послать?

— Верно.

— Это кажется странным.

— Я думаю, это еще один способ напомнить царствующему Аиду, кто на самом деле контролирует ситуацию.

Я вздыхаю.

— Знаешь, я всегда питала слабость к Аиду из старых мифов.

Он недоверчиво моргает.

— Ты что делала?

— Он причиняет наименьшее зло, и я имею в виду наименьшее количество неприятностей любому из Богов, был самым верным своей жене, не сделал ничего, чтобы заслужить изгнание в подземный мир, и постоянно является злодеем практически в каждом греческом пересказе. Это действительно несправедливо.

— Ты очень увлечена этим.

— Ты должен познакомиться с моим отцом, — выдыхаю я. «— Он буквально написал книги на эту тему. Ты знаешь, кто на самом деле злодей?

— Зевс? — предполагает Аид. — Гера? Определенно, Гера.

— Практически все остальные. И эти тоже, определенно. Но какие неприятности доставляет Афродита! И Афина — не заставляй меня начинать с Афины.

— Но…

— Она прокляла женщину за то, что ее изнасиловали. Изнасиловали. Не круто, Афина, не круто. А Посейдон? Настоящий насильник. Мгновенный злодей. Аид не сделал ничего из этого!

— У тебя, кажется, много мнений по этому поводу.

— Мне очень жаль. — Я пользуюсь моментом, чтобы осторожно вдохнуть и выдохнуть. — У меня не так много возможностей поговорить об этом с людьми моего возраста.

Аид приподнимает бровь.

— Ты забываешь, сколько мне на самом деле лет.

— Нет, это не так. Ирма сказала, что ты примерно того же возраста, что и я, или что-то в этом роде.

— Ирма… — Он стонет. — Эта женщина не может держать рот на замке.

— Она многого не сказала, — добавляю я. — Почему ты хотел, чтобы я думал, что ты очень старый?

— Я не знаю. Я подумал, что это может заставить меня казаться более дерзким и загадочным.

Я вздыхаю, наполовину смеясь.

— Ирма сказала, что никто в Высшем дворе не ведет себя так, как они сами.

— Я не знаю. Афрон — а это Афродита, кажется, очень довольна собой, а Дион — Дионисис, как и раньше, — счастлив, пока есть вечеринка. Я не думаю, что им вообще есть что скрывать.

— Но ты знаешь?

Он вздыхает.

— Это больше то, что я должен защищать, — говорит он и протягивает руку. — Пойдем со мной.

Следующий пролет долгий, и я чувствую, что мы спускаемся, вниз, вниз, в чрево Подземного мира, даже ниже, чем Врата.

Мы останавливаемся в пещере, противоположной той, что с золотым кругом, в темном месте тени, гладком и пустом. Дюжина скелетов-часовых сидят по бокам, а ворота охраняет чудовищная собака с блестящей черной шерстью. Аид достает из кармана три собачьих лакомства и бросает по одному в каждый рот. Их зубы размером с мои предплечья.

— Что это за место? — Спрашиваю я, и по мне пробегает холодок. Это похоже на кладбище, но в то же время… не кладбище. В центре находится еще один круг, пульсирующий слабой пурпурной энергией.

— Я так понимаю, ты знакома с историей о Кроносе?

— Титан, — говорю я ему. — Отец большинства великих греческих Богов. Съел своих детей. Никто из них не был особенно рад этому.

Он не смеется.

— Титаны были божественными существами. Я все еще не уверен, можно ли их назвать богами, но никакое смертное оружие не могло убить их. Они были непобедимы. Всемогущи. Когда Зевс восстал против своего отца Кроноса, он не смог победить его. Поэтому он и остальные придворные заточили их здесь, в самой глубокой яме Тартара.

— Но… какое это имеет отношение к тебе?

Он дотрагивается до своей груди.

— Я единственный, кто может его открыть. Я не знаю, когда и почему это было решено. Возможно, все так, как ты говоришь; Аид доставлял меньше всего хлопот. Но это обязывает. Даже Гера не может его нарушить. Только Аид может открыть врата в Тартар.

— Но… зачем кому-то понадобилось освобождать группу чрезвычайно могущественных богоподобных существ?

— Не все довольны тем, насколько послушными стали фейри, — объясняет он. — Многие упивались бы шансом вернуть мир таким, каким он был, заставить смертных съежиться перед нами.

Я делаю глубокий вдох.

— Неблагой двор.

Он кивает.

— И не только они. Есть много членов Благого Двора, которым понравилось бы немного хаоса.

— Как Арес, — говорю я. — Твой брат.

Аид морщится.

— Да.

Я начинаю понимать, почему Эметрия хотела, чтобы Аид правил вместо нее, почему она могла навязать ему это, думая, что его отец умирает и следующий выбор может иметь ужасные последствия.

Хотя я все еще не уверена, что смогу простить ее.

— Что ж, это невероятно весело, — говорю я так бодро, как только могу. — Покажи мне что-нибудь еще красивое, прежде чем мы уйдем, а потом пойдем обратно.

На секунду я подумал о том, чтобы назвать это домом. Я думаю, Аид тоже заметил это, небольшую паузу, прежде чем я заговорила, но он ничего не говорит об этом, снова поднимая меня на руки. Он ведет меня обратно в пещеру, которую мы посетили накануне, теперь залитую светом. Я почти вырываюсь из его объятий, чтобы броситься в центр всего этого, купая свои бледные руки в водянистом солнечном свете. Я едва чувствую тепло под пузырящимся мостом между мирами, но это не имеет значения. Кажется, у меня вырвался стон.

— Я буду возвращаться каждый день, — бормочу я, закрыв глаза.

Аид не смеется.

— Это небезопасно.

— Я преувеличиваю, я знаю. — Я вздыхаю, вдыхая шепот аромата, похожего на запах теплой, влажной земли. Капля аромата просочилась сквозь барьер. — Ты чувствуешь этот запах?

— Да.

— Петрикор. Запах теплой земли после дождя. Это мой самый любимый аромат во всем мире. Даже звук прекрасен. Петрикор, петрикор. Это звучит как нечто волшебное. Возможно, для тебя это мало что значит, но каждый раз, когда я улавливаю его запах, клянусь, я… — Я открываю глаза, осознавая, как много я говорю, какой он тихий и спокойный. Он, без сомнения, начеку, хотя его глаза, кажется, прикованы ко мне. — Извини, я что-то много болтаю.

— Это восхитительно.

— Это так неловко!

— Я думаю, это мило, когда люди болтают. Это все равно, что протягивать часть себя, приглашать других присоединиться, делать из своей персоны угощение. А если говорить о более серьезных вещах — это все равно что предложить частичку своей души и верить, что другой человек не разобьет ее.

Я смотрю на него, пораженная его словами.

— Ты когда-нибудь делал это? — Спрашиваю я его. — Предложил частичку себя?

— Да, — говорит он, медленно произнося слова. Он полностью избегает моего взгляда.

— Что… что случилось?

— Ничего, — отвечает он.

— Ничего? Как ничего может быть ответом?

— В самом деле, как… — говорит он.

Как он мог пожертвовать своей душой и не быть раздавленным? Как кто-то мог взять ее, не осознавая этого? Как он мог быть сломлен и не сломлен одновременно?

— Она была дурой, — говорю я, — потому что не видела, кем ты был. Это… это была она, верно?

Он улыбается.

— Да, это она. Но она не была дурой.

— Но…

— Это не имеет значения, Сефи. Не сейчас. — Он пересекает комнату, подносит костяшки моих пальцев к своим губам и целует их, и я краснею до кончиков ушей.

Глава 13. Созерцание звезд

Ирма ругает меня за то, что я ускользаю от ее уроков, но Аид кричит ей в ответ, настаивая, что она должна учитывать мою смертную форму, и отказывается от ее требований о дальнейших занятиях сегодня вечером. У него есть ванна, приготовленная в большой ванной комнате, размером с небольшой бассейн.

— Я могу сама приготовить себе ванну, — говорю я ему.

— Конечно, ты можешь, — говорит он, — но я подумал… не бери в голову.

Он предлагает мне бомбочки для ванны, шоколад и фруктовый безалкогольный напиток с зонтиком внутри. Это глупо продуманно, тем более что он делает это из-за пределов комнаты. Он даже не замечает моего благодарного лица или непристойных комментариев по поводу моего раздетого состояния, и я почти обнимаю его, когда ванна заканчивается. Каждая частичка меня ощущает удивительную легкость.

Мы ужинаем с Ирмой, но почти ничего не говорим друг другу.

Мы все трое тихо удаляемся в свои покои. Я читаю в постели с Пандорой, и резные розы на столбиках моей кровати шевелятся и расцветают. Магия Аида? Должно быть она.

Раздается тихий стук в дверь.

— Сефона?

— Хммм?

— Если ты все еще не спишь, я хотел бы спросить, не хочешь ли ты понаблюдать за звездами?

Я пересекаю комнату и, нахмурившись, открываю дверь.

— Созерцание звезд?

— Обсерватория, — говорит он. — Безопаснее, чем лунные врата. Но только если ты сама этого захочешь.

В городе у вас не так уж много шансов полюбоваться звездами. Единственный раз, когда я это делала, был, когда я была в отпуске. Однажды летом, когда мне было около тринадцати, папа повез меня на Крит. Мы лежали на террасе на крыше нашей виллы, и он показывал мне созвездия и рассказывал мне истории о них.

Я смотрю на Аида, в его свободной футболке и пижамных штанах на молнии, почти нервно ковыряющего свои выкрашенные в черный ногти.

— Я бы с удовольствием.

Он улыбается, протягивая руку в нужном направлении. Мы на цыпочках проходим мимо комнаты Ирмы и входим в другую комнату.

Потолок мерцает в свете звезд, весь золотой и белый, стеклянный и блестящий. Чернильно-сине-черное небо переливается пурпурным, фиолетовым и алыми цветами, невероятным калейдоскопом ночи. Кто знал, что у ночи так много оттенков?

— Иллюзия, — напоминает он мне, — но такие достопримечательности можно найти где-нибудь в мире».

— Я хочу увидеть их по-настоящему, — говорю я, хотя не могу понять, почему этого недостаточно.

— Я бы хотел взять тебя — говорит он, слегка задыхаясь. Затем он кашляет, указывая на подушки, разложенные на полу. Мы садимся на расстоянии нескольких дюймов друг от друга, и я ложусь на спину, чтобы запечатлеть как можно больше.

— Это прекрасно, — шепчу я.

— Так и есть. — Он поворачивается ко мне лицом. — Скажи мне, по чему ты скучаешь в мире смертных. Не рассказывай мне о таких важных вещах, как люди. Расскажи мне о мелочах, о крошечных ощущениях, которые ты принимаешь как должное.

Я на мгновение задумываюсь, в основном о погоде, хотя мой зачарованный потолок очень помогает при отсутствии солнца, а также в нашей сегодняшней маленькой экспедиции.

— Я скучаю по… тому, как дождь ночью стучал в мое окно, как свет фонарей с улицы заставлял его сверкать, как звездный свет. Я скучаю по запаху кофе в кофейне в конце улицы и звукам бессмысленной болтовни. Я скучаю по тому, как по утрам в выходные я кутаюсь в свое пушистое пуховое одеяло и укрываюсь на эстраде в Гайд-парке во время ливней.

Он замолкает на мгновение, пристально глядя на меня.

— Это часто случалось? Прятаться на эстраде для оркестра?

— Только один раз, я думаю.

— Тогда почему такое приятное воспоминание?

— Я не знаю. Что-то в запахе влажной земли и отблеске солнечного света сквозь облачное небо.

— Звучит красиво.

— Так и есть.

Я поворачиваюсь к нему лицом, подложив руку под голову. Это заслоняет вид на звезды, но я не так уж сильно возражаю.

— Если бы ты мог быть сейчас в любой точке мира, где бы ты был?

Аид делает паузу.

— Я не уверен, что смогу ответить, не напугав тебя.

Я хмурю брови.

— Ну, теперь ты должен мне сказать.

— Нигде, — говорит он. — Каким-то образом я понимаю, что в данный момент это именно то место, где я хочу быть.

Что-то пульсирует во мне, какое-то странное, тяжелое ощущение, как будто страх и желание превратились в жидкость. Я перекатываюсь на спину, избегая его взгляда.

— Я встревожил тебя.

— Нет, ты этого не сделал.

Меня не пугают его слова, хотя их абсолютная правдивость меня удивляет. Меня больше беспокоят мои собственные мысли, осознание того, что, по крайней мере, на данный момент, я тоже не хотела бы быть нигде больше.

И ни с кем другим я не хочу быть.

Но только в этот момент.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — прошу я, чтобы заглушить вопросы внутри меня.

— Будь более конкретным.

— Что тебе нравится в Гарри Поттере?

Он на мгновение замолкает.

— Боюсь, мой ответ прозвучит жалко.

— Я сомневаюсь в этом, — говорю я ему. — Это не одно из многих слов, которые у меня когда-либо ассоциировались бы с тобой.

Он вдыхает, и я вижу, как он сдерживает желание спросить, какими еще словами я бы назвала его.

— В детстве у меня было все, что касалось материальных благ. Все, о чем я мог просить, мне было дано. И все же я все еще чувствовал себя мальчиком, запертым под лестницей и ждущим, когда кто-нибудь придет и спасет меня.

Интересно, что могло вызвать у него такие чувства и ответил бы он мне, если бы я спросила. Интересно, должна ли была Эметрия спасти его? Я просто пытаюсь найти слова, чтобы спросить, когда он говорит вместо этого, быстро, как будто чтобы скрыть назревающие вопросы или рану, которую он мне нанес.

— Какая твоя любимая книга?

«—Эм, Питер Пэн, я думаю. В основном из-за ностальгии. Папа часто читал мне ее в детстве. — Я опускаю историю о моей копии и слова, которые, как я надеялся, написала моя мать. — Раньше мне снилось, что какой-то волшебный летающий мальчик упадет в мою комнату и унесет меня в Неверленд. — Я смотрю на него через стол. — Ты не совсем такой, каким я его себе представляла.

Он смеется над этим, одним из его редких, настоящих, теплых смехов, таким, что мне хочется придвинуться к нему поближе. Он протягивает одну из своих рук, и звезды над нами кружатся, две близко друг к другу становятся ярче, чем когда-либо.

— Вот так, Венди, — говорит он. — Вторая звезда направо, и прямо до утра.

Я слишком занята, любуясь его четким профилем и мягкой улыбкой на губах, чтобы обращать внимание на звезды. Я думаю, что мог бы остаться здесь до утра. Я ищу, о чем бы еще спросить его.

— Как тебя зовут? — Я останавливаюсь на достигнутом. — Ты не сказал мне раньше, почему нет?

— Фейри известны своей скрытностью в отношении своих имен. Знание чьего-то истинного имени может заставить тебя подчиниться его воле.

— Но твоя мать не могла назвать тебя Аидом. Ты не занимал эту роль до более позднего времени.

— Нет, она никогда особо не называла меня как-нибудь.

Я сглатываю, не зная, что на это ответить.

— Луливер, — отвечает он так тихо, что я почти пропускаю это мимо ушей. — Это имя я использовал раньше. Это не мое настоящее имя. Но он мое.

— Луливер, — повторяю я, имя слетает с моего языка, как ласка. — Мне нравится. Как мягкая версия Люцифера. Красиво.

Он фыркает.

— Мне все еще следует называть тебя Аидом?

— Когда мы будем только вдвоем, ты можешь называть меня так, как пожелаешь.

Я улыбаюсь и думаю о том, чтобы перекатиться на сгиб его руки, или взять его за руку, или что-то в этом роде. Но нет. Я не могу. Я слишком нервничаю.

— Мне нравится, что ты называешь меня «Сефона», — говорю я вместо этого. — Никто больше не называет меня так, и мне нравится, как это звучит. Но мне тоже нравится, когда ты называешь меня Сефи. — Я поднимаю руки над головой и запускаю пальцы в свои кудри, отчасти для того, чтобы остановить себя от желания запустить руки в его волосы вместо этого. — Первый поцелуй. — продолжаю я.

— Что?

— Расскажи мне о своем первом поцелуе.

Он качает головой.

— Это не веселая сказка. Но я хотел бы услышать твою.

— Это было на вечеринке в честь четырнадцатилетия Либби. Это был наш друг по имени Дэвид. Мы оба вышли на улицу, чтобы подышать свежим воздухом, и было немного холодно, поэтому мы прижались друг к другу, и следующее, что я помню, это то, что мы целовались.

— Это звучит мило. — Он вздыхает, его голос звучит почти задумчиво. — Ты встречалась с ним?

Я качаю головой.

— Я думаю, мы оба вроде как забыли об этом к тому времени, когда наступил понедельник, и решили, что нам лучше быть друзьями.

— Я искренне сомневаюсь, что кто-нибудь забудет, как целовал тебя.

Мои щеки вспыхивают.

— Ну, это было не важно, понимаешь? В то время это было просто забавное занятие.

— Ты когда-нибудь была влюблена? — спрашивает он.

— Нет. Какое-то время у меня был парень, Джек. Он был очень мил, но это было несерьезно. Я не уверена, что действительно хочу встречаться. Кажется, что все делают это только потому, что это делают все остальные. Я бы предпочла быть с кем-то, потому что я хотела быть с ними, понимаешь? Не только потому, что я не хотела оставаться одна или думала, что должна это сделать.

Его блестящие глаза ищут звезды.

— Да, — говорит он. — Я действительно понимаю тебя.

Я не уверена, что готова спросить его о романтике, учитывая его реакцию на вопрос о первом поцелуе.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он, прежде чем я успеваю заполнить расползающуюся тишину. — Искренне мечтаешь. Самое важное в жизни. Это нормально — сказать, что ты тоже не знаешь.

Интересно, знает ли он, каков его собственный ответ, так ли это просто, как не быть бессильным, как он говорил мне раньше.

— Я просто хочу знать, чего я хочу, — говорю я ему. — Чтобы лучше узнать себя. Даже полностью. Я хочу иметь направление, смысл. И я хотела бы перестать беспокоиться о различных вещах.

Он хмурится, поворачиваясь ко мне.

— Беспокоиться о вещах? Какого рода вещи?

— Глупые вещи, — отвечаю я. — Опаздание в школу. Забыть свою домашнюю работу. Разочаровывающий папа. Я почти не выходила из своей квартиры до этого, понимаешь? Я так боялась, что случится что-нибудь плохое.

Он моргает.

— Ты добровольно отправилась, буквально, в Подземный Мир.

— Да… Я это сделала. Я думаю, что все это заставило меня почувствовать, что худшее уже произошло, что бояться на данном этапе немного бессмысленно.

Аид смотрит на меня, и мне требуется мгновение, чтобы осознать, что я только что сказала.

— Не ты самое худшее! — Поспешно добавляю я. — Вся эта история с чуть ли не убийством — полный отстой. И не иметь возможности видеть своих друзей и семью — это не очень хорошо. Но ты не отстой. Точно нет.

Легкая улыбка играет в уголках его рта.

— Ты говоришь очень милые вещи.

Я все еще чувствую себя виноватой.

— Ты, на самом деле, — лучшее, что есть во всем этом злоключении — говорю я ему, борясь с подступающим румянцем.

— Я? — Он задумчиво наклоняет голову. — Как это?

— Ты должен знать, что мне нравится разговаривать с тобой.

— Я не знал, — говорит он. — До сих пор.

Напряженность его взгляда настораживает, и мне почти хочется убежать. Другая половина меня чувствует себя насекомым, который тянется к яркости его взгляда.

Я стряхиваю себя. Я не мотылек.

— Если бы ты мог обладать любым навыком в мире, что бы ты имел? — я пытаюсь продолжить разговор. — Не магические силы, а навыки. То, чему ты, возможно, мог бы научиться, или талант, к которому ты хотел бы иметь склонности.

— Хм, хороший вопрос. — Он протягивает свои руки. — Я думаю, что хотела бы играть на пианино. Длинные пальцы, видишь ли. Думаю, они бы хорошо смотрелись, щекоча слоновую кость.

Я полагаю, он бы хорошо смотрелся, делая это.

— Я думаю, что в какой-то момент я научусь. В конце концов, я собираюсь жить вечно. — В его голосе слышна грусть. — Ты?

— Я бы хотела освоить все, в чем я уже хороша. Я хочу научиться рисовать, по-настоящему рисовать. И вязать, и вязать крючком идеально. И выпекать. Я хочу печь то, что выглядит великолепно, а не только то, что вкусно. И я хочу вырастить идеальный сад. Наверное, мне следовало бы просто выбрать один из них для освоения, но я не могу. Я хочу сделать все это.

Он улыбается, но в его улыбке сквозит печаль. Возможно, он знает, как и я, что у меня может не хватить времени в моей короткой смертной жизни. Но черт возьми я планирую попытаться.

— Я пришлю тебе кое-какие садовые принадлежности завтра, — говорит он. — Ты можешь делать в саду все, что захочешь.

Я уже давно собиралась спросить об этом, и я ошеломлена, что он опередил меня.

— Спасибо. — шепчу я.

— Всегда пожалуйста.

Еще несколько минут проходят в приятной тишине. Звезды медленно кружатся вокруг нас.

— А как насчет сверхспособностей? — спрашивает он. — Ты говорила об обычных талантах, но как насчет сверхъестественных? Если бы у тебя была хоть какая-то сила, что бы ты имела?

Я на мгновение задумываюсь. Когда я была младше, я хотела летать, думая, что мир откроется для меня, если я смогу, что я смогу отправиться куда угодно. Потом я поняла непрактичность этого подарка, что меня поймают в одно мгновение, и, не говоря уже о том, что это был довольно эгоистичный подарок. Я бы даже не стала настоящим супергероем, если бы не сочетала это с силой; я не была достаточно сильной или храброй, чтобы вытаскивать людей из горящих зданий.

— Я бы хотел иметь власть, чтобы что-нибудь исправить, — говорю я ему. — Что-нибудь, что сломано. Поцарапанное колено или кровоточащая рана. Порванная кукла или разбитое сердце. — Я смотрю на него. Его рот приоткрыт, глаза широко раскрыты. — Это глупо, не так ли? Я никогда никому этого не говорила, даже Либби. Это еще более невозможно, чем летать… что, по-видимому, возможно.

— Это не глупо, — говорит он, — Но почему эта сила?

— Мне не нравится видеть, как людям больно.

— Конечно, нет. — Он на мгновение отводит взгляд. — Ты когда-нибудь причиняла кому-нибудь боль?

Я замираю на секунду.

— Я имею в виду, я толкнула нескольких хулиганов на игровой площадке, и однажды я случайно ударила Либби по носу, и однажды я наступила на хвост Пандоры, и я чувствовала себя ужасно …

— Я не это имел в виду.

— Я знаю, что ты не об этом. — Я вздыхаю, принимаю сидячее положение и обхватываю ноги руками. Вряд ли я могу ожидать, что он расскажет мне о важных вещах, если я не поделюсь ни тем, ни другим. — Мой отец начал встречаться с женщиной, когда мне было около десяти. Алиса. Я не знаю, встречался ли он раньше и не говорил ли мне об этом, но об этом я знала. Мы вышли вместе. Она была милой, доброй. Хорошо ко мне относилась. И вот однажды мой отец пригласил меня на ланч и сказал, что подумывает о том, чтобы попросить ее выйти за него замуж. И я просто… Я застыла. Я взбесилась. Я не хотела, чтобы она переезжала к нам. Я не хотела, чтобы что-то менялось. Мне нравилось, что мы были только с папой, и… и, как и большинство детей, которые растут без родителей, я все еще ждала, когда моя мама снова войдет в нашу жизнь, и я просто не могла смириться с мыслью, что для нее там нет места. Поэтому я рыдала и умоляла своего отца не делать этого.

— И он этого не сделал.

Я опускаю голову.

— Вскоре после этого они расстались. Он пытался притвориться, что у них не получилось, но я знала правду. И… Я не думаю, что с тех пор он ни с кем не встречался. Я думаю, она могла бы стать для него тем, кем он был, а я все испортила.

— Если это единственная плохая вещь, которую ты когда-либо делал в своей жизни, я думаю, у тебя все хорошо.

— Я не уверена, что это делает ситуацию лучше для моего отца.

— У него все еще есть ты.

От этой мысли у меня на глаза наворачиваются слезы.

— Я ужасная дочь и ужасный человек.

Чья-то рука касается моего плеча.

— В детстве у тебя был один неприятный момент. Ты не должна вечно стыдиться этого.

Я смахиваю слезы тыльной стороной ладони.

— Может быть, еще несколько лет.

Честно говоря, я, вероятно, буду чувствовать себя плохо из-за этого, пока папа, наконец, не начнет встречаться с кем-то другим, и я точно знаю, что он счастлив. Последние пару лет я пыталась предложить ему это, но он отмахивается и говорит, что счастлив и так. У него такое же отношение, как и у меня: ты должен быть с кем-то, потому что он тебе нравится, а не просто из-за мысли о том, чтобы быть с кем-то.

Должно быть, ему очень нравилась Алиса.

И моя мать.

— Горячий шоколад, — объявляет Аид.

— Что?

— Горячий шоколад. На кухне. Потом в постель. Уже ужасно поздно.

Он поднимает меня на ноги, сжимая мою руку. Он не отпускает меня.

Глава 14. В воду

На следующее утро мы завтракаем с Ирмой. Немного трудно говорить при ней, но я знаю, что хочу поговорить, поэтому нахожу предлог, чтобы задержаться на кухне после того, как поем, принося Пандору под видом того, чтобы покормить ее. Собаки лают, но даже Пушистик затыкается после нескольких шипений и ударов.

— Мы уверены, что это кошка? — спрашивает Ирма. — Не переодетый сфинкс? Может быть, маленькая, уродливая мантикора?

— Сфинксы безобидны», - говорит Аид над краем своей кружки.

— Не те, кого я встречала. — Она заканчивает запихивать еду в рот. — Хорошо, я собираюсь начать готовить тронный зал. Никуда не уходи какое-то время.

— Да, мэм, — говорит Аид, но он ловит мой взгляд. Он ждет, пока Ирма уйдет. — Любимое животное? — спрашивает он. — Подожди, нет, тебе не нужно отвечать на этот вопрос, это кошка, не так ли?

Я беру Пандору с прилавка, где она вылизывает свежее блюдце с кошачьим молоком, и прижимаю ее к своей груди.

— Что натолкнуло тебя на эту мысль?

— Удачная догадка.

— А еще мне нравятся лошади, дельфины и утконосы.

— Конечно, да… подожди, утконос?

— Они просто такие милые и забавные на вид!

Он качает головой, но улыбается.

— Самое раннее воспоминание? — Спрашиваю я.

Он напрягается.

— Прячусь от своей матери, — тихо говорит он. — Могу я вместо этого поделиться своим самым счастливым ранним воспоминанием?

— Конечно. — Я горю желанием отойти от тьмы его предыдущего ответа, несмотря на пропасти, которые он открыл во мне.

— Мой первый визит в мир смертных. Я пошел в парк. Видел настоящую траву и играл со смертными детьми.

Я с трудом могу представить его ребенком, мрачным и хмурым, бегающим за обычными детьми в таком обычном, безобидном месте.

— И какими ты нашел нас, простых смертных?

— Прелестно, — выдыхает он. — Я был несколько увлечен.

— С нами или с нашим миром?

— И то, и другое.

Я улыбаюсь.

— Хорошо, Ариэль, как насчет постыдной истории?

Он делает глоток кофе.

— Когда я впервые попытался летать, я упал в реку Стикс. Я не мог понять, как заставить крылья исчезнуть, поэтому я просто махал, махал руками и тонул, и я был полностью уверен, что стану первым Аидом в истории, который утонет. Перевозчик выудил меня оттуда. Это было более чем неловко. Ты?

— Однажды я наткнулась на французское окно.

— Там было очень чисто?

— Не так чисто, как мне бы хотелось. Я чуть не потеряла сознание. Либби обмочилась.

— Разве друзья смеются над несчастьями друг друга?

— О, иногда. Когда они этого заслуживают. — Я смеюсь над этим воспоминанием. — Какие-нибудь странные страхи или фобии? Не о серьезных вещах. В конце концов, это завтрак.

Он фыркает.

— Никому не говори, но я не большой поклонник пауков. Я знаю, я знаю. Повелитель Ночи. Большой, страшный, крутой парень.

— Ты как будто одна из тех вещей.

— Который из них?

— Парень.

Он выплевывает свой кофе, поджимая губы, чтобы сдержать улыбку.

— Я могу быть жестким. Я могу быть пугающим. Я тоже высокий. Не моя вина, что ты такая же.

— Я разочарована, что ты не отпустил там «большую» грубую шутку.

— Правда?

— Нет, не удаленно.

Из-за двери доносится кашель. Мы резко поднимаем глаза. В дверях стоит Ирма.

— Как бы мне ни было неприятно прерывать вас двоих, болтающих, как пара влюбленных подростков …

Аид выглядит оскорбленным.

— Я мог бы быть влюбленным подростком! Ты не знаешь!

— Я знаю, что тебе тридцать два, — огрызается она.

Аид краснеет.

— Мне нужно кое-что вызвать, когда ты будешь готов, о Грозный Повелитель Ночи.

Аид надувает губы, бормоча себе под нос что-то о том, что он устрашающий.

— Что это было, молодой человек?

— Ничего, мэм.

Я выхожу вслед за ними из комнаты.

— Тебе всего тридцать два? — Я ухмыляюсь.

Аид чешет затылок.

— Это эквивалентно восемнадцати человеческим годам.

— Практически ребенок.

— О, заткнись. Весь Высший Двор смотрит на меня свысока из-за моей неопытности. Мне это тоже не нужно от тебя.

— Как пожелаешь, мальчик.

Он толкает меня локтем в бок.

— Я мог бы научиться не любить тебя.

— А ты мог бы? Ты действительно мог бы?

— Это возможно. Это заняло бы много времени, и тебе пришлось бы сделать гораздо хуже, чем это, но это может случиться. — Он делает паузу. — Хотя это сомнительно. Я думаю, что простил бы тебе все, что угодно.

Прежде чем я успеваю придумать, что на это ответить, Ирма рявкает на Аида, чтобы тот вызвал серию столов, которые она левитирует в идеальное положение с помощью своей собственной магии. Затем следуют огромные коробки и ящики с украшениями, которые со свистом носятся по комнате, прикрепляясь к потолкам и колоннам. Темнота в комнате начинает рассеиваться, наполняясь звездным светом. Этот процесс только начался, а я уже восхищена.

— Ты, смертная девушка, перестань разевать рот. Ты должна вести себя так, как будто это нормально.

— Ее зовут Персефона, — говорит Аид, защищая меня.

Ирма закатывает свои горящие глаза.

— Вы двое понимаете иронию этого, верно?

— Да, — говорим мы в одно и то же время. Мы оба ухмыляемся, стараясь не смотреть друг на друга.

Ирма стонет.

— Мы, молодой лорд, в ваших услугах больше не нуждаемся. Выйди на патрулирование..

— Но…

— Тебе здесь нечего делать, а госпоже Персфоне нужно дать еще несколько уроков.

— Хм, госпожа Персефона. Мне это нравится. Леди Персефона тоже хорошо звучит…

— Вон отсюда!

— Я ухожу!

Он надевает свой стандартный черный костюм, подмигивает мне и исчезает в коридоре, засунув руки в карманы. Мне не совсем удается сдержать улыбку.

— Прекрати улыбаться ему, — огрызается Ирма. — «Это добром не кончится.

— Что добром не кончится?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Я не могу… мы не можем, типа, встречаться друг с другом, — говорю я ей, слово кажется нелепым на моем языке. — Даже если бы я была к этому склонена, а это не так. Он — фейри, я — смертная. Я не могу оставаться здесь вечно. Я не хочу оставаться здесь навсегда.

— Многое может случиться за пять месяцев, — ворчит она. — Но было бы разумно, если бы ты запомнила свое предыдущее заявление. Вы в буквальном смысле из разных миров.

— Я знаю, — говорю я ей, потому что я абсолютно ничего не забывала.

— Хорошо. Мы продолжим с того места, на котором остановились вчера, хорошо?

Большая часть сегодняшних наставлений Ирмы сводится к тому, что она заставляет меня танцевать, а затем кричит на меня или бросает громкие предметы в комнате, чтобы посмотреть, как я отреагирую.

— Тебе разрешено поворачивать голову в сторону шума, но не выгляди удивленной. Все, каким бы странным или шокирующим оно ни было, для тебя совершенно нормально, поняла?

Ее развлечения становятся все громче, красочнее и изощреннее. В какой-то момент она вспыхивает прямо у меня на глазах. Это не пламя Ада, нарисованная иллюзия, а грубый, обжигающий огонь. Я делаю небольшой шаг назад при этих действиях.

— Небольшой шаг назад разрешен, — говорит Ирма. — Паники нет.

— Я не паникую. — Хотя кажется нелепым, что люди, вспыхивающие пламенем, теперь кажутся мне нормальными.

— Нет, это не так, не так ли? Странно спокойная.

Это самое близкое, что я могу сказать, к комплименту.

В дни, предшествующие Солнцестоянию, мы все трое существуем по определенной схеме питания, тренировок, теплых ванн и ленивых вечеров. Несколько раз Аид приходит, чтобы утащить меня на обед, и водит меня посетить другие невиданные чудеса Подземного мира. Он уносит меня в пещеры искусства, тайные уголки садов и крошечные блестящие каменные бассейны, а также к Воротам, великому золотому бассейну, куда должны пройти все души.

— Как ты думаешь, что происходит после того, как они падают? — Спрашиваю я его, наблюдая, как духи исчезают в золотистом свете, а плач сменяется тонким, мягким гулом.

— Я часто думал об этом, но так и не нашел ответа, — отвечает он. — Но в мир, я надеюсь.

— Не правосудие?

Он пожимает плечами.

— Фейри приходят сюда, ты знаешь, в поисках своих ушедших в потоке. Я хотел бы иметь возможность сказать им, что они в лучшем месте, или еще одну такую красивую ложь смертных.

— Это, должно быть, тяжело. Это часто случается?

— К счастью, редко, учитывая нашу продолжительность жизни, но… Ты могла бы подумать, что люди были бы более разумны, если бы у их дорогих усопших были столетия, но это еще хуже. Смертные говорят о днях, месяцах и годах, но они хотят десятилетий, столетий и тысячелетий. Мы никогда по-настоящему не готовы к тому, что лежит за его пределами. Мы никогда не готовы потерять то, что любим.

Я не знаю, что на это сказать.

— Давай пойдем куда-нибудь еще, — прошу я. — В любое красивое место.

В уголках его рта мелькает улыбка.

— Мой вид довольно…

— Не надо, — предупреждаю я. — Покажи мне что-нибудь красивое.

— Тебе не нравится мое лицо?

Я прикусываю губу, его взгляд смягчается на моем. Я хочу заглянуть в эти глаза, изучить их насыщенный цвет, каждую искорку и крапинку золота и меда, но я не хочу, чтобы меня поймали за разглядыванием, что оказывается проблематичным, поскольку он всегда смотрит на меня, когда я смотрю в его сторону.

— Красивая пещера, — настаиваю я, — сейчас.

— Как пожелаешь. — Он расправляет свои крылья вокруг нас, и мы взмываем в небо.

Я понимаю, как сильно скучаю по нашим походам во время ланча, только когда он не приходит за день до Солнцестояния, вместо этого вваливаясь поздно вечером, когда мы с Ирмой уже поели.

— Ты выглядишь напряженным, — говорю я ему, после того, как накормила его едой.

Он зевает в свой кубок, проводя рукой по густым волосам.

— Потратили большую часть дня, удваивая наши силы и освещая путь от транспортного кольца. Без сомнения, Ирма завтра скажет мне, что это выглядит не так, как надо.

Я знаю, что ему нужно потратить энергию, чтобы создать скелетов-стражей, и что удвоить их количество может оказаться непростым делом.

— Ты, должно быть, очень устал.

Он кладет голову на прохладное дерево стола.

— Совсем чуть-чуть.

— Сейчас вернусь, — говорю я ему.

Я бегу в ванную и открываю краны, ища баночку с блестящей золотистой жидкостью, пахнущей медом. Я наливаю щедрое количество воды в воду для дома и спешу обратно на кухню.

— Я налью тебе ванну, — говорю я ему. — Не трать больше энергию на призыв чего-либо, я достану это для тебя.

Аид моргает, глядя на меня, его щека все еще прижата к поверхности стола. Он выпрямляется.

— Сефона, это… спасибо тебе.

Он ведет себя так, словно никто никогда раньше не делал для него ничего подобного.

— Ты бы сделал то же самое для меня. Ты уже сделал то же самое для меня.

— Да, но..

— Но?

Он открывает рот, и я думаю, что он хочет сказать ‘ничего’, но это было бы ложью.

— Неважно, — говорит он вместо этого. Инструкция. Никакой лжи здесь нет.

Я наливаю ему еще один стакан и беру его в ванную вместе со свежими полотенцами, книгой для чтения и горстью шоколадных трюфелей, которые я приготовила во время перерыва, который Ирма разрешила мне в начале недели. Когда ванна наполняется, я тащу его за собой.

— Пошутишь над тем, что я тебя раздеваю, и я больше никогда этого не сделаю, клянусь.

Он ухмыляется.

— Даже не мечтал об этом.

— Как? Это не ложь?

— Обычно нам сходит с рук метафора, когда нет попытки обмануть. Кроме того, я могу подтвердить, что мне никогда и в голову не приходило шутить по поводу того, что ты меня раздеваешь. Ты на самом деле раздеваешь меня, однако…

Я бью его по плечу.

— Я тебя вырублю.

— Как это может быть наказанием?

Раздраженная его улыбкой, я так и делаю, только он явно не ожидал, что я пройду через это, поэтому он инстинктивно хватает меня за запястье, и мы оба погружаемся в мыльную воду, кашляя и брызгая на поверхность. Пузырьки прилипают к волосам и подбородку Аида, лишая его какой-либо доли элегантности или силы. Он не более страшен, чем щенок, особенно когда запрокидывает голову и воет от смеха.

Я тоже смеюсь. Я ничего не могу с этим поделать.

Аид выходит вперед, вытирая пузыри с моего лица.

— Извини, — говорит он, — я не ожидал, что ты…

Я выдуваю у него из носа пузырьки.

— Небольшой совет: я не прибегаю к пустым угрозам.

— Должным образом принято к сведению. — Он откидывает назад прядь влажных волос. — Ты вся мокрая.

— Так и есть.

— Ты можешь присоединиться ко мне прямо сейчас. — Он снимает рубашку, бросая ее на край ванны.

— Я не…Надень свою рубашку обратно!

— Но я в ванне…

Я вытаскиваю себя, моя ночная рубашка облегает каждый изгиб. Я невероятно осознаю, насколько я близка к обнажению, осознаю и другие вещи, вещи, которые никогда раньше не имели значения, такие как мои смертные изгибы и волосы на теле. Я хватаю полотенце, которое отложила для него.

— Пока, Аид!

— Это мое полотенце…

Я швыряю его обратно ему в лицо, когда ухожу, чуть не натыкаясь прямо на Ирму в коридоре. Она бросает на меня беглый, неодобрительный взгляд, но ничего не говорит, когда я ускользаю в свою комнату.

Я переодеваюсь из мокрой ночной рубашки в сухую, отжимаю волосы, вытираю их полотенцем и заплетаю в свободную косу. Я откидываюсь на хрустящие простыни и считаю лепестки деревянных роз на столбиках моей кровати. Я не могу заснуть. Я слишком нервничаю из-за Солнцестояния, слишком беспокоюсь о том, чтобы не оступиться. Может быть, было бы лучше избавиться от чар. Лучше и проще. Аид защитит меня. Он дал бы мне знать, что произошло.

Но я не хочу быть беззащитным, отказываться от своей единственной силы. Я должна быть настойчивой. Я должна это сделать.

Я слышу, как Аид выходит из ванной и шаркает по коридору. Я тоже сомневаюсь, что он будет спать спокойно. Честно говоря, кажется глупым даже пытаться.

Я ворочаюсь и ворочаюсь еще немного, прежде чем сдаюсь, натягиваю халат и на цыпочках иду в его комнату.

Он отвечает быстро, его влажные волосы все еще прилипли к голове, свободная одежда слегка прилипла к телу. Я почти могу сосчитать мышцы на его груди. Летний аромат воды из ванны все еще остается на его коже, сливаясь с мятным ароматом зубной пасты.

— Сефон, — говорит он, как будто удивлен, увидев меня. — Что случилось?

— Ты беспокоишься о Солнцестоянии? — Спрашиваю я его.

Он кивает.

— Да.

— Не можешь уснуть?

— Да.

— Я тоже. Хочешь посмотреть что-нибудь вместе и на время забыть о наших проблемах?

— Согласен.

Я хватаю его за руку и тащу за собой в зеркальную комнату, где смотрю на маленький жесткий шезлонг. Мы будем практически сидеть друг у друга на коленях.

— Нет, — говорю я.

— Нет?

— Призови пушистый диван.

— Пушистый диван?

— Да, большой, пушистый, приятный диван!

В центре комнаты материализуется массивный диван. Выглядит так, словно его состригли с мультяшного монстра. Он ярко-синий и волосатый.

— Этот диван… на самом деле пушистый.

— Ты же такой просила!

— Я имел в виду… мягкое и вязкий! Я даже не знала, что они делают мягкие диваны. Это… самый уродливый диван, который я когда-либо видела.

— Тогда почему ты не…

— Нет. Что-нибудь мягкое, пожалуйста.

Он вздыхает, вызывая еще один большой серый диван, который выглядит таким мягким, что я могла бы утонуть в нем. Я сажусь, чтобы проверить это. Совершенство.

— Одобряет ли это госпожа?

— Знаешь что? Так и есть. Теперь одеяла и подушки, пожалуйста.

— Зачем тебе подушки, если они тоже мягкие?

— Просто сделай это.

Он собирает их в кучу, и я хватаю одну, сажаю его рядом с собой и кладу одну ему на колени.

— Для чего это нужно?

— Обниматься.

Он поднимает бровь.

— Владыка Подземного мира не обнимается.

Я моргаю, глядя на него.

— Это, конечно, ложь?

Он пожимает плечами.

— Мне несколько не хватало возможностей.

Я подумываю о том, чтобы броситься к нему, отчасти в шутку, но также и отчасти потому, что я думаю, что каждому нужно время от времени обниматься, как бы глупо и по-детски это ни звучало. Но я этого не делаю, потому что не уверена, когда остановлюсь. Я не хочу ставить ситуацию в неловкое положение.

— Просто… обними подушку.

Он вздыхает, откидываясь назад.

— О'кей, диван хороший, я согласен с тобой.

— Я же говорила тебе. Зеркало, включи последний живой боевик диснеевского фильма. Аид, призови попкорн.

— Да, моя госпожа.

Аид ‘Я не обнимаюсь’ сжимает свою подушку сорок минут подряд и не отпускает до самого конца. Он тупо ест попкорн, не отрывая глаз от экрана, время от времени задыхаясь или смеясь.

Мне кажется, я смотрю на него чаще, чем фильм.

Каким-то образом наши ноги сплетаются вместе, и я ложусь на подлокотник, в идеальном теплом пузыре блаженства. Я чувствую себя умиротворенной, без желания двигаться, даже когда идут титры и зеркало становится черным.

— Это было восхитительно, — говорит Аид. — Визуальные эффекты, музыка, юмор… Мне это понравилось. Сефи?

— Хммм?

— С тобой все в порядке?

— Устала.

— Ты выглядишь так, как будто готова заснуть.

— Так и есть.

— Может, нам пойти спать?

— Еще несколько минут… тут так удобно.

Аид наклоняется и гладит меня по лицу.

— Сефон?

— Да?

— Спасибо тебе.

— За что?

— За все, но особенно за сегодняшний вечер.

— В любое время.

Он вздыхает.

— Иногда мне хочется, чтобы ты была фейри, и я мог бы убедить тебя в этом.

— Я бы тоже иногда хотела быть фейри, — шепчу я, мои слова становятся липкими, как мед, и их трудно произнести.

