Валери Ларбо

Детские

Перевод с французского Алексея Воинова

© Enfantines © Editions GALLIMARD, Paris, 1958. CEuvres

© Воинов A.H., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «Рипол классик», 2019

Валери Ларбо. Возвращение В Москву

«Это выдающаяся книга. Уверен, читатель ее оценит».

«Ваши изысканные „Детские“ вызывают у меня один только восторг.

А от того, что один из рассказов посвящен мне, я преисполнен радости и волнения».

Из писем Андре Жида,

1911, 1918

«Спустя год после того, как я прочитал ваши „Детские“, я все еще ими болен».

Из письма Марселя Пруста,

1913

Алексей Воинов

Валери Ларбо – выдающийся французский писатель начала XX века, его произведения включены в обязательную школьную программу, о нем пишут научные монографии и публикуют его архивные материалы и дневники. За свою творческую жизнь, продлившуюся около 35 лет, Ларбо успел многое как автор и еще больше – как переводчик и литератор, помогший целому ряду других писателей. Сам он писал лишь по прихоти, что не мешало Гастону Галлимару, Андре Жиду и Марселю Прусту восторгаться его текстами. В России Ларбо неизвестен, исторически это конечно же обусловлено, однако если взглянуть на его биографию, кажется удивительным. Но обо всем по порядку.

В этом году исполняется сто лет с момента первой публикации его замечательной, тонкой, акварельной книги под названием «Детские». Она вышла позже его знаменитого романа «Фермина Маркес» (1911) и сочинений, написанных под именем Арчибальда Барнабута (1913), однако работа над составившими книгу рассказами началась, когда Ларбо был совсем юным. Произведения эти во многом автобиографичны, так, например, одна из описанных сцен произошла, когда Ларбо было шесть или семь лет – мы находим тому свидетельство в рассказе «Топорик», главный герой которого решает написать поэму, – образ маленькой девочки, поранившей руку, произвел на маленького Валери такое сильное впечатление, что он захотел непременно о ней рассказать и неоднократно пытался это сделать, еще не имея намерения стать профессиональным писателем.

В 1898 году, когда Ларбо минуло 17 лет и он уже много путешествовал по всему миру, юноша предпринял поездку в Россию – отправился в Петербург и Кронштадт, затем в Москву, где провел около двух недель, далее в Харьков и Севастополь. Во время этого путешествия Ларбо прочитал Достоевского – «Записки из подполья», книга оказалась для него настоящим потрясением, после которого Ларбо сделался одержим желанием писать собственные тексты. Вернувшись во Францию, он записывает впечатления от России, возвращается к воспоминаниям детства и сочиняет небольшие зарисовки, вошедшие потом в рассказы из «Детских», возвращается к истории с поранившейся девочкой и мальчиком настолько странным, что весь мир его отвергает. Что-то из этих сцен будет подписано гетеронимом Ларбо – Арчибальдом Барнабутом, что-то войдет в «Фермину Маркес», а некоторые рассказы составят основу «Топорика» и «Заданий на каникулы». Работая над разными текстами параллельно, в 1905 году Ларбо принялся сочинять рассказ о Розе Лурден. История его написания показательна для всего творчества Ларбо: текст задуман во время путешествия по Алжиру, потом возникла пауза из-за других произведений, позже рассказ был начат в Париже, писался в Монпелье и Лондоне, закончен на острове Мэн, а изложенная в нем история принадлежит девушке, встреченной в Барселоне. Постоянные переезды из города в город приносили свои плоды: в Монпелье Ларбо наблюдал сценку, послужившую ему для рассказа об Элиане.