— Что? Почему?

— Есть вещи, которые я хотел бы сделать…

— Например, что?

— Всевозможные вещи…

Но больше, чем все, что я хочу сделать, могла бы сделать, это желание вернуться домой. Снова увидеть папу. Особенно сейчас, когда мир, из которого я вырезала красоту, снова становится черным.

— Я скучаю по дому, — шепчу я, хотя знаю, что нет смысла говорить, что я хочу быть фейри и хочу вернуться.

Я обвиваю руками шею Аида и наполняюсь ароматом цветов и мяты, а также покалывающим теплом его кожи. Медленно его руки скользят по моей спине, обводя изгиб позвоночника. Он ничего не говорит, пока мое тело превращается в кашу, а мысли становятся липкими и темными.

￼

15. Маски

Следующим утром Аид нервничает, как кошка в час колдовства. Он не может усидеть на месте. Выходит сразу после завтрака, проверяя, правильно ли освещен путь, а когда возвращается, распахивает двери и выстраивает в коридоре скелетов-стражников, одевая их в броню. Затем он вышагивает, бледнее, чем когда-либо.

Ирма вздыхает, оставляя его наедине с этим, и наносит на тронный зал последние штрихи.

Колонны увиты виноградными лозами, гобеленами с изображениями созвездий и шелковыми портьерами, закрывающими обсидиан. В бра на стенах отражается голубой огонь. Весь дворец залит светом, мерцающие пятна рассеивают мрак, как светлячки над чернильно-черным прудом. Столы ломятся от яств: сверкающей рыбы, фаршированных птиц, свежих соусов, золотистых ломтиков фруктов, мраморных сыров, сочного спелого винограда, цвета которого я не могу описать. Фонтаны полнятся пурпурным вином. Это целый собор чувств.

Аид все так же расхаживает из стороны в стороны.

— Иди оденься, — настаивает Ирма. — Ещё немного и прибудут первые гости, но, знаешь, не торопись.

Он безропотно направляется в свою комнату, и я тоже — в свою. Я пытаюсь расслабиться с помощью ванны, но она не помогает. Мои нервы натянуты, словно проволока, взвинчены страхом и неуверенностью.

Я натягиваю шелковую нижнюю юбку, закутываюсь в халат и выхожу на улицу, спрашивая Ирму, что мне надеть.

Она уже одета в развевающееся платье малинового и желтого цветов, ее маленькие ножки — в расшитых блестками туфлях. Она больше, чем когда-либо, похожа на живое пламя.

Она пожимает плечами.

— Лучше его об этом спросить. Я плохо разбираюсь в том, что должны носить очарованные смертные шлюхи. Пусть даже притворные.

Я старалась не обращать внимания на этот комментарий.

— Он все еще в своей комнате?

Она кивает.

Я направляюсь к нему, легонько стуча в дверь.

— Это я, — говорю я.

— Э-э, входи.

Я вхожу в тускло освещенную комнату. Псы подбегают меня поприветствовать, и я успеваю быстро погладить Харрикена и Керби, прежде чем Флаффи срывается с места.

— Оставь ее в покое, парень, — шипит Аид.

Он сидит на кровати, полностью одетый в темно-синий костюм, отделанный серебром и звездочками. Он возится со своими манжетами.

— Мои руки слишком сильно дрожат, чтобы застегивать пуговицы, — признается он.

Я пересекаю комнату и опускаюсь перед ним на колени, мои пальцы ловко спускаются по его рукам. Они прослеживают линии его ладоней, вплоть до кончиков пальцев.

— Все готово, — произношу я. — Жаль, что ты не можешь зачаровать свой наряд этим вечером.

Он слабо улыбается.

— Немного можно, — он проводит рукой по лицу, на глазах появляется черно-серебряная маска, скулы становятся припудренными, а губы — накрашенными золотой краской.

— Показуха, — говорю я. — Поможешь мне с моим?

Его улыбка исчезает.

— Чего ты хочешь?

— Это твоя вечеринка, и я играю свою роль. Доверюсь твоему выбору.

— Опасно, — говорит он. — Но все в порядке.

Он проводит пальцами по моему лицу, и я чувствую, как шевелятся и меняются мои волосы. Он проводит руками по плечам, вниз по талии, почти не касаясь. Мой халат тает, превращаясь во что-то мягкое, легкое и лавандовое.

— Я думала, сегодня одежда не должна быть зачарованной?

Аид посмотрел вниз.

— Никто не ждет, что я что-то для тебя сделаю.

— Верно. Я просто украшение.

— Для них, — говорит он. — Но не для меня. Никогда.

Я встаю и направляюсь к зеркалу. Я ожидала чего-то откровенного — и это так, — но я все равно выгляжу симпатично. Прозрачное платье скрывает те части тела, которые мне хотелось бы прикрыть, даже если оно показывает все остальное: спину, ноги, грудь. Волосы убраны с лица в плетеную корону, украшенную цветами, а остальные спадают по спине. Руки расписаны золотой листвой. А лицо необычайно простое для моды фэйри; ни маски из теней для век, ни неестественных губ. Я выгляжу как немного более выразительная версия самой себя. На минуту я задаюсь вопросом, намерено ли это, чтобы я выглядела смертной, или, может быть…

Несмотря на все его слова о том, что я красивая, возможно, он думал, что никак не сможет сделать меня похожей на одну из них.

А я действительно хочу выглядеть как одна из них. Хочу чувствовать себя такой же красивой, какими выглядят они, в том смысле, который выходит за рамки физического. Знаю, он сказал мне, что все это нереально, но это такая осязаемая иллюзия. Я почти чувствую ее вкус.

Я хочу быть сильной, очаровательной и блестящей. Хочу знать, что у меня будет достаточно времени, чтобы сделать все, что захочется. Но я не хочу ценника, коррупции прошлых лет, тьмы, которая, казалось, была во многих из них.

В Аиде одновременно и есть тьма, и ее нет. В нем что-то есть, но не так, как у них. Хрупкое и болезненное, но не сплетенное до конца. Еще нет.

В конце концов, он еще так молод.

Невозможно поверить, что когда-нибудь он может стать таким, как Арес. Но никто таким не рождается.

Я все еще не могла представить его таким, не тем мальчишкой, который спас меня, который глупо поцарапался, неся мою кошку, чье уверенное поведение пошатнулось, когда он польстил мне. Только не он. Никогда.

— С тобой все в порядке? — говорит он мне через плечо. — Наверное, я могу сделать немного больше, если ты хочешь…

— Нет, — настаиваю я, — все в порядке.

Он поворачивается к комоду, чтобы надеть на пальцы кольца: золотые, с темными драгоценными камнями. Его ногти черные и расписаны кружащимися звездами.

— Можешь сделать и мне? — спрашиваю я.

— Что?

— Можешь накрасить мои ногти?

Он улыбается, проводя руками по моим вытянутым пальцам. Одна рука — рассвет, другая — сумерки.

— Есть какие-нибудь пожелания в украшениях? — интересуется он.

— Хм, — на мгновение я задумываюсь. — Пара сережек, похожих на крылья насекомых.

Они почти сразу же появляются в мочках моих ушей. Я любуюсь ими в зеркале: блестящие, переливающиеся всеми цветами радуги.

Он держит пару изящных, ажурных металлических серег для своих ушей.

— Что думаешь? — спрашивает он.

По мне пробегает теплая мысль.

— Могу я… — останавливаюсь. Это слишком глупо. Слишком интимно.

— Что?

— Неважно…

— Сефона, — тихо говорит он, — пожалуйста.

Я сглатываю.

— Можно мне… коснуться твоих ушей?

Он моргает.

— Ты хочешь коснуться моих ушей?

— Я знала, что это глупо. Просто они так непохожи на наши. Мои. Я имею в виду…

— Нет, — говорит он, протягивая руку к моим, — я понял.

Он изучает их округлый изгиб, его прикосновение легкое как перышко, и моя рука ползет вверх к его заостренному кончику. Его лицо трогает легкая улыбка, когда я обвожу его контуры, а затем он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб.

Мгновение мне кажется, что это ласка, но после остается холодный след. Я снова поворачиваюсь к зеркалу; на моей коже отпечатан небольшой серебристый символ в форме черепа и пера. Знак Аида.

— Это сделает тебя невосприимчивой к чарам кого бы то ни было, кроме меня, — объясняет он. — Но они все еще могут прибегнуть к другим методам.

— Знаю, — шепчу я.

— Не отходи слишком далеко от меня, — говорит он. — Или Ирмы.

Я знаю, что он не может не спускать с меня глаз всю ночь, что мне придется держаться подальше от неприятностей, — задача, которую мне удавалось выполнить в прошлом только когда я абсолютно никуда не ходила. Несмотря на все тренировки и советы, я вдруг чувствую себя неготовой. Я не знаю, чего ожидать.

Челюсть Аида сжимается, и я думаю, что он, возможно, чувствует то же.

— Хотел бы я сделать больше, чтобы защитить тебя.

Я сглатываю.

— Это я тоже знаю.

— Если в какой-то момент ты поменяешь свое мнение о том, чтобы стать очарованной…

— Я приду к тебе. Осторожно. Тихо. Я знаю.

Он делает глубокий, прерывистый вдох.

— Ты всегда так нервничаешь? — спрашиваю я его.

— Нет.

Я наклоняюсь и целую его в щеку.

— Для чего это было?

— Ты беспокоишься обо мне. Это мило. И мне жаль, что я упрямлюсь и не позволяю тебе очаровать меня.

— Не сожалей об этом, — говорит он. — Даже будь ты зачарована, я все равно бы о тебе беспокоился. По крайней мере, не зачарованной у тебя есть шанс защититься.

— Какое это имеет значение, если я ничего из этого не запомню?

— Я запомню, — шепчет Аид. — Я запомню все, что с тобой произойдет, — он заводит выбившийся локон мне за ухо и на секунду приближается на несколько дюймов, прежде чем метнуться прочь, словно ошпаренный кот. Он врезается в комод, посылая шквал бумажных творений на пол. — Ах, нет…

Он наклоняется, чтобы поднять их, и я спешу ему на помощь. Это цветы, розы, тюльпаны и нарциссы, похожие на те, что я сделала, впервые приехав сюда.

— Что это?

— Я, э-э, пытался сделать тебе букет, — он чешет затылок. — Это глупо. Знаю. Я в любое время могу призвать для тебя свежие…

Он мог бы, и они были бы идеальны, и я бы полюбила их, но эти я люблю больше. Я вижу линии там, где они были порваны и сложены, недостатки в погоне за совершенством, выброшенные в мусорное ведро неудачи. Тот самый парень, каждый день этой недели возвращавшийся изможденным, нашел время сделать их для меня.

Я кладу свою руку поверх его, пока он суетится, собирая их.

— Они идеальны, — выдыхаю я. — Спасибо.

Он сглатывает.

— Можешь не благодарить меня после сегодняшнего вечера. Возможно, после этого вечера я тебе даже нравиться не буду.

— Ты мне нравишься? — я хватаюсь за грудь. — Уверен?

Он нервно заикается, и хотя мне, вероятно, следовало бы заверить его, что он мне действительно нравится, по крайней мере, немного, я этого не делаю. Я помогаю ему собирать бумажные цветы.

— Я не стану ненавидеть тебя за то, что говорят или делают другие, — говорю я ему вместо этого. — Обещаю.

Он берет мою руку в свои.

— Я искренне надеюсь, что никогда не заставлю тебя возненавидеть меня.

Мы возвращаемся в тронный зал. Аид устраивается на троне, продолжая беспокойно постукивать по подлокотнику пальцами в перстнях. Псы устраиваются рядом с ним, растянувшись на ступеньках.

— Ты, ах, ты должна быть по другую от меня сторону, — говорит Аид. — Присаживайся. Тебе не нужно… тебе больше ничего не нужно делать. Нет, если только…

— Ты хочешь сказать, что мне не нужно цепляться как преданному животному за твою ногу?

Он сглатывает.

— Безусловно.

Я опускаюсь на землю и переплетаю свои пальцы с его, крепко сжимая их.

— Только пока здесь никого нет, — уверяю я его. — Я отпущу, как только они начнут прибывать.

Он сжимает мою руку.

— А что, если я не хочу, чтобы ты меня вообще отпускала?

— Это будет ужасно неудобно для нас обоих.

— Я справлюсь.

В коридоре раздается грохот, и я отдергиваю руку.

16. Солнцестояние

Низкорослый, худощавый мужчина с большой копной голубых волос входит в комнату в сопровождении группы пикси, нимф и нескольких других симпатичных маленьких создания, которых я не могу назвать. На нем накрахмаленный белый костюм, отделанный золотом, а сбоку на голове выбриты крылья.

— Лорд Гермес, — объявляет Ирма.

Он кланяется Аиду, который кивает в знак уважения.

— Как всегда вовремя.

— Это моя особенность, — говорит Лорд Гермес. — Счастливого Солнцестояния, Мой Лорд.

— Пожалуйста, веселитесь.

Гермес и его свита подходят к банкетному столу. Пикси быстро начинают сервировать стол с вином, расставляя башни бокалов на серебряных подносах, чтобы подать другим более выдающимся гостям, когда те прибудут. Они хихикают и болтают, поднимаясь с пола, их крылья подрагивают от нервной энергии.

К дверям подходит еще одна группа, возглавляемая высоким широкоплечим мужчиной с солнечно-желтыми волосами. Его кожа, кажется, светится.

— Лорд Аполлон, — объявляет Ирма.

— Аид! — Аполлон вскакивает по ступенькам к трону, не обращая внимания на три рычащие головы, и сжимает руку Аида. — Как я рад снова тебя видеть, старина. И твою прекрасную леди! — он подходит, чтобы поцеловать мне руку, и я стараюсь не выказывать вообще никаких эмоций. Не ожидала, что кто-нибудь ко мне обратится.

— Лорд Аполлон, — говорит Аид, его лицо дергается. — Ты прибыл.

Аполлон разразился смехом.

— Ты, знаешь ли, можешь просто сказать, что тебе это приятно.

— Если бы.

Это заставляет его лишь еще больше рассмеяться.

— Такой же серьезный, как и всегда. Ничего, я повеселюсь где-нибудь еще. Слышал твои вина просто фантастические.

Он весело подмигивает мне и отступает с помоста.

— Он кажется дружелюбным, — говорю я, когда он оказывается вне зоны слышимости.

— Никогда не доверяй дружелюбию, — говорит Аид сквозь стиснутые зубы.

— Я дружелюбна. Ты доверяешь мне. И я лгунья.

Аид фыркает.

— Ты можешь лгать, Сефи, но ты не лгунья. Все остальные здесь могут не говорить ничего, кроме правды, и все равно каким-то образом умудряются лгать почти каждым своим словом.

— Ты не лжешь.

— Я худший из всех них.

Прежде, чем я успеваю спросить, что он имеет в виду, появляется темноволосая женщина с серебряным луком, который я помню по Самайну, с группой охотников. Леди Артемида. Она коротко кивает Аиду и ничего не говорит.

Следующая — Эметрия, пока единственная, кто прибыл в одиночку. Афрон — худощавая, сильно накрашенная особа, которую я также помню по Самайну, — вскоре появляется под руку с Дионой, Леди Кутежей. Они приводят с собой половину свиты.

— Лорд Аид, — жеманится Диона, подходя, чтобы пожать ему руку. — Чудесно снова тебя видеть.

— Диона, — говорит он ровным голосом, — прекрасна, как всегда.

— Возможно, даже самая красивая здесь, — говорит она, перебрасывая свои темные атласные локоны через плечо и игнорируя слегка оскорбленный взгляд Афрона. — И, определенно, более соблазнительная, чем простая смертная шлюха.

Я сохраняю невозмутимое выражение лица, игнорируя язвительность ее замечания. Аид обнимает меня за талию и притягивает ближе. Его мышцы напрягаются.

— У всех нас свои вкусы, Диона. У одних они более извращенные, чем у других.

— Я не против извращений, — говорит она, наклоняясь к его уху.

Псы начинают рычать. Аид хватает ее за руку, но не нежно.

— Я знаю.

— О, перестань к нему приставать, Диона, дорогая, — говорит Афрон, обнимая ее за плечи. — Аид, смертная игрушка, вы оба выглядите божественно. Пойдем, Диона, давай поищем какие-нибудь коктейли и начнем эту вечеринку.

Диона отстраняется, поджимая губы.

Прибывает еще несколько гостей, ни одного из которых я не узнаю ни по Самайну, ни по их именам. Я оцениваю каждого из них. Аид был прав, говоря, что Благой Двор полон «хорошеньких»; все здесь красивы, даже фавны и крошечные домашние эльфы. Никаких гоблинов, боггартов или оргов в поле зрения.

— Никого из Неблагих?

— Они празднуют в дикой природе. Этой ночью в Стоунхендже будет настоящее веселье, как и в других, более диких местах.

— Конечно.

В дверях, неся трезубец, вместе со свитой людей, покрытых раковинами и жемчугом появляется мускулистый мужчина с обнаженной грудью, одетый в мерцающие одежды. Русалки превратились в людей.

— Лорд Посейдон.

Он пожимает Аиду руку, полностью игнорируя меня, и направляется к фонтану с вином, смеясь, когда его придворные кружатся вокруг него. Словно они прихватили с собой воду, их одежды и волосы полу плыли, будто подхваченные невидимым течением.

Вслед за Посейдоном появляется большая, неуклюжая туша мужчины. Он одет не для вечеринки. Выглядит так, будто пришел с семинара. К его спине привязан гигантский молот, а руки вымазаны сажей и маслом. Шрамы покрывают каждый дюйм его тела.

— Лорд Гефестус.

— Лорд Аид, — он отвешивает поклон, больше похожий на пожатие плечами. — Я бы извинился за опоздание, но не очень-то хотел приходить.

— Как и я.

Оба мужчины смеются, и тот, что постарше, отходит, чтобы полюбоваться доспехами на некоторых скелетах.

Список богов, которых я отмечаю галочками в своей голосе, иссякает. Еще несколько фэйри-одиночек или со своими небольшими группками, но большинство приходит со своими дворами.

По коридору разносится звук труб. Ирма закатывает глаза и громко откашливается.

— Объявляю ее Божественное Величество, Королеву Зеру из Благого Двора, — бубнит она. — В сопровождении Лорда Ареса и Генерала Афины.

В комнату входит Королева Фэйри, и толпа погружается в тихое благоговение. Все они кланяются ей. Она одета в золотое платье, украшенное павлиньими перьями, а ее корона напоминает ножи мясника. Она прекрасна и ужасна одновременно, и ее присутствие высасывает из пространства все звуки, отбрасывая их в небытие. Я почти боюсь дышать.

Справа от нее стоит Афина, высокая темноволосая женщина, размахивающая щитом, а слева от нее Арес, одетый для битвы, с клеймом на боку.

Аид встает, и они кланяются друг друга.

— Ваше Величество, — говорит он с наигранной улыбкой. — Ваше присутствие красит эти залы.

Это правда только потому, что его народ решил, что так должна вести себя королевская особа. Он не благосклонен. Он не рад ее видеть.

— Ты устроил неплохой вечер, Маленький Лорд Аид, даже если компания немного… — ее взгляд останавливается на мне, — провинциальная.

— Лишь для некоторых, — сухо говорит он. — Лорд Арес. Генерал Афина. Большая честь.

— Рада встрече, Лорд Аид, — говорит Афина. Она выглядит старше, чем другие фэйри, в ее черных волосах виднеется седина, а на лице едва заметные морщины. Возможно, по человеческим меркам ее пятьдесят. Помню, Аид рассказывал мне, как медленно они стареют. Сколько же тогда этой величественной леди?

Арес протягивает руку.

— Потанцуем, Моя Королева? — спрашивает он. — Первый танец этой ночи?

— Конечно. Лорд Аид?

Диона пробирается сквозь толпу, брз сомнений, надеясь заполучить Аида в качестве партнера. Я знаю, что он не может танцевать со мной, не этот танец. Но его взгляд устремляется мимо Дионы, прямо к человеку, стоящему рядом с ней.

— Афрон, Ваше Великолепие, не окажете мне честь?

Афрон издает легкий вздох, бормоча что-то себе под нос, но не тихо.

— Он такой мрачный, но такой милый, ничего не могу с собой поделать, — она перекидывают свои медно-рыжие волосы через плечо, разглажывая белые полы своего платья с оборками. — Конечно, Лорд Аид, я буду в восторге?

Диона выглядит так, словно жаждет их убить.

Я опускаю глаза и взгляд в пол, пока играет музыка.

Танцоры меняются партнерами, и Аид оказывается с Королевой Зерой. Я осторожно спускаюсь по ступенькам, пытаясь их расслышать.

— Ты устроил хорошее представление, маленький лорд, — шепчет она ледяным тоном.

Он кружит ее.

— Учусь у лучших.

— Как тебе изоляция?

— Освежает.

— У тебя должна быть здесь компания. Настоящая. Не эти твои… маленькие игрушки.

— Спасибо, но я предпочитаю держаться особняком.

— Ну, когда тебе это надоест, дай мне знать. Если и другие, кто с удовольствием воспользовался бы шансом стать Лордом Подземного мира, — она наклоняется ближе и шепчет ему на ухо. Я не слышу ее слов, но вижу, как в глазах Аида мелькает страх.

Он сбивается с шага, едва не спотыкаясь. Зера смеется. Он отвешивает ей быстрый поклон и отступает к своему трону. Я хочу к нему подойти, но нежная, твердая рука хватает меня за запястье.

— Можем мы потанцевать, милая?

Лорд Афрон. Или это Леди? Я напрягаюсь, пытаясь вспомнить их имя.

— Ваше великолепие, — вспоминаю я, кивая. Они тянут меня на танцпол.

— Ты намного лучше, чем его обычные питомцы, — напевают они, подхватывая меня под мышку. — И такая нежная на вид! Скажи мне, дорогая, он хорошо к тебе относится?

— Очень хорошо, Ваше Великолепие, — отвечаю я, надеюсь, мечтательным голосом.

— Превосходно. А теперь скажи мне… чего ты желаешь?

Их глаза похожи на калейдоскопы, переливаясь всеми цветами. Думаю, они пытаются очаровать меня, но метка Аида остается верной, даже когда его имя вертится у меня на языке.

— Желаю, Ваше Великолепие?

Они вздыхают.

— Ну что ж, нельзя винить человека за то, что он пытается. Знаешь, твои чары мастерски сотворены. Обычно они соскальзывают с других… те начинают кричать прямо посреди танца. Ужасно отвлекает. Кстати, мне нравится твое платье, дорогая. Может, он и чудовище, но мне не к чему придраться во вкусе мальчика-короля. Изысканно, — они поднимают руку к своим волосам и копируют мою цветочную корону. — Что думаешь?

Я должна отвечать на вопросы.

— Изысканно, Ваше Великолепие. Вам очень идет.

— Я знаю, мне все идет, но ты так мило говоришь. Надеюсь, он не причинит тебе вреда.

Он никогда не причинит мне вреда.

— Тебе нужно выпить вина, моя дорогая. Давай я принесу тебе бокал.

Ирма заверила меня, что вся еда будет пригодна для человека, а зачарованный человек не должен отказываться, поэтому я делаю несколько глотков гранатового вина Аида, когда оно попадает мне в руки. Сладкое, как нектар.

Афрон исчезает, возвращаясь к толпе танцующих. Я отставляю вино, как только он уходит.

На меня падает тень.

— Знаешь, никогда не понимала прелести смертных, — усмехается Диона. — Это все равно что играть с насекомым. Зачем ему развлекаться с тобой, когда у него может быть богиня?

— Ты не богиня, — реплика вырывается прежде, чем я останавливаю себя, но я понимаю, что должна отвечать на вопросы.

Глаза Дионы, похожие на капли аквамарина, темнеют. Она толкает меня, прижимая к стене. Я стараюсь не выдавать своего страха, но ищу Аида или Ирму. Ни того, ни другого не обнаруживается в поле зрения. Есть остальные, но никто не видит, никого это не волнует.

Она вытаскивает из-за пояса серебряный кинжал, и меня охватывает паника. Я не могу двигаться, не могу бежать. Во рту пересохло, и я изучаю кончик лезвия, когда он плывет мимо моего носа, все ближе и ближе, желая растворить его одним взглядом.

Но я не могу. Я так же бессильна, как она могущественна.

Она улыбается моей реакции.

— Глупая, хрупкая смертная…

Посох перехватывает лезвие.

— Диона, — говорит Эметрия холодно, — невежливо ломать чужие игрушки, лишь потому, что они не захотели с тобой играть.

Диона кидает на нее свирепый взгляд.

— Леди Эметрия. Тебя это не касается.

— Ты находишься в доме Аида. Не позорь его в его же чертогах. Это плохо для тебя кончится.

Диона ничего не делает. Ее усмешка останавливается на мне.

Эметрия отталкивает свой посох. Ее фиалковые глаза вспыхивают.

— Люди — не единственные, кого можно сломить, Диона. Ты не бог войны. Отойди.

Кипя от злости, Диона возвращает кинжал за пояс.

Эметрия выпрямляется, и я хватаю со стола бокал с вином, чтобы не упасть. Я отдаю себе отчет в том, какой напуганной я, должно быть, выгляжу, какой невзрачной.

— Ты должна быть осторожней, — советует Эметрия.

— Ох, какое вам дело?

Эметрия замирает, а я бледнею. Я сказала слишком много. Крайне много.

— Что он рассказал тебе обо мне?

— Моя лорд ничего мне не рассказывал…

— На тебе нет чар.

Я напрягаюсь, ища выход из ситуации, но она уже увидела, как я теряю хладнокровие. Я качаю головой.

Эметрия вздыхает.

— О чем он думает, позволяя не очарованному смертному присутствовать на подобном мероприятии? Это какой-то новый вид пыток, который он изобрел…

— Он ничего не изобретал. Я попросила, чтобы меня не очаровывали.

— Что?

— Он хотел зачаровать меня. Я попросила его не делать этого.

Она смотрит на него, ссутулившегося на своем троне.

— В какую игру он играет.

— Он делает что-то.

Что-то горячее полыхнуло во мне.

— Но точно не играет в вашу игру.

— Что ты имеешь в виду?

— Он сказал мне, что вы заставили его убить своего отца.

Эметрия напрягается, и я могу с уверенностью сказать, что задела ее за живое.

— Вы отрицаете это?

— Нет. Хотя я удивлена, что он рассказал тебе. Я должна была приказать ему не делать этого.

Приказать? Как она могла — меня осеняет осознание.

— Вы знаете его настоящее имя.

Она делает паузу, всего на секунду, избегая моего взгляда. И на мгновение — всего на одно — я чувствую себя могущественным существом, а не слабой, глупой смертной, тонущей в битве, одетой как на представление.

— И все же, — осторожно говорит она, — я заставила его сделать так мало.

— Вы заставили его убить собственного отца.

— Не с помощью этого, уверяю.

— Почему вы заставили его сделать это?

— Чтобы защитить его. Чтобы защитить… — она поднимает глаза. — Почему я вообще с тобой разговариваю?

— Вы заботитесь о нем.

Она напрягается.

— Почти как о собственном ребенке.

Я делаю еще один глоток вина, долгий, медленный глоток.

— Кем бы он меня ни считал, кем бы я ни стала… Я ему не враг. И тебе тоже, — она качает головой. — Не говори ему, что мы разговаривали, — говорит она. — Забудь, что вообще видела меня сегодня.

Думаю, она хочет зачаровать меня, но чары не работают. Я подношу руку к голове и понимаю, что моя метка скрыта выбившимся локоном, который упал, когда Диона схватила меня. Эметрия не перепроверяет свою работу и уходит, не сказав больше ни слова.

Я допиваю вино и возвращаюсь к Аиду. Королева Зера только закончила с ним разговаривать, но исчезла до моего прихода.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он, не глядя на меня.

— Эта Диона — сука.

Уголок его губ подергивается в улыбке.

— Так и есть.

— Ты в порядке? Эта Зера тоже стерва.

— Подслушивала ее, да?

— Немного. Я бы защитила тебя, но… ты знаешь. Пытаюсь продолжать в том же духе.

— Ты защитила бы меня?

— Держу пари, так и сделала бы.

— Но… почему?

— Потому что… ох, черт, теперь мы друзья? Ты мне нравишься? Когда это произошло?

Аид срывает маску и смотрит на меня с открытым ртом. Я смотрю на него в ответ, удивленная его шоком.

— И кто теперь не может двинуться?

— Сефи, я…

— Ты, смертная, потанцуй со мной.

Мы поворачиваемся. Арес стоит у подножия ступеней, протянув руку. Я смотрю на Аида, умоляя о спасении. Его челюсть напрягается.

— Что, если я не хочу, чтобы она с тобой танцевала?

— Тогда я задамся вопросом, почему, дорогой брат, и проверю, в чем еще она хороша.

Я сжимаю кулаки и спешу вниз по ступенькам, пока Аид не сломался и сам не разбил эту уловку. Сейчас я не знала, для кого это было бы хуже. Почему ничто здесь не важно?

Арес подхватывает меня и опускает на пол. Его хватка грубая, крепкая. Я рада, что мне не нужно смотреть ему в глаза.

— Для смертной ты сносно танцуешь, — рычит он, его губы у моего уха. — К тому же вполне привлекательная. Хорошие изгибы. У женщин фэйри такого не встретишь. Я почти чувствую призыв.

Его руки блуждают по моим бедрам, и мне требуется вся моя сдержанность, чтобы не перехватить его руки и не залепить пощечину.

— Интересно, на что еще ты годишься. Ты молода, верно? Мой братец измучил тебя? Я слышал, у него особые вкусы.

Я знаю, что должна отвечать, но не могу подобрать слов.

— Ну, смертная? Отвечай. Что он с тобой делал?

Я делаю паузу, собираясь с мыслями.

— То, о чем вы могли только мечтать. Мой лорд так же великолепен в спальне, как и за ее пределами. Почему вы меня спрашиваете? Пытаетесь компенсировать собственные неудачи в этом деле?

Арес перестает танцевать.

— Ты, смертная сука. Это он велел тебе так сказать? — он отталкивает меня, и я падаю на пол. Он поднимает руку, чтобы ударить меня…

Пальцы сжимаются вокруг его руки.

— Нет, — рычит Аид. — Не трогай ее.

— Почему ты так беспокоишься о смертной, младший братец?

— Не люблю, когда люди вредят тому, что принадлежит мне.

— Тогда хорошо, что у тебя не так мало того, что можно назвать твоим, — усмехается Арес. — И ничего такого, что я не смог бы у тебя отнять.

— Мальчики! — между ними встает Артемида. — Я бы сказала, что сейчас немного рановато для кулачных боев, но, честно говоря, это полностью в моем духе. Не хотите присоединиться к нам в оружейной палатке? Мои охотники жаждут боя, и, думаю, лучше удовлетворить их сейчас, пока все мы не выпили слишком много вина.

Арес стискивает зубы.

— У меня есть здесь чем развлечься.

— Может быть, позже, — отвечает Аид.

Я пользуюсь моментом, чтобы ускользнуть, но попадаю в поток охотников, марширующих к оружейной. Я позволяю увести себя; не хочу стоять в этом душном бальном зале под пристальным взглядом Ареса.

Будь это обычная смертная вечеринка, я бы вышла на улицу подышать свежим воздухом или позвонила бы Либби или папе и пошла домой. Но их здесь нет, и дома тоже.

Я должна была позволить Аиду зачаровать меня.

— Он причинил тебе боль?

Поднимаю глаза. Я проскользнула в оружейную вместе с охотниками, и Артемида смотрит на меня сверху вниз, ее стальные глаза сверкают.

— Лорд Арес ничего не сделал, — отвечаю я, надеюсь, певучим голосом.

Артемида настороженно на меня смотрит.

— Я не говорила, — произносит Артемида, — о Лорде Аресе.

— Артемида! — позади нее появляется Аполлон, хлопая ее по плечу. Его смех, улыбка — все в нем — солнечный свет и лазурное небо. На него почти невозможно смотреть.

Артемида напрягается, ее мускулистые руки твердеют, как скала.

— Убери свои руки.

— Ты всегда…

Она перекидывает его через плечо и швыряет на пол. Он просто смеется, откатываясь в сторону, когда ее кулак летит ему в лицо. Остальные охотники образуют вокруг них круг, и я, совершенно загипнотизированная, наблюдаю, как они вдвоем кружат по комнате в диком, жестком танце. Они двигаются, как ртуть, рассекая воздух, почти слишком быстро, чтобы за ними уследить. Мерцающее пятно желтого, золотого и белого, коричневого и серебристого цветов. Они не обнажают оружие; не думаю, что они всерьез хотят ранить друг друга или, по крайней мере, нанести друг другу вред.

Я вновь испытываю благоговейный трепет и изумление. Возможно, мне следовало бы испугаться этой демонстрации силы, но нет. Они напоминают мне усиленные версии Либби.

Либби. Ей бы здесь понравилось.

И я была бы рада, будь она здесь.

Часть меня любит прекрасный яд этого мира, часть меня, даже сейчас, жаждет вернуться к тем танцорам, напиться до одури, пока музыка не зальет мои вены, но дом я люблю больше. Тихие угольки в камине я люблю больше, чем ревущее пламя.

Охотники кричат и свистят, подгоняя их, словно видели это уже дюжину раз. Время от времени Аполлон останавливается, чтобы подмигнуть толпе, заставляя мужчин и женщин падать в обморок.

— Прекрати флиртовать с моими охотниками, — шипит Артемида.

— Только после смерти.

— Если перестанешь двигаться, я могу это устроить.

Он замолкает.

— Что скажет Мама?

Она бьет его кулаком в живот.

— Вероятно, «целься ниже».

Аполлон смеется, едва переводя дыхание и быстрым пинком выбивая из-под нее ноги.

— Верно, — говорит он. — Но Папа…

Она бьет ему в нос так сильно, что тот трескает, и драка подходит к концу. Толпа охотников окружает его, предлагая все исправить. Я ускользаю в нишу, пока Артемида спроваживает их, вручая ему чистую тряпку и флакон с чем-то, немного пахнущим мятой.

— Рад встрече, Изольда.

— Звезды небесные, Трист. Не называй меня так! Никто, кроме тебя, не называл меня так уже более ста лет!

— Люди все еще называют меня Тристаном.

— Потому, что тебе это нравится.

— Конечно, нравится. Оно мне подходит. Мне все идет.

Кто-то ударяется о стойку с копьями, и несколько копий с грохотом падают на пол. Артемида ощетинилась. Она не похожа на ту, кого можно легко запугать.

Мгновение Аполлон смотрит на нее.

— Кажется, ты немного на взводе. Ожидаешь, что что-то произойдет?

Артемида не отвечает.

— Мастерство…

— Не здесь, — отрезает она. — И не сейчас.

— Тогда…

— Довольно.

Что-то катится по коридору; тележка, нагруженная подарками. Несколько охотников завывает, и меня снова уносит в тронный зал, вслед за горой подарков, большими коробками и корзинами, украшенными шелком и лентами. Дань уважения Высшему Двору. Королева и ее свита собираются вокруг, воркуя над свертками. Она подзывает Лорда Ареса. Большая часть Высшего Двора окружает их, но Аид ловит мой взгляд и плывет ко мне.

— Что ты ему сказала? — спрашивает он, слегка касаясь моего локтя.

Я так понимаю, он имеет в виду Ареса.

— Что ты превосходный любовник и намного лучше, чем он когда-либо сможет стать.

Он фыркает.

— Ты лжешь.

— Неужели?

Он резко поворачивается ко мне.

— Сеф…

— Лорд Аид, — зовет Королева, — это адресовано вам.

Аид вздыхает и подходит, чтобы забрать у нее коробку, устало разворачивая упаковку. Он роняет ленту на пол и хмурится.

— Это яйцо.

Я пытаюсь разглядеть через толпу людей. Оно размером с футбольный мяч, заостренный кверху, черный с зеленым отливом.

Придворные смотрят на него, высказывая предположения о том, что это может быть.

— Страус?

— Кто дарит в подарок Страуса, Найджел, серьезно…

— Гиппокамп?

— Горгона?

— Вы обращали внимание на историю…

— Может, окаменелое драконье яйцо?

Афина склоняется над плечом Аида, ее глаза расширяются. Она бросает коробку на пол и достает свой серебряный щит.

— Это не окаменелое яйцо, — говорит она.

Коробка дрожит и трясется, что-то шевелится под оболочкой. Коробка дергается вперед, опрокидываясь. Наружу выползает что-то скользкое, пурпурно-черная репилия с длинной шеей и когтистыми лапами.

Несколько гостей издают удивленное «о-о-о». И я едва к ним не присоединяюсь. Она выглядит так безобидно, даже жалко.

Но потом начинает расти.

Ее конечности изгибаются и утолщаются, шея падает на пол, извиваясь, как питон. Когти вонзаются в пол, ударяясь об обсидиан. Она растет в геометрической прогрессии, никто не успевает даже подумать о том, чтобы пошевелиться, закричать, ахнуть. Она поднимается во весь рост, ее клыкастая морда почти касается потолка.

Я узнаю ее по бесчисленным папиным книгам, пусть даже в них не хватало нескольких глав.

Гидра.

17. Гидра

Секундой позже раздаются крики, и гидра бросается на одного из гостей.

Аид щелкает пальцами, и скелеты-стражники кидаются вперед. Он отскакивает назад, прикрывая меня.

Арес добирается до существа первым, размахивая своим массивным мечом.

— Не обезглавливай его, — шипит Афина.

— Думаешь, у меня получилось бы?

Не нужно быть экспертом, чтобы видеть, что он замахивается слишком неистово, что его удары с легкостью могут отрубить ей голову, даже без его на то желания. Добраться до груди невозможно, он слишком занят ее головой.

Артемида пускает свои стрелы, но останавливает охотников; слишком много мирных жителей, слишком много движущихся целей. Афрон выбегает вперед с серебряным хлыстом, пытаясь хлестнуть ее по шее. Они не достают до головы.

Скелеты окружают ее, пронзая мечами. Это ведь не займет много времени, верно? Их так много, а зверь всего один.

Гидра бросается на Ареса, но Зера с криком перерезает ей путь. С кончиков ее пальцев срывается молния…

И гидра взрывается, превращаясь в дюжину, сотню других рептилий.

Что ж, в мифах этого не было.

Вместе с этим раздражается столпотворение. Пикси и нимфы визжат и бросаются к двери, но самая крупная из гидр сбивает их с ног и врезается в ход, перекрывая его. Столы разлетаются в разные стороны. Повсюду разбросаны стулья. Лишь немногие из гостей вооружены; большинство пришли беззащитными.

Я слышу над собой крик. Один из музыкантов соскальзывает со своего диска. Кто-то бежит вперед, чтобы поймать его, но диск вращается в мою сторону.

Аид подлетает из ниоткуда, расправляя крылья и накрывая меня. Диск врезается ему в спину.

— Аид!

— Я в порядке, — шипит он.

Интересно, для него эти слова имеют другое значение или в хаосе всего происходящего он действительно думает, что в порядке. Его крылья исчезают, и он поднимает меня на ноги, оттаскивая в сторону комнаты.

Он щелкает пальцами, и открывается дверь.

— Иди, — говорит он.

— Но…

Он мчится обратно, в его руках появляется золотой меч. Кто-то тянет меня за локоть. Ирма.

— Идем, — говорит она. — Здесь ты ни на что не годишься.

Каким-то образом мои ноги отрываются от того места, к которому приклеились, и я бросаюсь к двери. Ирма впихивает меня внутрь.

— Беги, — говорит она.

— Запрись в своей комнате. Оставайся там, пока кто-нибудь из нас не придет за тобой.

— Я его не оставлю!

Ирма уже исчезла, оставив меня размышлять над глупостью своих слов. Чем я смогу помочь? Он может за себя постоять. Никому не нужна моя помощь.

И все же…

Крики продолжаются. Никто больше не заметил дверь.

Я не боец, но и не из тех, кто бежит.

Я проскальзываю обратно. Один из столов горит, под ним в полубессознательном состоянии застряла русалка, подруга отчаянно пытается вытащить ее из-под него. Я беру миску с одного из столов, погружаю ее в фонтан с вином и тушу пламя, накрывая его мокрой скатертью.

Русалка вытаскивает свою подругу, и я направляю их к проходу в стене. Я мечусь по комнате, избегая рептилий, указывая другим правильное направление.

Не сильная. Но быстрая.

Недостаточно быстрая.

Что-то обвивается вокруг моих лодыжек, и я падаю на пол. Надо мной возвышается огромная змея. Золотой посох резко бьет его по голове. Эметрия. Второй раз за этот вечер она спасает меня.

— Беги!

Я направляюсь к двери, но только для того, чтобы впустить других. Я не могу уйти, пока не буду уверена, что он в безопасности. Ирма мчится по комнате, извергая огонь и направляя его на мелких рептилий. Постепенно их число уменьшается. Артемида и ее лучники убивают их одну за другой, трезубец Посейдон забрызган кровью, как молот Гефеста. Афрон все еще пытается связать хлыстом самую большую из них, Афина вместе с Аполлоном защищают Королеву, а Эметрия освобождает других из-под обломков.

Воздух пропитан дымом и кровью.

Аид находится в центре всего этого, окруженный скелетами, но их продолжают разносить на части быстрыми взрывами маленьких существ-саламандр, и каждый раз, останавливаясь, чтобы воскресить очередную кучу разбросанных костей, он становится все медленней. Интересно, как долго он продержится в том же духе? Я знаю, что его энергия не абсолютна. Его плечо окровавлено и почернело.

Пара сильных рук обнимает меня.

— Давай-ка посмотрим, сможем ли мы приманить ее человеческой кровью.

Арес. Его пальцы пахнут маслом и медью.

Я кусаю один из них. Сильно. Он ругается и выпускает меня.

— Может сначала попробуем кровь фэйри, а? — выплевываю я.

Он тянется ко мне, но огромная голова гидры встает между нами. Он реагирует инстинктивно, рассекая шею. И с глухим стуком падает на землю, растворяясь в дыму.

— Идиот! — шипит Афина.

Секунду спустя из обрубка появляются две шеи, грязные, окровавленные, скользкие. Начинают формироваться головы, но Аид проскальзывает под огромную тушу и вонзает свой меч в ее грудь.

Артемида выпускает залп стрел. Афрон оборачивает свой хлыст вокруг обеих формирующихся шей, отводя пульсирующие головки в сторону.

— Еще раз! — рявкает Афина.

Аид выдергивает меч и снова вонзает его по самую рукоять, проворачивая. Новые головы издают гортанный визг, тело обмякает и начинает падать. Аид, явно измученный, не двигается.

Я бросаюсь вперед, врезаюсь в него и откатывая его в сторону.

Гидра падает с глухим стуком, и по комнате разносится тишина.

Первой голос подает Афина.

— Моя Королева?

— Я невредима. Лорд Арес?

— В целости и сохранности.

Один за другим все члены Высшего Двора сообщаю о своем состоянии.

— Я в порядке, — говорит Аид подо мной. — Спасибо, что спросили.

Я понимаю, что все еще лежу на нем, и быстро поднимаюсь. Он делает то же.

— Много раненых? — спрашивает он любого, кто слушает.

— Несколько, — говорит Аполлон. — Думаю, мы смогли избежать смертей.

— Фантастика, — протягивает Аид. Он щелкает пальцами, и в центре комнаты появляется несколько коробок с медицинскими принадлежностями. Как только они появляются, он оседает, его энергия окончательно иссякает. Я просунула под него руку. Надеюсь, это входит в обязанности его смертной игрушки.

— К счастью, я уже подготовил несколько комнат для всех вас ранее. Сам я не целитель, так что, если вы меня извините, я пойду прилягу. Идем, смертная.

Мы начинаем продвигаться к выходу. Сначала все слишком потрясены, чтобы шевелиться. Мы добирается до коридора прежде, чем кто-либо расходится.

— Лорд Аид, — зовет Королева Зера.

— О, в чем дело, Мама? — рявкает он.

Я напрягаюсь. Мама?