В 1908 году Ларбо решает объединить рассказы о детях в одну книгу, озаглавив ее по латыни Heder a virens, взяв это название у Горация[1]. А пока рассказы публикуются отдельно – «Долли» в 1909 году, «Топорик» и «Роза Лурден» в 1910 году, «Великая эпоха» в 1913 году и «Рашель Фру-тиджер» в 1914 году; издания выходили малым тиражом на особой бумаге и в изысканных переплетах. В одну книгу они объединятся лишь десять лет спустя, более ранней публикации помешает война. В июле 1917 года рукопись отправится в Париж и будет опубликована в издательстве Nouvelle revue frangaise, Ларбо получит первые экземпляры в феврале 1918 года. В последний момент Ларбо изъял из книги эпилог – рассказ «Приветствие и покой», он был опубликован друзьями писателя в 1941 году отдельно и позже вошел в полное собрание произведений писателя, опубликованное в Gallimard. Об одном же рассказе долгое время мало кто знал – это текст «Гвенни совсем одна», который Ларбо отослал Андре Жиду, взяв с того обещание рассказ не публиковать, так как Ларбо считал, что он слишком обнажает его душевные переживания. Рассказ о Гвенни был впервые издан ограниченным тиражом в 1949 году. В основной корпус «Детских» эти два рассказа не входят, однако спустя много лет мы видим, что они резюмируют все предшествующие истории, формулируя суть горестных переживаний из-за мимолетности эпохи невинности, детства. В итоге от латинской цитаты Ларбо отказался в пользу уже знакомого всем названия, а вдохновил на это писателя одноименный вокальный цикл Модеста Мусоргского.

Роза Лурден

Леону-Полю Фаргу

«Вы даже не можете себе представить, как уродовали нас гладкие прически, когда у всех одинаковые широкие гребни, а косы убраны сзади в неприглядную черную сетку. Все мы казались друг другу уродливыми и несчастными. Во всяком случае, я была несчастна в том пансионе, затерянном в захолустье. Кажется, тогда у меня постоянно мерзли руки и ноги; я была маленькой, молчаливой девочкой. Все, что есть во мне живого, веселого, пришло с первой девичьей любовью. Наставницы в том пансионе кантона Юра говорили, что я „из самых низов“.

Я услышала о Розе Кесслер еще до того, как ее увидела. Это было вечером, когда я приехала. Наверное, все ее знали – старшие говорили о ней, срываясь на крик:

– Розхен! Розхен!..

Я спрашивала себя, как в точности пишется это слово. Потом однажды увидела, что оно написано мелом на черной доске. Я думала, это такая фамилия, – там нас никогда не звали по именам. Старшие спросили меня: „Как тебя зовут? “ – и стали смеяться, когда я ответила: „Роз“.

Мне следовало привыкнуть, что я должна отвечать, когда зовут по фамилии: „Лурден! “ Словно, оказавшись там, мы оставили свои имена дома. Единственным исключением была Розхен, поскольку, кажется, это имя очень ей шло: Розхен…

Мне нравилось, когда на меня бранились. Думаю, я часто нарочно делала недозволенное, чтобы меня ругали. Но не стоит думать, что оно не причиняло мне боли, наоборот. Первый раз мне казалось, я просто умру. Это случилось за ужином. Наставница сделала мне замечание по поводу внешнего вида. Я была этим очень горда и подумала, что мне удастся как-то смягчить боль от ее осуждения, обратив все в шутку, я улыбнулась, словно бы говоря наставнице: „Да, но ведь ничего страшного не случилось. Вы слишком добры, чтобы желать мне зла!“

Та женщина была близорукой. Вероятно, поэтому она не смогла различить, что означала моя улыбка. Внезапно она с перекошенным лицом накинулась на меня, обозвав маленькой негодяйкой и крича, что не потерпит подобного поведения. Мне исполнилось тогда двенадцать, но я чувствовала, что она обозлилась на меня, как если бы мы были ровесницами. В столовой все замолчали. В наказание она поставила меня в угол, и я пробыла там до конца ужина, дрожа всем телом. Всю ночь я рыдала, глотая слезы. Временами успокаиваясь, я думала о несправедливости наставницы, изо всех сил спеша припомнить случившееся, и слезы тогда лились снова. В конце концов я уже заставляла себя плакать, думая: „Когда она завтра увидит мои заплаканные глаза, она раскается. Тогда я ей все прощу и стану любить “. Мне казалось, я уже ее полюбила. Мы будем прогуливаться вместе по дворику. Она будет моей самой большой подругой… Но она ни в чем не раскаялась, и потом я забавлялась, открыто над ней подшучивая.