Глаза Зеры темнеют, становясь темно-золотыми.

— Не называй меня так.

— Извиняюсь, Моя Королева. Старая привычка. Так в чем дело?

— Ты не можешь сейчас уйти! Мы должны созвать собрание. Ты должен знать, что гидра могла быть послана Королем Валерианом…

— Возможно, — говорит он, — но именно ваша магия заставила ее размножиться.

— Думаешь, я…

— Я думаю, вы способны на все. Предназначалось ли это только для меня? Она вылупилась преждевременно? Или все дело в общественном хаосе?

— Держи язык за зубами! — она тычет пальцем, на кончике которого потрескивает молния. Аид напрягает подо мной.

— Ваше Величество, — произносит спокойный голос. Афина. — Разговоры могут подождать. Вы нужны своим людям. Пусть Лорд Аид позаботится о своих ранах. Завтра мы сможем обсудить дальнейшие действия.

Следует долгая пауза, но она опускает руку.

— Конечно, Генерал. Вы совершенно правы. Лорд Аид, — она склоняет голову.

— Королева Зера, — говорит он, едва отвечая на жест.

Она ровным шагом возвращается в тронный зал, а мы ковыляем к его двери. Нас останавливают.

— О, что теперь? — стонет Аид.

Эметрия хмурится, кладет руку на его почерневшее плечо и держит его, пока из ее ладони льется теплый, белый свет. Аид тихо шипит, но, когда она убирает руку, его плечо выглядит практически зажившим.

— Отдохни немного, — коротко бросает она и возвращается к остальным.

Мы входим в его покои. Псы бросаются вперед, чтобы поприветствовать нас, и прыгают к нам, но он мягко их отталкивает.

— Тебе придется остаться здесь на ночь, — говорит он мне. — Если кто-то увидит, что у тебя здесь отдельная комната…

— Я знаю, — отвечаю ему. Я смотрю на его кровать с бархатным балдахином. она большая, но делить ее все равно очень интимно. Я сглатываю, глядя на него, будто ожидая, что решение волшебным образом появится само собой. — Здесь только одна кровать.

Он щелкает пальцами. Рядом появляется еще одна кровать поменьше.

— Нет, не одна, — говорит он, и стремительно заваливается на меня.

— Тебе следует поберечь свою магию. Мы могли просто ее разделить.

— Не хочу, чтобы тебе было некомфортно.

— Говорит парень весь в ранах.

— Я привык чувствовать себя некомфортно.

Я не знаю, что на это сказать, поэтому веду его к кровати и снимаю с него испорченные камзол и рубашку. Эметрия заживила большую часть ран, но он все еще обожжен. Я двигаюсь, чтобы пойти в ванную за водой и обмыть его, но он хватает меня за запястье.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он.

— Немного потрясена, — признаюсь я. — Но не ранена.

— Ты не ушла. Почему ты не ушла?

— Другие нуждались в моей помощи.

Я не хотела оставлять тебя.

Он тихо фыркает, почти разочарованный.

— Это на тебя похоже.

Я бегу в ванную, наполняю миску с водой и хватаю чистое полотенце. К тому времени, как я возвращаюсь, Аид практически теряет сознание, но слегка приходит в себя, когда я прижимаю чистую ткань к нагару, стараясь не смотреть на резные мышцы его груди под повреждениями.

— Зера — твоя мать, — говорю я. — Не думаю, что ты рассказывал мне это.

— Не очень-то она похожа на мать.

— Думаешь, она это организовала?

— Не знаю. Я сказал это по большей части для того, чтобы запугать ее. Как думаешь, получилось? — он слегка улыбается, на выходит натянуто. — В целом, неплохое солнцестояние. Более занимательное, чем обычно. Время пролетело незаметно.

Я моргаю, уставившись на него.

— Я потрясена тем, что все это и вправда произошло.

— Я бывал на нескольких крайне скучных вечеринках, — он играет с кончиком моих волос, дергая за выбившийся локон. — Прости. За все, что произошло сегодня вечером.

— Ни в чем из этого не было твоей вины.

— Мне не нравится подвергать тебя опасности.

— Я не возражаю.

— Ты лжешь, не так ли?

— Полагаю, да.

Он вздыхает.

— Чаще всего, когда лжешь, ты делаешь это для того, чтобы помочь людям, и мир казался менее ужасным, — говорит он. — Поведай мне еще своей прекрасной лжи, Сефи, и позволь мне утонуть в ней.

Но у меня не выдается такой возможности — спустя несколько минут он засыпает.

Я заканчиваю его мыть, опустошаю миску, снимаю с него ботинки и натягиваю на него одеяло. Псы устраиваются рядом с ним. Мое очарование исчезло, и я снова оказалась в ночной рубашке, которая была на мне раньше.

Я перекатываюсь на другую кровать, стараясь не смотреть на медленное вздымание и опаданием его груди, на его скульптурный профиль и ореол темных волос на подушке.

Я стараюсь игнорировать сокрушительное чувство облегчения от того, что он в безопасности, что все мы в безопасности.

Я не ожидаю, что сон придет легко, но мои конечности тяжелеют, мысли слишком запутанны, чтобы на них зацикливаться, и все кричит об освобождении. Я медленно проваливаюсь вниз, в темноту.

18. Секреты и Кошмары

Кто-то стонет в темноте. На какое-то время я забываю, где нахожусь. Я чувствую себя в ловушке, застрявшей во сне, от которого не могу очнуться, и мне приходится бороться, чтобы выбраться из душной темноты. Я двигаю руками, будто карабкаясь вверх, ища, за что бы ухватиться.

— Нет, нет… Пожалуйста, не надо… Я не хочу…

— Аид?

Глаза привыкают к слабому свету, и я замечаю его, единственное движение в комнате, он бьется, стонет, как корабль, попавший в шторм. Его лоб покрыт испариной, и он вздрагивает, словно от боли. Псы скулят рядом с ним, толкая его в бок.

— Аид! — я вскакиваю на кровати, путаясь в покрывалах, и забираюсь на его огромный матрас. Я трясу его за плечи, но тяжесть не отпускает его, приковывая к кошмару. — Аид, проснись!

Он борется со мной, бормочет, кричит.

— Нет, нет, пожалуйста!

Я провожу руками по его торсу в поисках каких-либо повреждений. Но ничего не нахожу. Должна ли я позвать кого-нибудь? Но кого я могу позвать? Куда я пойду? Вместо этого я бью его по лицу.

— Луливер, проснись!

Его глаза распахиваются. Спустя несколько секунд после пробуждения он опрокидывает меня на матрас, придавливая мою грудь одной рукой, а другой выкручивая мои над головой. Его крылья расправлены, а глаза убийственно сверкают красным. Его зубы больше похожи на клыки.

Я должна бояться, и все же, несмотря на то, с какой силой напряжено его тело — рука на моей груди дрожит. Он не причиняет мне вреда. Он держит меня подальше от себя, словно я хищник, та, от кого он защищается. Его лицо внушает ужас. Но это не так. Он в ужасе и напуган.

— Аид, — шепчу я его имя, радуясь, что его рука прижата к моей груди, а не к горлу. — Луливер, это всего лишь я. Персефона. Все хорошо.

За считанные секунды его взгляд смягчается, вновь становясь золотым. Крылья складываются.

— Персефона, — говорит он, пробуя мое имя на языке и повторяя его, точно молитву. Он опускает руки и принимает сидячее положение, съежившись, словно раненное животное. Он не смотрит на меня. — Я…

— Со мной все в порядке, — я перекатываюсь на колени. — Как ты?

Он резко поднимает взгляд.

— Ты спрашиваешь меня, в порядке ли я…

— Конечно. Тебе приснился кошмар.

— Это… это не… — он останавливается и снова пробует несколько раз, и я понимаю, что он подыскивает слова, которые не будут ложью.

Это не имеет значения.

Но это так.

Это не твое дело.

Но, может, как раз-таки, наоборот.

Мне не нужна твоя помощь.

Но, может быть, она ему нужна.

— Я не должен тебе ничего рассказывать, — говорит он. Это факт. Половина указаний. Никакой лжи.

Он хочет, чтобы я отступила?

— Хорошо, — говорю я ему. — Ты не обязан говорить, если не хочешь.

Он кивает, опустив глаза.

— Но ты можешь, если хочешь. Я никому не расскажу. Обещаю, — я наклоняюсь вперед и целую его в щеку. — Знаю, обещание смертной немногого стоит, но, тем не менее, оно у тебя есть.

Я начинаю вставать с кровати, но его рука хватает меня за запястье прежде, чем я успеваю уйти.

— Твое обещание стоит гораздо больше, чем ничего, — говорит он каким-то хриплым шепотом.

Я поворачиваюсь к нему лицом и обнаруживаю, что мои пальцы скользят в его. Я сажусь рядом, так близко, как только осмеливаюсь. Его глаза широко раскрыты в каком-то странном замешательстве, которое только возрастает, когда я начинаю гладить его по волосам.

— Не понимаю тебя, — говорю я ему. — Я не претендую на то, что знаю, что творится в твоей голове. Но я всегда буду здесь, если ты захочешь мне рассказать. По крайней мере, ближайшие несколько месяцев, — и дольше, если захочешь. Если ты когда-нибудь придешь ко мне, я буду рядом. — И я тебя не боюсь.

Его щеки напрягаются, и мгновение мне кажется, будто его рука дрожит в моей.

— Почему нет?

Я улыбаюсь.

— Ты не так страшен, как заставляешь других думать.

Я думаю, ты просто печальный, одинокий мальчик, в котором есть тьма, которой он не может поделиться.

Но ты можешь поделиться ею со мной.

Я снова целую его в щеку, мои губы скользят в опасной близости от его губ, и прежде, чем я успеваю отстраниться, Атд обхватывает мое лицо руками. Он растопыривает пальцы, поглаживая изгибы моих черт, будто впервые прикасается к плоти. Он сглатывает, его взгляд устремляется в мои глаза.

— Я… я хочу рассказать тебе, — произносит он прерывистым голосом, — я хочу… хочу рассказать тебе все. Но не могу, не могу, не…

Его голос пропадает, и он тонет в рыданиях, не знаю, куда забрели его мысли, но точно знаю, что не оставлю его там одного, поэтому я притягиваю его к своей груди, удерживая. Он сопротивляется, лишь мгновение, а после полностью растворяется в объятии, и я откидываю его на подушки, крепко прижимая к себе.

— Все хорошо, — шепчу я. — Я держу тебя, все хорошо.

Интересно, говорил ли кто-нибудь раньше ему эти слова?

Мы, смертные, и вправду такие лжецы.

Мы засыпаем на его огромной кровати, занимающей крошечную часть пространства, свернувшись калачиком и переплетя конечности. Никогда в жизни я ни с кем не была так близка. Мы с Либби и раньше делили кровать. Ее локти, казалось, множились и впивались мне в ребра или глаза. Это был неприятный опыт.

Но сейчас все иначе. Его горячее дыхание в моих волосах кажется мягким и теплым, а прикосновения — нежными, когда его пальцы плывут по моей спине. Я наполовину погружаюсь в него, наши тела точно плавятся, и меня смущает это чувство желания погрузиться глубже, сильнее. Больше.

Я чувствую, что меня тянет к нему, словно нити моей души, или из чего она сделала, расходятся и цепляются за него, и я не уверена, что хочу этого, и в то же время уверена, что хочу его больше, чем когда-либо чего-либо хотела, даже больше, чем хотела свою мать, больше, чем желала, чтобы и она меня хотела. В его объятиях возникает странное чувство, будто, останься мы здесь вместе, уродство всего, что находится за пределами комнаты, нас не коснется.

Чувство, гораздо более ужасающее, чем он когда-либо испытывал.

Я вырываюсь из его объятий, слишком зависимая от биения его сердца, чтобы отдыхать, и, в конце концов, снова проваливаюсь в сон.

Когда я просыпаюсь, бра горят ярче, а часы показывают «утро». Аид спит рядом со мной, все еще. Я, не задумываясь, убираю прядь волос с его лица.

Не хочу быть здесь, когда он проснется, не хочу, чтобы он вспоминал, что я стала свидетельницей его уязвимости.

Что бы ни было написано на моем лице, я стыжусь этого. Знаю, что не я причинила ему боль, и все же чувствую себя вторгшейся в его прошлое, будто сорвала повязку с его ран и тыкала в них. Уход кажется лучшим способом сказать, что я сожалею.

Я крадусь по коридору, мои ноги тут же несутся в тронный зал. Мало что осталось от битвы прошлой ночью, за исключением нескольких куч костей, ожидающих, когда Аид оживит их, и его золотого меча, отполированного и уложенного рядом с троном. Я подхожу к нему, протягиваю руку, чтобы коснуться лезвия. Он гудит на моей коже, но не обжигает.

— Знаешь, мы, фэйри, не можем касаться небесной стали, не испытывая сильной боли, — раздался голос сзади.

Я поворачиваюсь. Арес сидит у огня, положив на колени собственный клинок. Он тщательно полирует его бархатной тряпкой, лаская края с нежностью любовника.

— Один взмах этого меча, и у меня на всю жизнь останутся шрамы.

Я думаю о ранах на спине Аида и прикусываю губу.

Арес встает, сжимая свой меч.

— Интересно, насколько сильны твои чары? Аид никогда не был хорош в очаровывании других. Они все время соскальзывали. Сомневаюсь, что чары продолжали бы работать, пока он без сознания. Так вот как тебе удается ускользать от него? На что это похоже — прийти в себя и осознать, где ты находишься, что он с тобой сделал?

Мои слова застывают внутри.

— Ответь мне, смертная!

— Я не знаю, что сказать.

Он улыбается, делая шаг вперед.

— Ты боишься?

Да. Конечно, боюсь. Я в ужасе. Неважно, что я могу солгать, я не могу придумать ничего такого, что заставит его оставить меня в покое. Я почти уверена, что он не убьет меня, но есть сотня еще худших вещей, которые он может сделать, а у меня нет защиты. Метка Аида стерлась. Я не одела свое ожерелье. Я совершенно беззащитна.

— Я должна вернуться к своему…

Он хватает меня за руку и толкает к трону. Я падаю на трон, меч лязгает по полу. Он возвышается надо мной, тень, созданная фэйри. Его голубые глаза мерцают, резко и неестественно, как холодное пламя.

— Останься, — рычит он.

Я чувствую, как что-то змеится в меня, но натыкается на стену. В конце концов, метка Аида, должно быть, все еще активна.

Я не двигаюсь. Не могу.

Он поднимает палец и проводит им по моей щеке.

— То, что я мог бы сделать с тобой…

Мое дыхание с трудом вырывается из груди. Помогите, помогите, пожалуйста.

— Даже не знаю, с чего мне начать. Может, ты выберешь? Что бы ты хотела, чтобы я сделал?

Я сглатываю.

— Я бы хотела, чтобы вы меня отпустили.

Он улыбается.

— Не совсем то, что я имел в виду.

— Лорд Арес! — разносится по комнате голос Эметрии. — Немедленно отпусти смертную.

Арес ухмыляется, поднимаясь.

— Леди Эметрия. Какое вам до этого дело?

— Ты позоришь своего хозяина.

— Не думаете, что моему братцу следует научиться делиться?

— Я не думаю, что есть что-то, чему ты можешь научить своего брата.

— Ох, нет? — он указывает на трон, когда я слезаю с него. — Я могу научить его тому, что принадлежит мне.

Взгляд Эметрии тверд и непоколебим.

— Возможно, есть кое-что, чему ты мог бы поучиться у него.

Он свирепо на нее смотрит, его рот подергивается.

— Научись держать свой язык за зубами.

— Научись молчать, когда это необходимо.

Арес вытягивает руку, меч влетает в его ладонь. Эметрия поднимает свой посох.

— Ты можешь воображать себя богом войны, Лорд. Арес, но я сражалась в тысяче битв больше, чем ты. Не переходи мне дорогу.

— Что здесь происходит? — в комнату входит Афина, и я прячусь в ее тени. Это кажется более безопасным местом, чем, даже если ненавистно мне, ненавистно нуждаться в ее защите, ненавистно чувствовать себя беспомощной.

Арес опускает свой клинок, все еще свирепо глядя на Эметрию, будто мог уничтожить ее одним взглядом.

— Ничего, что касается вас, Генерал. Небольшое разногласие.

Она щурит свои стальные глаза.

— Не соглашайтесь со словами, а не с оружием, хотя вы не можете свести на нет удар ни тем, ни другим. Эметрия, я думала, ты мудрее.

— Временное отсутствие здравого смысла.

— Лучше бы это было так. Королеве нужны вы оба. И, кто-нибудь, разбудите Лорда Аида.

— Я пойду… — начала Эметрия.

— Нет. Отправьте смертную. Должна же она хоть на что-то годиться.

Они буквально выбегают из комнаты. Эметрия бросает беглый взгляд в мою сторону, прежде чем исчезнуть за красивой золотой дверью в конце коридора, интересно, что это должно значить. Ее взгляд преследует меня.

Я возвращаюсь в комнату Аида. Он уже одет и обут, но не смотрит мне в глаза.

— Ты нужен Зере, — говорю я ему.

При этих словах он поднимает глаза.

— Она говорила с тобой?

— Нет. Афина.

— Очень хорошо, — он направляется к двери.

— Аид?

— Да?

Я не знаю, что сказать, лишь чувствую это странное желание удержать его, ради себя или ради него, не уверена.

— Ничего, — коротко отвечаю я. — Поговорим позже.

Я возвращаюсь в свою комнату и принимаю ванну, погружаясь в воду и натирая кожу до скрипа. Она вся в грязи, копоти и пятнах крови. Я поливаю сверху мутную воду и ополаскиваю ее.

Вся мокрая, я заползаю в постель. Хочется плакать, но я слишком измучена или ранена, и просто не могу.

Я хочу вернуться домой. Любая часть мира, когда-либо бывшая для меня прекрасной, теперь стерта и заменена звуками криков и воспоминаниями о той комнате, полной крови и огня, и насмешками Ареса, когда он возвышался надо мной.

Этот мир не прекрасен, и я не являюсь его частью.

Не знаю, как долго, но я сижу, дрожа в своих простынях. Тело кажется холодным и не совсем моим.

Проходит много времени, прежде чем раздается стук в мою дверь.

— Войдите.

Это Аид.

— Теперь все ушли. Снова только мы.

В груди разливается облегчение.

— Они знают, кто…

— Афина начнет расследование. Они хотят, чтобы я удвоил свои силы здесь, внизу, на случай, если это было нападение на меня. Зера вела себя совершенно обеспокоенно, но потом предложила Аресу одолжить его силы. Я вежливо отказался.

— Думаю, это было тяжело.

Он не улыбается и не смотрит на меня.

— Прошлой ночью…

— Если ты чувствуешь себя некомфортно из-за чего-то из этого, не нужно.

— У смертных это когда-нибудь срабатывает? Просто сказать им не чувствовать что-то?

— А что работает у фэйри?

Он делает паузу, нахмурив брови.

— Обмен. Твоя слабость за мою слабость.

— Кошмары — это не слабость.

— Тогда секрет.

Я вздыхаю, но жестом прошу его подойти ближе. Аид закрывает дверь, но стоит рядом с ней, будто в любую минуту готов бежать.

Полагаю, я могла бы просто рассказать ему о том, что чувствовала прошлой ночью или сегодня утром. Могла бы сказать ему, что мне страшно, и я ненавижу себя за это. Но я не хочу, чтобы он это знал. Не хочу, чтобы он думал, что я виню его. Не хочу говорить ему правду, которая может ранить.

Он заслуживает чего-то личного, чего-то глубокого.

Есть кое-что, о чем я никому не говорила, рассказывала обрывки семье и Либби, но никогда всю, голую, болезненную правду. Это не похоже на Папу или Элис. Это нечто большее, чем один момент, одна ошибка. Это боль, сокрытая в глубине души.

— Я никогда не видела свою мать, — начинаю я, задаваясь вопросом, какую часть истории он уже расшифровал из наших предыдущих бесед. — На самом деле, я вообще мало что о ней знаю. Это правда необычно для смертного. Она оставила меня с отцом, когда мне было несколько недель, и больше никогда не навещала. Не знаю, что творилось у нее в голове, и, вероятно, никогда не узнаю, но, каким бы замечательным ни был мой отец, я не переставала надеяться, что она вернется за мной, — я остановилась, делая осторожный вдох. Это та часть, которую я ненавижу, та часть, которую я не рассказывала. — В детстве я была очень конкурентной. Старалась во всем быть лучшей, потому что, если она вернется, я хотела быть идеальной дочерью. Не хотела давать ей причин не желать меня.

Я сглатываю, не решаясь встретиться с ним взглядом, но чувствую, как его глаза пристально на меня смотрят. Ненавижу то, что хочу кого-то, кто, возможно, не хочет меня. Ненавижу, что Папы недостаточно.

И все же остается крошечная часть меня, которая задается вопросом: будь я лучше, может, она пришла бы за мной?

Я знаю, что мир устроен не так, что нет никакого большого колеса кармы, что ничто из того, что могла бы сделать, не вернет ее обратно, но рана все еще есть. Я сама перевязывала ее слой за слоем, но иногда она кровоточит.

— Я предполагаю, что ты прошел через худшее и думаешь, что я глупая, — шепчу я, слезы щиплют глаза.

— Я не думаю, что ты глупая, — говорит Аид, появляясь рядом со мной. — Я никогда бы так не подумал.

— Это никогда не проходит, да? Желание произвести впечатление на своих родителей? Даже если они тебя не заслуживают.

— Нет, не проходит.

Я думаю об одобрительном кивке, которым наградила его Зера, когда он плюнул в фэйри, которого мучил его брат, и задаюсь вопросом, сколько еще подобных моментов было в его прошлом. Интересно, когда он решил не быть таким, а быть человеком, который утешает заблудшие души и складывает бумажные цветы для смертных гостей? Интересно, одобрила бы моя мать то, каким человеком я становлюсь? Интересно, одобрила бы я?

На свой тринадцатый день рождения в глубине души я ждала, что она придет, еще долго после того, как Либби и другие мои друзья покинули пиццерию, которую мы забронировали на день, и мы с папой отправились обратно в квартиру к тете Имоджен. В тот день, в годовщину того дня, когда мы расстались, я всегда больше всего думала о своей матери. Каким было мое рождение? Что она почувствовала, впервые взяв меня на руки? Любовь, или страх, или какое-то великое смешение того и другого? Были ли мы одни? Была ли она напугана?

Каждый год я задавалась этими вопросами, они становились все более и более сложными, но ни один из них не был таким сложным, как в тот год. Это был мой тринадцатый день рождения.

Я ничего не говорила Папе или Имоджен, но, думаю, они знали. Я открыла стопку поздравительных писем на кухонном столе, но остановилась на полпути, потому что с абсолютной уверенностью знала, что открытки от моей матери так нет.

Я начала плакать, и не могла вынести слез перед папой, который сделал так много, чтобы этот день был таким замечательным, и который заслуживал гораздо большего, чем дочь, которой его было недостаточно. Это разозлило меня больше, чем когда-либо. Я злюсь на себя за то, что не была сильнее или благодарнее, и злюсь на свою мать за то, что она исчезла, не сказав ни слова, и заставила меня чувствовать себя так в первую очередь.

Думаю, в тот момент я впервые ее возненавидела.

Я вскочила со своего места, давясь слезами, чувствуя, что меня вот-вот вырвет от их силы. Я побежала в свою комнату, бросилась на кровать и зарылась головой в подушки, чтобы закричать.

Ко мне подошла тетя Имоджен, погладила меня по спине и волосам. Когда рыдания немного стихли, она сделала обычное: напомнила мне, что моя семья любит меня, что они всегда будут рядом, что у моей матери, должно быть, была веская причина и т. д. и т. п.

Затем, крепко положив руку мне на плечо, она сказала: " Мы — нечто большее, чем то, что люди с нами делают. Мы намного большее, чем то, что другие заставляют нас чувствовать.

Она вручила мне только что доставленный подарок — прекрасно иллюстрированный экземпляр «Питера Пэна», который вновь пробудил во мне опасную надежду.

Если подумать, то, вероятно, все это устроила тетя Имоджен. Не совсем ложь. Или добрый человек, если такой был.

— Сефи? — Аид касается моего плеча. — Все в порядке?

Я прислоняюсь к нему. Он него веет теплом, чем-то тихим и прочным в этом мире, который сейчас не имеет большого смысла.

— Прошлая ночь была ужасной, — говорю я ему. — Я думала, со мной все в порядке, но теперь я так не думаю. А должна быть, ведь я не ранена, и ты не ранен, и никто не умер, но я была так, так напугана, и я…

И я в ужасе. В ужасе от твоего брата и того, что начинаю к тебе чувствовать, я в ужасе от возвращения домой и необходимости быть Старой Сефи. Я скучаю по своему отцу и, думаю, ненавижу свою мать. И себя немного за то, что не была храбрее или сильнее.

Аид притягивает меня а свои объятия, когда я растворяюсь в шумных, гортанных рыданиях, из разряда тех, что обрушиваются на твою грудь, раздувая твои щеки и глаза. Тех рыданий, от которых чувствуешь, что вот-вот сломаешься.

Но по мне не пробегают трещины. Он удерживает меня, крепко прижимая к своей груди.

В конце концов, рыдания стихают. Он протягивает мне носовой платок, призывает себе новую рубашку взамен промокшей от соплей, в которую я превратила его старую, и ничего не говорит.

Я вытираю глаза, желая быть в коконе его объятий.

— А теперь скажи мне кое-что.

— Ты уже…

— Я знаю, что тебе снятся кошмары. Не знаю, о чем. И тебе не нужно мне ничего рассказывать. Но я хочу знать, что происходит между тобой, твоей матерью и братом. Кажется, он намекал… что хочет что-то у тебя отобрать.

Аид вздыхает, полу изнуренный, полу облегченный.

— Моя мать зачала Ареса сто пятьдесят лет назад. Он также сын предыдущего Аида. Она готовила его к этой роли. Не думаю, что она планировала иметь еще одного ребенка, особенно с ним, но он, по-видимому, «магнетически притягательным».

— Как жаль, что это не передается по наследству…

Он не смеется.

— Не думаю, что она родила бы меня, но поскольку дети фэйри так редки — незаконно прерывать их рождение или скрывать их после рождения.

— Да, для нее это отстой, но, очевидно, я очень рада, что ты здесь.

Над этим он тоже не смеется.

— Моя мать не совсем понимала, что со мной делать. Она очень любит планировать, и я не вписывался ни в один из ее планов. Мое детство было не особо счастливым.

— А что насчет… твоего отца?

— Я едва его знал. Как и многие из нашего вида, он не особо интересовался детьми и не знал, как с ними разговаривать. С возрастом стало немного лучше, но…

— Он умер.

— Да.

— Кто… что случилось?

— Точно не знаю. Об был ранен, о чем Эметрия каким-то узнала первой и перетащила меня на свою сторону. Было… много крови. Эметрия — хороший целитель. Я уверен… я думаю, возможно, она спасла бы его. Но вместо этого они переговорили, и она сказала, что не может позволить ему рисковать тем, что Зерон — бывший Арес — унаследует корону. Зерон уже был отмечен. И единственным способом быстро снять метку… было убить его. Поэтому они оба попросили меня сделать это.

— Ты его не убивал. Кто бы его ни ранил…

— Но я этого не знаю. Не знаю, мог ли он выжить, не знаю, кто отдал приказ нападать — возможно, Валериан. Мама. Арес. Может, даже Эметрия. Не понимаю, как она узнала об этом раньше остальных, почему решила забрать меня в первую очередь…

— Я говорила с ней прошлой ночью, — говорю я ему. — Она сказала мне, что сделала это, чтобы защитить тебя.

Он смотрит на меня, глаза блестят, переваривая правду ее слов.

— Полагаю, это возможно, но не может быть ее единственной причиной, — мгновение он внимательно меня разглядывает. — О чем еще вы с Эметрией говорили?

— Только о тебе. Кстати, она знает, что я не зачарована.

— Надеюсь, это ее радует.

Не знаю, почему это так, но я думаю о том, что сказала ранее, о том, что желание произвести впечатление на своих родителей никогда по-настоящему не покидает нас. Интересно, хочет ли он произвести на нее впечатление, никогда ли у него не получится произвести впечатление на Зеру.

— Других… девушек, которых приводил сюда, ты очаровывал, да? Твой брат сказал, что ты не очень силен в чарах, что они постоянно соскальзывают… но это было очарование внутри очарования, так ведь? Ты заставлял их казаться напуганными, хотя ничего им не делал.

Он улыбается.

— А ты все лучше.

— Это умный способ завоевать ужасающую репутацию.

— Ты забываешь, что я приводил их сюда против воли.

— Чтобы спасти их от чего-то худшего?

— В большинстве случаев.

— А после очаровывал их богатством, драгоценностями или бесплатными пропусками в университет?

— Что-то в этом роде.

Я качаю головой.

— Я не понимаю. Почему ты так решительно изображаешь из себя плохого парня?

Он протягивает руки.

— Потому что мне очень идет черный.

Я поднимаю бровь.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы ты разочаровалась во мне. Полагаю, чем хуже я нарисую картину, тем меньше ты будешь разочарована, когда узнаешь нечто уродливое.

— Не думаю, что ты когда-нибудь сможешь разочаровать меня, — говорю я, даже когда в моей голове мелькает умоляющая женщина-фэйри.

Он отводит взгляд.

— Когда… впервые принимаешь мантию одного из членов Высшего Двора, как правило, обнаруживаешь, что с самого начала твои силы немного нестабильны. Они грубые и необузданные. У меня никогда раньше не было настоящей силы, и рядом не было никого, кто мог бы научить меня ею пользоваться. Я уничтожил первых воров, с которыми столкнулся, разрисовал стены их останками в назидание другим.

У меня сводит живот.

— Не так уж мило, верно? — он продолжает, заметив что-то на моем лице. — Это не единичный случай, тем более, что… изначально здесь были и другие фэйри. Со двора ночи. Одна из них пыталась убить меня, и ее я тоже уничтожил, хотя она молила меня о пощаде. Эметрия видела. После смерти моего отца между нами были напряженные отношения, но тогда она смотрела на меня как на монстра. Я позволил ей думать, что мне это понравилось.

— Но… почему?

— Потому, что проще не заботиться о людях, и для меня безопаснее, если все будут думать, что у меня нет ни морали, ни слабостей, ни возможности поддаться влиянию… — он слегка касается моей щеки, а затем пытается отстраниться.

Я хватаю его за руку.

— Может, и проще, — говорю я. — Но более одиноко, верно?

— Да, — соглашается он. — Определенно.

Его пальцы переплетаются с моими, а свободная рука скользит к моей талии. Сердце замирает, легче, чем когда-либо за долгое время, и я задаюсь вопросом, что он чувствует — оголенность секретов, которыми поделился или приятную боль, как после очищения раны? Я протягиваю руку, словно оценивая ущерб, мои пальцы дрожат, скользя по его груди. Он выдыхает — нечто среднее между стоном и вздохом — и его медовые глаза впиваются в мои. Его кожа такая теплая, сердце колотится под моей ладонью, дикое, опасное и соблазнительное.

Он закрывает глаза, черные, как вороново крыло, ресницы веером опадают вниз, касаясь щек, и опускает голову.

Мои веки тоже прикрываются, и я двигаюсь к нему, расстояние между нами сокращается, но прежде, чем что-либо происходит — прежде, чем я даже полностью осознаю, что происходит, — Пандора прыгает к нему на колени и впивается ногтями в его бедра.

Аид вскрикивает.

— Черт возьми, кошка! — он качает головой, вздыхая от смеха, момент между нами разрушен. Он свирепо на нее смотрит, когда она ускользает, будто точно знает, что натворила. — Ад пуст, все дьяволы здесь.

Я на мгновение задумываюсь.

— Шекспир? Буря?

Он поднимает бровь.

— Ты читала Шекспира?

— Что? У фэйри монополия на Шекспира? Человеческим подросткам не разрешается его читать?

— Нет, просто это необычно…

— Конечно, эти человеческие подростки не читают подобное. Я просто читала то, что велела мне школа.

Появляется ухмылка.

— Позавтракаем? — предлагает он. — Умираю с голоду.

— Я тоже, — соглашаюсь я, хотя, когда мы поднимаемся с кровати, я болезненно ощущаю совсем другой вид голода, затяжную, неутолимую жажду.

19. Мир Белого Цвета

Следующей ночью мы лежим под одеялом, наблюдая в зеркале за чем-то глупым и нелепым. Псы втиснулись между нами, слегка похрапывая. Пандоре запретили входить в эту комнату. Аид настаивает, что это потому, что он не хочет, чтобы она издевалась над псами, но я подозреваю, скорее всего, причина в другом.

Мы не говорили о том, чего не произошло, но никто не пытался воссоздать ситуацию. Сам Аид уложил собак между нами.

— Какой сегодня день? — резко спрашиваю я.

— 23 декабря, а что?

Два дня до Рождества. Не могу поверить, что праздник подкрался так незаметно. Внезапно у меня возникает тоска по рождественским календарям, по тому, как я набивала рот дешевым шоколадом и в спешке отсчитывала дни.

— Я так понимаю, фэри не праздную Рождество?

— Нет, но я в курсе обычаев, — он смотрит на меня. — Хочешь что-нибудь устроить?

Рождество — не Рождество без недель подготовки, без приготовления еды на пятьсот человек, без поедания индейки целыми днями, просмотра телевизора, настольных игр и съедения столько мясных пирогов и крема из бренди, что можно лопнуть.

Рождество — не Рождество без одинаковых чулок от Папы-и-Сефи, рождественских носков, домашних крекеров и ужасного, отвратительного пения дяди Пола, или без бабушкиных джемперов, или шоколадного пудинга тети Имоджен, или без моего кузена Генри, играющего на каком-нибудь новом инструменте, который ему кто-то купил.

Без семьи — это не Рождество.

— Это будет не то же самое, — говорю я ему. — Думаю, я буду скучать по всем тем вещам, которые делала слишком часто. Наверное, лучше его пропустить, да?

Он кивает, но не выглядит убежденным.

Два дня спустя, когда я просыпаюсь рождественским утром, на кухне не поет бабушка. Нет ни папы, готовящего блинчики с клюквой и мармеладом, ни теплого, волнующего аромата свежеприготовленного шоколада, поднимающегося по лестнице. Нет ни елки, но подарков. Нет матового оконного стекла. Окон нет.

Заколдованный потолок надо мной озаряет рассвет, но сегодня он выглядит тонким и плоским, как бумага.

В мою дверь стучат.

— Персефона? Ты не спишь?

— Я почти… на 80 % проснулась. Этого хватит?

— Ты одета?

— Более-менее, — говорю я, натягивая шелковый халат, прежде чем открыть дверь. Глаза Аида расширяются, при виде моего наряда, и я надеюсь, что мое лицо не выдаст удовольствия от его реакции.

Он выглядит очень… нервным.

Я наслаждаюсь этим.

— Что? Я прикрыта.

Он криво улыбается, оправляясь от удивления.

— Действительно. Я хочу тебе кое-что показать. Тебе нужно одеться потеплее, — его руки скользят по моим плечам, почти не касаясь. — Могу я?

— Конечно.

— Он щелкает пальцами, и я оказываюсь в толстых, подбитых мехом сапогах, тяжелом парчовом платье и изысканном красном пальто, которое развивается, как плащ. Я выгляжу как более старая, зачарованная версия Красной Шапочки.

— О, мне уже нравится, к чему все идет, — ухмыляюсь я, поворачиваясь.

Аид восхищается мной, повернувшись, я замечаю, что его взгляд прикован ко мне.

— Да, и мне, — он пятится к двери, ведущей в сад, к нему возвращается уверенность. — А сейчас, знаю, ты сказала, что не хочешь заниматься всеми этими рождественскими делами, потому что странно делать это без своей семьи, но мне показалось неправильным полностью избегать этот день, поэтому я подумал… Я подумал, может, мы могли бы попробовать сделать то, чего ты никогда раньше не делала на Рождество.

— Я заинтригована, — говорю я, подходя к нему.

— В любом случае, я подумал… что ж, дам тебе посмотреть.

Он открывает двери, и на меня тут же налетает ветерок, кусая мою обнаженную кожу. Меня встречает белый покров.

Я переступаю порог. Я — Люси, роющаяся в шкафу, ребенок, заблудившийся в стране фэйри. Все укрыто идеальным рыхлым снегом, все деревья покрыты сверкающим белым льдом. Все, кроме ели в центре.

Мои шаги хрустят по лесному покрову, и я крадусь вперед в полном изумлении.

— Я подумал, у тебя, наверное, никогда раньше не было белого Рождества, — говорит Аид. — Так что, надеюсь, это не…

Он останавливается, когда видит мое лицо. Я знаю, что мои глаза блестят. Я могла бы солгать ему и сказать, что это из-за холода, но это не так. Все из-за чистой красоты вокруг и того факта, что это он приложил усилия. Все это — ради меня.

Мои пальцы скользят по ветвям деревьев, руку осыпает мягкий снег. Это самое великолепное очарование из всех, которые я когда-либо видела.

— Мне очень жаль, если я что-то неправильно понял. Я могу в мгновение ока заставить все это исчезнуть…

Он поднимает пальцы, но я протягиваю руку, чтобы остановить его.

— Нет, нет. Все идеально.

— Тогда, слезы…

— Оказывается, люди могут плакать из-за того, что что-то настолько красиво. Ты знал?

— Да. Знаешь, у фэйри нет иммунитета к красоте. Можно подумать, что мы привыкли к ней, но это не так.

Он встряхивает своей прекрасной копной темных шелковистых волос, и, клянусь, он действительно блестит.

Ненавижу это. Глупый, красивый мальчик.

— Ты когда-нибудь плакал потому, что что-то было просто слишком красивым? — спрашиваю я. Я ожидаю, что он отшутится чем-то вроде «каждый день, когда смотрю в зеркало», но его следующие слова пугают меня.

— Нет, — говорит он, — но я плакал от желания, чтобы было что-то подобное.

За выражением его лица скрывается тихая печаль, и я думаю обо всех тех случаях, когда он избегал говорить о любви или отказывался рассказывать мне о своем первом поцелуе. Была и еще одна рана, не связанная с его матерью и предательством Эметрии. Более простая, но столь же жестокая, и я знаю, что лучше не совать нос в чужие дела.

Я поворачиваюсь к дереву посередине, тому, что безо льда.

— Ты пропустил одно.

Он криво усмехается.

— Подумал, может, ты захочешь украсить его.

— Я?

— Ну, мы вдвоем. Только если ты хочешь.

— Оно огромно!

— У нас весь день впереди.

— Чем мы будем его украшать?

Он щелкает пальцами. В воздухе материализуется деревянный сундук. Он опускает его на землю, откидывая верх. В слабом голубом рассвете сияют безделушки из чистого света. Маленькие трепещущие крылатые создания, гигантские сверкающие снежинки, излучающие холод. Свечи, горящие искусственным огнем.

Но ничто не выглядит фальшивым. Все выглядит удивительно, невероятно реальным.

— Я… я все сделал правильно? — спрашивает он. — Я могу наколдовать тебе все, что ты захочешь…

— Нет, они совершенны.

Ты совершенен.

Он улыбается, и это та странная, честная, таинственная улыбка, не жестокая, не кривая, не дразнящая. Он выглядит немного смущенным из-за того, что вообще улыбается, и отворачивается, чтобы приняться за украшение. Мелкие снежинки кружатся на ветру, цепляясь за его черные волосы и длинные ресницы и исчезая на его невероятно длинных пальцах.

Псы вырываются на поляну, носятся по земле, ловя снежинки, прежде чем бросится на своего хозяина. Аид валится наземь, облизанный донельзя тремя слюнявыми мордами. Он смеется, глубоко и звонко, отпихивая их от себя в ближайший сугроб, и сам ведет себя почти как щенок.

Я думала, это жестокий поворот судьбы, что он так красив, думала, несправедливо отдавать меня на милость кого-то столь изысканного, но хуже, чем ему физическое совершенство то, что он добрый и хороший. Хуже всего знать, что мне нравится не только его лицо, но и он сам. Он может быть отвратительным монстром, а мое сердце продолжает трепетать всякий раз, когда я слышу, как он входит, я все еще чувствую, как мои внутренности наполняются легкость, когда он смотрит на меня.

О нет, он мне правда, правда нравится.

Он видит, что я смотрю на него, и ухмыляется.

— О чем ты думаешь?

Никогда еще я не была так благодарна за свою способность лгать.

— О том, что ты создаешь прекрасные иллюзии, Лорд Ночи.

Такие прекрасные, что я в них верю.

Он улыбается мне.

— Я был невероятно вдохновлен.

На украшение елки уходят часы, ведь она такая большая, и я долго любуюсь каждой деталью, прежде чем вешать ее на ветки. Мы украсили ее жемчужными бусинами, золотыми лентами, блестящими сосульками и снежинками. Вся поляна лучится мягким светом и льдисто-голубыми бабочками, созданными из инея, воздух, исполненный звездным мерцанием, становится осязаемым.

Это больше, чем волшебство. Больше, чем совершенство.

Где-то звучит музыка, похожая на гимн, тихая и далекая, неразборчивая, точно шепот. Она несет в себе воспоминания о сезоне, не давая мне скучать по песням за роялем. Не давая мне скучать по кому бы то ни было.

Я не чувствую себя одинокой.

— Ангел или звезда?

Я поднимаю глаза. Аид предлагает две верхушки для дерева, обе элегантные, неземные, до краев наполненные золотом. Невозможно выбрать.

— Что? Нет, «может, вместо этого мы повесим тебя на елку, дорогая Персефона, потому что ты и ангел, и звезда»?

— Ну, если ты настаиваешь… — он перебрасывает игрушки через плечо, превращая их в ничто, и подхватывает меня на руки. Его крылья раскрываются, и мы со снежным бризом поднимаемся вверх, а я борюсь с ним.

— Что ты делаешь? — кричу я.

— Сажаю тебя не верхушку дерева, ангел.

— Отпусти меня!

Я поддаюсь вперед и проваливаюсь на несколько футов в плотный снег внизу. Аид паникует, заваливается в мою сторону, перья хуршат по рыхлому снегу.

— Все в порядке? Прости, мне следовало спросить до…

Я смеюсь, кидая ему в лицо снежок, и придавливаю его к земле. Мы катимся по широким, рыхлым холмикам.

Псы в восторге. Даже Флаффи сегодня счастлив. Он утыкается носом в бок Аида, заставляя его сжиматься от смеха.

— О Боже, — тяну я, в восторге наклоняясь вперед. — Ты боишься щекотки.

Глаза Аида расширяются, когда я бросаюсь на него, мои пальцы порхают под его руками и вниз по бокам.

— Нет, нет, Сефи, пожалуйста… — хихикает он. Лорд Ночи хихикает.

— Аид, Лорд Ночи, боится щекотки…

— Ты можешь ошибаться…

— Но я не ошибаюсь.

— Сефи, остановись! Стой! Пожалуйста!

— Хорошо, — говорю я медленно отступая назад. — Я буду уважать твои границы. Ну, знаешь, как это делаешь ты.

Аид надувает губы, и я задаюсь вопросом, не переборщила ли с колкостями.

— Что?

— Ну, — говорит он, — на самом деле, я не хотел, чтобы ты останавливалась.

— О, хорошо, тогда, если ты хочешь больше щекотки… — я подкрадываюсь к нему, пальцы тянутся к его животу. И тогда, в последний момент, я набираю пригоршню снега и запихиваю его ему за спину.

Аид морщится, его черты искажаются. На лице его застыла полуулыбка.

— Ах, ты, грязная, лживая смертная…

Я смеюсь и откатываюсь в сторону, прежде чем он успевает кинуть в меня снежком.

Закончив играть в снегу, мы отправляемся на кухню, чтобы согреться, попивая куриный суп из мисок и макая в него кусочки хлеба, намазанного толстым слоем масла.

— Итак, что дальше? — спрашивает Аид. — Что ты всегда хотела сделать, но никогда не делала?