В другой раз я как-то случайно сдала диктант без единой ошибки, а учительница французского обвинила меня в том, что я списала, и никак не хотела верить обратному. Я долго наслаждалась своим отчаянием. Пыталась испить его до последней капли, оно владело мной целых два дня, а потом, когда все прошло, я грустила, что оно кончилось слишком быстро. Тем не менее это была незабываемая несправедливость. Лет через двадцать я где-нибудь встречу эту особу и скажу ей: „Помните тот диктант? Так вот, я не списывала“. Но эти двадцать лет, что должны служить мне верными свидетелями, висели надо мной, словно гигантская горная цепь, жуткая, мрачная, и была я словно в неведомой мне стране.

Когда я страдала, я говорила себе, что все в порядке, что это пройдет, как прошли другие беды, что мои тяготы преходящи, что в этот самый момент кто-то мучается гораздо сильнее и что в конце концов я ведь умру. Но я пристрастилась ко вкусу слез, которые сдерживала, которые, казалось, лились из глаз прямо в сердце, укрытые бессловесной маской. Я собирала их, будто они были сокровищами, источником, найденным посреди дневных странствий. Вот почему мне нравилось, когда на меня кричали.

Но когда мне хотелось утешиться, достаточно было подумать о Розхен. Ей исполнилось тринадцать в тот год, о котором я вам рассказываю, – на год больше, чем мне, – и она училась уже в старшем классе. Она была из немецкой Швейцарии, из-за чего ее прозвали Пруссачкой. Я еще ни разу с нею не заговаривала, но глядела на нее столько, сколько могла, и каждый вечер перед сном думала о ней с нежностью.

На переменах она все время ходила с двумя приятельницами. Она шла посередине, держась с ними за руки. Я не теряла ее из вида и вскоре уже знала все черты ее светлого, ясного образа. Она была смешлива и имела обыкновение вдруг резко вскидывать голову и стремительно убегать прочь. Быстрые и радостные звуки ее шагов по плитам внутреннего двора стали для меня хорошо знакомыми. О, что творилось тогда с моим сердцем! Все мое существо замирало в ее присутствии, и я осмеливалась смотреть на нее лишь тогда, когда она отдалялась. Чуть широка в плечах, с обрисованной четко грудью, тонкой талией, округленными бедрами, превосходно смотревшейся на ней юбкой – если б не ее возраст, она вполне могла быть среди старших. Иногда я старалась сделать так, чтобы на построении оказаться прямо за ней. У нее был красивый затылок, под короткими светлыми волосами и тонкой кожей были едва заметны сухожилия, напоминавшие о чайных розах моего детства… Я не могла бы сказать, когда это началось: все бытие ее стало вдруг для меня неимоверно ценным. Для меня была дорога каждая капелька крови, струившейся в ее венах.

Она заметила, что я подолгу смотрю на нее; однажды, когда мы случайно повстречались на лестнице, она глянула на меня лучистыми голубыми глазами, и взгляд ее был полон злобы и ненависти.

И наконец однажды я вдруг поняла, что люблю ее больше, чем собственную мать и сестер. Стоял вечер, в тиши слышалось пение птиц, откуда-то издали доносились детские крики, на землю ложились робкие тени, будто сковывал их вечный сон средь каменных лестниц и балконов старого монастыря. Я шла по коридору с витражами в оконных рамах, пространство было пронизано жаркими розовыми лучами, сердце сдавило так сильно, что я шла все быстрее, дыша ртом, выдыхая: „Люблю тебя!“ Отныне в этом мире появилась великая тайна – моя тайна. Вскоре меня окружили другие девочки, приятельницы по классу. Всех их я считала либо скучными, либо злобными, но я была вынуждена проводить с ними все перемены. Особенно выделялась средь них одна: вся какая то квадратная, с большими руками и лицом как у пожилой женщины; кожа нездоровая, оттенка сыворотки; равнодушные глаза навыкате с неприятными смуглыми кругами; голос писклявый, надсаженный; не могу передать, какое отвращение и даже ужас она во мне вызывала. И что же, именно ей я старалась понравиться, пыталась угодить, пресмыкалась, говоря вещи, которые, как мне казалось, могли ей понравиться, но во всем противоречили тому, что я думала на самом деле. Чем большее неприятие я к ней испытывала, тем больше ей льстила, подражая ей, повторяя ее движения, предвосхищая ее капризы. Стремление пасть еще ниже потом прошло, но тогда нас – меня и это создание – считали подельницами, о нас говорили: „Два сапога пара“.

Что же касается Розхен, у нее были две любимые подружки и приятельницы из старших. Нас все разделяло, я охотно воображала всевозможные напасти – например, пожар в пансионе, – которые позволили бы мне спасти ей жизнь и стать подругой. Порой мне хотелось ее подразнить, пройдя мимо по двору, задеть, рассердить, вынудить, чтобы она поколотила меня. Ах, если бы она побила меня или хотя бы толкнула! Но от одной мысли о ее прикосновении я чувствовала изнеможение.

Я почти ничего о ней не знала; могу даже сказать, что совсем ничего не знала, поскольку видела ее лишь вдалеке в столовой и на переменах на школьном дворе. И все же к концу зимы мне удалось посмотреть на нее поближе, это было во время вечерних занятий, в сестринской.

Около восьми одна из молодых наставниц – мадемуазель Шписс, которая была из той же страны, что и Розхен, – отворяла двери классов, бормоча: „В сестринскую! “

Тогда простуженные и те, кому надо было сменить повязку, вставали и цепочкой шли за учительницей в сестринскую. Розхен полагался отвар, к тому времени предписали его и мне.

Почти каждый вечер, возвращаясь из сестринской и подходя к карцеру, мадемуазель Шписс кричала:

– Кесслер! Вы опять болтаете на построении? Прошу вас в карцер! Ждите, сейчас вернусь… Какая непослушная!

Попасть в карцер было наказанием, которого страшились все маленькие девочки. Мне никогда не приходилось там оказаться, для меня это было бесчестьем, несмываемым пятном. Розхен же шла туда по своей воле и даже с улыбкой. Я восхищалась ее спокойствием и бесстыдством, почти что геройством. Когда же она выходила из карцера, то даже не была заплаканной. А такая растяпа, как я, на ее месте не могла бы и на глаза никому показаться.

Однажды вечером мне даже почудилось, она нарочно говорит слишком громко и дурно себя ведет, возвращаясь из сестринской. Она как будто умышленно бросала мадемуазель Шписс вызов, напрашиваясь, чтобы ее заперли в карцере.

В другой вечер, когда она выбралась из карцера и шла к дортуару, одна из старших обняла ее за талию и что-то шепнула на ухо. Розхен дышала ей прямо в лицо, они глядели друг на друга и хохотали. Меня пронзила тогда острая боль, и я едва сдержалась, чтобы не закричать. На лице старшей читалось какое-то дьявольское выражение; Розхен прислонялась к ней – на щеках румянец, рот приоткрыт, глаза сверкают от влаги. Всю ночь я не могла уснуть.

Я еще с ней не заговаривала. Я думала, она упрямая гордячка и даже немного „туповата“, как мы говорили. Мысль о том, что она разгадала тайну, была для меня невыносима.