— Хм… — я задумываюсь на мгновение, воспоминания проносятся по невидимым доскам Pinterest. — Я всегда хотела испечь смешное рождественское печенье.

Очередной щелчок. На поверхности появляется множество ингредиентов и большая кулинарная книга. Аид смотрит на меня с едва сдерживаемой улыбкой.

— Как только будешь готова.

Взбивая муку, сахар, масло и пряности, я замешиваю огромную порцию печенья и раскатываю тесто. Мы с Аидом лепим фигуры: деревья, звезды и снеговиков. Смазываем противни маслом и ставим их в духовку, а после он расхаживает по комнате, как недовольный кот, ожидая, когда, они, наконец, появятся.

Он пытается съесть один прямо с подноса. Я отталкиваю его руку.

— Ай!

— Это было не больно.

— Мои чувства очень деликатны, — говорит он, массируя свои пальцы.

— Они еще не готовы.

— Но они так хорошо пахнут.

— Но и выглядеть они тоже должны хорошо.

— Красота в глазах смотрящего, Сефона.

Я сверлю его пристальным взглядом.

Он вздыхает, забираясь на столешницу и скрещивая свои длинные ноги.

— Но как пожелаешь!

— Ты сидишь в муке, знаешь это?

Наконец, к счастью, печенье готово для глазури. Мы делим порцию пополам. Я смотрю на картинку на иллюстрациях, делаю одно кривое тренировочное печенье, которое ломаю на три части для псов, и успешно справляюсь с остальными.

Аид смотрит на мое печенье.

— Черт, твои выглядят действительно хорошо, — он смотрит на собственные. — Ужасно.

— Это твоя первая попытка.

— Ужасная попытка. Нет, нет. Я этого не потерплю, — он щелкает пальцами, вызывая новую порцию простого печенья.

— Эй! Я очень усердно трудилась, выпекая их.

— Эти будут не менее вкусными.

Я хватаю одно и запихиваю в рот. На языке разлился вкус сахара и корицы.

— Черт, ненавижу, когда ты прав.

Аид ухмыляется, берет ручку для глазури и возвращается к партии. Он высовывает язык, работая и копируя мой дизайн, пока перед нами не предстает почти идеальная партия печенья. Он хлопает в ладоши, заставляя облако сахарной пудры танцевать по кухне.

— Ага! Совершенство! Можешь теперь называть меня Аидом, Лордом Глазури!

— Обязательно сделаю это, — говорю я ему с иронией, — перед как можно большей публикой.

Он улыбается, тепло и мягко, как летний тростник, и наклоняется вперед, чтобы взять одно из моих. Он откусывает кусочек, к его губам прилипают крошки. Он издает невероятно тихий стон.

— Если хочешь, можешь быть Королевой Выпечки. Высшей Королевой Выпечки. Искусительницей Кухни…

— Остановись…

— Почему? — спрашивает он, подступая ближе. — Слишком много?

Слишком близко. Слишком близко. Очень, очень слишком близко.

И недостаточно близко.

Я сглатываю, гадая, как много он может во мне почувствовать. Знает ли о моем колотящемся сердце? Я краснею? Мои зрачки расширились?

Не дать ему понять, что я чувствую, — единственная власть, которую я имею над ним, единственная власть, которая у меня вообще есть в этом месте. Если уступлю моменту — если наклонюсь сейчас и сцелую эти крошки с его подбородка, — у меня не останется ничего. Я буду полностью в его власти.

И все же, я больше не уверена, что возражаю.

— Сефона? Все в порядке?

— В полном.

Аид смахивает крошки, выглядя разочарованным. Я стараюсь не позволять этому чувству овладеть и мной.

Я не могу позволить себе ничего, что хотя бы отдаленно будет напоминать рождественский ужин, но соглашаюсь на дегустацию вина и сыра, Аид полон решимости найти вино, которое действительно мне понравится и не имеет к фэйри никакого отношения. Он колдует над выбором лучших смертных деликатесов, и, в конце концов, я нахожу то, что по вкусу не похоже на кислый виноградный сок.

— Мне нравится это.

— Это?

— Да, а что?

— Это самое дешевое и отвратительное вино…

— Не уверена, что вино может быть отвратительным…

— О, еще как может, и это такое.

— Оно фруктовое.

— «Оно фруктовое». Нет. Нет, Сефи, я категорически отказываюсь позволять этому вину быть твоим любимым. Попробуй что-нибудь другое. Немедленно.

— Номер 3 тоже довольно хорош…

— Нет! И не Мерло! Что не так с твоими предпочтениями в вине?

Я прищуриваюсь.

— Иногда ты можешь быть настоящим придурком, знаешь?

— Я прекрасно осознаю свои придурковатые наклонности.

— А ты знаешь о своем ужаснов вкусе в вине?

Я хмурюсь.

— Не трогай мои вкусы.

— О, ну, я полагаю, у всех есть свои недостатки.

— Да. У некоторых их больше, чем у других, — говорю я, хотя его список уменьшается с каждым днем.

Я делаю глоток понравившегося мне вина. Аид подавляет дрожь от моих действий.

— Вызови огонь, — говорю я ему. — Я хочу поджарить маршмеллоу.

Мы поджариваем маршмеллоу на открытом огне, а после я бросаю ему вызов в игре «пухлый кролик» — как много маршмеллоу ты сможешь положить в рот и при этом умудриться сказать «пухлые кролики». У Аида получилось десять. У меня — шесть.

— У тебя такой большой рот! — я чихаю, подавившись полным ртом маршмеллоу.

— Полагаю, подходящие слова, которые ты пыталась найти, — это чувственный, привлекательный для поцелуев рот.

— Полагаю, подходящее слово, которое я искала, — это раздражающий. У тебя раздражающий рот.

— Раздражающе красивый?

Я поджимаю губы, борясь с растущей улыбкой, прекрасно осознавая, насколько раздражающе красив и привлекателен для поцелуев его дурацкий рот.

— Сефона, — говорит Аид серьезным тоном, — я должен кое-что тебе рассказать.

— Да?

— На самом деле я ужасно не люблю маршмеллоу.

— О Боже, я тоже, это просто странные сладкие пенки.

— Правда? Они так странно ощущаются во рту!

— Я знаю!

— Тогда почему ты это предложила?

— Хм, отчасти потому, что надеялась, что они будут лучше поджарены, но также и потому, что хотела увидеть тебя с хомячьими щечками.

Он качает головой.

— Тебе доставляет удовольствие изводить меня.

— Ты так просто ведешься, — я прыскаю от смеха. — Ладно, маршмеллоу — отстой. Как насчет шоколада и ужасного рождественского фильма, который я никогда раньше не смотрела?

Он взмахивает рукой, и волшебное зеркало падает с потолка.

— Что-нибудь конкретное?

Я совсем не помню, что мы смотрели. Знаю, что в фильме есть все клише, и мне кажется, что я уже смотрела его раньше, но детали стали туманными, как только он закончился.

Я помню, как сжимала подушку и лежала на плече Аида.

Помню, что это чувствовалось так естественно, так обыденно, что мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что я это делаю.

Помню, как это послало по мне новое чувство жидкого тепла, того, что пробирает до костей.

Помню, как не хотела, чтобы это заканчивалось, не хотела двигаться.

Но, в конце концов, фильм заканчивается, и часы бьют полночь. День тоже закончился. Аид провожает меня в мою комнату. Он повесил на мою дверь венок, шепчущий золотым очарованием. Я удивлена, что в нем нет омелы.

Удивлена, что ищу ее.

Больше всего я удивлена и разочарована, что ее там нет.

Я почти забыла, что сегодня вообще Рождество. Думаю, это то, чего он добивался. Дать почувствовать то, чего мне не хватало, не напоминая о том, чего там не было.

И это сработало.

И я… я не нахожу слов, чтобы объяснить, как я благодарна.

Или как я на самом деле не хочу, чтобы эта ночь кончалась.

Не знаю, как сказать спокойной ночи.

Я останавливаюсь у своей двери, любуясь венком, пробегая пальцами по лентам, сушеным апельсинам и пучкам корицы.

— Аид… — начинаю я.

Он наклоняется ближе.

— Да?

— Сегодня было… сегодня было действительно… — я останавливаюсь, собираясь с мыслями. — Это было идеально. Спасибо.

Аид моргает, словно мои слова удивили его. Словно он вообще не ожидал, что я что-нибудь скажу.

— Не за что.

Я наклоняюсь и целую его в щеку, задерживаясь дольше, чем следовало бы.

— Ты промахнулась, — говорит он, когда я отстраняюсь.

— Что?

— Мои губы. Они прямо здесь…

Я отталкиваю его от себя.

— В твоих снах!

В моих тоже.

— Часто, — говорит он. Он все еще улыбается, но в нем слышится тень вздоха. Он не умеет лгать.

Он мечтал поцеловать меня. На самом деле мечтал. И не один раз!

— Ну… — тяну я, — спокойной ночи.

Спотыкаясь, я вхожу в комнату и закрываю дверь до того, как успею слишко много себе надумать, и броспюсь на кровать. Я смотрю в потолок, прижимая к груди подушку, и мечтаю об омеле, и о том, как за один день ему удалось снова сделать мир волшебным, таким волшебным, что я хочу быть его частью.

Я не скучаю по дому, по крайней мере, сейчас. Вместо этого я испытываю тихий ужас от осознания того, как сильно я буду скучать по нему и по всему этому, когда вернусь в мир смертных.

Кажется, мне нигде не место, но тихий толчок в моем сердце говорит, что я могла бы остаться с ним.

И из всех темных и ужасных вещей, что я видела в Волшебном Царстве, это самое ужасное.

20. Перед Падения

Я все еще не оправилась от тяжести того, что он сделал для меня несколько дней назад, все еще не могу смотреть на него, не испытывая благодарности… смешанной с другими, более сложными чувствами. В конце концов я решаю, что мне нужно сделать что-то, чтобы сравнять счет, и большую часть дня, когда его нет дома, провожу за вязанием ему ужасного шарфа. Я пытаюсь вязать крючком маленьких собачек, перья и молнии, но успех сомнительный.

Мне почти стыдно отдавать его ему.

Однажды вечером он возвращается, когда я уже ужинаю, и я толкаю шарф через барную стойку, пока он роется в холодильнике. Он наливает себе бокал вина и делает большой глоток, прежде чем повернуться и посмотреть на подарок. Он красиво завернут в свободную ткань и одну из сотен лент, которые я нашла в своем шкафу.

Он хмурится.

— Что это?

— Запоздалый рождественский подарок, — говорю я, избегая встречаться с ним взглядом. — Раз уж ты так старался для меня.

Он берет его дрожащими пальцами.

— Для меня?

— Да, это просто…

Он разворачивает его без лишней паузы, его глаза расширяются, когда он поднимает его.

— Он дурацкий, — говорю я. — Не лучшая работа. Он неумелый и глупый, и я не ожидаю, что ты…

Аид практически катапультируется через стойку, прыгая в мои объятия.

— Он великолепен, — шепчет он мне в волосы. — Я буду носить его вечно.

— Даже не по сезону?

— Дорогая, я создаю сезон! — он ухмыляется, отстраняясь, чтобы обернуть его вокруг шеи. — Что думаешь?

— Я думаю, ты слишком привлекательный, чтобы носить такой уродливый шарф.

Его ухмылка становится шире.

— У меня тоже есть для тебя кое-что.

Он взмахивает рукой, и из ниоткуда появляется белая шелковая шкатулка.

— Я собирался подарить тебе это на Рождество, но не хотел переборщить.

Яхва аю коробку и открываю ее, подавляя вздох. На ложе из мха лежит ожерелье и золота, состоящее из лепестков, какая-то прекрасная химера природы и металла. Оно напоминает мне апрельские ливни, майские утра, сады после дождя. Оно точно вобрало в себя весеннюю росу.

— Это волшебство, но не похоже на очарование, — объясняет он. — Оно не исчезнет.

— Оно прекрасно, — я перекидываю волосы через плечо и надеваю цепочку на шею. Аид помогает с застежкой, его пальцы скользят по моей плоти. Его прикосновения шепчут на коже, как ветерок в разгар лета. — Спасибо.

— Шарф лучше.

— Это… ложь, так ведь?

Он качает головой.

— Шарф лучше, потому что ты его связала. А я лишь нашел.

— Мне оно нравится.

— Я рад.

Я допиваю остатки стоящего передо мной ежевичного вина. Мне нужно это, чтобы рассеять напряженность его взгляда.

— Чары не так хорошо работают, когда ты спишь, верно? — спрашиваю я, просто чтобы что-то — что угодно — сказать.

— Зависит от очарования, но да. Те чары, что на вещах или зданиях, держатся лучше, те, что на людях, тускнеют. Зависит и от силы заклинателя.

Часть меня постоянно задается вопросом, зачарована ли часть его внешности, что-то большее, чем тушь или черные ногти, которые иногда вихрились, словно звездный свет, но наблюдать, как он спит, было так же сокрушительно. Это, правда, несправедливо.

— Ты покраснела, — говорит он.

— Здесь так тепло.

Он делает долгий, медленный вдох, и воздух вокруг меня холодеет.

Я меняю тему.

— На вечеринке я заметила, что у всех членов Высшего Двора было оружие…

Он напрягся, но лишь слегка.

— Бессмертное оружие, — говорит он, — или Божественные Клинки. Изготовленные из божественного металла.

— Не все было клинками.

— Нет. Когда поднимаешь к своей посту и впервые касаешься оружия, оно принимает новую форму, отражающую природу владельца.

— Это объясняет клеймор Ареса. Думаешь, он что-то компенсирует?

Аид давится вином.

— Будь у меня оружие, которое отражало бы меня, как думаешь, что бы это было?

— Рапира, — говорит он, ухмыляясь. — Под твое остроумие, — он ставит свой бокал. — Ты закончила с ужином?

— Да, а что?

— Хочешь прогуляться?

— Ты еще не ел.

— Я могу насытиться удовольствием от твоего общества…

— Аид, — предупреждающе говорю я, — съешь что-нибудь.

— Хорошо, — смягчается он. — Но тогда ты пойдешь со мной на прогулку?

— С радостью.

Он краснеет, и я дразню его этим. Я прибираю на кухне, пока он ест, хотя обычно комната убирается сама. Это дает мне хоть какое-то занятие.

— Я бы хотела, чтобы мы чаще ужинали вместе, — говорю я. — Знаю, ты занят…

— Ты хочешь ужинать со мной? — Аид поднимает голову, его глаза сияют. — Будь проклят Подземный мир. Персефона хочет со мной поужинать. Я буду возвращаться в шесть каждый вечер.

— Ты не можешь гарантировать, что…

— Хм, — задумчиво произносит он, — полагаю, нет, но я могу сделать доблестное усилие. Просто пообещай мне, что не будешь меня ждать. Или не рассердишься, если я опоздаю.

— Я могу пообещать тебе одно из этих двух.

— Которое?

— Ну, я действительно люблю поесть, так что…

Он смеется, отбрасывая салфетку и убирая посуду. Зевает, берет меня за руку и выводит в коридор.

— Уверен, что не слишком устал для прогулки?

— Я никогда не буду слишком уставшим, чтобы проводить с тобой время.

— Это точно должно быть ложью.

— И все же это не ложь.

Мы доходим до сада, и он тянет меня к уединенному водоем. Сверкающие, люминесцентные светлячки мерцают вдоль поверхности, вся поляна залита живым лунным светом.

— Хочешь поплавать? — спрашивает он с порочной ухмылкой.

Я слегка наклоняю к нему подбородок.

— Ты вызовешь мне купальник?

Его глаза сверкают.

— Нет.

Я улыбаюсь в ответ хватаю полы своего платья и стаскиваю его через голову, позволяя упасть на землю. Я стою на пушистой сине-зеленой траве в одном лишь шелковом слипе.

Очень тонком шелковом слипе.

Глаза Аида расширяются, и я продолжаю смотреть на него, когда плавно двигаюсь к кромке воды и скольжу в водоем. Вода такая мягкая и гладкая, как атлас.

Аид грубо погружается следом, разрушая нетронутую поверхность, как большой, шумный пес, но замирает, достигая моей стороны. Вода блестит на его коже, и я, не задумываясь, провожу рукой по его плечу, прежде чем отдернуть ее обратно. Я не оставляю времени для того, чтобы попасть в ловушку его взгляда, опасного и разрушительного взгляда, в который я постоянно падаю.

В то же время я отчаянно хочу, чтобы он притянул меня обратно.

Я ныряю под воду и открываю глаза. Ожидаю, что вода будет жечь, но этого не происходит. Все ясно и великолепно. Я гоняюсь за тонкими струйками света по каменистому дну.

Аид следует за мной, скользя над моим телом, тенью на моей коже. Бледные пальцы прорезают воду, почти касаясь, но не совсем. Наши головы почти соприкасаются.

Поцелуй меня, прошу я его, мои мысли внутри бунтуют. Сократи расстояние. Действую. Я позволю тебе.

Вместо этого он ухмыляется, выдыхая пущыри, и мы выныриваем на поверхность, чтобы глотнуть воздуха.

Интересно, планирует ли он когда-нибудь снова попытаться меня поцеловать, или мне нужно сделать это самой.

Аид выбирается из воды и ложится спиной на берег. Я вылезаю вслед за ним, хотя и вполовину не так элегантно, и мы лежим вместе, глядя в фальшивое иссиня-черное небо.

— Чувствуешь себя уже достаточно отдохнувшим? — спрашиваю я.

— Немного, — говорит он, зевая. — Возможно, тебе придется придумать другие развлечения, чтобы не дать мне уснуть.

— Я думаю, тебе нужно лечь спать.

Он вздыхает.

— Наверное, ты права… — он ведет рукой, высушивая нас обоих. Я вижу, как энергия покидает его.

Я встаю, протягивая руку.

— Давай, — зову я, — пойдем домой.

Мы погружаемся в рутину, и мои дни больше не кажутся такими пустыми, как раньше. Я много часов провожу в саду, выращивая все, что могу: лекарственные растения и волшебные цветы на поляне, исполненной сверкающим светом. Это невероятно красивое место, но моя любимая часть любого дня — это время, наполненное им.

Я слишком боюсь, чтобы позволить ему узнать это, и каждый раз, когда я улыбаюсь, когда он возвращается раньше, или толкаю его локтем в бок, когда он дразнит меня, или отказываюсь позволить ему попробовать какое-нибудь новое чудовище, которое приготовила на кухне, я волнуюсь, что он может это заметить.

Каждый вечер он старается успеть домой к ужину, но иногда у него не получается, и он не может послать мне весточку. Когда это случается, я ем и занимаю себя чем-нибудь в одиночестве. Возвращаясь, он всегда навещает меня.

Однажды вечером он, спотыкаясь, приходит позже обычного и падает на диван рядом со мной и тарелкой остатков, которые он едва может съесть.

— Тяжелый день в офисе?

— Мне пришлось оживить так много скелетов, что я совершенно истощен.

— Много воров?

— Смехотворное число. И не только гоблины. Красные колпаки, боггарты… и нашествие никси в одном потоке. Мне нужно, чтобы они думали, что я где-то рядом, даже когда меня нет. Я просто… очень устал, — он отодвигает свою тарелку в сторону. — Я ценю то, что ты готовишь. Тебе не нужно этого делать. Я могу призвать все, что угодно.

— Так плохо?

— Нет! Вовсе нет, я просто… не хочу, чтобы ты думала, что я неблагодарный.

Я пожимаю плечами.

— Я люблю готовить. И не похоже, что у меня здесь много других дел…

— Ага… — он откидывается на спинку дивана, закрывая глаза.

— Знаешь, тебе не обязательно здесь сидеть.

— О, но я сижу здесь. Это моя любимая часть дня.

— Потому что ты не работаешь.

— Нет, не поэтому.

Его слова пульсируют у моего горло, такие мягкие и нежные, как поцелуи. На мгновение весь рассудок и здравый смысл покидают меня. Затем я напрягаюсь и больше думаю о нем — меньше о его словах. Конечно, это время со мной — его любимое время. Если бы я весь день убивала демонов, было бы приятно иметь кого-то, к кому можно вернуться домой. Ему нравится не обязательно моя, но компания в целом.

Думаю.

Надеюсь.

Надеюсь, нет.

— Тебе нужно лечь спать, если ты устал.

Он поднимает на меня затуманенный взгляд.

— Если ты не хочешь, чтобы я…

— Нет, нет, не в этом дело. Я просто… хочу, чтобы ты заботился о себе.

— Если ты не возражаешь, могу я остаться здесь с тобой еще немного?

Я улыбаюсь, придвигаюсь к нему и лоду его к себе на колени. Мгновение я забываю, что боялась показать ему свои чувства. Забываю обо всем, словно весь мир сузился до этой маленькой точки соприкосновения между нами, и нет никакого будущего или чего-то, что могло бы нас разделить.

— М-м-м… что ты делаешь?

— Позволяю тебе лежать у меня на коленях.

— Но… почему?

— Не знаю. Это то, что делают люди. А что? Тебе это не нравится?

— Я этого не говорил.

Он играет в краями моей юбки, а я откидываю назад его волосы, стараясь не слишком много думать об ощущении теплого атласа под кончиками ппльцев, когда они касаются его кожи. Он расслабляется, все сильнее ощущаясь на моих коленях.

— Хм, — бормочет он, — это приятно.

— Да.

— Сефи?

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не ненавидишь меня. Я так переживал… что ты возненавидишь меня… ты должна была возненавидеть меня…

Он кивает, но я не делаю ни малейшего движения, чтобы отстраниться. Я остаюсь там, под ним, совершенно и необъяснимо привязанная к месту, гадая, кто из нас — корабль в шторм, а кто — якорь.

Как он мог подумать, что я возненавижу его? Что кто-нибудь, узнав получше, возненавидит его?

— Аид? — шепчу я, но он не отвечает. Он ускользнул в какой-то мягкий, слабый сон, его рука калачиком свернулась на моих юбках. Я провожу рукой под этими длинными, идеальными пальцами, элегантными, нежными и сильными. — Не думаю, что когда-нибудь смогу влзненааидеть тебя.

Я знаю, что не могу остаться на этом диване на всю ночь. Здесь не хватает места для нас двоих. Это очень быстро станет неудобно.

Но я остаюсь под ним, пока сама почти не засыпаю, а после высвобождаюсь и накидываю на него одеяло. Я касаюсь его щеки, приглаживаю волосы и на долю секунды думаю о том, чтобы поцеловать его.

Возможно, будет не так страшно, если я сделаю это, когда он спит, если не смогу увидеть его реакцию, если он никогда не узнает…

Сефи, это нереально страшно. Отступи.

Вероятно, он не стал бы возражать.

Что со мной не так?

Я не могу позволить себе влюбиться в него. Не могу отказаться от всякой логики и здравого смысла. Если сделаю это, уже не смогу вернуть их обратно. И Ирма была права: это плохо кончится. Впереди ожидает разбитое сердце, а я не могу так рисковать. Даже ради него. Особенно ради него. Если заползу с ним в эту пещеру, не уверена, что вернусь. Я проведу остаток своей смертной жизни, тоскуя по этим месяцам во тьме. А он…

Он не сможет думать обо мне вечно, но я также думаю, что ему будет еще больнее, когда я уйду, если отношения между нами накалятся еще сильнее, чем уже есть. А я не хочу причинять ему боли. Не могу.

Но я также не уверена, что смогу остановить то, что уже началось, и я чувствую все бессилие моряка в шторм, умоляющего море не топить их.

Аид продолжает ухмыляться мне за завтраком, словно может читать мои мысли. Это жутко отвлекает. И раздражает. Я почти радуюсь, когда он уходит.

Почти.

Я пеку буханку шоколадно-бананового хлеба. Возвращаюсь в сад и беру ростки трав. Начинаю экспериментировать с приготовлением зелий из найденной книги, хоть и не уверена в своих способностях.

Я создаю невероятный беспорядок, но чувствую, что учусь, так что это не напрасные усилия.

Интересно, могу ли я добавить волшебные травы в свою стряпню…

В поисках вдохновения я смотрю некоторые дневные кулинарные шоу, и день проходит достаточно быстро.

Аид не возвращается к ужину. Я стараюсь не позволять себе слишком разочаровываться. Оставляю немного для него, радуюсь, что это не может длиться вечно, хотя мне все меньше и меньше нравится чувство расставания.

Я начинаю привыкать к тому, что папы здесь нет, и к отсутствию настоящего солнечного света. Я привыкаю ко многим вещам, если не обращать внимания на то, что чувствую к Аиду.

Что я и должна делать, если надеюсь остаться в здравом уме.

Час спустя его все еще нет.

Я стараюсь не волноваться, но это первый раз, когда он так задерживается.

Решив, что сделать что-то — лучше, чем не делать ничего, я выхожу за дверь, надеясь увидеть его на пути. Я твердо решила не заходить дальше моста, оставаясь в пределах легкой досягаемости дверей.

И действительно, вскоре я вижу, как он пикирует по небу, немного более неуклюже, чем обычно. Он падает на мост, поднимается на ноги и спотыкается. Я мчусь вперед, останавливаясь прямо перед ним. Он весь исцарапан, взъерошен.

— Дай угадаю, — говорю я, пытаясь скрыть панику в своем голосе, чтобы звучать задорно, а не обеспокоенно, — бывало и хуже?

Он прислоняется к перилам.

— Я… не уверен…

Я медленно придвигаюсь вперед.

— Аид?

В свете реки я впервые замечаю, насколько бледно его лицо, как блестит его кожа. Он заваливается вперед, как раз в тот момент, когда я кидаюсь к нему.

— Думаю, она отравлена, — хрипло шепчет он. И расстегивает свой камзол, обнажая липкую рану под ним. Я подавляю вздох. — Пожалуйста, не дай мне умереть.

21. Падение

Я тащу его в его комнату. Силы Аида быстро иссякают, каждый шаг дается ему с трудом. Почти весь его вес давит на меня. Никогда не думала, что он может быть таким. Каким бы мягким и нежным он ни был, телом он казался несокрушимым.

— Все будет хорошо. Не волнуйся, с тобой все будет хорошо…

Он стонет, когда я опускаю его на кровать, и этот звук пронзает меня так же остро, как пронзило бы легкие.

— Чертовы смертные и их ложь…

— Просто… постарайся сохранять спокойствие. Я подлатаю тебя, я…

Я снимаю с него камзол, стаскиваю рубашку через голову и укладываю его спиной на кровать. Рана на боку пульсирует, кровь пропитывает простыни под ним. Ее очень много. Намного больше, чем ранее.

Я напрягаюсь, на мгновение замирая, и подхватываю отброшенную рубашку, затыкая ею дыру. Аид шипит, но действие начинает душить его.

— Аид… — я ненавижу, как беспомощно звучит мой голос, каким беспомощным он выглядит.

— Противоядие, — хрипит он, указывая окровавленной рукой. — Боковой шкафчик, зеленый флакон.

Я спешу туда, рывком распахиваю дверцу и вываливаю все содержимое, пока не хватаю тонкий зеленый флакон. Мой желудок сжимается, он слишком легкий.

— Там не так уж много… Этого будет достаточно?

— Надеюсь.

Я опускаю флакон на его протянутую руку, но его пальцы возятся с крышкой.

— Позволь мне…

Я открываю его и подношу к его дрожащим губам. Он делает несколько глотков, откашливаясь.

— Вылей остальное на рану… — инструктирует он.

Осталось всего несколько капель и я выливаю их на его изуродованную кожу, отчего рана дымится.

Аид резко вскрикивает, пальцы впиваются в простыни. Рана продолжает дымиться, не заживая.

— Там было недостаточно, — спешу я, желая сделать что-то большее. — Возможно, я смогу сделать еще, если ты скажешь мне…

Его пальцы обхватывают мое запястье.

— Нет, — говорит он низким тоном, — не уходи. Останься.

Я сглатываю, в горле саднит.

— Все хорошо, — я беру рубашку свободной рукой и прижимаю ее к ране. — Она все еще кровоточит.

— Кровь довольно быстро свернется.

А если нет?

— Позволь мне взять немного воды, — настаиваю я, убирая его пальцы. Он не оказывает особого сопротивления. Не может.

Я протягиваю ему стакан и наполняю таз с водой, пока он пьет. И возвращаюсь к кровати, чтобы хоть немного прибрать беспорядок на кровати. Простыни густо пропитаны кровью.

Он откидывается на подушки, лишенный цвета. Он ничего не говорит, пока я протираю его руки, смывая все следы крови с его тела. Его кожа все еще имеет бледный, болезненный блеск.

— Теперь с тобой все будет в порядке?

— Да, — говорит он. — Я так думаю.

— Хорошо.

Он выглядит неважно, но я стараюсь не зацикливаться на этом. Таз волшебным образом наполняется чистой водой. Я обтираю его лоб, пытаясь игнорировать темный, стеклянный взгляд, устремленный на меня.

— Ты выглядела обеспокоенной, — замечает он.

— Я волновалась, — я делаю паузу, подавляя все свои страхи, пытаясь казаться беззаботной. — Без тебя будет скучно, и я не хотела бы остаться здесь запертой навсегда.

Он фыркает, но отворачивается, на его лице застыло что-то похожее на разочарование.

Ты никогда меня не разочаруешь, однажды сказал он мне, пьяный и бредящий, но, думаю, этими словами я разочаровала его.

Я касаюсь его щеки. Он горячий и липкий.

— Как скоро начнет действовать противоядие?

— Не знаю.

Несмотря на румянец на его щеках, он дрожит от моего прикосновения. Я натягиваю одеяло ему на плечи и стаскиваю с него обувь, пытаясь устроить его поудобнее. Не думаю, что это помогает.

— Расскажешь мне, что произошло?

— Засада. Я не ожидал этого. Не гоблины. Думаю, пикси.

— Писки могут быть воинами?

— Они могут быть такими же злобными, как и все мы, когда случай требует того.

— Есть идеи, кто их послал?

Он качает головой. Псы крадутся к нему, тыкаясь носами в его руку. Он рассеянно гладит их за ушами.

— Извините, что беспокою вас.

— Ты побеспокоил меня, — все еще беспокоишь.

Аид пристально вглядывается в меня своим темным взглядом.

— Тогда мне еще больше жаль.

Его пальцы тянутся вверх, чтобы переплести мои, притягивая меня ближе. Я повинуюсь малейшей тяги, падая на его грудь, помня о своем весе и о том, как легко могу причинить ему боль и как сильно хочу забрать ее.

Он стонет подо мной.

— Прости, — говорю я, отстраняясь. — Я не хотела.

— Нет, это не из-за…

Мои руки тянутся к свободной повязке на ране. Она промокла насквозь. Меня охватывает тихая паника.

— Кровь не свернулась, — сообщаю я.

— Хм-м. Тревожно.

— Тревожно?

— Видимо, противоядия все же было недостаточно.

Я вскидываюсь.

— Попробую раздобыть больше.

— Персеф… — он дергает меня за рукав.

— Отпусти меня!

— Лист не растет в саду.

Я возвращаюсь к нему.

— Как мне послать за кем-нибудь?

— Ты не можешь.

— Должно быть что-то, что я могу сделать!

— Есть кое-что, — мягко говорит он. — Останься со мной.

— Это… звучит как прощание. Нет, нет, я не…

— Я еще не умер, — говорит он. — Может, мне просто нужно больше времени…

Сильно в этом сомневаюсь.

— Я не буда просто сидеть здесь и смотреть, как ты… — я не могу произнести дальше ни слова.

Ему удается выдавить слабое подобие улыбки.

— Может, вместо этого ты могла бы просто прилечь.

— Не делай это.

— Что?

— Не флиртуй со мной.

— Вообще или в такое время, как сейчас?

— Ты можешь флиртовать со мной сколько угодно, — говорю я ему. — Но не тогда, когда ты в таком состоянии.

— Я запомню это, если доживу до завтрашнего дня.

— Ты доживешь до завтрашнего дня!

Он шумно кашляет, отворачивает от меня голову и стонет в простыни. Его тело содрогается, сотрясаемое конвульсиями.

— Персефона? — шепчет он.

Я сжимаю его руку.

— Я здесь.

— Помнишь, я сказал тебе, что со мной все будет в порядке?

— Да?

— Возможно, я ошибся.

— Ты… с тобой все будет хорошо.

Он улыбается мне.

— Если бы только смертные могли превращать что-то в правду, произнося это… — он снова кашляет. — Помост транспортного кольца. Возьми с собой псов и брось туда листок бумаги. Поппроси Эметрию. Я не доверяю ей, но верю, что она поможет тебе.

— Что… что ты хочешь мне сказать?

— Как выбраться, на случай, если я умру. Не хочу, чтобы ты застряла здесь навсегда…

— А я не хочу, чтобы ты умирал. Так что, повторяю, с тобой все будет хорошо, — я качаю головой. — Я сейчас пошлю за кем-нибудь.

— Они не придут.

— Что?

— Не знаю, кто отдал приказ напасть, но Гермес отслеживает сообщения. Он сообщит новость о моей неминуемой кончине моей дорогое матери, которая помешает мне получить хоть какую-нибудь помощь. Возможно, как только я умру, ты перестанешь ее так волновать. Надеюсь.

— Даже не дашь мне попробовать?

— Дорога… небезопасна.

— Мне все равно! — огрызаюсь я. — Меня не волнует ничто, кроме…

Слова срываются с моего языка, и он тупо на меня смотрит, а после переворачивается на бок в приступе кашля.

— Скажи, что я тебе небезразличен, — хрипит он.

— Если… если ты делаешь это специально, можешь остановиться сейчас. Я волнуюсь, и это не смешно, и если ты делаешь это нарочно, я так сильно тебя возненавижу…

— Это приятно… — шепчет он.

— Что именно?

— Что ты уже не ненавидишь меня.

— Я могу возненавидеть тебя. Если ты умрешь, я возненавижу тебя. Клянусь.

— Не думаю, что в этом мире есть кто-нибудь, кто стал бы ненавидеть меня за то, что я умер, так что спасибо тебе за это.

— Аид!

— Говори что-то приятное, Сефи. В моей жизни было так мало приятного…

— Прекрати…. прекрати так говорить.

— Я рад, что ты здесь. Рад, что это ты. Я не хотел бы никого другого, — его пальцы касаются моей щеки. — Не думаю, что когда-либо хотел кого-либо другого, — его голова падает на подушку, глаза закрываются.

Я хватаю его лицо.

— Луливер. Скажи мне свое настоящее имя.

— Зачем? Что ты с ним сделаешь? Запечатлишь в своем сердце? Вытатуируешь у себя на груди?

— Пожалуйста, — умоляю я, — скажи мне.

— Луливер Эдельсвард Лор, — бормочет он. — Но ты можешь называть меня так, как тебе нравится…

— Луливер Эдельсвард Лор, — спешу я, — я приказываю тебе не умирать. Приказываю оставаться здесь, в этом мире, рядом со мной. Не умирай. Я запрещаю тебе это.

— Это… это так не работает…

— Это не повредит! — я глажу его лицо, полу сжимая его, отчаянно пытаясь зацепиться за какую-то часть его. — Твоя смерть ранит. Твоя смерть уничтожит меня.

Он качает головой.

— Чертовы смертные и их ложь. Ты даже не представляешь, как приятно это прозвучало.

— Это не было ложью, — отвечаю я. — И тебе все еще запрещено умирать. Ты меня слышишь?

Он смотрит на меня, его зрачки расширены.

— Я слышу тебя, — он дрожит. — Продолжай… продолжай говорить, Сефи. Поведай мне еще своей прекрасной лжи.

Он становится все холоднее, тепло покидает его. Кожа блестит, как лед. Это не нормально и точно не хорошо. Я беру его руку. Он словно онемел, и у меня едва хватает сил сдерживаться.

— Я не солгу тебе, — тихо говорю я. — Я скажу тебе правду. я хочу, чтобы ты остался. Ты мне нравишься, возможно, даже больше, чем кто-либо когда-либо нравился. Я не могу сказать ничего похожего на «прощай», это слишком больно. Ты мне небезразличен. Этот темный мир — самый красивый из всех, что я когда-либо видела, и…и он прекрасен благодаря тебе. И ты такой же прекрасный и хороший, я вижу тебя, и знаю тебя, и мне нравится этот человек, и я не совсем понимаю, почему ты должен его прятать, но я рада, что вижу его. Без тебя мой мир окутает тьма.

Слабые пальцы касаются моих губ.

— Красивые слова, — шепчет он призрачным голосом. Пальцы скользят по всему моему лицу. — Красивая…

Он выгибается, закатывая глаза.

— Аид!

— Все еще здесь… — он сжимает мою руку. — Я не хочу умирать, — говорит он. — Я тоже не хочу оставлять тебя.

— Тогда не делай этого, — я забираюсь на кровать и ложусь рядом с ним. Одна моя рука в его, а другой я обвиваю его тело, притягивая ближе к себе. Он слегка постанывает от моих прикосновений. — Прости, я причиняю тебе боль?

— Нет, — говорит он с уязвимостью, к которой я не привыкла, — я просто напуган тем, как сильно хочу, чтобы ты была здесь.

— Я тоже хочу, чтобы ты был здесь, — у меня болезненный голос. Все во мне болит, будто это у меня в боку зияет дыра. — Но не так. Я хочу, чтобы ты был цел и невредим и дразнил меня.

— Хочешь, чтобы я сказал что-нибудь ужасное?

— Я хочу, чтобы ты был самим собой.

— Я остаюсь самим собой, — он дрожит. — Мне холодно, Сефи.

Я обнимаю его крепче.

— Согревайся Луливер.

Я тянусь, целуя его в щеку, но в тот же миг он поворачивает голову, и мои губы касаются его губ, всего мгновение.

Они задерживаются там немного дольше, чем следовало бы.

Он слабо улыбается мне.

— Хорошая вещичка, чтобы забрать ее с собой.

Я забираюсь под одеяло, просовывая руку под его рубашку, касаясь его холодной плоти.

— Ты никуда не пойдешь.

— Поцелуй меня еще разок, и я подумаю над этим, — ему удается криво ухмыльнуться, он явно не надеется, что я это сделаю, но я хватаю его лицо и прижимаюсь к его губам, целуя со всей силой, на которую осмеливаюсь, стараясь не думать о том, какой он холодный и безвольный под моими прикосновениями, о том, как хрупки пальцы, которыми он зарывается в мои волосы.

Это совершенно и полностью отличается от поцелуя в Самайн, в нем так много силы и так мало жизни, что мне хочется плакать. Я цепляюсь за воспоминания о других прикосновениях, других ласках, которые не переставала ценить, всегда надеясь, что у нас будет больше времени.

— Ты губишь меня, — бормочет он мне в губы.

— Как и ты губишь меня.

— Узнаю ли я когда-нибудь, говоришь ли ты мне правду?

— Очаруй меня.

— Что?

— Очаруй меня. Заставь сказать тебе правду. Я даю тебе полное разрешение. Я… мне нужно, чтобы ты знал. Мне нужно, чтобы ты понял.

Он прижимается своим лбом к моему, а затем слегка отстраняет меня назад, заглядывая в мои глаза. Я чувствую, как в меня впивается слабая сила, и я открываюсь ей.

— Скажи мне, Сефи, гублю ли я тебе?

— Да, — вырывается из меня невольный ответ.

— Ты хочешь меня?

— Да.

— В каком смысле?

— Во всех.

— Я не понимаю, — говорит он с искренним замешательством, — что тебе во мне нравится?

— Я… — я запинаюсь. Даже в зачарованном состоянии список моих желаний кажется слишком длинным, неисчерпаемым.

Аид стонет подо мной, и завитки его слабого очарования ускользают от меня.

— Все, — тороплюсь я, — мне нравится все.

— Я верю тебе, — тихо бормочет он. — С тобой, должно быть, что-то не так, но я верю тебе.

— Со мной все в порядке, — настаиваю я, лаская его лицо, в то время как золотые глаза тускнеют, — но с тобой действительно что-то не так, если ты сомневаешься в своей ценности.

Он слабо улыбается.

— Со мной определенно что-то не так.

— По крайней мере, не с твоим прелестным личиком.

— Должно быть, я чувствую себя лучше, раз ты снова дразнишь меня.

— Это так?

Он гладит меня по волосам, его глаза остекленели.

— В основном, я просто чувствую тебя…. — он вздыхает. — Я устал.

Я сглатываю, подавляя страх на своем лице.

— Тогда засыпай. Просто убедись, что проснешься.

— Раз уж ты настаиваешь, — отвечает он. — Ты останешься здесь?

— До тех пор, пока ты желаешь меня видеть.

— Я всегда буду желать тебя. В этом-то и проблема, на самом деле…

Он оседает подо мной, окончательно теряя сознание, его дыхание ровное, но болезненное. Я жду, пока не убеждаюсь, что он отключился, а затем отодвигаюсь от него и оттягиваю повязку. Рана все еще кровоточит. Все еще сильно кровоточит.

Если не закрою ее, не важно, сработало противоядие или нет, он истечет кровью.

Я иду в свою комнату за набором для наложения швов. Пан обвивается вокруг моих ног, и я улучаю момент, чтобы поднять ее и вдохнуть аромат ее меха. Раз, два, три. Вдох, выдох.

— Ты сможешь это сделать, — говорю я вслух. — Ты сможешь это сделать, все будет хорошо. Ты сможешь помочь ему.

Я опускаю ее, беру аптечку и возвращаюсь в его комнату.

Это ужасная, долгая и грязная работа — зашивать его бок. Тренировочный объект не истекает, пока ты его зашиваешь. Но он истекает. Обильно. Простыни пропитаны кровью.

В конце концов, я закончила. Я смываю из-под ногтей его засохшую кровь, она впиталась в кожу моих рук.

Я уставилась на свое отражение в зеркале ванной, на бледную, хрупкую на вид девушку, на широко раскрытые глаза ее лица, окруженного ореолом влажных от пота, растрепанных кудрей.

Не сдавайся, предупреждаю я ее. Не смей сдаваться.

Я заканчиваю и возвращаюсь в кровать, устраиваясь рядом с ним. Я прижимаю его конечности к матрасу и к себе, молясь, чтобы у меня хватила сил удержать его здесь.

22. Сделка

Я лежу рядом с ним всю ночь, наблюдая, как он дышит и дергается, и держу его, боясь, что он совсем перестанет двигаться. Время от времени от придвигается ко мне, запуская пальцы в мою одежду.

Поэтому я знаю, что он все еще жив, что в нет осталось какое-то подобие сознания. Он жив. И мучается от боли. А я ничего не могу сделать, кроме как быть рядом.

Каким-то образом, урывками, я засыпаю, проваливаясь в сон, не похожий на отдых. Мне снится, что я заблудилась, и кто-то зовет меня, но я не могу его найти.

Некоторое время спустя меня выдергивает из бессознательного состояния. Аид все еще рядом со мной, неподвижный и невероятно холодный.

Я кричу, требуя большего света.

Все его тело белое. На губах образуется что-то вроде инея. Ресницы покрыты хлопьями.

Все мое естество замирает вместе с ним.

— Аид?

Он не отвечает.

— Луливер!

Я грубо встряхиваю его, но его конечности наполовину замерзли. Я кладу голову ему на грудь. Его сердце еще бьется. Он все еще жив. Он еще не бросил меня.

— Луливер? — я хватаю его лицо. — Скажи мне, что делать. Пожалуйста. Пожалуйста.

Псы скулят с пола.

Паника постепенно проходит.

— Присмотрите за ним, — приказываю я им. — Я вернусь.

Я набрасываю на него еще больше одеял, хотя не знаю, как они могут рассеять исходящий изнутри холод. Я натягиваю ботинки, хватаю плащ и бегу в оружейную. Пристегивая кинжал и арбалет. Я едва знаю как пользоваться тем и другим, но считаю, что это лучше, чем идти с пустыми руками.

Прежде чем уйти, я бегу в свою комнату и быстро набрасываю сообщение. Я тщательно обдумываю свои слова, стараясь вообще не упоминать Аида, на случай, если он прав насчет того, что его мать желает ему смерти.

В конце концов, я довольствуюсь всего тремя словами.