К тому времени я уже так сильно к ней привязалась, что это, вероятно, могло показаться старшим смешным. Я гордилась, что меня зовут Роз – почти так же, как и ее; чтобы походить на нее, я начала подписывать задания „Роза Лурден“, поэтому наша наставница сочла меня легкомысленной. Я вся была во власти этого имени, была влюблена в него; мне казалось, оно создано именно для нее – для этой смешливой светловолосой девочки…

Однажды я воспользовалась длинным перерывом в три часа, чтобы подняться в дортуар Розы Кесслер, где надела ее сменную блузу. (В учебные дни недели мы носили черные блузы, застегивавшиеся на спине и скрывавшие под собой прочую одежду.) Это было настоящее приключение – я помню все в малейших подробностях. Помню три высоких окна – трех строгих дам в белом, охранявших эту пустыню постелей. Сквозь их впалые глазницы внутрь проникало простершееся над городком безропотное небо, ложившееся синеватыми лужицами на вощеный паркет. Как же забилось сердце, когда я затворила за собой дверь! Я метнулась тогда к раздевалке. Там я была спасена. Сняла свою блузу и надела ее. Я впервые надевала чужую вещь; тогда я не предполагала, что это станет моей профессией. Внезапно я услышала в дортуаре какой-то шум. Я вышла из раздевалки навстречу опасности. Ничего не стряслось – я не до конца закрыла задвижку, и дверь отворилась. Бросившись туда, я изо всех сил на нее навалилась. В просвете я заметила, что кто-то из девочек узнал о моей тайне, тогда у меня мелькнула мысль об убийстве. Я вернулась в раздевалку… О, это свидание с черной блузой маленькой воспитанницы! И ведь я обещала себе рассказать вам все без тени смущения!

Я прижимала эту ткань к себе, наслаждалась ею, утыкалась в нее лицом. Я взяла также узкий кожаный ремешок; Розхен написала на белой изнанке свое имя. Едва касаясь, я дважды или трижды целовала его. Я собиралась подпоясаться им, но вдруг представила, как выгляжу со стороны. И все мне показалось таким смешным, что я быстро накинула собственную блузу, а ремешок и блузу Розхен повесила обратно на крюк и бегом спустилась во двор. Там под ручку с одной из взрослых прогуливалась Роза Кесслер. Я увидела ее рассеянный взгляд и ощутила покой и счастье. И даже, проходя мимо, осмелилась посмотреть ей прямо в лицо и чуть улыбнуться.

Однажды вечером после каникул мне было очень тоскливо, и мадемуазель Шписс встретила меня в коридоре в тот самый момент, когда я уже была готова заплакать. Она была хорошей; она сжалилась надо мной и сказала:

– Мне нужно подняться в комнату, присмотришь за моим бюро.

(У нее был небольшой кабинет между учебных классов). Я ответила:

– Да, мадемуазель.

– Хорошо. Садись здесь… Если тебе скучно, я велю позвать одну из твоих приятельниц, она составит тебе компанию.

– О! Да, мадемуазель.

– Кого же позвать?

Я собиралась сказать „Кесслер “, но что-то в ее взгляде меня остановило. Мне показалось, она прочла мои мысли и ждет ответа, чтобы надо мной посмеяться. Поэтому я назвала неуспевающую ученицу из своего класса, которая была взбалмошной и глупой и порой меня задирала…

Целыми месяцами жизнь моя полнилась заботами о том, чтобы увидеть Розхен, надеждами, что представится случай и я смогу оказать ей большую услугу. Но я была слишком застенчива, чтобы оказывать ей знаки внимания.

Но именно тогда, когда я ее не видела, я чувствовала ее ближе всего. Сказала ли я вам, что она была отличницей? Да, в тот самый год она получила все мыслимые награды в классе. Только из-за этого я хотела бы сама стать отличницей. Но я была не в состоянии приспособиться к систематическому труду. Я восхищалась ею, восхищалась тем, что в одно и то же время она была и милой, беззаботной девочкой, и прилежной воспитанницей. Какое будущее ей уготовано? Она станет выдающимся ученым или известной артисткой; ее красота и талант покорят весь мир; я же, пребывая во мраке, стану возлюбленной ее подругой, наперсницей, которой она поверяет самые сокровенные мысли. Я гордилась тем, что лю блю ее.

Во время летних каникул я гостила у друзей моих родителей, там служила горничная родом из Бадена. Я делала все, чтобы как-нибудь с нею сблизиться, – хотела выведать у нее, как по-немецки звучат некоторые выражения. Родители были изумлены и разгневаны, что я постоянно верчусь возле этой девушки. В конце концов однажды она сказала мне, что в Южной Германии, если хотят назвать девочку по имени Роза ласково, чаще говорят „Розель “.