Помогите мне,

Персефона.

Я молюсь, чтобы он оказался прав, и она придет.

И отправляюсь в Подземный мир, огромные скалистые пещеры кажутся более гористыми, чем когда-либо. Я лишь смутно помню дорогу к помосту, в основном, из полетов с Аидом. Придется немного пройтись, мне нужно беречь свою энергию и быть внимательной ко всему, что может попытаться остановить меня.

Я не готова к этому, и все же должна быть готовой. Нельзя колебаться. Я не могу позволить ему умереть.

Я делаю глубокий вдох и захожу в первый туннель.

Около тридцати минут я бегу трусцой в кромешной темноте, петляя вверх, к центру, прислушиваясь к шуму, пытаясь пробиться сквозь низкий рев реки, звук, который сейчас имеет для меня больше смысла, чем раньше. Звук паники, страха и потери. Звук моей собственной души.

Я иду, иду, держись.

Я делаю еще один поворот и понимаю, что все выглядит так же. Не знаю, в правильном ли направлении я иду.

Я выхожу в камере над водоемом. У кромки воды стоит гоблин, пытаясь поймать духа в свою сеть. У меня нет ни времени, чтобы остановить его, ни навыков. Я поворачиваю назад, но вдруг раздается чье-то хихиканье.

— Человек! Прекрасный, вкусный человек…

Я вздрагиваю, доля секунды стоит мне всего. Я бросаюсь к туннелю, но чей-то кулак хватает меня за юбку и тащит на землю. Колено прошивает болью, но я брыкаюсь здоровой ногой, попадая в его гнилой нос, и переворачиваюсь на спину, когда он шатается, закипая.

Он сплевывает на камень кровь.

— Человечишка, — насмехается он, — убить человечишку.

Я не могу дотянуться до своего арбалета. Кинжал запутался в юбках. Он быстрее меня и обучен. У меня нет времени. Он убьет меня.

Дух хлопает крыльями в воде, привлекая мое внимание.

— Аид! — кричу я.

Гоблин инстинктивно поворачивается на шум, давая мне несколько секунд, чтобы высвободить кинжал и вонзить его ему в шею по самую рукоять.

Я и раньше резала сырое мясо, но никогда что-то живое. Я была не готова к сопротивлению дергающихся мышц, к черному бульканью, вырывающемуся из его горла, когда он падает навзничь, с торфяными глазами, установившимися в никуда.

И все это за считанные секунды, так долго тянущиеся.

Я убила его. Я никогда раньше не убивала, даже паука. Папа их ненавидел. С пяти лет я собирала их и выпускала в сад на крыше. Я всегда была человеком, старающимся избегать насилия.

И я убила его. Убила.

Нужно перестать дрожать. Нужно встать.

Его кровь на моих пальцах.

Вставай. Ты должна встать.

Я поднимаюсь на ноги, прижимаясь к стене пещеры, говоря себе, что у меня нет на это времени, зная, что буду ненавидеть себя вечно, если опоздаю.

Но я ничего не могу с этим поделать. К груди подкатывают рыдания.

Прекрати, прекрати, прекрати это!

Ты можешь это сделать. Ты можешь.

Ты должна его спасти.

Не будь трусихой.

Но я трусиха. Я трусиха, которой никогда ничего не приходилось делать и которая собирается позволить кому-то умереть, потому что у нее нет сил стоять.

— Леди Персефона, — произносит другой голос, более холодный и спокойный, чем скрежет гоблина. Я поднимаю глаза. Это Перевозчик, во всей его ужасной, неприглядной красе.

Плевать. Я бросаюсь к нему на талию, рыдая в его грубую пергаментную мантию.

— Помоги мне, помоги мне, пожалуйста!

Его костлявое тело напрягается.

— Моя Леди, — медленно произносит он, — чем я могу вам помочь?

— Отведи меня в транспортационный круг, — плачу я. — Пожалуйста. Пожалуйста.

Он наклоняется и подхватывает мои локти, заставляя выпрямиться. Его лицо ничего не выражает, но всего мгновение мне кажется, что он собирается отказать.

Его костлявая рука тянется к воде, и у края появляется баркас.

— Пойдемте, — говорит он, — мы недалеко.

Вскоре после этого мы поднимаемся на помост, и я неуверенными, дрожащими пальцами бросаю свое послание в огонь, молясь любым богам — старым или новым — которые, возможно, слушают.

Придите. Пожалуйста. Спасите его.

Перевозчик склоняет голову.

— Вы не уходите?

— Я — смертная, — говорю я. — Я даже не знаю, как.

Да даже знай, как, я бы не ушла. Не без него. Нет, пока не уверюсь, что он в безопасности.

— Отвезешь меня обратно? — спрашиваю я. — Пожалуйста?

Он кивает, медленно, как тает снег, и направляет меня обратно к лодке. Мы молча гребем по воде, низкий вой обжигает мне уши.

— Вы невредимы, Моя Леди?

Я не знаю, как на это ответить. Физически — я невредима, но чувствую, как что-то исцарапало мне душу, и даже если с Аидом все в порядке, даже если ничего не случится, тяжесть этого будет тянуть частичку сердца до конца моих дней.

— Это Аид сказал тебе так меня называть? — спрашиваю я вместо этого. — Моя Леди.

— Так он обращается к вам.

Хотела бы я, чтобы эта новость принесла мне хоть каплю радости, но нет, не сейчас, когда я не уверена, что он когда-нибудь снова хоть как-нибудь позовет меня.

Мы достигаем берегов за дверями дворца. Лодка ударяется о камень, и я выпрыгиваю из нее. Перевозчик зовет меня вслед.

— Моя Леди?

Я останавливаюсь, поворачиваясь к его пустому, бумажному лицу.

— Берегите себя. Вы не в безопасности. Легко довериться не тому человеку.

Не уверена, что доверяю кому-либо, кроме Аила, хоть и верю, что Эметрия заботится о нем.

И я должна верить, что она придет, потому что альтернатива слишком ужасна.

Когда я возвращаюсь в комнату Аида, его кровать пуста. Меня охватывает паника. Он умер? Исчезают ли фэйри, умирая?

Но потом я замечаю хвост на коврике за кроватью и обнаруживаю его там, распростертым на полу, бледным, как молоко, и обнимающим псов. Они скулят, когда видят меня, как и он, когда я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к нему.

— Аид!

— Я не хотел… уходить в одиночестве…

— Ты никуда не уйдешь!

Я обхватываю его руками, прижимая его грудь к своей, вдавливая его к кровати. Он все еще невероятно холоден.

— Король ада… замерзающий до смерти… — стонет он, когда я засовываю его ноги под одеяло, — что за… изысканная… ирония…

— Ты не замерзаешь до смерти, — говорю я ему, хотя знаю, что именно это и происходит. Он буквально холодный, как лед. Вокруг рта потрескался иней. Я тянусь рукой, чтобы коснуться его губ.

— Я… я едва тебя чувствую…

Я болезненно сглатываю, забираясь к нему на постель и проскальзывая под одеяло. Он излучает холод. Мне приходится натягивать между нами одеяла, чтобы сохранить хоть половину своего тепла, потому что не могу его отпустить.

— Но я здесь, — говорю я ему. — Я здесь.

— Продолжай… продолжай говорить…

Я не знаю, что говорить.

Псы скулят с пола.

— Поднимайтесь, ребята, — говорю я им. — Грейте своего хозяина.

Они запрыгивают на кровать и устраиваются между нами.

— Расскажи мне приятную историю, — просит он. — Что-то из твоего детства.

Мое детство было полно приятных моментов, но сейчас трудно даже что-то одно отыскать. Трудно представить, что я когда-либо была счастлива, каждое хорошее воспоминание затмевалось муками от наблюдения за его страданиями. Я хочу избавиться от боли, но не могу.

Поэтому я пытаюсь найти что-нибудь, что угодно. Что угодно, лишь бы удержать его здесь, пережить еще одно мгновение, и еще…

— Каждый год в первый день весны мой отец брал меня с собой в Гайд-парк, независимо от погоды, и мы умывались утренней росой. Это должно сохранять тебя красивым.

Аид слабо улыбается.

— Это сработало, — он вздрагивает. — Что еще вы делали? В парке?

— Не знаю. Качались на качелях. Устраивали пикник. Ели мороженое на эстраде, если шел дождь. Раньше я поднимала шумиху, когда моросил дождь, но это стало одной из моих любимых традиций.

— Когда ты перестала?

— Однажды папа решил, что я слишком взрослая, но… Я все равно шла. Не знаю, почему.

— Это… это хорошая традиция…

— Я скучаю по нему.

— Ты… увидишь его снова… скоро…

— Прекрати так говорить!

— Я думал… я думал, ты хочешь домой.

— Но только не в том случае, если больше не увижу тебя!

При этих словах он открывает глаза и смотрит на меня.

— У тебя есть только два дня в мире смертных в год, верно? Ты можешь… провести один из них со мной?

В его взгляде что-то вспыхивает, эмоция, которую я не могу полностью описать, удивление, которое я не могу объяснить. На мгновение его глаза становятся такими же яркими, как всегда.

— Я проведу все… все свои днт с тобой… если… если ты захочешь… этого.

— Очень хочу этого, — говорю я ему. А затем, надеясь, что он поймет:

— Я, правда, очень хочу тебя.

Я целую его в лоб, но прикосновение его кожи посылает через мои губы резкий взрыв холода, отдающийся в груди.

— Извини, — тянет он, видя выражение моего лицо. — Сейчас я не самый приятный.

— Это как-то отличается от обычного?

— Я действительно тебе нравлюсь…

— Ты знаешь, что нравишься мне. Я…

Но он снова отключился и не просыпается, когда я зову его. Я вынуждена наблюдать за медленным вздыманием и ниспаданием его груди, окаменев от страха, что любое движение может стать последним.

Он ведь знает, что нравится мне, верно?

На самом деле, он ведь не собирается умирать, да?

Раздается стук в дверь. Псы лают. Я вскакиваю с кровати, бегу по коридору и обнаруживаю Эметрию, покрасневшую и с белыми глазами.

— Что случилось? — спрашивает она.

Я разрыдалась.

Эметрия влетает в холл, дверь с грохотом за ней захлопывается. Она обхватывает мое лицо, проверяя, нет ли ран, поднимает руки, которые все еще покрыты кровью гоблина.

— Не со мной, с Аидом, — лепечу я. — Думаю, он умирает.

Эметрия бледнеет.

— Что?

Я отстраняюсь от нее, возвращаясь в его комнату.

— Он был чем-то ранен, — спешу я. — Не знаю, чем. Он сказал, что рана отравлена. Мы пытались воспользоваться противоядием, но оно не остановило кровотечение…

Эметрия присаживается рядом с ним на корточки, осматривает брошенный флакон и срывает с его раны свободную повязку. Он стонет, еще не совсем проснувшись.

Псы рычат, но она огрызается в ответ. Они мгновенно замолкают.

— Ты наложила на него швы, — говорит она.

— Я не смогла придумать другого способа остановить кровь. Это… это было неправильно?

Она смотрит на меня снизу вверх.

— Ты остановила его кровотечение, — говорит она, — но, думаю, мне нужно снова открыть рану.

— Что? Зачем?

Она прикладывает к ране пальцы, вытаскивая длинный тонкий предмет из корзины на сгибе руки. Она прикладывает к нему ухо, вслушиваясь в его тело.

— Внутри все еще есть осколок, — заключает она. — Вот почему он не может должным образом исцелиться. Осколок отравляет его, замораживает до…

— До смерти?

Едва заметный кивок.

— Нужно действовать быстро.

Она начинает раскладывать свои инструменты. Глаза Аида распахиваются.

— Эметрия, — говорит он, полу шокированный, полу испуганный. — Что ты…

— Я послала за ней, — объясняю я. — Она здесь, чтобы помочь тебе.

— Ты… ты не должна… Я не хочу, чтобы она здесь была…

— А я не хочу, чтобы ты умер, так что смирись!

Аид ничего на это не говорит, но его глаза расширяются, когда он видит, как Эметрия поднимает заостренный конец своего посоха.

— Нет, — бормочет он, — нет, нет, пожалуйста…

— Это для того, чтобы прорезать поверхность, — говорит она. — Только поверхность…

— Нет, пожалуйста, не надо…

— Я сделаю так быстро, как только смогу, — уверяет его Эметрия. — Я не хочу причинять тебе больше боли, чем нужно…

— Нет…

— Луливер, послушай. Я не хочу причинить тебе боль. Я делаю это, чтобы помочь тебе. Я здесь, чтобы помочь тебе. Возьмись покрепче за руку Сефи и потерпи еще немного.

Аид расслабляется, совсем немного, и я проскальзываю ему за спину, беря обе его руки в свои. Он прижимается ко мне, но когда Эметрия прикладывает лезвие к его ране, плоть начинает шипеть, и этого недостаточно. Он почти раздавливает мои пальцы, и я практически кричу под его напором.

Я и не знала, что люди могут так кричать.

— Луливер, смотри на меня, — отчаянно шепчу я, мой голос хрипит. — Смотри на меня, если можешь. Не думай о том, что она делает. Думай обо мне. Я могу быть голой, если тебе так нравится. Или ты можешь просто подумать о нас, свернувшихся калачиком в конце дня. Думай… думай о дожде. О звуке, который он издает, стуча по крыше. Думай о закатах и звездах. Думай о… думай о…

Эметрия вставила пару щипцов в рану Аида. Он дрожит от ее касаний, но не кричит.

Я не могу подобрать новых слов, поэтому начинаю петь что-то. Какую-то старую песенку, первое, что приходит на ум.

— Из тебя… правда, не выйдет великой певицы.

— О, заткнись.

— Не останавливайся.

На подносе Эметрии что-то звенит.

— Я поняла, — говорит она, глядя на нас. Она обильно наносит на рану что-то густое и маслянистое. От нее идет пар, но, кажется, это не плохо. Рана начинает затягиваться сама по себе. Она вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя на нем пятно крови. Его крови.

Аид откидывается на подушки.

Из ее пальцев струится белый свет, соединяя мышцы и кожу. Рана заживает не полностью, не совсем, но выглядит так, будто все произошло несколько дней или даже недель назад. Она заканчивает его перевязывать и убирает беспорядок, проверяет его пульс и отсчитывает что-то еще с помощью странного прибора, который я не узнаю. Она вздыхает, отпуская его запястье, и идет в ванную, чтобы вымыть руки.

— Теперь с ним все будет в порядке? — спрашиваю я с кровати.

Она не отвечает.

Я выбираюсь из-за его спины, направляясь к ней.

— С ним все будет в порядке?

Эметрия спускает воду из раковины.

— Не знаю. Его организм все еще борется с остатками яда. Для этого я, вероятно, смогу что-нибудь найти, но он также потерял много крови.

— Но он может исцелиться, верно? Так устроены фэйри.

Эметрия сглатывает.

— Чтобы исцеляться, нам нужна наша кровь. Это наша энергия.

— Вы можете сделать что-то вроде… переливания крови?

Она смотрит вниз.

— Не с моей кровью, — говорит она. — Или твоей. Кровь фэйри отличается от человеческой. Это должен быть родственник.

Я бледнею.

— Зера или Арес никогда…

— Нет, я не верю, что Зера сделает это, — говорит Эметрия, ее челюсть напряглась. — Не знаю, как она объяснит отказ двору, но она найдет способ. Однако Арес… он может.

— Он ненавидит его.

— Он завидует ему, как бы глупо и тупо это ни было. Но я верю, что он все еще видит в нем брата, — она делает паузу. — Не уверена, что у нас есть большой выбор.

— Он возненавидит нас за это.

— Он уже ненавидит меня, и, по крайней мере, он будет жив, чтобы ненавидеть меня еще больше. Я заплачу эту цену, — она поворачивается ко мне лицом. — А ты?

— Все, что угодно, — говорю я после паузы. — Я сделаю все, что потребуется.

Она качает головой.

— Когда смертные так говорят, это мало что значит, но ладно, — она выходит из ванной, направляясь к своим корзине и посоху. Ставит пузырек с голубой жидкостью на прикроватный столик.

— Дай ему это, если он проснется. Я вернусь, как только смогу. Оставайся с ним.

— Даже если могла бы пойти куда угодно — не стала бы.

Она замирает.

— Думаю, ты подразумеваешь именно то, что говоришь. Если бы ты могла пойти домой прямо сейчас и не навлекать на себя гнев Зеры, ты бы этого не сделала, верно? Почему? Разве ты не хочешь вернуться домой?

— Да, — честно говорю я. — Но я не могу оставить его. Не так.

Никогда.

Она кивает, выходя из комнаты, и я снова подползаю к нему. Он уже не такой холодный, как раньше, но это не приносит мне особого утешения. Я прижимаюсь к его груди, пытаясь притвориться, что он удерживает меня.

Впервые за долгое время мне снится папа. Снится моя старая кровать, и его огромные руки гладят мои волосы, говоря мне, что все хорошо. Я поддаюсь детскому желанию броситься в его объятия и разрыдаться. Я задыхаюсь под тяжестью мира, задыхаюсь от запаха его джемпера, от знакомого аромата несвежего кофе и старой бумаги.

Я снова просыпаюсь от неистового стука в дверь. Бегу по коридору, чтобы ответить, и нахожу Эметрию с Аресом. Интересно, сколько времени потребовалось, чтобы убедить его?

Он улыбается.

— Смертная, — говорит он. — Эметрия сказала, что мой брат на пороге смерти. Ты собираешься пригласить нас войти?

Я отступаю назад, позволяя им войти и обходя их стороной. Арес очень мало говорит, когда мы приходим а комнату Аида, хотя выражение его лица на мгновение меняется.

— Кровь, говоришь?

Эметрия кивает.

— И что я от этого получу?

— Твой единственный брат вернется к полному здравию?

Он фыркает.

— Я хочу услугу. От тебя, — он кивает на нее, — и от тебя.

— Меня? — вздрагиваю я. — Я — смертная. Я ничего не могу для тебя сделать, и ты не можешь заставить меня это сделать…

— Но я все равно хотел бы ее иметь, — говорит он. — Среди вашего вида все еще есть честь, верно?

— Хорошо, — отрезает Эметрия. — Персефона?

Я поджимаю губы.

— Одна услуга, — соглашаюсь я, надеясь отказать ему, но зная, что все равно дам ему что угодно.

Арес ухмыляется и подтаскивает стул к своему брату. Он расстегивает рубашку. Эметрия откидывает одеяло и переворачивает Аида. Она берет длинный серебряный предмет, нечто среднее между ножом и ручкой, и рисует у него на спине.

Улыбка Ареса меркнет, когда взгляд останавливается на татуировке. Нет, не на татуировке. На старые раны под ней. Он смотрит на Эметрию, но та не встречается с ним взглядом.

Шрамы удивляют его. Он не знал о них. Что значит — не он их оставил.

Эметрия заканчивает выводить узор на спине Аида и рисует аналогичный символ на груди Ареса. Она прикладывает ладони к обоим, образуя между ними связь. Арес стонет, все сильнее, когда под ее ладонями вспыхивает свет, вытягивая что-то из него в Аида.

Это занимает больше времени, чем ожидалось, но, в конце концов, все заканчивается.

— Передохни минутку, — говорит она ему. — Я найду тебе что-нибудь, чтобы зарядиться энергией.

Она покидает комнату.

— Итак, — Арес поворачивается ко мне, — я не мог не заметить, что ты не очарована и не используешь эту возможность, чтобы сбежать. Что это значит? Мой брат так сильно тебя сломал, что теперь ты как прирученный питомец?

Псы рычат на это замечание.

— Не то чтобы в этом было что-то плохое, — добавляет он.

— Я не собираюсь перед тобой оправдываться.

— Поступай, как знаешь. Мне никогда не понять смертных.

— Так же, как мне не понять вас.

— Фэйри? — он поднимает черную бровь. — Или меня в частности?

— Не согласись я на эту услугу, ты бы позволил ему умереть.

Арес мгновение внимательно на меня смотрит.

— Конечно, он стоит на пути моих амбиций, но позволить ему истечь кровью до смерти… это было бы не спортивно. Если я когда-нибудь убью его, уверяю, он будет вооружен.

— Ему невероятно повезло, что у него есть такой брат, как ты.

— Что ж, спасибо, я… — он останавливается. — Это знаменитая ложь смертных, да?

Я поджимаю губы.

— Да.

Арес не выглядит счастливым от того, что мне удалось одурачить его, ни капли. Он свирепо на меня смотрит, и я вспоминаю силу его толчка, когда я падаю на трон, и он наклоняется надо мной.

Не совершила ли я ужасную ошибку?

Эметрия возвращается с бокалом вина и чем-то горячим и дымящимся для Ареса. Он берет оба, и она поворачивается ко мне, пока он занят.

— С тобой все хорошо? — спрашивает она.

— Я в порядке.

Она поднимает бровь.

— У тебя колено кровоточит.

— Да? — я смотрю вниз. Совсем забыла. — Ой.

Она вздыхает, усаживая меня на стул, прежде чем принести таз с водой. Она чистит и перевязывает ссадину. Я все еще чувствую это, хотя уверена, завтра синяки будут сильнее.

Перевязав колено, она омывает мои руки и приносит мне чашу чего-то теплого. Словно свет костра обращается жидкостью и превращает мои суставы в сироп.

Она снова выходит из комнаты, а я впадаю в полудрему, откидываясь на стуле.

Думаю, в какой-то момент Аид просыпается и бормочет что-то Аресу. Его голос слаб, и я хочу подойти к нему, но усталость приковывает меня к месту.

— Что ты здесь делаешь?

Арес фыркает.

— Всегда благодарный. Очевидно, спасаю твою жизнь.

— Удивлен, что ты здесь не для того, чтобы покончить с начатым.

— Заманчиво, но не спортивно, — он делает паузу, и его лицо каменеет. — Я не знал, — говорит он, — что Мама…

— Ты не хотел знать.

Аид переворачивается, и мы оба снова погружаемся в сон.

Я резко просыпаюсь, когда Эметрия собирает свои инструменты под тяжелым одеялом.

— Сейчас с ним все должно быть в порядке, — говорит она мне, встречаясь со мной взглядом. — Лорд Арес? Мы можем идти, как только вы будете готовы.

— Я готов идти, — он встает со стула, снова натягивая рубашку.

— Вы уходите? — спрашиваю я Эметрию.

— Да.

— Разве вы не хотите… лично убедиться, что с ним все в порядке?

— Уверена, ты хорошо о нем позаботишься, — она делает паузу. — Ты спишь с ним?

— Я… Простите?

— Ты спишь с ним? Ранее ты сказала, что он может думать о тебе, обнаженной…

Мои щеки горят.

— Нет.

Пока.

— Очень хорошо.

— Я… я этого не понимаю. Вы явно заботитесь о нем. Так почему вы не хотите остаться?

— Сложно объяснить, — отвечает она. — Береги… береги себя, Сефи.

Она выходит из комнаты, не оглядываясь. Арес делает то же, всего на секунду с чем-то похожим на сожаление. Он открывает рот, словно хочет что-то сказать, но быстро отмахивается.

23. Последсвие

Я просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по волосам, и вздрагиваю от того, что ночь, дни и часы, бывшие до этого, возвращаются в поразительном качестве.

— Сефона.

Я поворачиваюсь лицом к Аиду. Он лежит рядом со мной, раскинув руки, все еще бледный, но цвет кожи лучше прежнего.

Я хватаю его лицо, сжимая так крепко, как только осмеливаюсь.

— Ты жив, — шепчу я, проверяя цвет его глаз. Они яркие и искрящиеся, как шампанское.

Он улыбается мне, реальной, настоящей улыбкой, без проблесков боли внутри.

— Разочарована?

Я бросаюсь в его объятия, с силой рыдая у его шеи.

— Ты напугал меня.

Робкие пальцы тянутся вверх, чтобы прижать меня к себе, хрупкие и нерешительные, но настоящие и живые.

— Прости, — говорит он дрожащим голосом.

Я и сама дрожу в его объятиях, захлебываясь слезами.

— С тобой все в порядке.

— Похоже на то.

— Мы… нам пришлось позвать твоего брата, — говорю я ему. — Прости, у нас не было выбора.

Он замирает.

— Кажется, я помню, что он был здесь, — говорит он. — Он ничего тебе не сделал?

— Нет, нет все в…

— Что он просил взамен на свою помощь?

Я сглатываю.

— Услугу, — говорю я. — От Эметрии… и от меня. Хотя он не может заставить меня что-либо сделать, так что…

Он открывает рот, чтобы заговорить, но я прижимаю пальцы к его губам.

— Не надо. Что бы это ни было. Дело сделано, ты жив, оно того стоило. Не говори ничего.

Он вздыхает, откидываясь на подушки.

Я более внимательно изучаю его лицо.

— Как ты себя чувствуешь?

— Слабым, — сказал он. — Все еще уставшим. Голодным.

— Это хороший знак, — я поглаживаю его волосы, но резко останавливаюсь, осознавая всю интимность этого действия теперь, когда он пришел в себя.

— Я… принесу тебе поесть.

И себе возьму.

Он стонет, когда я встаю с кровати.

— Раз уж надо.

Я делаю несколько шагов и понимаю, что он пытается следовать за мной.

— Что ты делаешь? Возвращайся в постель!

— Ты приказала мне оставаться рядом с тобой. Я должен следовать за тобой, пока ты не прикажешь мне остановиться, — у него не должно быть сил выглядеть таким озорным, но каким-то непостижимым образом ему это удается.

— О, э, хорошо, перестань.

— Ты должна сказать что перестать.

— Я, э, эм… Луливер Эдельсвард Лор, тебе не обязательно оставаться рядом со мной. Я освобождаю тебя от этого приказа.

— Почти жаль, — вздыхает он и падает навзничь. Прямо перед тем, как силы покидают его, я успеваю уложить его на кровать.

Он ухмыляется подо мной.

— Снова меня поцелуешь?

— Нет, — говорю я, надеясь, что взгляд скрывает мой румянец, — пока нет.

— Что ж, ради этого стоит жить…

Я укладываю его обратно и направляюсь на кухню, накручивая кончик волос. Со всем, что произошло между этим моментом и поцелуем, у меня не было времени осмыслить, что это значит.

Ты знаешь, что это значит, говорит мне голос. Ты знаешь, чего он хочет. Чего вы оба хотите.

Но даже если так, значит ли это, что я должна действовать соответственно? Эметрия права. Ирма права. Я — смертная, он — фэйри. Я пробуду здесь всего несколько месяцев, а после он сможет ступать на смертную землю лишь два раза в год. Это не то, у чего может быть будущее, по крайней мере, не дольше нескольких месяцев.

Я разогреваю суп и готовлю поднос на двоих.

У тебя еще есть несколько месяцев.

Я толкаю дверь. Он устало улыбается мне с кровати, и я вспоминаю, каково это — почти потерять его. Я чувствовала, что сделаю все, чтобы удержать его здесь, а теперь, когда он вернулся, пытаюсь придумать оправдания не быть с ним? Что со мной не так?

Он хмурится.

— Все в порядке?

Я боюсь, что хочу тебя слишком сильно. То, как сильно я хочу тебя, ошеломляет.

Я делаю осторожный вдох, ставлю поднос рядом с его кроватью и сажусь на стул, который оставил Арес. Кажется неправильным быть так далеко, но я боюсь, что разобьюсь вдребезги, если пойду ближе.

— Ты… ты помнишь, что произошло, когда я впервые затащила тебя сюда? Что… что было сказано?

— Да, — отвечает он.

— И… и что было сделано?

— Да.

— Верно. До тех пор, пока это ясно.

— Ты жалеешь об этом?

Я замираю, всего на секунду.

— Ни о едином слове, — говорю я. — Просто не хотела, чтобы это произошло так, — я протягиваю ему флакон Эметрии. — Она сказала дать тебе это.

Он откидывает шею назад, корча гримасу.

— Мерзкое. Неверное, она оставила его, чтобы досадить мне.

— Она заботится о тебе.

Он ничего на это не говорит, но наклоняет голову.

— Что ты о ней думаешь?

— Если честно, у меня нет о ней особого мнения, кроме того, что я знаю, что она заботится о тебе… хотя пыталась очаровать меня, чтобы я забыла то, о чем мы говорили на Солнцестоянии. Твоя метка сделала свое дело

— Видимо.

— Вообще-то, Арес тоже пытался после вечеринки. Но не получилось.

Он хмурится.

— К тому времени моя метка должна была исчезнуть.

— Так я и думала, но на мне не было ожерелья, и я все еще могу быть очарована — ты смог очаровать меня прошлой ночью.

Он улыбается, без сомнения, вспоминая сказанные слова.

— Я исключительно хорош в очаровании.

— Даже будучи полумертвым?

— Возможно, тебя легко очаровать.

Я поднимаю бровь.

— Может, у тебя развивается сопротивление, но оно позволяет тебе быть очарованной, когда ты этого хочешь.

— Может ли это произойти? Развиться сопротивление?

— Это не редкость для некоторых смертных или тех, кто ранее был сильно очарован.

— Чего у меня не было. Может, это подземный мир на меня воздействует.

— Или наоборот.

Я хмурюсь.

— Здесь намного лучше, когда ты есть.

Я заливаюсь краской и беру суп, чтобы было чем отвести взгляд. Я съедаю его практически на одном вдохе; не помню, когда в последний раз ела. Аид берет свою миску, осторожно на меня поглядывая.

— Я поставил тебя в неловкое положение?

— Нет, — говорю я, вытирая подбородок. — Да, — говорю я из ванной, радуясь, что он не видит моего лица. — Я просто… немного ошеломлена. Видишь ли, все в моей жизни становится лучше, когда в ней есть ты, и ты мне очень, очень нравишься. Ужасающим, похожим на падение со скалы образом. Если во всем этом какой-то смысл?

— Да, — говорит он, — потому что я тоже в ужасе от того, что испытываю к тебе.

Я оборачиваюсь, и он оказывается прямо за мной.

— Ты должен лежать в постели.

— Ляг со мной. Нам не обязательно о чем-то говорить, если ты этого не хочешь.

Я киваю, мое горло совершенно пересохло, и он ведет меня обратно к кровати. Я ложусь, мои руки скользят вдоль его позвоночника, и он напрягается, когда мои пальцы случайно касаются одного из его шрамов.

— Они все еще болят? — спрашиваю я его.

— Нет, — говорит он. — Просто, раньше я никогда и никому не разрешал к ним прикасаться.

Я убираю руку, но он ловит ее, лаская мою ладонь большим пальцем.

— Я не возражаю, если это будешь ты, — говорит он.

Я так сильно хочу опять его поцеловать, что это причиняет боль, но я чувствую, что мы взорвемся, что я разрушу его исцеляющееся тело силой этого, и у меня все еще есть вопросы, все еще есть слова, что я должна сказать.

— Я… я не хочу заставлять тебя говорить о том, что тебе неприятно, но… Я надеюсь, ты захочешь поговорить о них со мной, — я делаю осторожный вдох. — Шрамы на спине. Ими одаривала тебя мать, да?

Аид отворачивается и смотрит в потолок.

— Только тогда, когда я действительно, по-настоящему ее разочаровывал.

— Аид…

— Я никогда никому не рассказывал. Думаю, Эметрия знает. Но так же никому не рассказывала.

Я наклоняюсь к нему, беря его руки в свои.

— Потому что тебе стыдно.

Едва заметный кивок.

— Даже если знаешь, что не тебе должно быть. А ей.

Кивок.

— Потому что это говорит о ней гораздо больше, чем о тебе. Это ничего о тебе не говорит.

Кивок.

— И ты знаешь, что не заслужил этого.

Он замирает.

— Аид?

— Есть… есть разница между знание чего-то и чувством этого.

Я притягиваю его руки, целуя.

— Надеюсь, однажды ты почувствуешь это так же остро, как я, — я целую его в щеки. — Ты не заслужил ничего плохого в своей жизни, лишь все хорошее.

Он сжимает мои пальцы.

— Не совсем все.

Это никуда не годится. Я сокращаю расстояние между нами, скользя руками по его щекам, прижимаясь губами к его. Он слегка сопротивляется, словно я застала его врасплох, но за считанные секунды смягчается, позволяя мне чувствовать его теплые и живые губы под моими. Его руки обнимают меня за талию, притягивая ближе, пальцы гладят изгибы под ночной рубашкой.

Кажется, я ношу ее уже несколько дней. Мне все равно. Мои пальцы запутались в его волосах, когда поцелуй углубился во что-то, похожее на лесной пожар.

Я уже целовалась раньше с несколькими людьми. Но никогда не испытывала ничего подобного этому поцелую. Он был почти болезненным, точно в нескольких дюймах от кожи проносится пламя, и все же мне хочется окунуться в это пеклище.

Инстинктивно и перебираюсь к нему на колени, раздвигая ноги по обе стороны от него…

Он издает тихий стон, и я отскакиваю назад.

— Прости. Я не подумала…

— Это того стоило, — хрипит он, хватаясь за бок.

— Я знаю, что ты не лжешь, но выражение лица не столь убедительно.

— Я буду в полном порядке… через некоторое время… может быть, день или два, — он стонет, откидываясь на подушки. — Я наконец-то тебе нравлюсь, но мне все равно приходится ждать, чтобы целовать тебя.

Я смеюсь.

— Наконец-то? На самом деле, мы не так давно друг друга знаем.

Аид делает паузу.

— Ты нравишься мне с того момента, как мы встретились.

— Что!? Но… это была действительно странная встреча!

— Да, она, конечно, была странной. Не проси меня объяснить, что это было, не сейчас, но… — он сглатывает, глядя в потолок, одной рукой все еще прижимая рану. — Я думал, что умру, — говорит он. — Это не первый раз, когда я думаю об этом. Но первый раз, когда я действительно этого не хотел. Впервые я почувствовал, что у меня есть то, ради чего стоит жить. В то же время это, казалось, не имело значения. Это не имело значения, потому что там была ты. Я посмотрел смерти в лицо и сказал, что она может забрать меня, если я смогу поцеловать тебя. Пока тебе не было все равно, это не имело значения. Ты была для меня самым важным в мире, — он делает паузу. — Ты всегда была для меня самым важным в мире. Сефона, с того момента, когда впервые тебя увидел, я…

Я накрываю его грудь и нежно целую его губы, так нежно, как только могу.

— Знаю, — говорю я, ложась рядом с ним. — Все в порядке. Я чувствую то же.

— Ты не понимаешь, — говорит он. — Ты не можешь. Но спасибо за твою блестящую ложь, прекрасная смертная богиня.

24. Ночная Встреча

Мне снится, что сегодня первый день весны, и мы с Папой идем в парк. Мне шесть или семь. Я предлагаю свое мороженое грустному мальчику с пушистыми черными крыльями утенка. Я прочитала ему «Питера Пэна».

Другие дети дразнят его из-за крыльев, поэтому я бросаю в них песком.

— Сефи! Это не очень приятно! — говорит голос, который я знаю лишь во сне. Это голос Дафны, голос Мамы. Я поднимаю глаза и вижу, что она хмурится, покачивая на руках ребенка. Моего младшего брата. Того, который, я надеялась, у меня будет, если она вернется.

— Они дразнили Луливера, Мам!

— Пусть его дразнят, — произносит ледяной голос, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть сидящую на качелях королеву фэйри. — Он рожден, чтобы быть сломленным.

Сцена меняется. Дети превращаются в гоблинов и бесов, их черты искажаются во что-то отвратительное. Природа претендует на парк, захватывая скалодром, качели, тоннели. Это должно быть красиво, но кажется, что здесь темно, как на кладбище.

Существа бросаются к Луливеру, дергают его за перья, вырывают их и бросают на землю. Кровь забрызгивает траву и, высыхая, превращается в пепел и пыль. Воздух становится серым, а мальчик кричит.

Внутри меня взрывается паника. Я хочу помочь ему, но не могу. В моей руке появляется золотая рапира.

Зера смеется. Высоким, жестким смехом.

— Ты не можешь ею пользоваться, — говорит она. — Ты никогда не станешь по-настоящему одной из нас. Ты рождена, чтобы умереть.

Я резко просыпаюсь, Аид склонился надо мной. Я снова заснула в его постели.

— С тобой все в порядке? — спрашивает он.

— Кошмар, — говорю я ему. — Дети были грубы с тобой. Кроме того, твоя мать, возможно, разрушила мир.

Он фыркает.

— Приоритеты, Сефи.

— Нет, — говорю я, наклоняясь, чтобы быстро чмокнуть его в губы.

Он выглядит совершенно сбитым с толку этим ощущением, и я пользуюсь моментом, переворачивая его, чтобы осмотреть рану. Поверхность зажила, оставив лишь шрам, но кожа вокруг все еще сморщенная и красная.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я его.

— Словно на мне сидит красивая девушка…

— Это не ответ.

— Мне правда нужно снова туда пойти…

— И это тоже не ответ. И если ты выйдешь туда и снова пострадаешь из-за того, что не сможешь защититься, я сама тебя убью.

Он бледнеет.

— Это ложь, Луливер. Это значит, что я забочусь о тебе.

— Верно, — говорит он, будто не совсем уверен.

— Итак, повторяю, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — надувает он губы, смягчаясь, — все еще немного устало. И будто… не могу слишком много двигаться.

— Еще один день в постели, — заявляю я, натягивая одеяло, а сама выбираясь из-под него.

— Ты не останешься со мной?

— Хочу принять душ. Я мерзкая.

— Нет, это не так.

Я качаю головой.

— На тебе очаровательные розовые очки, но я приму душ.

— Мне бы не помешала ванна.

— В своем нынешнем состоянии ты утопишься в ней.

— Нет, если ты будешь со мной.

Я поворачиваюсь, чтобы скрыть румянец, жалея, что не спала в чем-то большем, чем в нижнем платье.

— Сефи?

— Хорошо, — говорю я, — но мы не пойдем полностью голыми.

Он вздыхает.

— Справедливо, — говорит он. — Полностью обнаженная, ты не сможешь передо мной устоять.

Я издаю писк. Он выгибает бровь.

— Ну, я девственница, — говорю я. — Просто… выкладываю все, как есть.

Его глаза расширяются, совсем чуть-чуть.

— Вы с твоим парнем никогда…

— Это и значит «девственница»… — я делаю осторожный вдох, качая головой. — Мы не пробыли вместе так долго, и были еще юнцами. Скрываться от родителей тоже непросто. Ни один из нас не был вполне готов, и все закончилось до того, как что-то в наших отношениях успело поменяться.

— Тебе не нужно объяснять…

— Я хочу. Хочу все тебе рассказать.

Он делает паузу.

— Я тоже хочу все тебе рассказать, — на мгновение он отводит взгляд. — Нам не нужно ничего делать, если ты чувствуешь себя хоть немного некомфортно…

Я наклоняюсь и целую его.

— С тобой, если это когда-нибудь и неудобно, то только в хорошем смысле. Новом и захватывающем. А теперь, дай мне несколько минут, чтобы наполнить ванну и разобраться с нашим завтраком.

Он ухмыляется.

— Ванна уже течет.

— Перестань впустую тратить свою магию! И нам все еще нужен завтрак. Не вызывай его!

— Как прикажет моя леди…

Мы оба вздыхаем, по совершенно разным причинам, и я выхожу из комнаты, чтобы приготовить завтрак. Я передаю его ему, и сама откусываю пару кусочков, пока проверяю ванну, прежде чем вернуться в свою комнату, чтобы покормить Пандору. Она мяукает, требуя внимания, и я уделяю ей несколько минут, пока чищу зубы и надеваю нижнее платье, которое не носила несколько дней подряд, прекрасно понимая, что скоро оно промокнет.

Я расчесываю волосы, но, по-моему, от этого только хуже.

Проверяю ванну. Она почти полна, так что я возвращаюсь в комнату Аида. Он прислонился к стене. Я ныряю под его руку, принимая на себя часть его веса.

Он улыбается.

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что ты удивительно сильна для смертной?

— Нет, — говорю я, смеясь и вспоминая все те случаи, когда Либби била меня. — К сожалению, думаю, это больше отражает твое нынешнее состояние.

— О, это немного ранит, — он пытается подавить стон, когда я тащу его из комнаты. — Ты изменилась?

— Нет.

Не уверена, верит ли он мне, то ли он привык к моей способности лгать, то ли настолько привык к тому, что люди этого не умеют, что не ставит слова под сомнение. Мы шаркаем в ванну. Сначала я опускаю его, а затем сажусь, чтобы скользнуть туда самой.

Аид хватает меня за ногу раньше, чем я успеваю это сделать, его глаза расширились.

— Что случилось с твоим коленом?

Наверное, старое нижнее платье было длиннее, или в последние дни я провела слишком много времени в его постели.

— О, я упала, когда шла за Эметрией.

— Это было несколько дней назад!

Я пристально смотрю на него.

— Ты правда не знаешь, сколько времени смертным требуется на исцеление, да?

Он качает головой.

— У нас очень легко остаются шрамы, — я поднимаю ногу из воды, указывая на круглый шрам на лодыжке. — Упала с велосипеда, когда мне было девять. Даже не сильно.

Аид скользит пальцами по шраму, притягивает мою лодыжку к губам и целует это место.

— Отвратительный велосипед.

— Этот, — говорю я, указывая на самый маленький и тонкий шрам на тыльной стороне ладони, — я получила от Пандоры, когда мы впервые привели ее домой.

Он подносит мою руку к губам.

— Я же говорил тебе, что она мерзкое чудовище.

— Она не мерзкое чудовище! У нее просто проблемы с доверием.

— Ты слишком добра к сломанным вещам.

— Это потому, что «сломанный» не значит «непоправимый»… — он хватает меня за талию и тянет в воду, приближая мои губы к своим. Мы опускаемся на колени, снимая с него давление, и мне приходится сдерживаться, чтобы не броситься на него.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— Я не возражаю.

— А я — да, — я отстраняюсь, подталкивая его к одному из вырезанных в ванне выступов и хватаю полотенце у него за спиной. Я прикладываю его к его груди, смывая грязь, пот и кровь, которые мне так и не удалось смыть. Он поливает воду мне на плечи, делая то же самое.

— Расскажи мне больше о своих шрамах, — шепчет он.

— М-м, на большом пальце от кухонного травмы…

Он целует ее.

— Ожог на запястье.

Его губы касаются этого места.

У меня есть небольшая ссадина на бедре от падения с дерева в десять лет, но, не думаю, что вынесу это, если он поцелует меня там прямо сейчас.

— Есть что-нибудь на моих губах? Клянусь, я…

Он захватывает мой рот своим, его язык касается моих губ, и глубоко внутри поднимается жар, который невозможно игнорировать. Я позволяю ему притянуть меня ближе, скользя руками по его шее, а ногами — по коленям, нежно пристраиваясь к нему. Я чувствую, что разбираюсь на осколки.

— Луливер, — выдыхаю я.

Он стонет в мои губы, и внезапно исчезают все слова, остается лишь головокружительный, дикий, пьянящий жар его кожи на моей, его рук на моей плоти, его губ на моей шее.

— Сефона, — мурлычет он, но после его голос переходит в стон, и я понимаю, что мое колено прижато к его ране.

— Прости!

— Не смей вставать с моих колен…

— Теперь ты приказываешь мне?

Он замирает.

— Нет, — говорит он. — Никогда. Игривая просьба — может быть.

— Я не готова спать с тобой, — говорю я ему.

Он улыбается, но лишь слегка.

— Может, я тоже не готов спать с тобой.

— Что это значит? Ты никогда не…

— Нет, у меня было, — говорит он, — но… между девственником и знатоком есть разница. Я не искусен в любви. И я боюсь.

Я наклоняю к нему голову.

— Чего?

— Разочаровать тебя. Стать разгаданным тобой, — он перекидывает мои влажные волосы через плечо. — Это слишком, Сефи. Всего этого слишком много.

Я целую его в щеку.

— Мы можем двигаться медленно. У нас есть время.

Он целует пульсирующую жилку на моей шее, его рука все еще в моих волосах. Я отстраняюсь прежде, чем мы снова забудемся.

— Давай сделаем то, ради чего пришли сюда, — говорю я ему.