Когда вновь начались занятия, я проделала опыт.

Однажды вечером, когда Роза Кесслер шла мимо по коридору, где мы были с нею одни, я прошептала:

– Розель, майн Розель…

Она обернулась и подошла, обеспокоенная, сурово глядя мне прямо в лицо:

– Откуда ты это знаешь?

Взяла меня за руку. Я ответила голосом, который от волнения стал вдруг до комичного мрачным:

– О! Я многое знаю.

– Неужели?

Она глядела на меня пристально. Казалось, она рассержена. Я же пьянела от ее присутствия. Настал момент сказать, что ей не стоит меня опасаться, что мое самое большое желание – подружиться с нею. Но я не осмелилась – это бы выглядело как любовное признание! Я надеялась, она хотя бы заметит, с какой нежностью я на нее смотрю. Я дарила ей эту нежность. К тому же я была уверена, что она обо всем знает. Может, ей хватит храбрости сказать: „Да“. Большего мне и не требовалось. Одну долгую минуту мы смотрели друг на друга, не отводя глаз, молча. Она первая опустила глаза, смутившись. Я упустила свое счастье. Она отняла руку, по-дружески меня хлопнула и пошла прочь, нескладно буркнув:

– Вот негодница!

Но я в этот последний миг чувствовала, что Роза Кесслер – сама нега, покорность, сладостность. Чувствовала, что, если бы я могла окликнуть ее настойчиво, она бы вернулась; и я бы могла поставить ее перед собой на колени, просто так, ради удовольствия. И я чувствовала, что ей нужна моя дружба. Да, она была взрослее меня и, тем не менее, нуждалась в моей защите. В ней было слишком много ласки, она была словно прекрасный цветок, который любой прохожий может примять. Ей грозила опасность; я не знала, какая имен но, – я оказалась от нее так далеко! Опасность была неминуема; ей грозило что-то ужасное, мерзкое. Но мне не хватило храбрости окликнуть ее. И те волшебные дни миновали.

Смотря на нее – юную, чистую, полную света, который будто идет изнутри, приливает к лицу, излучая саму невинность, – я думала: „Люблю тебя! Ты – примерная воспитанница. Скоро мы станем подругами. Никто об этом не знает, но я шла на такие хитрости, столько раз притворялась, чтобы они не могли ни о чем догадаться! Мы подружимся, будем умницами, будем прилежно слушаться наших наставниц, и ты всегда будешь невинна и счастлива, потому что я буду тебя любить!“

Да, я сумею сказать ей все это, прямо сейчас, на выходе из класса… Порой я бежала к ней, но вдруг останавливалась, дыханье сбивалось, сердце выпрыгивало из груди, в голове мутилось. И я откладывала попытку. Обстоятельства всегда складывались не особо благоприятно. О ночи, когда я тихо звала Розхен, давясь от рыданий!

В тот год, незадолго до Рождества, из пансиона уехала мадемуазель Шписс. Шел слух, что ее уволили из-за неподобающего поведения с девочками. Но никто в точности не знал, о каких именно девочках речь. Как раз тогда одна из старших решила превратить меня в козла отпущения. Она заставляла меня стоять под снегом или прыгать по всему двору на одной ножке. Я никак не могла защититься. Даже сейчас не могу защититься, если кто-то смеется надо мной или хочет обидеть, – жизнь так ничему меня и не научила. И ведь я даже не могу сказать, что ненавидела ту девочку из старших классов, я терпела, ждала, когда все это ей надоест. Единственным отмщением было для меня думать, что я мучаюсь больше от отвращения, которое она во мне вызывала, нежели от ее злых поступков. Но как же мне было стыдно, что ко мне так относятся, перед Розхен! И я делала вид, будто все игра, которую мы придумали вместе с той взрослой девочкой. Та была настолько глупа, полагая, будто я не понимаю, что происходит, и подличала еще сильнее, а я была совершенно несчастна.