Его губы не отрываются от моей кожи.

— Я и делаю.

— Нет. Мытье.

— Ладно.

Он скрещивает руки на груди, и мне требуется вся моя стойкость, чтобы не раззадорить его вновь.

Наконец, вымывшись, я отвожу его обратно в комнату и угощаю одеялами и едой, прежде чем вернуться к себе. Я вытираю волосы полотенцем и впервые за много дней одеваюсь должным образом, а затем, ничего не сказав Аиду, крадусь за двери дворца и жду у берега реки. Я не настолько глупа, чтобы пойти к мосту в одиночку. Не будь я в отчаянии, и в первый раз не сделала бы этого.

Мне не приходится долго ждать Перевозчика.

— Леди Персефона, — говорит он, кланяясь.

— Он жив, — говорю я ему, — спасибо.

— Не думайте об этом.

— Тут все в порядке? Уровни гоблинов…

— За последние несколько дней мы потеряли несколько душ, — сообщает он. — Число наших скелетов-воинов сокращается. Мы можем продержаться еще несколько дней.

— Хорошо.

— Вы должны сказать ему, чтобы он нанял действующих фэйцев, — говорит он. — Они не нуждаются в повторной сборке.

— Почему ты думаешь, что он меня послушает?

— Я думаю, вы единственная, кого он послушает.

Я улыбаюсь этому, но быстро отбрасываю в сторону.

— Как думаешь, кто стоял за отравлением? — спрашиваю я его.

— Это сделали пикси, — говорит он.

— Я тоже так слышала. Но разве они… разве пикси обычно не приходят из Благого Двора?

— Пикси — одни из немногих, кто принадлежит к обоим, одни объединяются с Благими Дворами, другие под руководством Валериана.

— Значит, это мог быть кто угодно.

Он торжественно кивает.

— А что думаешь ты? Зера хочет его смерти?

Мгновение он молчит.

— Да, — медленно отвечает он. — Думаю, она хочет.

Я не могу представить себе, каково это — расти вот так, испытывая на себе ярость единственного человека, который должен любить тебя, защищать. Я предпочла бы и вовсе не иметь матери, чем такую.

Мне больше не о чем спросить Перевозчика.

— Спасибо, — говорю я ему.

— Берегите себя, Леди Персефона.

Я возвращаюсь во дворец. Аид встречает меня у своей двери.

— Я слышал, как ты уходила, — говорит он, в его голосе нарастает паника, когда я дергаю его обратно к кровати. — Почему ты…

— Я ходило поблагодарить Перевозчика за его помощь на днях, — спешу я, дважды проверяя его рану. — Я никуда не уходила.

— Он говорил что-нибудь о…

— Еще несколько гоблинов, но он и твои прекрасные скелеты-воины справятся с этим. Не волнуйся.

— Если это ложь…

— Не заставляй меня говорить больше, — прошу я. — Пожалуйста. Я не хочу лгать, но пока ты не можешь пойти туда, понимаешь? Не уверена, что ты даже меня одолеть сможешь.

Он прижимает меня к кровати, заваливаясь сверху, и широко расправляет крылья.

— Смог.

Я давлю на рану, обхватывая ногами его талию и переворачивая его не спину — джвижение, которое Либби так часто практиковала на мне.

Его крылья исчезают.

— Уверен?

Аид сглатывает, в уголках его губ появляется усмешка. Я прижимаюсь к нему губами прежде, чем на его лице успевает расползтись ухмылка, и внезапно льну к его груди, вдыхая запах.

Он напрягается подо мной от боли, и секунду спустя я скатываюсь с него, тяжело дыша. Стон, который он издает, когда я слезаю с него, громче стона боли.

— Новое правило, — говорю я ему. — Ты не встанешь с этой кровати, пока не сможешь целоваться со мной, не морщась.

Аид ухмыляется, притягивая меня на сгиб своей руки. Одна рука переплетается с моей, другая перебирает мои волосы. Я никогда не чувствовала себя настолько частью другого человека, никогда не была до нелепого неуверенной, где кончаюсь я и начинается он. Пламя в огне и то легче было бы разделить.

— Это самая горячая вещь, которую кто-либо когда-либо говорил мне, — произносит он. — Десять минут, и мы попробуем снова.

— Десять минут?

— Мы, фэйри, быстро исцеляемся.

— Но… десять минут?

— Думаю, лишь столько я могу выдержать, не целуя тебя.

Я утыкаюсь в его плечо, чтобы скрыть свой румянец, и он целует меня в макушку вместо губ.

По крайней мере, эти десять минут.

На следующий день Атд справляется с моим вызовом, и хотя я все еще не до конца уверена, что он полностью восстановился, я знаю, что не смогу удерживать его вечно. Я провожаю его до двери, как властная наседка.

— Будь осторожен, насколько это возможно. Не затевай слишком много боев. Положись на своих воинов.

— Так и сделаю.

— И… пожалуйста, подумай о том, чтобы нанять действующих живых фэйцев, чья помощь будет эффективней, если что-нибудь случится?

Он вздыхает.

— Если ты настаиваешь.

— Хорошо. Также, я кое-что для тебя приготовила. Стой здесь, — я бегу на кухню и возвращаюсь с ланч боксом. — Я приготовила тебе обед. Но не жди этого каждый день. Я не домохозяйка 1950-х годов, спасибо.

Он смотрит на коробку в своих руках, глаза сияют.

— Это слишком смущает? Слишком слащаво? Это так, да? Тебе не обязательно брать ее. Я оставлю ее здесь.

Я пытаюсь вернуть коробку обратно. Хватка Аида усиливается.

— Смущает? Ты шутишь? — он достает маркер и высоким изящным почерком пишет сверху: «Персефона сделала это для меня». Почему все в нем так прекрасно? Даже почерк не может быть уродливым? — Не могу дождаться, чтобы показать это остальным!

— Всем до единого.

— Мои скелеты-воины будут трещать от восторга.

— Потому что ты создаешь их.

Он светится, подходя для прощального поцелуя, и исчезает, забрав псов с собой.

Я стараюсь занять себя как можно большим количеством продуктивных дел, включая чтение некоторых книг, которые меня, вероятно, заставили бы прочитать, учись я все еще в школе. Знаю, после месяцев пропущенной школьной программы, экзамены сдать будет невозможно, но я полна решимости выполнить хотя бы часть программы, которую потребуют мои фальшивые результаты, тем более что пребывание здесь больше не кажется наказание, как это было раньше. Предложение Аида достать мне бесплатный пропуск в университет раньше было наградой за пережитый опыт, но теперь награда…

Он, если честно.

О боже, у меня действительно все плохо.

Часы проходят в невыносимой агонии. У меня нет никакого желания копаться в саду; он слишком далеко, чтобы услышать, когда Аид вернется. Поэтому большую часть дня я провожу, складывая бумажных птичек, которых собираю вместе и вешаю над его кроватью, украшая несколькими сладостями. Это то, что, уверена, он оценит, хотя, очень надеюсь, не упомянет об этом. Меня смущает, как сильно он нравится мне таким, какой он есть.

Кажется, тянутся дни, прежде чем я снова слышу, как открывается дверь.

Я выбегаю из комнаты и бросаюсь в его объятия, врезаясь в него так быстро, что нас уносит в стену. Мои руки обвиваются вокруг его шеи, губы тянутся к его губам.

У него вкус шоколада и огня, точно пламя стало твердым. Мне хочется поглотить его поцелуй.

Несколько секунд спустя он целует меня в ответ, поднимая на руки и разворачивая так, чтобы я оказалась прижатой к стене, а он смог вложить в поцелуй всю силу. Его язык касается моих губ. Будь у меня хоть малейшее желание оторваться от его губ, я бы застонала, но у меня его нет. Мне нужно больше.

Его руки блуждают по моей спине, полу цепляясь, полу требуя. Он шепчет мое имя, выдыхая его в мою шею. Я чувствую, как таю от его прикосновений, растекаясь лужицей.

— Добрый вечер, — говорю я на одном дыхании.

Он обхватывает мое лицо руками, глядя на меня так, словно я создание из дыма и тени, и могу исчезнуть в ту же минуту, как он перестанет смотреть.

Долгое мгновение он ничего не говорит. А после:

— Ты само совершенство, — его голос полон странного, томительного благоговения, которое почти так же сильно заставляет меня дрожать, как его поцелуи.

— Несмотря на мой ужасный вкус в винах, я не всегда говорю правду, заворачиваюсь в одеяло и могу подпалить ужин?

— Особенно из-за всего этого. Иначе я стал бы думать, что ты нереальна, что я наколдовал тебя чарами.

Его слова разносятся по коридору, шокируя меня своей весомостью.

Я снова целую его, нежно и долго.

— Чары способны на такое?

— Нет, — шепчет он, — но я был бы не против, чтобы меня немного убедили.

Я вожу по коже его груди маленькими кругами, кончики моих пальцев движутся вверх, скользя по ключице, обводя шею, но, щеки, брови. Невероятно мягкие губы

Зарываюсь пальцами в его волосы и притягиваю его к своим губам, точно желая задержать их там навсегда.

Он уклоняется, ставя меня на пол.

— Мне нужна минутка, — говорит он.

— На что?

— Увидишь.

Он открывает дверь на кухню.

— Это связано с сексом?

— Он выскакивает обратно, брови взлетают вверх.

— Не все сводится к сексу, дорогая Сефона. И, серьезно, кухня?

— Секс на столешнице звучит горячо.

— Секс на столешнице звучит неудобно. И для нашего первого раза?

— Хорошо, — говорю я, поднимая руки. — Дай знать, как будешь готов.

Он исчезает, а я расхаживаю по коридору, галая, что он задумал. Я не слышу особого движения. Должно быть, он что-то начаровывает.

Дверь открывается, и он вводит меня внутрь. Стол эффектно накрыт, на мерцающей черной поверхности горят букет бумажных роз и серебряные подсвечники. На заднем плане играет тихая музыка, и вся комната залита теплым, пьянящим светом.

— Это прекрасно.

— Боюсь, в основном чары, — говорит он. — Хотя над розами я работаю уже некоторое время.

— Я люблю их, — я поворачиваюсь к нему, на полпути к тому, чтобы сказать, что люблю кое-что еще, но ловлю его нервный взгляд. — Все хорошо? Я даже забыла спросить, как прошел твой день. Все…

— Мой день прошел прекрасно, — говорит он. — Но дело не в этом, а в… — он делает глубокий вдох. — Знаю, вероятно, это прозвучит нелепо, поскольку мы должны быть вне таких ярлыков, и я знаю, что это, конечно, не навсегда, и что мы ограничены в возможностях проводить свидания, поэтому это, возможно, условный вопрос, но…

— Выкладывай.

— Ты станешь моей девушкой?

Это такой глупый вопрос, не из-за какой-либо из сказанных причин. Вопрос глуп потому, что он нервничает, хотя для этого нет абсолютно никакого повода и потому, что, как он может не знать моего ответа?

— Ты смеешься, — говорит он, — почему ты смеешься?

— Что? Я? Клянусь, это… ладно, может быть, немного.

— Я что-то не так сказал? Я могу…

— Нет, нет! Ты все прекрасно сказал. Просто… я никогда… знаешь, никто так не говорит.

— Нет? — он хмурится. — Как спрашивал твой предыдущий парень?

— Хм. Он спросил, не хочу ли я пойти с ним на свидание, я сказала «да», мы поцеловались за кинотеатром, и все.

Аид пристально на меня смотрит.

— Меня обмануло все, что я когда-либо смотрел и читал.

— Все в порядке, — говорю я, переплетая наши пальцы, — твой вариант мне больше нравится, — я наклоняюсь, чтобы поцеловать, обнимаю руками его шею.

— Это значит «да»?

— Что? О Боже, да! Конечно, да. Я буду твоей девушкой, Аид, хотя это звучит как смехотворно преуменьшительное слово для того, кем мы друг другу являемся.

Аид ухмыляется и целует меня в шею.

— Если хочешь, позже мы можем придумать другие слова. Есть несколько очень хорошеньких кельтских терминов и несколько подходящих среднеанглийских. Hertis root — «корень моего сердца», culver — «голубка», «сердца свет» — Мо shíorghra, M'fhíorgrá…

С каждым словом он оставляет на моей шее поцелуй, и меня перестает волновать, что значит каждое из них. Я люблю каждый звук, каждую ласку, но ничего не жажду так, как прикосновений. Я обхватываю его ногами, и он приподнимает меня над столешницей. Я притягиваю его к себе, прижимаясь и целуя так глубоко, что можно утонуть. Аид стонет в мои губы, его руки движутся вверх по моим бокам, останавливаясь на спине, где он впивается в меня руками, словно я в любой момент могу упасть.

Я отстраняюсь, ровно настолько, чтобы заговорить.

— Знаешь, ты можешь касаться меня и в других местах

Он сглатывает.

— В каких… каких именно?

— В любых, которые тебе нравятся, — говорю я, ухмыляясь и вновь прижимаясь к его губам, наслаждаясь выражением крайнего замешательства на его лице.

— Черт возьми, Сефи, мужчина может сломаться от желания обладать тобой.

— Тогда хорошо, что я у тебя есть, — я целую его в шею. — И всегда буду.

Он стонет, снова забываясь поцелуем. Конечно, это ложь, наши часы тикают. Однажды мир смертных вновь заявит на меня права, похоронив его подо мной. Но в этот момент это не похоже на ложь. Я целиком и полностью принадлежу ему, и мои сердце и душа останутся с ним, даже когда меня вынудят покинуть его.

25. Урок Порочности

Той ночью, когда он пытается пожелать мне спокойной ночи у моей двери, я не отпускаю его руку.

— Аид?

— Да?

— Ты не против разделить со мной постель? Без… без того, чтобы все зашло слишком далеко?

Аид усмехается, проходя в комнату. Он захлопывает ногой дверь.

— С радостью, — говорит он. — Как далеко это «слишком далеко»?

— Я хочу, чтобы ты целовал меня до полного исступления, а потом свернулся калачиков в моих объятиях.

Он сбивает меня с ног и валит на кровать, становясь моей личной клеткой. Он целует мою шею, бормоча что-то в кожу.

— Как прикажет моя леди…

Он приглушает свет почти до темноты, и его поцелуи, его прикосновения пронзают меня насквозь, проникая в самое нутро, угрожая зажечь что-то глубоко внутри. Мы — кремень и трут, искрящиеся, огнеопасные, бесконечные и хрупкие одновременно. Его руки исследуют мою кожу, а я провожу своими по его, проскальзывая в новые места.

Внезапно он отстраняется.

— Прости, — выпаливаю я, — я не хотела… Я сделала что-то не так?

— Нет, — говорит он, — не ты, — между нами тянется долгая пауза, и я задаюсь вопросом, должна ли я прикоснуться к нему или подождать, пока он объяснит. — Я… я должен кое-что тебе рассказать. Секрет. Почти последний.

— Все хорошо.

— Ты меня видишь?

— Нет, — я пытаюсь подавить панику от серьезности в его голосе. — Может, нам включить свет.

— Нет. Мне нужно… мне нужно, чтобы ты меня не видела. Только так.

Мое сердце сжимается внутри, разрываясь от ужаса. Я знаю, что мне не понравится то, что он скажет, но я должна выслушать. Должна дать ему высказаться.

— В основном, секс для фэйри крайне обычен, — начинает он медленно. — Есть некоторые, кто в нем просто не заинтересован — Афина, например, — но остальные относятся к этому так, словно это ничего не значит. Просто очередной прием пищи. И такой же частый. Это больше, чем просто принуждение к участию, это… предложение. Все это делают.

— Я потерял девственность на вечеринке. Я был очень юн и пьян до беспамятства. Я едва понимал, что делаю, только то, что от меня этого ожидали, что люди смеялись и подначивали меня. Она была намного старше. Знала, что делает. Мне это не нравилось. А потом наступил момент, когда я действительно наслаждался этим, и тогда я почувствовал себя так же ужасно. Испытывал отвращение к самому себе и к… ко всему остальному. Не было никого, никого, с кем я мог бы поговорить. В конце концов, это было ради забавы, верно? Так что, если мне это не понравилось, значит со мной что-то не так. Я даже помню взгляд Зеры после этого, она точно… точно гордилась.

Я сглатываю, надеясь, что он не смотрит на меня, потому что я абсолютно уверена, на моем лице убийственное выражение. Я хочу убить эту женщину. Я действительно хочу ее убить.

— Дело в том, — продолжает он, — что как только ты сделал нечто подобное, люди и дальше этого ожидают. Вечеринка за вечеринкой женщины навязывали мне себя. Я пытался завести любовницу, надеясь, что, если у меня будет постоянный партнер, люди оставят меня в покое. Только они этого не сделали, не всерьез, и у меня не могло быть постоянной любовницы, потому что с ними я не мог быть самим собой. Я не хотел их.

— Затем, однажды на вечеринке появилась смертная девушка. Она выглядела перепуганной и очарованной ровно настолько, чтобы молчала, и мне нестерпимо захотелось вытащить ее оттуда. Поэтому я заставил ее выпить мое вино и увел. Я не прикасался к ней. Ничего не сделал. Ч оберегал ее и очаровывал, говоря себе, что просто подержу ее у себя несколько дней и отправлю обратно с кем-нибудь заслуживающим доверие, в день солнцестояния, до него оставалась неделя. Время пришло, и Арес вывел ее наружу… Он пытался заставить ее что-то сделать, но это было слишком, и она просто сломалась и начала рыдать и кричать. Все подумали, что я сделал с ней что-то ужасное.

— И после этого… придворные женщины стали обходить меня стороной, оставляя в покое. Я поощрял эти слухи. Забирал больше смертных, очаровывал их, чтобы они говорили невообразимые вещи, все время кричали, ничего не чувствуя. Это подорвало мою репутацию. Но спасло меня от опасности. Никто не подходил ко мне. Я не хотел, чтобы рядом со мной кто-то был, — в его голосе звучала тяжелая, неприкрытая боль, и что-то внутри меня пошло трещинами от его слов. — Никто, кроме тебя, Сефи. Всегда только ты.

После он долго молчит, тяжело дыша. Мой голос иссяк.

— Скажи что-нибудь, — умоляет он.

Я подаюсь вперед на матрасе.

— Могу я коснуться тебя?

— Да.

В темноте я нахожу его лицо. Его щеки мокрые, и я собираю катящиеся слезы поцелуями, потом нахожу его лоб, прислоняясь своим.

— Прости, — говорю я. — Мне очень, очень жаль.

— Я… я бы сказал, что все в порядке, но…

— Я знаю, — шепчу я. — Знаю.

Мы целуемся нежно и кратко.

— Я хочу тебя, — говорит он, — но у меня никогда раньше не было секса с кем-то, кого я хотел, и это пугает. Все это напряжение и нервы первого раза вместе с…

— Каким-то серьезным эмоциональным и физическим багажом?

Он осторожно выдыхает.

— Да.

— Есть… что-нибудь, что я могу сделать?

Он сглатывает.

— Продолжать быть собой, восхитительной, замечательной, терпеливой?

— Думаю, это мне под силу.

Я снова целую его, и мы ложимся рядышком. Он засыпает а моих объятиях, щекой прижимаясь к моему животу, свернувшись рядом со мной калачиком. Он одновременно невероятно больше и меньше, чем я когда-либо его видела. Как мог этот мальчишка казаться мне ужасающим?

Как я могу его отпустить? Прощаться этим утром будет довольно скверно.

Пусть все это выгорит, молча молю я. Пусть идет своим чередом, чахнет и перестает расти. Не позволяйте мне так сильно желать его, когда придет время прощаться. Не позволяйте мне…

Не позволяйте мне полюбить его еще больше, чем я уже люблю.

После той ночи ни один из нас не спит в одиночестве, мы падаем на ту кровать, что находится ближе, погружаясь в самый мягкий, самый сладкий сон. Иногда он так устает после целого дня патрулирования Подземного мира, что выдерживает не больше нескольких поцелуев, засыпая в моих объятиях, иногда даже не успев снять ботинки.

Мои дни скучны, бесконечны и разочаровывающи, и я постоянно о нем беспокоюсь, но ночи мои блаженны.

Думаю, и его тоже.

И больше никаких кошмаров, по крайней мере, для него.

Несколько раз мне снится, что я потеряна и ранена и не могу его найти — приходится просыпаться, чтобы убедиться, что он рядом.

Однажды ночью мы лежим на постели, и я провожу слабую линию Знака Аида на его запястье.

— Ты выбрал преемника? — спрашиваю я его.

— Нет, — говорит он. — Еще не было того, кому я достаточно доверял бы.

— Но если ты умрешь…

— Все достанется тому, кто меня убьет.

Я стараюсь не замирать при этой мысли, вместо этого заставляя себя улыбнуться.

— А что, если ты утонешь в ванне?

— Думаю, Зера сможет выбрать преемника.

— Разве ты не стремишься избежать этого?

— На самом деле, меня не сильно заботило, что будет с миром без меня, — говорит он, проводя пальцем по моей щеке. — До недавнего времени.

— Тебе… серьезно стоит завести еще несколько друзей.

Он утыкается носом в мою шею.

— У меня есть ты.

— Одного друга недостаточно.

— Достаточно, когда они — это ты.

Но я ведь уйду. Слишком рано. И не хочу, чтобы ты остался один. Я не вынесу этого.

Он поднимает на меня взгляд.

— Ты напряглась. Что-то не так?

— Я не хочу, чтобы ты остался один, когда я уйду.

Он приподнимается на локтях.

— У нас есть месяцы.

— Этого недостаточно.

На его лице расплывается улыбка.

— С этим я, безусловно, согласен. Но ты не можешь остаться здесь навечно, верно?

— Нет, — говорю я тихо, — не могу. Неважно, как…

Он поднимает бровь.

— Не бери в голову, — быстро говорю я.

— Сефона…

— Не хочу об этом говорить, — я ложусь, зарываясь лицом в подушки. Аид вздыхает и присоединяется ко мне, почти не касаясь. — Я сказала, что не хочу об этом говорить, не потому, что ты мне больше не нравишься. Обними меня!

Он смеется.

— Хорошо, хорошо.

— Тебе это нравится.

— Ты права, — говорит он, — мне нравится.

Вскоре изо дня в день ожидание Аида становится утомительным. Я чувствую себя загнанной в клетку домохозяйкой, лишенной чего-либо по-настоящему значимого, чувство удовлетворенности появляется лишь тогда, когда моя вторая половинка дома. Никакие учеба, садоводство или нелепые занятия декоративно-прикладным искусством не помогут преодолеть пропасть, которая образуется каждый раз, как он уходит.

Я чувствую себя беспомощной, словно отправляю его на войну, и мне ненавистно, что я не могу найти себе какое-нибудь полезное занятие.

Как кто-то справляется с ожиданием?

Однажды ночью он вернулся домой позже. Я слышу стук в дверь и нахожу скелета-воина с наспех нацарапанной запиской.

Не умер. Большой обвал. Постарайся не волноваться. Вернусь, как только смогу,

Аид.

Я убираю записку в ящик стола и пытаюсь заснуть. Уже почти засыпаю, как он, наконец, возвращается, сбрасывает с себя лишнюю одежду и обувь и забирается ко мне в постель. Он обнимает меня за талию, и я поворачиваюсь к нему лицом.

— Я так больше не могу, — говорю я.

Аид замирает.

— Быть… парой?

— Что? Нет! О Боже, нет. У нас ведь все прекрасно.

Он вздыхает, хватаясь за грудь.

— Звезды небесные, Сефи, ты меня напугала.

— Прости! Прости! Я не хотела…

— Все в порядке. Что случилось?

— Я не могу просто сидеть здесь, день за днем, наблюдая, как ты уходишь сражаться. Беспомощно стоять в стороне — не совсем мое.

— Но ты же…

— Смертная, знаю. И довольно беспомощная. Но это не значит, что я и дальше должна быть такой.

Он поднимает черную бровь.

— Что ты предлагаешь?

— Обучи меня. Или… или пусть кто-то другой обучит. Возможно, я никогда не стану такой же сильной, как фэйри, но я почти уверена, что научусь управляться с одним или двумя гоблинами, — я делаю паузу, ожидая, что он что-нибудь скажет. — Тебе не позволено говорить мне «нет». Если ты начнешь с чего-то вроде: «Я запрещаю это», то ты абсолютный придурок, и я уйду от тебя. Тебе позволено бояться. Позволено волноваться. Но я практически видела, как ты умираешь, и каждый раз, как ты уходишь, я беспокоюсь, что это последний раз, когда я вижу тебя, и я отказываюсь так жить.

Он сглатывает.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо?

— Да. Я поговорю с Ирмой, посмотрим, что она предложит, чтобы тебе было с кем практиковаться, пока меня нет рядом. Ты права. Я буду бояться до ротери сознанию все время, пока ты будешь там, но это справедливо.

— Конечно, после того ада, через который ты заставил меня пройти. Я, возможно, никогда не прощу тебя за то, что ты чуть не умер на моих руках.

Я смеюсь, но Аид не отвечает мне тем же. Он совершенно неподвижен.

— Что-то не так?

Он вздыхает.

— Это может показаться нелепым после того, что ты мне сказала, но мне нужно знать… Для тебя это просто мимолетное увлечение? Своего рода… приятное потакание? Хороший способ скоротать время? Потому что для меня это не так. В том, что я чувствую к тебе, нет ничего мимолетного. Скорее, я буду помнить тебя до конца своей бессмертной жизни, это запечатленное в моей душе чувство. Я могу забыть твое лицо или запах твоей кожи, но я никогда не забуду тебя, первую и последнюю грезу моего сердца.

Его слова подействовали на меня, как вода на ожог, одновременно и причиняя боль, и успокаивая.

— Думаешь, для меня ты просто мимолетный флирт?

— Может быть, — говорит он, — я не знаю. Знаю только, что ты можешь говорить то, чего не имеешь в виду, даже не подразумевая этого, и я никогда не знаю, серьезна ли ты или шутишь, или что ты в действительности чувствуешь…

Я прекращаю поток его слов поцелуем.

— Я люблю тебя, — говорю я ему.

Он молчит, словно не до конца веря в то, что я сказала, и эти слова канут в лету, если он произнесет хоть что-то. Или, может, он ожидал чего-то более грандиозного — крупного заявления. Возможно, мир должен содрогаться и трястись под весом этих слов, но в этот момент они не кажутся величественными. Они легки и естественны, так же правильны, как земля и воздух.

— Я тоже люблю тебя, — говорит он и наклоняется, чтобы поцеловать меня так, как никогда раньше, с какой-то странной, трепетной силой, похожей на боль или освобождение. Его губы со стоном прижимаются к моим, и на секунду мне кажется, что я чувствую что-то мокрое на своей щеке.

Я не смотрю, лишь окунаясь в поцелуй, в него, комната погружается в молочную, блаженную тьму.

Я просыпаюсь утром, потолок озарен розоватым золотым светом, а я по рукам и ногам связана объятиями Аида. Он гладит меня по волосам.

— Доброе утро, — шепчу я.

Он целует меня в лоб.

— Доброе утро.

— Ты смотрел, как я сплю?

— Это одно из моих любимых развлечений.

— Не понимаю, почему.

— Ты смотришь, как я сплю.

— Ты красивее меня. Я пускаю слюни. И мои кудри повсюду разлетаются.

Он смеет, и, в доказательство своих слов, я выдергиваю из-под него свои волосы. Мне правда стоит начать заплетать их перед сном. Я расчесываю из пальцами, Аид пристально за мной наблюдает.

— Ты это имела в виду? — спрашивает он.

— Что я имела в виду?

— Когда сказала мне, что…

— Что люблю тебя?

— Да.

— Зачем еще мне это говорить?

— Я подумал, может, это случайные слова, из тех, что вырываются с горяча. Смертные много чего говорят, на самом деле не имея это в виду.

Я вздыхаю.

— Немного обидно. Нам нужно поработать над твоей проблемой с доверием. Разве я когда-нибудь давала тебе повод усомниться во мне?

— Нет, но…

— Тогда не надо этого. Просто доверься мне.

Он сглатывает.

— Я доверяю тебе, — сказал он. — Но не доверяю…

— Чему?

— Миру, наверное, — он опускает глаза. — Ты говоришь, что есть много хорошего. Но хорошему свойственно быть нереальным. Для меня.

Трудно злиться на кого-то, когда он так говорит.

— Я — реальна, — говорю я ему. — И я действительно тебя люблю. Думаю, по-настоящему я влюбилась в тебя, когда ты подготовил для меня Рождество. Я так сильно хотела поцеловать тебя в тот день, так много раз. Думала, что ты замечательный. Я не могла поверить, что кто-то пойдет ради меня на такое.

— Я бы сделал для тебя гораздо больше, — он делает паузу. — Трудно сказать. Но, конечно, я полюбил тебя во время Солнцестояния. Я так сильно за тебя боялся, и ты… ты, кажется, тоже за меня боялась. Если я еще не знал, насколько ты добра, то тогда я с лихвой это прочувствовал. Я осмелился поверить, что, возможно, ты не ненавидишь меня. А потом, на Рождество, когда ты выглядела такой счастливой, я подумал, что, может быть, мне есть что тебе предложить. Что моя привязанность не абсолютно односторонняя и безнадежная.

По мне разливается странное тепло, я словно вижу перед собой его видение меня. Мне хочется в трепетать от счастья, полного восторга и головокружения от ощущения, что он любит меня, что он, кажется, любил меня с самого начала.

Но меня удерживает нотка грусти в его голосе, суровое напоминание о том, что он считал себя недостойным любви, думал, что я ненавижу его.

— Я никогда не ненавидела тебя, — говорю я. — Даже в самом начале. Я была зла, что оказалась тут в ловушке, но, как только поняла, что ты сделал это, дабы защитить меня… я была сильно сбита с толку. А потом, когда я начала понимать, почему… — я приподнимаюсь, чтобы обхватить его лицо, смахивая серебристые слезы. — Ты хороший, милый и чудесный, я почти боюсь делить тебя с кем-либо еще, потому что мне кажется невозможным, что никто другой не видел твое сердце таким, какое оно есть. Мне не верится, что ты мой, что хочешь меня, потому что у тебя должна быть возможность иметь кого угодно.

— Никто, кроме тебя, никогда не хотел меня.

— Тогда весь мир — идиоты.

— Согласен, — он целует меня. — Я хочу тебе кое-что рассказать. Хочу рассказать тебе все.

— Так сделай это.

— Не могу, — говорит он, — есть секреты, которые я не могу раскрыть, как бы сильно мне этого ни хотелось. Но я хочу, чтобы ты знала, что я поделился бы всем, если бы мог, и все, чем я могу поделиться, принадлежит тебе. Честно. До тех пор, пока ты хочешь меня, я твой.

— А что, если я хочу тебя навечно? До конца моей короткой, смертной жизни?

— Тогда ты будешь обладать мной, пока твое сердце не перестанет биться.

Вес его слов увеличивается, когда, я знаю, он не может лгать, когда он имеет в виду каждое сказанное им слово.

И все же в этом признании сокрыта и другая мысль, болезненный выбор, реальность того, что это не может длиться вечно, что я должна вернуться, а ему разрешено ступать на смертную землю лишь два раза в год

Но я запираю этот страх, это беспокойство, в долгий ящик. Это не требует сиюминутного решения.

Сейчас он здесь, и я тоже.

На следующий день, когда Аид все еще патрулирует, к дверям подходит Ирма. Она радостно улыбается мне.

— Итак, мне сказали, ты хочешь научиться драться?

— Тебе? — выпаливаю я, не успев остановиться.

Она ощетинивается.

— Что, думаешь, раз я бесенок, то не умею драться?

— Я этого не говорила.

Она проносится мимо меня.

— Я никогда раньше не обучала смертных, — говорит она. — Это обещает быть интересным.

«Интересным» — не то слова, которое я использовала бы. Тренировки с Ирмой еще более утомительные, чем занятия танцами. Большую часть часа она гоняет меня, в полном изнеможении, по оружейной, проверяя мою скорость, силу и выносливость.

Они не произвели на нее большого впечатления.

— Смертные так слабы, — заключает она. — Полагаю, у тебя неплохие рефлексы, но, уверена, что хочешь этого?

Я киваю со своей растекшейся на полу лужи.

— Не могу просто сидеть здесь день за днем, и ничего не делать, пока он там.

— Он был там каждый день в течении многих лет, — говорит Ирма. — Что изменилось?

— Ну, он был ранен и…

— И что?

— Он был ранен и…

— Погоди. Расскажи мне эту историю.

И я пересказываю почти в точности то, что произошло. Глаза Ирмы вспыхивают, как раз в тот момент, когда открываются двери. Она вылетает в коридор и почти душит его при входе.

— Ты почти умер и не подумал позвать меня?

— Эм… прости?

— О чем ты думал?

— О том, что ты не сможешь помочь и что моя мать запретит кому-либо приходить?

— Гермес нейтрален, дурак! Я бы нашла способ! Честное слово! Ты в буквальном смысле скорее умрешь, чем попросишь помощи?

— Мне помогли, — говорит он, улыбаясь мне.

Ирма бегает взглядом между нами двумя, и наши лица озаряет взаимная улыбка.

— О нет, — стонет она. — Между вами двумя что-то произошло.

— Может быть, — говорит Аид, двигаясь вперед, чтобы переплести свои пальцы с моими.

— Добром это не кончится.

— Может, и нет, но сейчас все просто сказочно.

Она закатывает глаза.

— Дети.

Аид притягивает меня в свои объятия.

— Как дела? Она не слишком тебя измотала?

— Я сейчас упаду в обморок.

Он подхватывает меня на руки.

— Ванна?

— Ванна.

— Я сама себя покормлю, да? — произносит Ирма.

— Да, — отвечаем мы в унисон, когда он уносит меня прочь.

Не могу сказать точно, в какой момент тренировки стали казаться легче. Тело перестало болеть уже после первых трех дней, но Ирма только усиливает нагрузку, продвигая меня от «простого» бега и наращивания мышечной массы к овладению настоящим оружием, пытаясь найти то, к чему у меня склонность. Большинство мечей слишком тяжелые, оказывается, я плохо стреляю из лука, но мне очень нравится кнут, чтобы держать врагов подальше от меня, и кинжал, когда это не удается.

Ирма создает несколько убедительных иллюзий, но они не могут меня коснуться. Нет ни единого шанса поверить в свое мастерство против реального противника.

— Я приведу тебе гоблина, когда Ирма решит, что ты готова, — говорит однажды ночью Аид, когда мы укладываемся спать.

— У тебя самые сладкие речи.

Он массирует мне плечи, целует спину, и мы обессиленно погружаемся в сон.

Ирма не может оставаться все время. Она часто пропадает на поверхности, оставляя меня с длинным списком, который нужно проработать в ее отсутствие. Я сознаю, что становлюсь лучше, и в то же время абсолютно ясно вижу, что мне есть куда расти. Я посвящаю тренировкам каждый свободный час, однако пока могу только выпады делать.

Но я становлюсь сильнее.

Однажды Аид удивляет меня, вернувшись на обед, и застает меня практикующей выпады. Он ухмыляется, вытаскивает из-за пояса кинжал и идет через всю комнату.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Разоружи меня.

— Что?

— Посмотрим, получиться ли у тебя обезоружить меня. Думаю, ты достаточно быстрая.

Разоружение было одним из первых приемов, которым Ирма научила меня, но разоружить его — совсем другое дело, когда сила выступает на первое место. Не говоря уже о том, что он намного быстрее меня. Намного быстрее, чем когда-либо смогу стать.

Тем не менее, я потакаю ему, делая несколько выпадов, от которых он легко уклоняется, ныряя под мою руку и оказываясь сзади, точно создание, сотканное из дыма.

Он посмеивается.

— Тебе это нравится.

— Очень.

Я пытаюсь снова, наперед зная, что ничего не добьюсь.

— Неплохо.

Я действительно собираюсь пырнуть его.

— Почему тебе это нравится? — я бросаюсь на него.

Он появляется позади меня, оставляя на моей щеке быстрый поцелуй, стремительный и уверенный, как стрела.

— Мне нравится возможность хоть раз в жизни побыть сильнейшим.

— А я могу стать сильнейшей?

— Только если заставишь меня ужаснуться.

— Будь серьёзен.

— Я не могу не ужасаться. Ты действительно пугаешь меня. Я в ужасе от того, как сильно влюблен в тебя.

— Ага, что ж, поверь мне, чувства взаимны.

— Уверена? Потому что ты и впрямь выглядишь так, будто хочешь зарезать меня.

Я улыбаюсь, делая еще один выпад, и жду, когда он появится позади меня. В тот момент, как он оказывается сзади, я роняю кинжал, хватаю за руку и перекидываю его через плечо. Я мысленно благодарю Либби за то, что она научила меня этому приему, когда седлаю его, вырываю из его руки оружие и приставляю к его подбородку.

Я никак не могла успешно обезоружить Лорда Ночи. Я прищуриваюсь, держа кинжал направленным ему в челюсть.

— Ты позволил мне победить.

— Возможно, — говорит он с порочной улыбкой. Он хватает меня за бедра и переворачивает на спину, расправляя свои крылья так, чтобы мы оказались в коконе на полу. Он целует меня в шею.

— И у меня есть все причины сделать это снова.

Он резко останавливается, отстраняясь, будто замечает на моем лице что-то отвратительное.

— Что? Что такое?

— Ничего, — говорит он, качая головой. — На мгновение твои глаза стали другими. Бесспорно, из-за света.

— Они были красивыми? — ухмыляюсь я.

— В тебе все потрясающе.

Интересно, как они выглядели, раз заставили его замереть, но он не сказал, что это ерунда, и все в порядке, а после еще нескольких поцелуев я забываю спросить.

26. Трансформация

На следующий день, когда Ирмы все так же нет, Аид забирает меня с собой в Подземный мир.

— В последнее время все было тихо, — говорит он мне. — Но вооружись, на всякий случай.

Идея быть во всеоружии нравится мне почти так же сильно, как идея снова оказаться в его объятиях, проносясь через долины и пещеры. Кажется, с тех пор, как мы были на мушке, прошла целая вечность. Почему сейчас время так быстро летит?

Мы останавливаемся в одной из расписанных пещер. Эта роспись старше других фресок, изображающих древних фэйри в классических греческих одеждах, которые украшали картины и горшки в кабинете моего отца. На ней показано происхождение богов: пятеро из них были извергнуты желудком Кроноса после того, как он поглотил их новорожденными. Восхитительно.

Она показывает, как они возвращаются в мир смертных, где Зевс правит царем на Горе Олимп, а его братья Посейдон и Аид тянут бразды правления над морями и Подземным миром соответственно.

Я изучаю их золотые лавры.

— Прости, если ошибаюсь, — говорю я, — но я совершенно уверена, что в старых сказках и Посейдон, и Аид названы королями.

— Верно.

— Но теперь просто «лорд».

— Тоже верно. Зера хотела предельно ясно дать понять, кто здесь главный.

— Посейдон так же привязан к океану, как ты к этому месту?

— У него нет целого океана, но он может перемещаться между несколькими потаенными там царствами.

— Отстойная сделка.

— Специальность Зеры, хотя он, кажется, не возражает.

— Хотела бы я, чтобы был способ выйти из…

— Из чего?

— Выйти из сделки или, по крайней мере, этой ее части. Дать тебе и ему свободу, которую вы заслуживаете…

Он наклоняется ближе.

— О? С какой целью?

— Ты знаешь, с какой.

— Думаю, да, но я хочу услышать это от тебя.

— Потому, что я хочу тебя. Потому, что е хочу с тобой прощаться. Потому, что это правильно…

Аид сокращает расстояние между нами с такой силой, что меня отбрасывает к стене, но его руки мгновенно взлетают, обхватывая затылок, чтобы смягчить удар. Он целует меня с такой яростью, что я не знаю, кто больше рискует сломаться.

Он ухмыляется, отрываясь от меня.

— К чему это было.

— К тому, что ты хороший человек.

— Ты хороший человек.

Он вздыхает.

— Нет, это не так. Самое лучшее во мне — это ты.

— Видишь ли, я думаю, все совсем наоборот. Ты, кажется, думаешь, что я лучше тебя, потому что хорошо отношусь к людям, но на самом деле легко быть приятным человеком, когда у тебя есть запас энергии, когда тебе не страшно, не больно, не голодно, когда тебя любили и о тебе заботились всю жизнь. Я смотрю на тебя и думаю, что, возможно, я недостаточно хорошая, потому что иногда мне кажется, что я в шаге от того, чтобы стать суперзлодейкой, а ты… у тебя есть все причины ненавидеть всех и вся, но ты этого не делаешь. Ты продолжаешь стараться творить добро, даже если весь мир подарил тебе так мало хорошего.

— Я не мил ни с кем, кроме тебя.

— Но это неправда. Ты хорошо относишься к псам. К Ирме. Ты добр даже к духам, какими бы бесчеловечными они ни были. Ты добр ко всем и вся, кто и что не причинило тебе боли. Ты даже стараешься понравиться моей психованной кошке.

— Мир был не совсем ко мне жесток, — говорит он, поглаживая мои щеки. — Он привел меня к тебе.

— Я не стою всего плохого, что было в твоей жизни. Никто этого не сто́ит…

— Никто, кроме тебя, — уверяет он. — Все плохое, что было, все плохое, что будет…

— Не искушай судьбу…

— Если я с тобой, мне все равно, что случится. Остальной мир может сгнить.

Я замираю, в горле застревает вдох. Он не может лгать.

— Видишь? — говорит он. — Я не так добр, как ты думаешь. Ты не всерьез это говорила, верно?

— Нет, — говорю я, — но я все еще чувствую это.

Я все еще связана с миром наверху, с папой, с Либби и моей семьей, с вещами и людьми, которые заложили основу моей души. Я могла бы жить вечно, но никогда бы не смогла от них избавиться. Их усики переживут свои смертные витки, вростая в мою кожу, плоть и года.

На мгновение, тонкое, хрупкое мгновение, что создали прикосновения его губ, прикосновения его рук… Я чувствую себя точно так же, как и он, будто все остальное не имеет значения.

В туннеле что-то звенит. Аид напрягается, выпрямляясь.

— Оставайся здесь, — шепчет он.

Я достаю свои кинжал и хлыст.

— Словами моей дорогой подруги Либби, ага, нет уж.

Аид смахивает с себя улыбку и крадется по туннелю.

— Ладно. Просто держись позади меня.

К этому, по крайней мере, я прислушиваюсь, стоя далеко позади, когда он скрывается в тени, бесшумный, как ночь.

Я замечаю вспышку чего-то легкого и маленького, но не успеваю разглядеть получше, как Аид хватает это за горло и швыряет об стену.

В тусклом свете поблескивают голубая кожа и серебристые волосы, на фоне скалы мерцают радужные крылья. Пикси. Она пинает Аида в живот и отбегает подальше, волоча по земле крылья.

Я замахиваюсь хлыстом, хватаю ее за лодыжку и дергаю наземь. Вес кажется неправильным, будто она слишком тяжелая. Она не визжит, когда я тащу ее назад.

Что-то вокруг нее мерцает, как блеск мыльного пузыря. Аид тоже это видит.

— Ты не пикси, — говорит он, направляя меч на ее шею.

— О чем ты говоришь? Я выгляжу точно так же, как одна из них.

Он прижимает острие своего клинка к ее плоти.

— Отпусти свое очарование.

— Что ты…

Металл обжигает ее кожу, и она вскрикивает. Глаза Аида вспыхивают при этом звуке, и я понимаю, как сильно он не хочет этого делать.

— Стой! — кричит она.

Ее голубая кожа тает, становясь коричневой, а серебристые волосы — черными. Она увеличивается в размерах, тонкие руки превращаются в темные и мускулистые, покров из листьев сменяется кожей и серебром, тиснеными гербом в виде совы.

— Я знаю тебя, — говорит Аид, — Одна из лейтенантов Афины.

Ее взгляд темнеет.

— Раз знаешь, так отпусти меня. Мы на одной стороне.

— Я в этом сомневаюсь, — рычит он. — И ты должна, придя сюда в чужом обличии.

— Я пришла, как велела мне моя леди. Я собираю информацию о том, кто послал гидру.

Он делает паузу, вдумываясь в слова, и я знаю, что в этот момент он уверен, что за этим стоит его мать. Конечно, Зера и Афина легко могут послать кого-то на задание, не раскрывая собственных умыслов.

— И что же ты нашла? — вместо этого спрашивает он.

— Ничего, — отвечает она. — Другие создание, с которыми я сталкиваюсь здесь, внизу, ничего об этом не слышали.

— Значит, не Валериан ее послал?

Она замолкает, и мы оба вслушиваемся в наступившую, гадая, что она скрывает, чего не скажет.

Аид приближает меч к ее коже.

— Говори, лейтенант.

— Гоблины и другие фэйри здесь, внизу… — говорит она, точно из нее вытягивают правду. — Они не со двора Валериана. Они изгнанники. Одиночки.

Глаза Аида вспыхивают.

— Тогда из мог послать кто угодно.

— Да, — она стискивает зубы. — Вам нужно что-нибудь еще, Мой Лорд, или я могу вернуться на свой пост?

— Еще кое-что для начала, — говорит он. Его голос звучит легко, но костяшки пальцев побелели от напряжения, сжимая меч. — Пару недель назад на меня напала группа пикси. Что ты об этом знаешь?

— Ничего, — отвечает она.

— Что насчет каких-либо заговоров с целью моего убийства?

— Это не входит в мои приказы, Мой Лорд.

— А какие приказы Афина отдала относительно меня?

— Избегать очарования с вами, — она напрягается, стискивая челюсти.

— Продолжай.

— Докладывать обо всем, что узнали о вас, если наши пути пересекутся.

— А, — тянет Аид, опускаясь рядом с ней. Он пытается вести себя непринужденно, поглаживая подбородок длинными пальцами изящной руки, но глаза его темны. Мне это не нравится. Совсем не нравится. — И что ты собираешься доложить из нашей сегодняшней встречи?

Ее глаза обращаются на меня, она осторожно дышит, чувствуя оружие вблизи своего горла.

— Что кажется странным брать в патруль свою очарованную смертную. Что я слышала ваш разговор и не уверена, очарована и безвольна ли она вообще.

Глаза Аида практически лишены цвета.

— Да, — говорит он твердо, — этого я и боялся.

Он отводит свой меч.

— Подожди! — кричу я.

Аид поворачивает голову, но не встречается со мной взглядом.

— Я не могу позволить ей доложить об этом Афине. Не могу позволить Зере узнать о тебе. Даже если она ни за чем не стоит, узнав это, она…

— Не убивай ее, — умоляю я его. — Она ничего не сделала. Вместо этого ты можешь взять с нее клятву.

— Она, должно быть, отдала свою клятву Афинк. У нее нет выбора.

— У нас есть, — я смотрю на лейтенанта. Она одна из немногих фэйцев, которых я видела, чьи глаза могли бы сойти за человеческие. Коричнево-черные, как у птицы. Это могли бы быть глаза Либби. Тети Имоджен.

— Назови ему свое настоящее имя, — говорю я ей.

Те же глаза становятся ядовитыми.

— Нет, — вскипает она. — Я верна Афине…

— И можешь оставаться верной, пока жива, — уверяет ее Аид, его голос стал мягче. — Я никогда не прикажу тебе ничего, кроме этого. Но сейчас я не могу позволить тебе уйти с какой-либо информацией, которая может повредить моей леди. Понимаешь?

— Да, — говорит она, сжав челюсти. — Я понимаю.

— Тогда делай, как велит Моя Леди, и назови мне свое истинное имя.

Ее глаза полыхают гневом.

— Сиерра Верадина Лай.

— Очень хорошо. Сиерра Верадина Лай, ты никому не расскажешь о нашем сегодняшнем разговоре. Ни каким-либо образом, никакими средствами. Ты забудешь произнесенные нами слова. Поняла?

— Поняла.

Он убирает свой меч, и она поднимается на ноги, массируя шею.

— Ваша мать не зла, Лорд Аид.

— Ты можешь верить в это, — говорит он. — Но я — нет.

Он вновь проявляет свое очарование, исчезая в туннеле. Лишь после ее ухода мне приходит в голову, что Зера, вероятно, уже знает о том, что я не была очарована; Арес мог ей сказать. Но Аид этого не знал, и я умолчала об этом, не желая еще больше его тревожить.

Домой мы оба летим в тишине.

Только подойдя к двери, я нахожу в себе силы заговорить.

— Как думаешь, кто устроил засаду? — спрашиваю я его.

Он пожимает плечами.

— Не знаю.

— Есть шанс, что за этим стоит Валериан? — я знаю, что бы он ни говорил о Зере, он не хочет, чтобы она за этим стояла. Он предпочтет ей любого врага.

— Он был бы не первым королем, что использовал изгнанников для выполнения своей грязной работы в обмен на помилование, и всегда есть способы сокрыть истинные намерения, но нет, — эти слова словно причиняют ему боль. Его лицо ничего не выражает, но я знаю. — Не думаю, что он кого-то сюда посылал. Он мало что может с этого выиграть.

— Но если Зера послала Гидру, зачем ей поручать кому-то расследование?

— Может, чтобы замести следы? И Зера ее не посылала. Это сделала Афина.

— Разке Афина не работает на Зеру?

— Когда не можешь лгать, ты очень осторожен с тем, с кем делишься своими планами, — он гладит меня по щеке, обводя большим пальцем изгиб моего ужа.

— Постарайся не беспокоиться обо мне, — говорю я ему. — Я беспокоюсь о тебе.

И о том, как далеко ты зайдешь, чтобы обезопасить меня.

Я тоже хочу, чтобы он был в безопасности. Но не знаю, как далеко могу ради этого зайти.

Он слабо улыбается, целуя меня в лоб.

— Мне не травится тебя беспокоить, но приятно, когда о тебе беспокоятся. Это имеет смысл?

— Вполне, — говорю я, прислоняясь к его груди, пытаясь забыть, как близок он был к убийству той женщины, и задаваясь вопросом, существует ли внутри меня тьма, и как недалека я от нее.

Я просыпаюсь посреди ночи, находя свет слишком ярким. Интересно, Аид понятия не имеет, на каком уровне он должен его поддерживать для моих смертных глаз, и когда должен быстро его приглушить? Часы подсказывают мне, что уже рассвело, так что я не утруждаю себя возвращением ко сну. Вместо этого я смотрю на его лицо и глажу свернувшуюся между нами калачиком Пандору. Аид обнимает ее одной рукой, когда я глажу ее мех, и она прижимается к его голому торсу.

Не скажу, что виню ее.

— Похоже, теперь он тебе нравится, — говорю я, целуя ее в макушку. — Понимаю, мне он тоже нравится.

Ко мне тянется рука и притягивает меня к нему, мягко, как рябь на берегу.

— Просто нравлюсь? — говорит он, его глаза все еще закрыты.

— Ты знаешь, что я люблю тебя.

— Я послушал бы это еще несколько раз.

Я нежно целую его, и он открывает глаза. Его руки скользят по моей шее.

— Это видение, от которого хочется проснуться.

— Однажды тебе это надоест.

— Нет, — говорит он тихо, — не надоест.

Я снова целую его, на этот раз дольше, чтобы отвлечься от нарастающей в его голосе грусти и громкости моих мыслей, напоминающих о том, что мы не будем вместе достаточно долго, чтобы наскучить друг другу.

Я выбираюсь из кровати и направляюсь в ванную, чтобы ополоснуть лицо. Если следующих нескольких месяцев недостаточно, так как смогут удовлетворить два дня в году после?

Я не буду двигаться дальше этого. И не могу это побороть.

В стене над ванной есть дыра, напоминающая порванные обои, но дыра эта наполнена чистым, ярким светом. Это довольно красиво. Мгновение я смотрю на нее, ожидая, что что-то произойдет, и ловлю себя на мысли, как бы украсила эту комнату, если смогла бы очаровать каждый ее дюйм. У меня была бы огромная цветочная фреска над ванной, а лепестки были бы отделаны золотом. Пространство над раковиной заполнило декоративное зеркало, а ванна была бы огромной, на когтистых лапах, с причудливыми кранами.

С трудом сознавая, что делаю, я наклоняюсь вперед, чтобы открыть больше света, снимая кусок краски, как кожуру с фрукта. Вся стена исчезает, сменяясь той самой фреской, которую я себе представляла. Я провожу руками по остальным частям комнаты, и старое исчезает.

— Аид… — я высовываю голову из ванной, — ты дал мне привилегии на очарование ванной, не сказав мне об этом?

Он резко садится, потревожив Пандору.

— Что?

— Ванная. Взгляни.

Он вскакивает, присоединяясь ко мне

— Что… как ты это сделала?

— Не знаю. Просто отчасти представила себе, как хотела бы, чтобы это выглядело.

— Это… ты просто очаровала это.

— Я… нет. Я не могла наложить чары. Ведь наложение чар означала бы, что я…

Аид приподнимает бровь.

— Но я человек.

— Это выглядит так, — говорит он с оттенком сожаления в голосе. — Ты стареешь, как человек. Выглядишь, как человек. Но… ты не знаешь, кто твоя мать.

Эта старая надежда, полустрах, поднимается во мне.

— Думаешь, она могла быть фэйкой?

Он кивает.

— Нет. Нет, это же смешно. Это слишком случайное совпадение…

— Так ли это? Ты не помнишь, откуда у тебя ожерелье. То, что рассеивает чары.

— Я — нет, — рынок? Подарок от родственника? Я не могу вспомнить.

— И ты сказала, гоблин дал тебе приглашение? Может, он просто выбрал смертную. Или, может, он увидел в тебе что-то еще. Или, может, ты пришла к нам, потому что что-то в твоей крови взывало к тебе.

Я хочу качнуть головой, но чем больше он говорит об этом, тем больше в этом смысла.

У меня немеют ноги. Аид подхватывает меня за локти и ведет меня к кровати.

— Есть ли… если способ узнать наверняка? — спрашиваю я.

— Какой-нибудь тест? Не уверен.

— Потому, что, возможно, есть другое объяснение. Может, часть твоей силы передается мне или что-то в этом роде.

Он слабо улыбается.

— Может быть.

Раздается стук в дверь.

— Дети, вы уже встали? Я голодна!

Аид вздыхает.

— Одну минуту, Ирма, — он снова поворачивается ко мне. — С тобой все будет в порядке?

— Я… я так думаю.

— Сегодня я никуда не пойду, если нужен тебе.

— Что? Нет. Иди патрулировать.

— Если ты уверена…

— Аид, — я ловлю его руки, — со мной все будет в порядке. Я крепкий орешек.

Он улыбается, целуя меня в лоб.

— Я знаю это. Это одна из множества, множества причин, почему я люблю тебя.

Я хочу спросить его, каковы другие, поцеловать его и перечислить все причины, по которым и я люблю его, но раздается еще один, более громкий стук в дверь.

— Бекон не готовится сам по себе!

— Это буквально так! — рявкает Аид в ответ. — Дай мне секунду!

— Обойдитесь без очарования и присоединяйтесь ко мне за завтраком!

Аид подает руку. Мы не обнажены, но он все равно чарует на нас наряды. Я не жалуюсь, он знает, что мне нравится, лучше, чем я сама. Скоро мне не захочется менять это голубое платье с цветочными украшениями на тренировочную одежду.

— Идем, — говорит он, — давай не будем заставлять ее ждать.

Все утро я тренируюсь, как безумный зверь, прыгаю и скачу, бегаю и карабкаюсь, пытаясь отогнать свои мысли. Даже Ирма изо всех сил старается выглядеть невозмутимой.

— Сегодня утром кое-кто получил свою порцию клетчатки.

— Я чувствую странную мотивацию.

— Превосходно. Сделаем перерыв на обед и начнем снова.

После обеда мы берем оружие. Моя меткость с хлыстом улучшается, мне почти удается «крученый кинжал» — когда переворачиваешь его в руках. Ирма говорит, что в этом нет никакой необходимости, но я не согласна. Я чувствую себя немного очарованной, будто смогу больше походить на воина, если буду выглядеть как он.

— Не мне жаловаться на то, что у тебя в самом деле хорошо получается, — говорит Ирма, — но сегодня ты выглядишь иначе. Ты с ним поссорилась? На каждой мишени представляешь его лицо? Потому что, если это работает…

— Мы не ссорились, я просто… — не хочу рассказывать ей о предположении Аида, но хочу больше знать о том, что, по-моему, со мной происходит. — Прошлой ночью я прочитала кое-что, что меня беспокоит, — говорю я ей вместо этого. — О полуфэйцах. На них просто ссылались. Мне стало интересно узнать о них.

— Так интересно, что заставляет тебя настолько сосредоточиться, — с любопытством произносит она.

— Ты что-нибудь о них слышала?

— За эти годы их было несколько. Раньше их много было. Легче размножаться с людьми. Быстрее. Однако полукровное потомство не такое сильное, именно поэтому столетие назад Зера запретила связи с людьми. Сказало, это засоряет линию.

— Конечно, она запретила, — я делаю паузу, щелкая хлыстом по одному из манекенов Ирмы. Настоящий вес лучше иллюзии. Я бросаю его на пол. На что они похожи? Полуфэйцы?

Она пожимает плечами.

— Смесь. Они стареют быстрее, намного быстрее. Кто-то может лгать, кто-то нет. Одни могут накладывать чары, другие могут быть очарованы. Никогда не знаешь, что выпадет тебе.

— Неудивительно, что Зере они не понравились.

— Зере очень нравится планировать, — соглашается Ирма.

— Я так понимаю, ты тоже не поклонница ее?

— Опасно дальше комментировать.

— Здесь все опасно.

— И все же хочешь быть частью этого.

Я делаю паузу и вновь щелкаю хлыстом.

— Не думаю, что смогу вернуться в мир смертных и просто забыть все. Все это слишком меня изменило.

— Значит, ты планируешь остаться здесь, внизу?

Я качаю головой.

— Там, наверху, остались люди, которых я люблю, мир, который я люблю, и вещи, которые я хочу сделать, даже если…

— Твое сердце останется здесь, внизу?

Я смотрю вниз.

— Да.

Я щелкаю хлыстом иллюзии Ирмы, рассеивая ее в одно мгновение. Я снова кидаюсь вперед и задаюсь вопросом, не борюсь ли я с судьбой, с ограниченностью моих возможностей, с их несправедливой абсурдностью.

Если моя мать одна из фэйцев, интересно, она отказалась от меня, чтобы защитить, или просто потому, что я слабая и смертная.

Я вонзаю кинжал в бок одного из манекенов. На пол, как кровь, струится песок.

Теперь уже не такая слабая и смертная, Мама.

Неужели подобные мысли крутятся в голове Аида всякий раз, как он сражается? Он явно презирает Зеру так же сильно, как и я, но, мне интересно, все ли еще втайне он жаждет ее одобрения, даже если знает, что он намного, намного лучше нее.

Надеюсь, что знает.

В коридоре слышится возня, словно что-то тащат. Несколькими секундами позже в комнату врывается Аид, волоча за собой связанного гоблина.

— Подарок тебе, любовь моя!

Я улыбаюсь.

— Ты приносишь мне все самое милое.

Гоблин вырывается. Аид пинает его. Я смотрю на него, и понимаю, чего от меня ждут.

— Ты не обязана… — начинает Аид. — Мы можем подождать, если ты предпочитаешь…

— Нет, — говорю я, — я хочу.

Хочу покончить с этим. Не хочу, чтобы гоблин томился в страхе, ожидая своей кончины. Он должен понимать, что происходит вокруг.

Аид щелкает пальцами, и путы вокруг создания падают на пол.

Гоблин немедленно кидается на меня, но я отскакивая в сторону, описывая хлыстом дугу. Моя первая атака мимо, но второй я ловлю его за лодыжку, и он валится на пол. Я тащу его к себе. Он наносит удар, и я отскакиваю назад, забыв, что он безоружен. Хлыст выпадает из моей руки.

Он бросается к нему, но я бью его кулаком в нос, заставляя отшатнуться. Он моргает. Я бью кинжалом вверх, не дрогнув но и не вложив в удар всю свою силу. Разрез приходится поперек живота. Зеленая кровь забрызгивает пол. Он шатается, шипит, и именно это помогает мне собраться с духом, этот гнев приправляет мои действия.

Закричи он — не уверена, что решилась бы на смертельный удар.

Я вонзаю кинжал под ребра, в то место, что Ирма показывала мне дюжину раз.

Зеленая кровь хлещет из раны и из его рта. Гоблин задыхается, но затем его рот кривится в ужасающей улыбке.

— Ты не выиграла, девочка, — он кашляет. — Ты не можешь надеяться на победу. Мы… мы идем… за тобой… — его слова наносят последний удар, которого он желал, и я вонзаю кинжал ему в бок, чтобы остановить их.

Я не получаю удовольствия от непроизвольного напряжения мышц под моими руками, когда выдергиваю свой клинок, но что-то иное наполняет меня, внутри словно что-то меняется, снимается какая-то завеса. Мои глаза горят, а грудь сжимается.

На этот раз меня не разрывает на части. Мои колени остаются сильными, удерживая меня, в то время как гоблин все еще дрожит.

Ирма одобрительно свистит, хотя и бормочет что-то о том, чтобы я выкинула хлыст. Аиды выходит вперед и забирает кинжал их моей руки, призывая тряпку, чтобы вымыть мои пальцы.

— Все хорошо? — спрашивает он мягко.

— Прекрасно.

— Уверена? Обычно первые убийства…

— Это было не первое мое убийство

Он хмурится.

— Я убила гоблина, который напал на меня, когда я пошла отправить Эметрии сообщение.

— Почему ты ничего не сказала?

— Меня немного отвлекла вся это история с почти-умирающим-тобой.

— Ты убила ради меня?

— Я бы сделала ради тебя и гораздо худшее.

Он берет мои руки и целует меня. Ирма стонет, подходя, чтобы забрать гоблина и вытащить его из комнаты. Я едва замечаю, что она делает, слишком сосредоточена на поцелуе. Он успокаивает меня, приземляет, рассеивая слова гоблина.

— К чему это было?

— Я просто слегка ошеломлен тем, что кто-то может так сильно обо мне заботиться.

Я обвиваю руками его шею, притягивая обратно к себе.

— А я ошеломлена, что не многие это делают, — говорю я, прижимая его к своей груди. Я чувствую, как бьется его сердце рядом с моим, и больше, чем когда-либо, хочу выскользнуть из своей кожи и слиться с ним воедино. Я вновь целую его, нежно и медленно, лаская острые углы его скул.

— Гоблин тебе что-то сказал? — спрашивает он, все еще прильнув к моему сердцу.

Я напрягаюсь.

— Он сказал, что они идут за мной.

Аид отстраняется на несколько дюймов.

— Конкретно за тобой?

— Нет. Я думаю, он имел в виду нас. Это было просто, чтобы напугать меня. Я уверена.

Атд пристально вглядывается, выражение его лица непроницаемо.

— Мне не нравятся туманные угрозы, особенно когда они адресованы тебе.

— Никто не любит туманные угрозы, дорогой.

На последнем моем слове он улыбается, и я знаю, что мне удалось его обезоружить.

— Дорогой? — улыбается он мне в шею. — Мне очень нравится, как это звучит. Я также принимаю «любимый», «милый», «любовь моя»… — с каждым словом он целует меня в шею, перемещаясь к моим губам для ленивого поцелуя. Я медленно отстраняюсь, его глаза сверкают, глядя в мои. Всего на мгновение в его взгляде что-то мелькает.

— Ты когда-нибудь был раньше влюблен? — спрашиваю я его.

Он ощетинивается.

— Что? Нет.

— Из того, что ты говорил ранее, я была уверена, что ты любил кого-то до того, как мы встретились…

Он замолкает на некоторое время.

— Я никогда никого не любил, кроме тебя. И никогда не полюблю.

— Ты будешь жить вечно. Я бы не хотела, чтобы ты был одинок…

— Раньше я был одинок. Единственное, что изменилось, — это мои и без того исключительные стандарты. Никто не в силах конкурировать с тобой. Даже близко.

— Я, правда, надеюсь, что ты позволишь им.

Аид гладит линии моего лица, большие пальцы касаются веснушек. На мгновение он замирает, словно по моему лицу пробежал паук, но секундой позже вспышка страха исчезает. Я не могу прочитать выражение его лица; он может быть счастливым или грустным, сожалеющим или виноватым, понятия не имею, что он чувствует.

Я говорю себе, что это не имеет значения, и снова целую его, гоблинская кровь все еще липнет на моих пальцах.

27. Откровения в Темноте

Аид смывает кровь, я слаживаю арсенал, и он исчезает за час или два до ужина.

Обычно я слишком устаю, чтобы готовить после дня напряженных тренировок, но мне нужно что-то, чтобы отвлечься, поэтому я нахожу в себе силы приготовить папино «знаменитое» рагу из фасоли. Я рассеянно помешиваю блюдо, думая о том, что сказал гоблин, о реакции Аида на мой вопрос, о том, как его глаза почти не встречались с моими после.

— Аид не показался тебе сегодня странным? — спрашиваю я Ирму.

— Паренек всегда кажется мне странным, — говорит она, — особенно рядом с тобой, — она корчит гримасу и пьет свой чай со специями.

Вернувшись, Аид не говорит ничего, кроме комплемента моей стряпне, и, даже когда мы сворачиваемся калачиком на диване, он необычно тих. Я боюсь спросить его, что случилось. Может, что бы он ни говорил, ему не понравилось созерцание того, как я убиваю это создание, или, может, он испытывает вину за то, что привел меня в этот мир.

Может, он боится брать меня с собой на поле боя и ищет способы это отсрочить.

Может, он больше не хочет быть со мной.

Но в ту ночь, когда он обнимает меня, это похоже на отчаяние умирающего, будто завтра день расставания, будто без прикосновения друг другу мы растворимся в клубах дыма. Его поцелуи плавят меня, и я забываю обо всех своих тревогах, лаская каждый дюйм его кожи.

— Ты… ты чувствуешь себя готовым? — неуверенно спрашиваю я. — Потому что я — да.

Он целует мои пальцы.

— Да, — говорит он, — но… мне нужен еще один день.

— Что может изменить один день?

Он целует меня, напористей.

Я отстраняюсь.

— Аид! Что происходит?

— Я не могу тебе рассказать. Мне просто нужно, чтобы ты подождала еще один день. Скоро ты все поймешь.

— Ты же не планируешь устроить что-то нелепо романтичное в моей первый раз, да? Потому что мне это не нужно. Мне не нужно ничего, кроме тебя.

— Увидишь, — говорит он и притягивает меня в свои объятия. Он улыбается, но за улыбкой что-то кроется.

Ты можешь лгать одним взглядом.

«Я не могу тебе рассказать.» Не «Не расскажу». Он не может. Что ему мешает?

Я проваливаюсь в беспокойный сон.

Кто-то колотит в парадную дверь. Громко, отчаянно. Я шевелюсь, рука Аид обнимает меня.

— Все хорошо, — говорит он, целуя меня в щеку, — но не засыпай снова.

Его слова сильнее меня пробуждают, и я протираю глаза, пока он выбирается из постели, цепляя на себя чары.

— Я иду! — кричит он.

Дверь за ним захлопывается, но я подползаю к ней, прижимаясь ухом к щели. Главная дверь распахивается. Я узнаю этот голос. Эметрия.

— Что значит эта записка? — шипит она.

— Говори тише, — спокойно отвечает Аид. — Уверен, ты не хочешь, чтобы она тебя услышала.

Идеально подобранные слова. Ему все равно, если я подслушаю. Он поощряет это. Но не может сказать: «Она спит», потому что знает, что это ложь.

Что он хочет, чтобы я узнала?

— Она становится одной из нас? — визжит Эметрия, ее голос стал ниже. — Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что она все больше становится фэйри. Она быстрее. Сильнее. Может накладывать чары. А иногда, клянусь, ее глаза даже становятся фиолетовыми. Интересно, откуда они у нее?

Эметрия замолкает, и я слышу звук их шагов по коридору. Я жду, пока они отойдут на приличное расстояние, а затем выхожу и на цыпочках спускаюсь в тронный зал.

Фиолетовыми? Вот что он видел? Что это значит — и для чего из-за этого вызывать Эметрию?

— Это невозможно, — произносит Эметрия, заикаясь, даже не пытаясь больше молчать. — Она смертная. Она была смертной… — она замолкает, глядя вверх на него. — Что ты с ней сделал?

Аид улыбается.

— Ничего такого, о чем бы она меня не умоляла.

Эметрия бросается через всю комнату и бьет его по лицу. Это жесткое, хлесткое действие, не похожее ни на что из того, что я видела от нее раньше. И он подтолкнул ее к этому. Он знал, что это ее разозлит.

— В какую игру ты с ней играешь? Ты вообще пытался спасти ее в Самайн? Все это время — ты знал, кто она! Ты привел ее сюда в качестве какой-то извращенной мести? Чтобы наказать меня?

Чтобы наказать ее?

Глаза Аида темнеют.

— В моей жизни были моменты, когда я хотел причинить тебе боль, — но я бы никогда не использовал для этого Персефону. Никогда.

Эметрия замирает, и на мгновение ее голос совсем пропадает. Когда она говорит, я едва ее слышу.

— Ты любишь ее.

Он застывает в паузе, превращаясь во что-то твердое и величественное, как скульптура.

— Думаю, я полюбил ее с того момента, как ты нас познакомила.

Подождите, что?

— Не я тот, кто использует ее, — продолжает он. — Но, подозреваю, это можешь быть ты

— Как ты смеешь…

— Ты должна рассказать ей.

Я делаю шаг вперед.

— Рассказать мне что? — даже несмотря на ужасное, тошнотворное чувство, я уже знаю.

И когда Эметрия смотрит на меня, кусочки головоломки складываются. Ее глаза расширяются, и в этом взгляде есть что-то такое, что почти знакомо мне. Взгляде, который я должна была знать с того дня, как родилась.

Внезапно она перестает казаться такой красивой, потусторонней фэйкой с фиалковыми глазами. Завеса приподнимается или что-то сдвигает, и она резко становится похожей на теплую женщину с оливковой кожей, чью фотографию я хранила на обороте своего экземпляра «Питера Пэна», искрящуюся в улыбке, в объятиях моего отца на пляже Крита.

— Сефи… — начинает она.

— Нет, — я качаю головой. — Нет, нет, это не можешь быть ты.

— Позволь мне объяснить…

— Объяснить? — задыхаюсь я. — Как ты можешь объяснить мне подобное? — я дрожу, мысли, гнев, печаль вибрируют внутри меня, и каждые слово, страх и вопрос, которые я держала в себе на протяжении семнадцати лет, вырываются наружу горьким, яростным потоком. — Как ты могла не сказать мне? Просто взять и уехать, никогда больше меня не навещать, и…

Эметрия пресекает мена.

— Но я правда видела тебя вновь, — говорит она. — Я видела тебя каждый майский день. Твой отец приводил тебя в парк, и…

Ее голос затихает, мелкие, ужасные кусочки моего детства, всей моей жизни до этого момента встают на свои места.

Каждый год в определенную дату папа водит меня в Гайд-парк. Смутные воспоминания о тех днях. Ощущение, что что-то произошло, но непонятно, что именно.

— И когда день заканчивался, ты очаровывала меня, — осознаю я с тошнотворным стуком в груди.

Я помню те дни, те дни абсолютной радости, когда мы шли даже под дождем. Я помню мороженое, игры в парке и цвет неба. Но больше ничего.

Потому что ты забрала у меня остальное.

Эметрия опускает голову.

— Видишь ли, ты была смертной. Ты росла слишком быстро. Ты не была одной из нас. Ты никогда не была бы счастлива…

Я почти не слышу ее. Мой взгляд обращается к Аиду, который смотрит куда угодно, только не на меня.

— Ты… — поворачиваюсь я к нему. — Ты знал?

Всего на мгновение он теряет свой голос.

— Она брала меня с собой, — говорит он тяжелым голосом. — Я знаю тебя большую часть твоей жизни. В тот день, когды ты пришла на бал Самайна, я точно знал, кто ты, и знал, что сделаю что угодно, чтобы спасти тебя.

Я мысленно возвращаюсь к тому дню, когда заметила, как он разговаривает в углу с женщиной. Эметрией. Пытаясь придумать способ вытащить меня оттуда.

— Почему… почему ты не сказал мне?

— Я пытался, но…

— Ты должен был пытаться больше!

Аид отшатывается, словно я дала ему пощечину.

— Это не его вина, — объясняет Эметрия. — Я знаю его настоящее имя. И запретила ему когда-либо рассказывать тебе, кто я.

— Но… но почему? Даже после… Когда я пришла сюда, почему ты не рассказала мне тогда?

— Я беспокоилась, что ты захочешь остаться. Это не твой мир…

— Я сама решу, чему я принадлежу! — огрызаюсь я. — И я принадлежу… — мои глаза устремляются к Аиду. Я принадлежу тебе, хочу я сказать, но не могу произнести эти слова, потому что, хоть у него и не было выбора, он обманывал меня, все изменилось по сравнению с тем, что было раньше, потому что он знает всю эту историю со мной, а я нет. Все, что связано с нашим начало, расплетается.

Все это время он знал, кто я.

Я не помню, когда мы впервые встретились.

А Эметрия — моя мать.

— Я никому не принадлежу, — говорю я со всхлипом. — Мне не место там, наверху, и не место здесь, внизу. И уж тем более не с вами обоими.

Сила собственных слов жалит меня, как пощечина. Я не могу смотреть Аиду в глаза. Не могу смотреть в глаза ни одному из них.

Я разворачиваюсь на пятках и бегу.

Слышу, как Атд идет за мной. Эметрия окликает его.

— Ты не моя мать! — огрызается он. — И у тебя едва ли есть право называть себя ее матерью.

Я добираюсь до своей комнаты и захлопываю за собой дверь, соскальзывая на пол. Я кусаю рукав, чтобы скрыть рыдания, надеясь, что он не придет, моля, чтобы он пришел.

Он не колотит в дверь. Он даже не стучит. Но я чувствую, как он скользит вниз с другой стороны, прижимаясь к дереву.

— Сефона, — тихо говорит он. — Я с самого начала хотел рассказать тебе. И рассказал бы, если б мог. Мне было ненавистно, что я ничего не могу тебе рассказать. Я пытался, я правда пытался.

Я вспоминаю его потайную дверь, побудившую меня подслушать. Он не мог назвать ее моей матерью, зная, что я слушаю, но пытался заставить ее что-нибудь сказать. Он пытался. И привел ее сюда своей запиской, отказываясь и дальше держать меня в неведении.

Так почему же это все равно кажется предательством? Просто ли это ее обман, вылившийся на него?

Это несправедливо, Сефи. Ты же знаешь, что несправедливо. Просто открой свой рот. Объясни ему это.

— Ты сказала, что никогда не возненавидишь меня за то, что сделали или сказали другие, — говорит он. — Не я это сделал, Сефи. Пожалуйста, не ненавидь меня за то, что сделала твоя мать.

Моя мать.

Я не ненавижу тебя. Я никогда не смогу тебя возненавидеть. Просто я в замешательстве. В таком замешательстве…

Но не могу говорить. Мое горло сжимается от рыданий.

— Впусти меня, пожалуйста. Позволь мне убедиться, что с тобой все в порядке.

Но со мной не все в порядке.

Я хочу впустить его. Хочу встать. Хочу броситься в его объятия и услышать, как он скажет мне, что все будет хорошо. Но может ли он вообще произнести эти слова?

Не думаю, что сможет, не больше, чем я могу найти в себе силы встать.

Он отстраняется по другую сторону двери и долго, долго стоит, прежде чем уйти. Мои мысли утекают в какое-то темное, въедливое место, где я думаю обо всем и ни о чем одновременно. На протяжении нескольких часов я сижу в своей комнате, подвешенная в этом безжизненном состоянии. Я думаю, что держу Пандору, но не уверена.

Я осознаю некоторые вещи, например, разговор Эметрии и Аида с Ирмой в холле, хотя не могу разобрать ни единого слова. Осознаю, что он уходит на патрулирование, ненадолго задерживаясь у моей двери. Хотела бы я обрести голос и сказать ему что-то.

Хотела бы я вспомнить, как встретилась с ним.

В конце концов, потребность в еде побеждает то оцепенение, что поселилось в моем теле, и я крадусь на кухню.

Эметрия сидит за кухонным столом

— Сефи… — начинает она.

Я поворачиваюсь на пятках.

— Сефи, пожалуйста, просто выслушай меня…

— Не могу, — говорю я ей натянуто. — Я не готова.

Семнадцать лет ожидания, а я все еще не готова. Наконец-то она пытается все мне объяснить, а я не хочу ничего слышать.

Что со мной не так?

— Я думала о тебе каждый день, — выпаливает она прежде, чем я успеваю выйти из комнаты. — Каждый божий день. Я жила ради того единственного дня в году, когда могла тебя увидеть.

— Тогда почему ты перестала? — я не спускаю глаз с дверной ручки. — Перестала ведь?

Между нами тянется пауза, жесткая, как железо, и я перевожу на нее взгляд, чтобы посмотреть, ответит ли она вообще.

— Ты начала задавать вопросы, — говорит она наконец. — Ты не приняла, что я просто друг семьи. Начала задавать вопросы Луливеру, на которые он не мог ответить, буквально не мог.

Луливер.

— Зачем ты привела его?

Она крутит на пальцах свои кудри, не встречаясь со мной взглядом. Я тоже так делаю, когда мне трудно подобрать слова.

— Сначала потому, что боялась, что меня увидят играющей со смертным ребенком в одиночку, что кто-то станет задавать вопросы, и твоя личность будет раскрыта… Вместо этого я притворялась в роли его компаньонки.

— А потом?

— Потом потому, что если и был ребенок которому нужен был день, чтобы поиграть на солнышке, то это был он.

Я сглатываю, потому что мысли о нем заставляю мое сердце болеть так, как я не готова.

— А папа знал? — спрашиваю я ее. — Кто ты?

— Да. Не тогда, когда мы встретились, а после, когда я пришла к нему с тобой. Я попросила его присматривать за тобой на случай, если у тебя появятся какие-нибудь способности.

Я думала, что слишком оцепенела, чтобы испытывать боль, но ложь папы ранит хуже всего. Я знаю, что он, вероятно, чувствовал, что у него не было особого выбора, но я чувствую, что фундамент моей жизни рушится, что вся моя жизни до этого была лишь иллюзией, чарами.

— Я была вне себя от радости, когда узнала, что жду тебя, — продолжает она, словно боится, что другого шанса не будет. — И напугана, конечно. Я так много пережила за свою долгую жизнь, но никогда не была родителем. И я волновалась, ведь ты полуфэйка. Но большинство из них проходят. Я думала, у нас все будет хорошо, у меня и у моей дочери. Решила, что хочу назвать тебя Персефоной, в честь богини весны… и я знала, что твой отец одобрит это, ведь он профессор классической литературы.

Папа никогда не говорил мне, что меня назвала моя мать. Он заставил меня поверить, что это из-за его страсти и того, что он родился весной. Еще одна ложь, мелкая и незначительная по сравнению со всей остальной, но тем не менее ложь.

— Потом ты родилась, с такими крошечными, идеальными круглыми ушками. Я могла бы наложить на тебя чары, но, полагаю, высокопоставленный фэйри почувствовали бы их, и ты росла так стремительно… слишком быстро для фэйри. Я искала оракула, просто чтобы убедиться, но она подтвердила твою смертность.

— Не знаю, что сделала бы Хера, обнаруж она тебя. В лучшем случае — изгнание. В худшем — смерть. Я не могла так рисковать. И пошла к твоему отцу, объяснила, кто я, кто ты, умоляя его взять тебя, — она делает паузу, сглатывая. — Его не нужно было долго убеждать. Он любил тебя так же сильно, как я, с того момента, как впервые увидел тебя.

Она ждет, что я заговорю, но я все еще не могу найти слов.

— Сефи, будь у меня иной выбор…

— Он был, — огрызаюсь я. — Он у тебя был. Я понимаю, почему ты чувствовала, что должна отказаться от меня, но это было семнадцать лет назад. Ты могла рассказать мне правду раньше! Вместо этого ты позволила мне вырасти, думая, что ты… что я…

— Сеф…

— Ты не знаешь, о чем я думала все эти годы! Как ты могла заботиться обо мне, позволив вырасти с мыслями, что я тебе не нужна?

— Потому что я не думала, что ты хочешь меня! — кричит она. — Ты всегда выглядела такой счастливой со своим отцом…

— Не всегда, — прохрипела я. — Никто не бывает счастлив все время.

Она опускает голову, и по ее лицу катятся слезы.

— Мне жаль. Мне так жаль.

— Почему ты не рассказала об этом в ту минуту, как я спустилась сюда, в первый раз, когда ты пришла?

— Честно? Я думала, ты очарована, думала, что это не имело бы значения, и я не знала, что Луливер пытался с тобой сделать.

— Тогда ты должна была вытащить меня.

— Я собиралась, — говорит она. — В тот первый раз меня убивало расставание с тобой, но я убедила себя, что, кем бы Луливер не стал, он не навредит тебе. В конце концов, он подошел ко мне в поисках способа вытащить тебя. Возможно, сейчас он просто дразнил меня. Но я сказала себе, что вытащу тебя во время Солнцестояния, тайку уведу отсюда…

— Это ты послала гидру?

Она избегает моего взгляда.

— Это не должно было принять такой размах. Это должно было просто занять Аида и Зеру, пока я ищу тебя. А после она соприкоснулась с магией Зеры. Я не знала, чем это может обернуться. И Аид… он защищал тебя. Это было его первой мыслью. И, похоже, ты тоже хотела защитить его. Так что я знала, что ты в безопасности, по крайней мере, он для тебя не опасен.

— Он хороший человек.

— Знаю, — говорит она. — Я была первой, кто узнал, первой, кто увидел, что, независимо от того, что Зера пыталась сделать с ним, он был просто мальчишкой, желавшим, чтобы его любили, и не хотел и толики того зла, что она пыталась ему навязать. Но он не так-то легко позволял другим это увидеть, и когда я помогла ему убить его отца… Он не доверял мне настолько, чтобы дать мне понять, что все последующее — просто показуха. Я думала, что сила и влияние Зеры, наконец, захватили его.

Интересно, были ли времена, когда он задавался тем же вопросом, когда называл себя монстром, потому что больше не был уверен, почему делает то, что делает.

И, мне интересно, что, должно быть, чувствовала Эметрия, наблюдая, как этот мальчик, которого она практически вырастила и которого любила, падает в эту яму. я качаю головой. Я отказываюсь испытывать к ней жалость. Отказываюсь верить, что она была в такой ловушке, как притворялась.

Главная дверь со щелчком открывается, и я снова замираю, желая найти какой-нибудь повод вернуться в свою комнату, не встретив его. Может, мне повезет, может, он пойдет в свою комнату. Я больше не слышу его. Он ушел?

Я открываю свою дверь, но он стоит перед ней. Его взгляд останавливается на мне, и он открывает рот, чтобы заговорить.

Я качаю головой.

— Слишком много всего. Мне нужно время.

Его челюсть напрягается.

— Хорошо. У тебя есть столько времени, сколько тебе понадобится.

Я не хочу брать перерыв. Хочу покончить с осмыслением всего этого и вернуться к обожанию его. Хочу заставить свое сердце почувствовать то, что говорит мне мой разум, что он ничего не мог сделать, что он не виноват, что он сделал все возможное, чтобы попытаться раскрыть мне правду.

Есть разница между знанием чего-то и чувством этого.

Я думаю напомнить ему об этом, но он уходит раньше, чем я успеваю.

28. Нападение

Я не могу заставить себя вновь выйти из комнаты, чтобы поесть, но, почти сразу же, как я думаю об этом, в моей комнате появляется поднос. Аид. Мне удается проглотить всего ничего, и я снова разражаюсь рыданиями, потому что ненавижу, что он такой внимательный, даже когда я не могу найти в себе силы объяснить ему, что я чувствую.

Я злюсь на свою мать, не на тебя.

Это не твоя вина.

Но часть отношения, которые, как я думала, были у нас раньше, распалась.

Я хочу вернуть свои воспоминания.

Знаю, это нечестно с моей стороны злиться на тебя, когда ты рассказал мне.

Мог ли он и впрямь стараться еще больше? Он ведь и так делал все возможное, даже отказался спать со мной, пока я не узнаю. Как я могла требовать от него большего?

Во всяком случае, я хочу меньшего. Хочу, чтобы он был менее хорошим, чтобы я чувствовала себя не так плохо.

Я плачу, уткнувшись в мех Пандоры, кажется, уже несколько часов.

Если он вернется, я скажу ему, что мне жаль.

Но он не приходит, и моя кровать холодна без него.

Следующим утром Аид уходит, но Эметрия — нет.

— Как долго ты планируешь здесь оставаться? — прикрикиваю я на нее, наливая себе апельсиновый сок.

— Меня не было семнадцать лет. Думаю, я могу посвятить тебе еще несколько дней.

— Думаешь, что-то изменится за это время?

— Не уверена. Но я должна попытаться.

Как пыталась до этого.

Я делаю большой глоток и с грохотом ставлю стакан на столешницу.

— Я думала, у тебя послеродовая депрессия. Что ты не знала, что делаешь. Думала, ты вернулась на Крит и сожалела об этом, но у меня никогда не было чувства, что ты можешь вернуться. Может, проблема была в деньгах. Я представляла тебя беспомощной и одинокой, — как я. Я представляла, что нравлюсь тебе. — Но ты никогда не была беспомощна. Ты могла прийти за мной в любое время.

— Можно обладать властью и все равно бояться, — говорит Эметрия.

— За меня?

— Тебя. Того, что ты можешь сказать. Того, как отреагируешь…

Как сейчас.

— Ты совершила ошибку. Не говорила мне. И заставляла Аида молчать.

— Он был слишком юн, когда встретил тебя. Иначе я не могла бы ему доверять. Я едва ли могла знать, что подобное произойдет, верно?

— Ты совершила ошибку, — повторяю я.

— Несколько, за свою длинную жизнь, и так много по отношению к тебе, — она делает паузу. — Но ты была счастлива, верно? С Филиппом? Он… я не ошиблась, оставив тебя с ним, верно?

— Нет, — говорю я, ополаскивая свой стакан. — Тут ты не ошиблась.

В парадную дверь раздается стук, которого я не узнаю. Легкий, твердый, уверенный. Чем дольше мы слушаем, тем больше он усиливается.

Ирма появляется в дверях кухни.

— Кто-нибудь ответит, или…

Я обхожу ее, иду по коридору и распахиваю дверь.

Снаружи, опустив глаза, стоит Перевозчик.

— Не хочу вас пугать, — говорит он, — но, полагаю, на нас могут напасть.

Я замираю. Позади меня появляется Эметрия.

— Напасть?

— Леди Эметрия, — произносит он бесцветным голосом. — Не ожидал вас здесь увидеть.

— Аид, — спешу я, наконец, обретая дар речи, — где он?

— Вблизи центра Подземного мира, сдерживает их. Он не ранен…

— Я беру свое оружие.

— Оружие? — кричит Эметрия из коридора, когда я проношусь мимо нее. — Персефона, что ты…

— Я иду за ним.

— Ты не можешь, ты…

Я распахиваю двери оружейной.

— Послушай, ты можешь сколько угодно говорить мне, что я веду себя глупо и безрассудно, но, слыша, что кто-то, кого я люблю, в опасности, я иду к нему. Так что ты сделаешь, Мама?

Эметрия замолкает.

— Переоденься, — говорит она. — Я соберу кое-что.

Меня так и подмывает сделать все наперерез ее словам, но я не собираюсь бросаться в бой в одной ночной рубашке, поэтому хватаю свои кинжалы и хлыст и делаю то, что она говорит. Я штурмую свой шкаф и впервые обнаруживаю, что он забит боевым снаряжением. Будь у меня больше времени, я бы восхитилась этими вещами, но я надеваю первую попавшуюся темную тунику, пристегиваю гибкие доспехи, отлитые в форме бронзовых листьев. Цепляю оружие и заплетаю волосы в косу, направляясь к двери.

Они не открываются. Я снова дергаю их, сильнее, чем раньше.

— Нет!

— Прости, Сефи, — шепчет Эметрия, прижимаясь к противоположной стороне. — Я пойду проверю, как он. Я не дам ему пострадать. Но не могу позволить пострадать и тебе.

— Выпусти меня!

— Не могу, — говорит она, — и ты можешь ненавидеть меня за это сколько угодно; но ты будешь жить, ненавидя. Я не могу снова тебя потерять, не тогда, когда у меня есть силы спасти тебя.

— Ты не можешь так поступить!

— Я твоя мать, — говорит она. — И я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя.

— Ненавижу тебя, — выплевываю я, хоть и не уверена, что действительно ненавижу. Я просто хочу найти его. Не хочу, чтобы меня опять оставили позади.

Она вздыхает, прислонившись к дереву.

— А я люблю тебя. С того момента, как почувствовала тебя внутри себя.

Я слышу, как она уносится прочь. Я стучу в дверь, ожидая, когда она откроется; кричу на нее, чтобы она открылась. Не знаю, связано ли это с магией или каким-то старым добрым способом смертных, но я знаю, что не могу ее открыть. Если б только Папа отдал меня в школу взломщиков замков, или я, как Аид, могла бы…

Я застываю.

Что, если я, как и Аид, могу создавать двери?

Теперь я могу накладывать чары. Я изменила свою комнату. Здесь кое-что поменяла. Правда, только Аид должен обладать такой силой, чтобы вносить огромные изменения, например, создавать двери, но разве он не сказал мне однажды просто попросить, если мне что-нибудь нужно?

Я прижимаю руки к стене.

— Мне нужна дверь, — говорю я ей. — Ради него. Мне нужно выбраться отсюда.

Я пытаюсь представить, как отслаиваются обои, штукатурка сменяется деревом. Что-то жужжит под моими пальцами. Я моргаю, и моя рука сжимает кусок меди. Дверная ручка. Я поворачиваю ее.

Выхожу в коридор. Эметрия и Ирма уже ушли, Перевозчик, без сомнения, с ними. Как я найду Аида при таком-то темпе?

Что-то скулит у его двери.

Ну конечно.

Он сказал мне забрать его псов, когда думал, что умирает. В то время я подумала, это для защиты, но он иногда брал с собой псов на патрулирование. Они знают это место. И знают его.

Я открываю дверь, и псы вырываются наружу. Флаффи рычит, но двое других принимаются рблизывать меня. Я хватаю их мордочки.

— Вы сможете его найти? — спрашиваю я.

Они наклоняют головы. У меня нет возможности узнать, поняли ли они, способны ли вообще на это, но они хорошенько обнюхивают меня и бегут к дверям. Я спешу за ними, когда они пересекают мост и устремляются в глубины Подземного мира.

29. Потерянные Дни

В одной руке я держу наготове кинжал, а другой цепляю хлыст. Чем дальше мы заходим, тем тише становится даже низкий вой падает до более приглушенного. Мы натыкаемся на валяющиеся скелеты, несколько трупов других созданий. Ни Аида. Ни каких-либо признаков жизни.

Что происходит?

Мне хочется закричать, позвать его, развеять тишину, но я понимаю, насколько это будет глупо. Найдется кто-то, чье внимание я не хочу привлекать.

Я стараюсь вести себя как можно тише, прислушиваясь к своему дыханию и пытаясь представить, что бы сделали Аид, Либби или Ирма. Если представлю себя воином, я стану им. Если воображу себя храброй, стану таковой.

Я не боюсь, твержу я себе. Я не боюсь.

Я не даю своим коленям и шанса дрогнуть. Просто продолжаю идти, следуя за псами, двигаясь к центру.

Я иду, я иду, я иду.

Будь в безопасности, будь в безопасности, будь в безопасности.

Я сворачиваю за угол и чувствую в воздухе резкость, похожую на порыв ветра.

Псы замирают, рыча.

Я уворачиваюсь за несколько секунд до того, как кинжал рассекает воздух, врезаясь о камень позади меня, точно он из масла.

— Смертная! — кричит грубый, высокий голос. Кинжал возвращается в темный туннель, но мои глаза начинают различать очертания, движущиеся в слабом свете. Длинное, гибкое тело, одетое в серебро. Черные волосы. Глаза, будто драгоценные камни.

— Диона.

Она изучает мой наряд.

— Что с тобой происходит?

— Сложно объяснить.

— На тебе нет чар.

— Нет, их нет.

— Ты была когда-нибудь очарована?

Я улыбаюсь.

— Мы не нравимся ему такими.

Она рычит.

— Ты вообще ему не понравишься, когда умрешь.

Она замахивается, собираясь метнуть свой кинжал. Псы бросаются вперед, две пасти смыкаются вокруг ее руки. А третья кидается на голову. Она кричит, поднимая второй кинжал, чтобы вонзить его в их бока, но я бросаю хлыст вперед, ловлю ее запястье и дергая к земле. Я собираюсь попытать удачу, метнув в нее собственный кинжал, когда туннель позади нее сотрясается, и в пещеру врывается великан.

Он взмахивает дубинкой, и я едва успеваю отскочить назад, как она ударяется о землю передо мной. Это колоссального размера создание, по крайней мере, в три раза выше меня, а весом со слона. Если дубинка пройдется по мне, я труп.

Псы бросают Диону, кидаясь на одну из его ног. Его массивное колено валится на землю, но он изворачивается, поднимая дубинку, чтобы отшвырнуть их. Я кручу, чтобы они бежали, бросаюсь вперед и вонзаю кинжал в его огромное мясистое бедро, но он даже не замечает меня. Я принесла иглу на перестрелку.

Я оборачиваю свой хлыст вокруг его запястья, но это едва ли лучше. Он раскачивает меня по пещере, пока я не срываюсь, приземляясь рядом с Дионой.

Она поднимается на ноги, улыбаясь, несмотря на стекающую по ее руке кровь.

— Никогда раньше не видела, чтобы смертные дрались, — говорит она, — или хотя бы давали отпор. Так трогательно.

Раз она так говорит, полагаю, это так.

Она заводит свой кинжал надо мной.

Я пинаю ее в живот, и она откидывается назад. Она шатается, задыхаясь. Я благодарю свои безмолвные звезды за то, что они подарили мне такого друга, как Либби.

— Не… плохо… для… смертной… — хрипит она.

Я возвышаюсь над ней, заставляя себя улыбнуться.

— Я не смертная.

Я чувствую, как что-то слетает с моего лица, но не знаю, что это. Все, что я знаю, так это то, что вижу по выражению ее лица.

— Нет, — говорит она. — Это невозможно.

Псы скулят, и я, не раздумывая, поворачиваюсь к ним. Великан стоит над ними.

Диона пользуется моментом и бросается на меня с кинжалом.

Я вовремя замечаю ее, чтобы пошевелиться, но не для того, чтобы освободиться. Я избежала колотой раны, но лезвие рассекло мне бедро. Кровь брызжет на пол пещеры.

Ирма научила меня драться, владеть хлыстом, клинком.

Она научила меня бегать.

Но не научила боли.

Я кричу и падаю на пол.

— Сефи!

Аид.

Он врывается в устье туннеля, сбивает Диону с ног и бьет ее кулаком в лицо. Я откатываюсь в сторону, пытаясь схватить ее кинжал, пока он делает из нее кровавое месиво, оскалив клыки, с красными глазами. Диона все время смеется, ее хихиканье прерывается его ударами.

— Аид! — кричу я. — Псы!

Кажется, он меня не слышит. Я тяну его за руку, но это все равно, что тянуть скалу. Я вновь выкрикиваю его имя.

Когда это все так же не работает, я шепчу ему на ухо.

— Луливер, — тихо говорю я. — Пожалуйста, остановись.

Он отступает, его плечи опускаются, огонь в глазах меркнет.

— С тобой все хорошо.

Я киваю.

— Псы…

Он поднимает глаза и видит их на свету, все еще пытающихся избежать ударов великана, даже несмотря на то, что одна из их лап раздавлена. Он прыгает вперед, не говоря больше ни слова, оставляя меня с Дионой.

Она сплевывает кровь на землю, едва двигаясь и продолжая смеяться.

— Я знала, что он монстр, — хихикает она. — Как и я, в глубине души. Он один из нас.

— В нем нет ничего похожего на вас, — размахивая ее оружием в своей руке. Не знаю, куда делся его близнец, и хватит ли у нее сил призвать его к себе.

Она смотрит на меня одним окровавленным глазом.

— Значит, ты убьешь меня?

— Нет, — говорю я тихо, — я не такая, как ты.

Я рассекаю лезвием ее щеку, металл обжигает ее плоть, и мне не нравится вой, который она издает.

— Сука! — кипит она.

— Я не говорила, что идеальна.

Я отбрасываю ее кинжал подальше и хватаю свой, не думая о том, что сделала, о том, что только что оставила ей шрам на всю ее оставшуюся бессмертную жизнь. Я ковыляю из туннеля, цепляясь за псов, пока Аид плетется вокруг великана.

По туннелям вновь проходят толчки.

— Нет, — шепчет Аид.

К нам на максимальной скорости бежит огр в сопровождении нескольких троллей и орды гоблинов и красных колпаков. Они настигнут нас буквально через несколько секунд.

Он ныряет вниз, уворачиваясь от очередной атаки, вонзая свой меч в руку великана и рассекая его поперек туловища, когда тот отступает. Великан пошатывается, Аид сжимает кулаки почти в молитвенном жесте, и по комнате струится синий свет. Разбросанные кости оживают. Другие выталкивают камень.

Их силы текут по туннелям, отбивая силы противников. Но этого недостаточно. Мы все еще в меньшинстве.

Аид оседает на пол.

— Аид!

— Беги! — шипит он.

Но я не могу. Не говоря уже о поврежденной ноге. Не могу. Я не оставлю свою половинку позади.

Псы скулят, глядя на меня, и я киваю.

— Идите, — настаиваю я.

Они меньше, быстрее, даже на трех ногах. А у меня есть лишь одна. Они с сожалением хнычут и убегают в один из туннелей. Аид пристально на меня смотрит, и его глаза обшаривают комнату, каждый вход, каждый туннель.

Как раз перед тем, как они настигают нас, он хватает нас, поднимает в воздух и забрасывает в другую пещеру. Огромная дубина поднимается, преследуя нас, но Аид цепляет каменную стену и дергает ее вниз, словно она весит не больше занавеса.

Мы погружаемся во тьму.

Все стихает, звуки внизу замолкают. Долгое мгновение мы лежим на полу, тяжело дыша. Я жду, когда мир снова обретет смысл, но этого не происходит. В моем бедре пульсирует боль.

Аид трогает меня.

— Ты ранена? — спрашивает он.

Мои глаза быстро привыкают к полумраку, к пурпурно-голубому свету, который наполняет помещение. Аид держит мое лицо, но пока я больше ничего не могу разобрать. Интересно, завершится ли мое превращение в полуфэйку, или мои глаза обречены оставаться иакими же слпбыми.

— Моя нога, — выпаливаю я

Он что-то рвет и оборачивает вокруг моего бедра. Я хватаю его за руки, когда он делает это, и стараюсь не кричать.

— Что происходит? — спрашиваю я его, стиснув зубы.

— На нас напали.

— Браво, гений, я это уже поняла. Кто? Диона не похожа на главного…

— Нет, — говорит он, — это не она.

— Тогда кто…

— У меня есть идея. Что ты здесь делаешь?

— Перевозчик сказал, что тебе нужна помощь…

— Харон? Я не посылал его…

— Тебе и не нужно было.

Он вздыхает, поднимаясь на ноги. Он водит руками по каменным стенам.

— Что ты делаешь?

— Ищу выход. Только не уверен, что он есть. Я не могу раскрошить огромные глыбы камня, только тонкие куски.

— Значит, мы в ловушке?

Он падает на землю, немного в стороне. Что-то вздрагивает вдалеке.

— Как долго… — начинаю я.

— Я не уверен.

Мгновения идут, секунды утекают. Я не знаю, что произойдет, когда они прорвутся, или сколько времени это займет, или сколько энергии у него осталось для борьбы. Я не знаю, что нас ждет.

Мне так много нужно сказать, так много узнать.

Я подползаю ближе к нему, почти не соприкасаясь.

— Расскажи мне о том, как мы впервые встретились, — прошу я его.

— Зачем?

— Хочу это представить.

Он вздыхает, но с каким-то горько-сладким облегчением, словно всю жизнь хотел рассказать эту историю, только не думал, что расскажет ее так.

— Тебе было шесть, почти семь. На тебе был розовый комбинезон с низом в горошек и вышитыми повсюду цветами. Я спотыкался на твоем имени, и ты сказала называть тебя Сефи. Ты дала мне свою шляпу, потому что боялась, что я получу солнечные ожоги. Но забыла забрать ее обратно, и я носил ее, пока она не разошлась по швам. Ты была самым прекрасным и милым человеком, которого я когда-либо встречал, и я плакал, когда Эметрия объяснила мне, что ты меня не помнишь.

Он делает паузу, и у меня тоже сжимается горло. Я помню этот комбинезон. Помню, как потеряла шляпу. Ненавижу, что не помню его.

— После того дня я жил ради первого мая, в ожидании, когда Эметрия возьмет меня с собой, чтобы увидеть тебя. Едва ли имело значение, что ты не помнишь меня, потому что каждый раз ты казалась добрее, чем в прошлый. Мое сердце разбилось, когда Эметрия сказала, что я больше не могу с тобой видеться, но она забыла взять с меня обещание, и я все равно возвращался. И ты тоже. Даже когда твой отец говорил, что ты слишком взрослая, ты возвращалась, и я осмелился поверить, что это потому, что в глубине души ты тоже хотела меня увидеть. Ты не помнила, почему тебе нужно было прийти, но знала, что это важно.

То же чувство терзает мое сердце и сейчас.

— Однажды я напросился проводить тебя домой, а потом иногда приходил и смотрел, как ты сидишь в саду на крыше, ухаживаешь за растениями и кормишь голубей, как какая-нибудь принцесса из сказки.

— Став старше, я понял, как это странно, как высоко я возвел тебя на пьедестал, сделал лучшей из всех людей. Я знал, что, должно быть, выдумал половину того, какой ты человек, и что, если я действительно влюблен в тебя, то влюблен и идею, фантазию, которую придумал, чтобы мне было не так одиноко. Затем, в позапрошлый Хэллоуин, я улизнул с празднования Самайна, чтобы посмотреть, смогу ли я тебя найти. Я увидел, как несколько гоблинов преследовали тебя, когда ты возвращалась домой. От тебя, должно быть, исходит какой-то интересный аромат. Я боролся с ними, но знал, что не смогу всегда быть рядом и защищать. Я купил амулет, который должен был защищать от чар; но не знал, что он работает только против чар. Я оставил его там, где, как я думал, ты его найдешь.

Кажется диким, безумным и сумасшедшим, что я ничего этого не помню.

— Ты позволил мне думать, что это моя мать мне его подарила.

— Я пытался вбить тебе в голову, что мы встретились случайно. Потому что думал, что кто-то или что-то хотело, чтобы ты пошла на это веселье. Увидев тебя там я… это было подобно смерти. Я знал, что должен вытащить тебя, что не мог позволить, чтобы тебя выбрали… Поэтому я обманом заставил тебя выпить вино и допросил других смертных, кто, по-моему, стал бы лучшей жертвой. Я все еще отчаянно надеялся, что Эметрия придумает хороший план, но времени было недостаточно… — он качает головой. — Я вытащил тебя. Вернул сюда. И был в ужасе. Был уверен, что ты возненавидишь меня, и нервничал, думая, что, может быть, обойдется. Боялся, что ты не оправдаешь моих ожиданий, когда мне так отчаянно нужно было верить, что в этом мире есть что-то настоящее и хорошее. Я воображал тебя смертной богиней, и теперь ты здесь, жива и… так же прекрасна, как я надеялся. Я любил тебя так же сильно, как то видение, которое, я был уверен, сам создал, и, несмотря ни на что… я, кажется, тоже тебе нравлюсь.

Он делает вдох, долгий и медленный. Нравится? Я даже не помню того времени, когда он мне просто нравился. Я наполовину сомневаюсь, что такое время вообще было.

Я все еще в замешательстве от своей матери, но он меня смущает гораздо меньше. Он всю мою жизнь был тайной константой, ангелом в тени. С каждой секундой я все больше в него влюбляюсь.

— И если с тобой что-нибудь случится, клянусь, я стану таким же монстром, каким пыталась сделать меня моя мать, потому что мое сердце умрет вместе с твоим.

— Аид…

— И я буду жить вечно, в то время как ты… кто знает, сколько времени тебе отведено? — он вздыхает. — Я ненавижу любить тебя. Иногда я думаю, что было бы намного легче до того, как я по-настоящему тебя узнал, легче перенести смерть мечты, чем смерть кого-то реального и настоящего, но… я бы не хотел ничего менять. Я бы еще больше возненавидел это, если б никогда не знал и не любил тебя.

Что-то стонет под обвалившейся грудой.

— Как думаешь, сколько у нас времени? — спрашиваю я его.

— Немного, — спешит он. — Совсем немного. Но, возможно, достаточно, чтобы обдумать запасной план.

Он смотрит на меня, мрак наконец рассеялся. Его глаза сверкают темным, отчаянным озорством.

— И каков он?

— Тебе не понравится.

30. Печать

— Нет. Нет, нет, нет. Ни за что. Я не пойду на это.

— Это лучший для тебя вариант…

— Для меня, да, может быть. Но для тебя?

Он моргает, будто не ожидал, что я об этом подумаю.

— Это лишь на тот случай, если мы не найдем другого выхода. Последний вариант.

— Это вообще сработает? Я наполовину смертная…

— Для этого в тебе достаточно от фэйки, я уверен.

Стук становится ближе.

— У нас мало времени. Сефи, пожалуйста. Если они схватят тебя, и мы этого не сделаем, ты знаешь, я сделаю все, чтобы спасти тебя. У меня не может быть иного выбора. И… и это касается не только нас. Судьба мира может зависеть от твоего согласия.

Я опускаю глаза, зная, что не могу отказаться.

— Ненавижу тебя за то, что заставляешь меня так поступать, — шепчу я, в горло словно впились осколки стекла. — Я так сильно тебя ненавижу, я…

Не уверена, кто двигается первым, я ли заползаю к нему на колени или он сгребает меня к себе. Мы оба кажемся такими же удивленными и отчаявшимися, когда наши губы встречаются, и мы целуемся так, словно весь мир полыхает огнем. Мы оба дрожим, и я боюсь остановиться, упасть в пустоту, что разверзнется подо мной без него. Он сжимает мою руку в своей, и я чувствую, как горит мое запястье, но продолжаю целовать, не заботясь ни о чем, кроме него.

Он разрывает поцелуй первым.

— Даже если ты ненавидишь меня, — тихо говорит он, поглаживая меня по щеке, — мое сердце принадлежит тебе; оно всегда было твоим. Делай с ним, что пожелаешь

Камни взрываются, разлетаясь по сторонам.

Он же знает, что на самом деле я не ненавижу его, правда?

Аид превращается во что-то иное; огромное, крылатое, покрытое перьями создание, клыкастое, красноглазое, крупнее, чем прежде. Он цепляется за пробивающуюся сквозь брешь руку великана, но другая рука хватает его за горло и отбрасывает в другой конец пещеры. Не обращая внимания на боль в ноге, я бегу, чтобы прикрыть его, но помещение наводняет дюжина пикси, вооруженных длс битвы. Я щелкая хлыстом, пытаясь сдержать их. Это никуда не годится. Их слишком много.

Аид утягивает меня в свои объятия, оборачивая вокруг меня свои крылья, остальная часть его тела съеживается. Он кричит, его крылья оттягивают назад, пикси впиваются зубами в его мышцы, царапая лицо. Я порываюсь прикрыть его, но кольцо его рук сильнее сжимает меня, придавливая к полу.

— Остановитесь, нет, не трогайте его!

Я выкрикиваю его имя, он выкрикивает мое. Его перья густо пропитаны кровью. Я вижу вспышку чего-то белого, и его крылья падают на пол с ужасным, искаженным болью криком.

Они не исчезают. Не думаю, что он может заставить их исчезнуть, когда они повреждены, и прямо сейчас…

Любое другое создание ни за что бы не взлетело снова.

— Думаю, этого достаточно, верно?

В пещеру, паря в воздухе, влетает Зера. Она одета в доспехи, но они за гранью неприступности. Все напоказ.

— Мама, — говорит Аид, сплевывая кровь, — хотел бы я сказать, что удивлен.

Хера подходит, присаживаясь на корточки рядом с ним. Она поднимает рукой его подбородок. Он морщится, медленно уходя от ее прикосновения. На ней что-то вроде перчатки, кончающейся золотыми когтями.

Божественная сталь.

Я помню шрамы на спине Аида.

Я убью ее.

— Хорошей игры, сынок, — говорит она.

— Я сделаю так, как ты меня учила.

На мгновение мне кажется, что она собирается дать ему пощечину, но вместо этого она разворачивается и хватает меня за горло, сдавливая трахею своей стальной рукой. Я не могу дышать. Такое чувство, будто в горле что-то хрустит.

— Стой! — взвывает Аид, его голос бьет по моим ушам. — Не трогай ее! Я… я сделаю все, что угодно…

Зера улыбается и опускает меня на пол. Я кашляю и отплевываюсь, моя шея саднит. Я не могу говорить.

— Я так надеялась, что ты это скажешь, — воркует она. — Хватайте обоих. Не трогайте девушку. Пока нет.

Прежде, чем кто-нибудь успевает схватить меня, я бегу к Аиду. Я беру его изуродованное лицо в свои руки, жалея, что нет способа поцеловать его, не причинив боли. Меня оттаскивают назад, а я даже не могу заговорить, чтобы сказать, что люблю его, и попросить не делать ничего.

Они тащат нас из пещеры, связывают руки и отводят к реке. Перевозчик ждет там со своим баркасом. На долю секунды мое сердце радуется, пока Зера загружает нас на судно, не проронив ни слова.

Он здесь с ней.

— Почему? — хриплю я.

— Потому, что она предложила мне то, чего никто другой не мог, — говорит он. — Человечность.

— Но… ты помог мне. До того, как он…

— Это казалось вполне человечным поступком.

Я смотрю вниз.

— Как ты мог?

— Мне жаль, если это имеет значение, — говорит Перевозчик. — Или, по крайней мере, думаю, скоро будет.

Зера вновь улыбается, когда ты отталкивается от берега. С нами в лодке сидят несколько гоблинов, а по бокам от них — пикси. Даже будь мы свободны от пут, нам некуда бежать.

Где Ирма и Эметрия?

— Я обратилась к Харону после своей маленькой попытки, — начинает вдруг Зера. — Его не интересовали ни драгоценности, ни власть, но у каждого есть своя цена.

— Что он должен был сделать? — спрашивает Аид. — Убить меня?

— Прошлые мои попытки оказались не особо в этом успешными, — говорит Зера. — Поэтому я решила попробовать кое-что другое. В конце концов мне не нужна твоя смерть. Мне просто нужно, чтобы ты открыл путь в Тартар.

— Разверзнуть настоящий Ад, Мама? Так банально.

— Я стремлюсь не к аду, а к титанам и всей их великолепной силе. Слишком долго мы жили в тени смертных, хотя некогда правили как боги. Но не более того. Никогда.

Аид сглатывает.

— Почему ты думаешь, что я помогу тебе?

Зера царапает когтем мой подбородок.

— Потому, что ты сказал, сделаешь все, что угодно.

Аид напрягается. Он смотрит на Перевозчика.

— Ты рассказал ей обо мне и Персефоне.

— Он рассказал мне все, — пропевает Зера. — Так что ты откроешь врата без лишней суеты, иначе я буду расчленять твоего питомца-человечку, пока ты этого не сделаешь.

Мои внутренности леденеют, Аид рядом со мной застывает.

— Хорошо, — говорит он.

— Хорошо… что?

— Я открою тебе врата.

— И не попытаешься закрыть их, пока я тебя не попрошу?

Следующие слова вырвались у него сами собой.

— И не попытаюсь закрыть их, пока ты об этом не попросишь, — он опускает голову.

Зера улыбается.

— Хорошо.

— Мы скользим по водам к вратам в Тартар, Аид приваливается ко мне. Хотела бы я иметь возможность удержать его, но я слишком крепко связана. Хотела бы я иметь возможность сделать хоть что-то, но ее нет. Я не великий воин, не стратег. Не могу придумать, как выбраться из этой ситуации. Мы в меньшинстве, нас превосходят силой.

Врата появляются в поле зрения. Цербер, охранявший их, убит, его кровь стекает по ступеням в реку. Аид издает низкий стон, который превращается в крик боли, когда его выдергивают из лодки и скидывают на Ареса и Афину, которые выходят встретить нас. Аполлон и Артемида тоже там, Афрон поддерживает окровавленную Диону. Их окружает небольшая армия троллей и других созданий.

И Эметрия.

— Леди Эметрия, — говорит Зера. — Какой сюрприз. Не думала, что ты одобряешь мои амбиции.

Эметрия кланяется.

— Я знаю, кому предана, — говорит она, но секунду спустя ее взгляд останавливается на мне и возвращается к Зере. — Я знаю, кто мой истинный монарх.

Ты можешь лгать одним взглядом.

— Рада это слышать.

Одну обнадеживающую секунду я думаю, что она собирается притянуть меня к себе, что она освободит меня, что у нее есть план, но вместо этого меня толкают к Артемиде.

Я борюсь.

— Нет…

— Сефи… — начинает Аид.

— Нет!

Я бросаюсь к нему, ударяясь головой о его.

— Не забудь, что ты обещала, — спешит он.

— Не забывай, что я могу лгать.

Меня дергают назад, мои руки удерживает крепкая хватка Артемиды.

— Не сопротивляются, — говорит она.

Но я должна сопротивляться. Я должна бороться, потому что, если есть хоть малейший шанс освободиться, я должна им воспользоваться. Я не могу позволить использовать себя в качестве разменной монеты. Не могу позволить Зере разверзнуть преисподнюю. Я думаю о своей мечте, об игровой площадке из пепла и о подавляющей силе титанов, несущихся по улицам Лондона. По домам. По всему миру.

Я бы предпочла умереть.

И Аид…

Действительно ли она оставит его в живых после того, как он откроет ей путь?

— Ты убьешь его? — спрашиваю я ее. — Потом, когда он сделает то, о чем ты его просишь, ты убьешь его!

Зера фыркает.

— Если он сделает то, о чем я прошу его, он сможет жить так долго, как и все мы.

Вряд ли это обещание, но она не убьет его сразу, если он будет делать то, что ему говорят. Мы сможем это пережить. Покрытые шрамами и отличающиеся от других, мы столкнемся с миром, который никто из нас не захочет видеть, но мы можем выжить.

Мне нет необходимости выполнять свое обещание. Мне не нужно бежать. Я не должна бросать его.

Арес толкает Аида в центр круга.

— Сейчас самое время, братец, — говорит он, хотя слегка морщится от состояния его изуродованных крыльев. Он оглядывается на свою мать.

Она кивает.

— Открывай.

Аид вздыхает и поворачивается ко мне.

Нет.

— Стойте, — говорит Эметрия.

Дюжина пар глаз устремляется на нее.

— Моя Королева, я молю вас передумать. Мы не знаем, что сделают титаны…

На кончиках пальцев Зеры потрескивает молния, хотя и в глазах она тоже живая, дикая и хлесткая.

— Ты сказала мне, что знаешь, кому предана, — говорит она.

— Это не было ложью, — отвечает Эметрия.

— Так кому же?

— Своей дочери, — говорит она и подходит ко мне.

Афрон ахает, прижимая руки к лицу. Раздается еще несколько похожих звуков. Но нет от Артемиды.

И ни от Зеры.

В глазах Зеры что-то мелькает, но она не выдает этого. Вместо этого она улыбается.

— Ох, ох, Эметрия, какой поворот событий. Ты знаешь, какое наказание полагается за сокрытие фэйского ребенка от двора.

— Да, — говорит она, — но ты не моя королева.

По толпе пробегает ропот, и что-то в Зере обрывается, ведь она королева, как Эметрия могла найти другую? Она поднимает руку, но копье Аполлона сбивает ее. Молния врезается в пол.

— Ты? — шипит Зера.

— Мне жаль, — говорит Аполлон, — но я не могу позволить вам это сделать.

Арес отходит от Аида, его клеймор взмывает вверх. Афрон снова ахает, оттаскивая Диону подальше от заварушки, пока маленькая армия продвигается вперед.

Артемида отбрасывает меня назад, и я понимаю, что мои руки развязаны.

— Беги! — шипит она, и а отползаю назад, когда над головой проносится град стрел.

Ее лучники прячутся на уступах над нами.

Я знаю, что должна бежать, что обещала Аиду бежать при первой же возможности, но мои глаза устремляются на него, а не на выход. Он прислонился к кругу, едва двигаясь, но дико трясет головой, когда мои глаза встречаются с его.

— Нет, — произносит он, — беги…

И я действительно бегу. Бегу к нему.

Полдюжины гоблинов преградили мне путь, но у меня нет своих кинжалов. У меня нет вообще ничего, что я могла бы использовать. Я бросаюсь назад, пробегая по внешней стороне круга, останавливаясь, когда оказываюсь рядом с Афроном. Они все еще цепляются за Диону, но издают писк, когда снимаю кнут, прикрепленный к их поясу.

— Она украла мое бессмертное оружие, — задыхается Афрон. — Диона, ты видела…

Я рассекаю воздух хлыстом, по камню искрятся снопы золотых искр. Гоблины держатся подальше.

Они единственные, кто так остерегается. Все остальные — размытое пятно конечностей, стали и молний. Воздух пульсирует от стольких звуков.

Кто-то хватает меня за руку. Я роняю хлыст, борясь с захватом, похожим на тиски.

— Эметрия! — зовет Арес. — У меня твоя дочь!

Эметрия замирает.

— Вы у меня в долгу, — говорит он. — Вы связаны своим словом. Не делайте ничего против моей матери, пока Лорд Аид не откроет печать.

Эметрия не двигается. Она не может, связанная сделкой с Аресом, но также, как я понимаю, и другим обещанием. Тем что, она дала мне давным-давно, но я не могу вспомнить.

— Отступите, — говорит она остальным силам. — Ну же!

— Моя Леди… — начинает Артемида.

Эметрия качает головой.

— Пожалуйста, Артемида. Не ребенком. Не проси меня пожертвовать своим ребенком.

Артемида отдает приказ, и ее лучники отступают.

Я должна была бежать. Это моя вина. Что бы дальше не произошло, это моя вина.

— Аид, — рычит Арес, — открой печать.

Он сдавливает мою трахею, и я не могу даже закричать, чтобы остановить Аида. Все, что я могу, — это наблюдать, как его взгляд меркнет в поражении, и я точно знаю, что он планирует делать.

Аид вытягивает руку, в его руке медленно материализуется оружие. Все это время, даже когда лезвие входит в центр, и вся земля под нами сотрясается, он не сводит с меня взгляда.

Печать начинает крошиться. Я вырываюсь из рук Ареса. Ему больше не нужно удерживать меня, он получил то, что хотел.

Тартар открыт.

Сквозь землю пробиваются лучи света, остальная часть печати исчезает, как печенье в грязи. Аид не делает попытки пошевелиться, даже когда я кричу его имя.

Он уходит из поля зрения. Я бросаюсь вперед, подхватываю упущенный хлыст и цепляю его запястье, когда он падает вниз. Меня тащит по камню, и лишь в последнюю секунду Аполлон останавливает меня, сжимая мою талию.

Аид на грани, удерживаемый в этом мире только кнутом в моей руке. Долю секунды я радуюсь, что зацепила его рукав, а не плоть, что не причиню ему боли. Его глаза поднимаются к моим.

— Сефи, — говорит он, — ты должна отпустить.

— Нет. Нет, не должна.

— Позволь мне упасть. Ты слышала слова Зеры. Я не могу закрыть его, пока она не прикажет мне. Если я не…

Пожалуйста… — я задыхаюсь на слове, — не проси меня об этом. Я сама решу, когда тебя отпустить, Луливер! И это не сейчас. Этого не будет никогда. Я не отпущу тебя. Клянусь.

Он улыбается, это самая худшая, самая скверная улыбка в моей жизни. Улыбка поражения. Улыбка умирающего, дающая секунду отсрочки.

— Спасибо.

— Не благодари меня, — шиплю я. — Благодарность звучит как прощание. Не благодари меня! Поднимайся!

Я тоже могу ему приказать. Я знаю его имя. Я могу заставить его стать эгоистом, заставить пойти со мной, и черт бы побрал весь остальной мир. Меня это не волнует. Меня не волнует ничего, кроме него.

Я протягиваю свободную руку, напрягаясь в хватке Аполлона.

— Пожалуйста, — тихо говорю я, вытягивая пальцы как можно сильнее, — пожалуйста. Просто возьми меня за руку. Мы найдем другой способ решить эту проблему. Возьми меня за руку. Просто возьми ее. Все буде хорошо. Все будет хорошо, просто…

Слезы катятся по моему носу, капая на его окровавленные щеки. Его золотые глаза блестят.

— Я люблю тебя, Персефона, — говорит он и тянет хлыст, пока тот не вырывается из моей хватки.

Он медленно падает, его огромные изувеченные крылья раскинуты за спиной, перья взметаются в воздух между нами. Его глаза прикованы к моим, пока он не исчезает в яростном белом свете внизу.

— Нет! — реву я, и хотя это глупо, по-идиотски и бессмысленно, я пытаюсь броситься за ним. Аполлон удерживает меня, но я борюсь с ним. Это все равно что бить кулаком по камню, бороться с камнем, но потом… его хватка ослабевает. Мои удары становятся сильнее. Он отстраняется от меня его глаза удивленно округляются.

Сила, тепло, мощь наполняют мое тело, пульсируя от запястья. Кровь словно превратилась в лаву. Земля кажется частью моей кожи, грохоча подо мной.

— Что… — Зера замирает.

Моя спина горит, дрожит от энергии. Что-то вырывается из моей кожи.

Вдоль лопаток разворачиваются бронзовые крылья и тянутся к солнцу, которое, я знаю, должно быть где-то наверху, даже когда воздух вокруг меня пульсирует от плотного, мрачного холода. Они огромные, тяжелые и мускулистые. Я прогибаюсь под их весом.

— Это невозможно, — говорит Арес. — Она… она не может быть…

Я поворачиваюсь к дыре. Теперь у меня есть крылья, я могу дотянуться до него, могу найти его…

Чья-то рука хватает меня за запястье. Снова Эметрия.

Она качает головой.

— Ты не готова к полету.

И она, конечно же, права. Я понятия не имею, как пользоваться этими дополнительными конечностями, они такие тяжелые, что я едва могу ими двигать. Я понятия не имею, смогу ли поднять Аида, если найду его.

— Но я не готова отпустить его, — говорю я ей, мой голос похож на детский.

Ее фиалковые глаза обрамляются серебром.

— Я знаю, — говорит она, — но ты должна запечатать дыру. Ты знаешь, что это так.

Если не сможешь убежать, сказал он тогда, в той пещере, когда объяснял свой план, если не сможешь вовремя бежать, и она заставит меня открыть печать, запечатай дыру.

Но если запечатаю, как я верну его обратно.

— Я не могу, — говорю я ей

— Можешь, — говорит она. — И сделаешь это. Теперь ты Королева Ада.

Королева Ада.

Не Леди. Королева. Мне вспоминаются короны на стене той пещеры и слова Эметрии о том, что Зера не ее королева. Она верна другой.

Я не ощущаю себя королевой. Я чувствую себя потерянной и обремененной, но не успеваю я поддаться этому чувству, земля снова содрогается.

Прости, шепчу я про себя. Но я знаю, как бы ты хотел, чтобы я поступила.

Лишь тонкий скальный выступ соединяет уплотненный центр с остальным пространством. Меч Аида все еще в самом центре.

Только это больше не его меч.

Он мой.

Я протягиваю руку, чтобы взять его, вытаскиваю его из земли, и лезвие обращается чем-то тонким и легким.

Рапира.

Я поднимаю ее над головой. Части печати взмывают вверх, вновь соединяясь вместе, будто пазл. Дрожь прекращается. Физические мир замирает.

А мой продолжает рассыпаться.

— Нет! — взвывает Зера. — Нет! Ты снова его откроешь, ты…

Я жду, что Арес призовет свою подмогу, но он даже не пытается. Его лицо — маска ужаса, и я знаю, что он не ожидал, что Аид сделает это, или что его мать зайдет так далеко.

Я поднимаю руки над павшими, трупами, пронзенными стрелами, над Цербером на берегу. Я чувствую, как их мышцы сжимаются по моей команде, возбуждаясь необузданной силой, наполняющей мои вены. Тена начинают трястись, выпрямляясь.

— Вы в меньшинстве, — говорю я Зере, — немедленно покиньте это место.

— Я получу то, зачем пришла!

— Ты не получишь ничего! — рычу я, и мои крылья, обретая собственную жизнь, раскрываются надо мной. Ты не получишь ничего, как и я.

Афина тянет Зеру за локоть.

— Я бы посоветовала отступить, Ваше Величество. Мы можем собрать новые силы, обдумать новый план.

Зера смотрит на окровавленного Цербера, на молочно-белые глаза убитых ею созданий и медленно отступает. Мои глаза следуют за ней, однако мысли где-то далеко. Моя армия подступает вокруг меня, и я заставляю их твердо стоять.

Мне хочется потерять сознание. Мир кажется достаточно бесформенным, мое зрение потемнело. Но я не могу. И не потому, что я достаточно храбра или решительна, чтобы оставаться на ногах. Я стою крепко, потому что сила, проходящая через меня, подобна твердой массе, чему-то, что заменило мои кости и мышцы, даже когда остальная моя часть давно сползла на колени.

Я менее живая, чем скелет.

На берегу Перевозчик ждет рядом со своим судном.

— Я сделал то, о чем ты просила, — говорит он Зере. — Я вытащил ее из дворца. Ты обещала мне мою человечность.

Каким-то образом Зере удается улыбнуться.

— Обещала, да? — говорит она. — Очень хорошо, ты получишь ее.

Она ударяет его кулаком в грудь, молния пронизывает его тело. Он кричит, все его тело содрогается, как у наэлектризованного паука. Он сгибается пополам, кашляя и хватаясь за грудь. Он в ужасе протягивает руки.

Он все еще монстр.

— Нет, — говорит он, — нет, пожалуйста, это не то, чего я хотел…

— Ты просил человечности, — сказала она, — красивое тело не было частью сделки. Ты познаешь, каково это — быть человеком, Харон. Страдать. Быть слабым, тщеславным, боязливым… и всегда помнить, что сам просил этого.

Огромное пространство заполняет его вой — достойная иллюстрация того, что я чувствую внутри.

Эпилог

Аид исчез.

Я не сказала ему, что люблю его.

Но он знал. Знал ведь?

В той пещере, я сказала ему? Дала понять, что не виню его? Сказала, что мне жаль?

Нет, нет, я позволила ему говорить. Позволила ему потратить наше время, говоря мне, как он меня любит, когда я уже знала, когда он был тем, кого нужно было убедить, кто заслуживал знать…

— Сефи, — говорит Эметрия, — мы прибыли.

Мы выходим из лодки перед дворцовыми воротами. Охотники Артемиды приветствуют нас вместе с Ирмой, несколькими нимфами и пикси, другими созданиями, которых я не знаю. Псы тоже там, они хромают вперед, чтобы поприветствовать меня. Все трое утыкаются головами мне в шею, когда я наклоняюсь, чтобы обнять их.

Я кладу руку на их раненную лапу, из меня струится сила. Я представляю себе мышцы и кости под их кожей и думаю о вязании, о том, как ткани соединяются вместе.

Я исправлю кое-что сегодня, обещаю я. Одну маленькую, незначительную вещь.

Мои пальцы излучают тепло и свет, а псы тявкают от восторга.

Это не сила Аида. Это мне досталось от моей матери.

Я снова встаю, толпа смотрит на меня, и у меня уходит всего секунда, чтобы посмотреть им в ответ, чтобы осознать, что происходит.

— Ты возглавляешь восстание, — понимаю я.

Эметрия кивает.

— Да.

— Против Зеры.

— Да.

— Аид знал?

Эметрия смотрит вниз.

— Почему вы не…

— Потому, что мы никогда не были уверены, кому он предан, — перебивает Артемида. — Он почти не скрывал своих чувств к матери, но она все еще оставалась его матерью, и он был юн. Всегда была шанс, что он использует нас, чтобы примириться с ней. И кроме того, он действительно хорошо постарался в последние годы, изображая из себя злодея. Можешь ли ты винить нас?

Да. Уверенно. Но не больше, чем могу винить себя.

Я открываю двери. И тут мне приходит в голову, что больше никто, кроме Аида, не должен мочь открывать их, но я всегда могла. Он дал мне эту силу задолго до того, как отметил меня, задолго до всего остального.

Аид.

Теперь я правящий Аид.

Это имя наполняет меня ужасом. Оно не мое, оно принадлежит ему, я не хочу этого, заберите его!

— Я так понимаю, ты хочешь использовать это место в качестве своего прибежища, теперь, когда ты публично заявила о своей преданности? — говорю я Эметрии, когда мы переступаем порог.

— Если ты не возражаешь.

— Не возражаю, — говорю я, направляясь к тронному залу. — Можешь делать с этим местом все, что захочешь. Можешь просить меня о чем угодно, делать со мной все, что угодно. Но у меня есть условие.

Эметрия сглатывает.

— Да?

— Когда мы соберем достаточно большие силы, я снова открою печать и отправлюсь в Тартар, чтобы вытащить его оттуда.

— Сефи, мы даже не знаем… С появлением твоих способностей он почти наверняка…

— Луливер жив, — говорю я ей. — Он провалился в Ад, в самую глубокую яму. Мир лишь думает, что он мертв, но это не так.

— Сеф…

Я закатываю рукав. Метка Аид виднеется на моем запястье, она она сформирована лишь наполовину. Наполовину серебристая, наполовину черная.

Потому что сила не полностью моя. Я разделяю ее.

По лицу Эметрии пробегает незаметная дрожь облегчения. Аполлон тоже выглядит облегченным, и Ирма. Даже у Артемиды плечи расслабляются, совсем немного.

— Он жив, — говорю я более решительно, — и я хочу, чтобы вы помогли ему вернуться.

Эметрия склоняет голову.

— Все, что угодно, — говорит она. — Я сделаю все.

Псы толкаются в мои руки. Я оглядываюсь и вижу зал, полный людей. Двор. Восставшие против Зеры, против всего, что она еще запланирует. Хотелось бы мне сказать им несколько трогательных слов, но у меня их нет. И кроме того, лидер — Эметрия. Не я. Я буду номинальным лидером, если они этого хотят. Я стану всем, чем они захотят, пока они помогают мне.

Я подхожу к помосту, к трону из костей. Когда я касаюсь его, черные виноградные лозы переплетаются с узором, образуя шипы и розы. Я провожу пальцами по своей броне и превращаю ее в мантию. На моей голове появляется корона.

Я не хочу ее. Не хочу ничего из этого. Я просто хочу его. Сам масштаб потери скрывается за волной шока, и в любую минуту эта волна может разбиться. В любую минуту я могу осознать, что произошло.

Но не сейчас.

Я опускаюсь на трон, стараясь не думать о том, где он.

— Да здравствует Королева Ада, — сказала Артемида, склоняясь передо мной.

Я закрываю глаза, прогоняя слезы, заставляя их подождать еще немного.

Я иду, Луливер. Я иду. Только держись. Я верну тебя обратно.￼

Чего бы это ни стоило.

Продолжение по подписке в группе BookBook vk.

Content

Макдональд Кетрин Вор весны