После новогодних каникул, когда все вернулись, Розы Кесслер больше никто не видел. Я поняла, что она не вернется. Одна из наставниц сказала, что ее забрали родители. Помню, в тот день все небо было залито белым светом. Словно все окна заклеили белой бумагой. И все же настал вечер. Я чувствовала себя еще более одинокой, чем в тот вечер, когда впервые туда приехала. Роза Кесслер больше никогда не вер нется. Я приняла этот удар, как принимают смерть, и по собственной воле, испытывая какое-то жуткое наслаждение, пошла отыскивать ту старшую девочку, которая меня изводила, дабы вверить себя ее дурацким прихотям. Она заставила меня целовать во дворе чугунные колонны…

Шли месяцы беспрерывной рутины: дни учебные, дни воскресные. И однажды после очередных каникул, когда нас – воспитанниц, приехавших раньше положенного, – было совсем не много, кто-то из девочек заговорил о Розе Кесслер. Я сразу же приняла рассеянный вид, я и в самом деле была слишком взволнованна, чтобы слушать дальше.

Уже говорили о чем-то другом, когда соседка по классу – эта карлица с лицом старухи – подошла ко мне и тихо проговорила:

– Здесь без нее – без Пруссачки-то – стало тоскливо. По крайней мере одному человеку уж точно.

Я нашла в себе силы спросить:

– Кому же именно?

Но стрела уже попала в цель.

– Тебе, Лурден, моя девочка.

Я ничего не ответила. Мне хотелось ее убить.

Она же продолжила:

– О! Не расстраивайся ты так, будет тебе!.. Ты ведь не знаешь: говорят, что мадемуазель Шписс уволили из-за нее. Да, говорят, они вместе запирались в карцере, и мадемуазель Шписс показывала ей картинки, ну, дорогуша, ты знаешь, всякую жуть. Еще говорят, обе они там курили, как мужики. Почти все старшие были в курсе; кто-то проболтался, и твою зазнобу тоже вышвырнули за дверь…

Я больше никогда не слышала о Розхен. Как-то раз в тот год, когда я получила ангажемент в Большом театре Женевы, я останавливалась в городе, где был прежде наш пансион, и пошла к фотографу, который ежегодно делал там групповые снимки. Он хранил старые негативы, и я смогла заказать снимок группы, в которой мы были вместе – Роза Кесслер и я.

Какой же был сюрприз, когда я забрала снимок! Я увидела маленьких девочек в одинаковых платьях, с прическами, как у китаянок… Неужели это были мы? Все словно сироты! Какие печальные маленькие лица! Неухоженные и суровые, будто мальчишеские…

Все сидели на ступеньках, я узнавала взгляды и позы, забытые почти на пятнадцать лет. Внезапно из глубины памяти стали всплывать имена и смутные обрывки событий, говорившие мне о нравах, что сформировались уже тогда. Например, девочка из старших, которая меня изводила: занявшие почти все лицо большие жирные щеки, маленькие наглые и самоуверенные глазки, которым известно, что мир не изменится за тот миг, когда смежатся толстые невыразительные веки. Смотрите, вот эта однажды должна была разбогатеть, унаследовав целое состояние. Я слева от нее. Кто-то сказал мне: „Какой у вас задумчивый и печальный вид!“ В самом деле, разве можно было предположить, что та задумчивая маленькая девочка была до безумия влюблена?

По бокам нас окружили наставницы. Я узнала мадемуазель Шписс. Какой же красивой она мне показалась с ее высоким накладным воротничком, пышными светлыми волосами! У нее была привычка с силой так дунуть, чтобы отвести со лба все время спадавшую непослушную прядь. Она мне казалась совсем невзрачной, когда я была маленькой. А я с этими карими глазами и длинными ресницами была гораздо милее, чем тогда о себе думала. Теперь мадемуазель Шписс должно быть около сорока.

На этом снимке Розхен сидит рядом с ней в первом ряду. И вот я почти сразу вижу всю ее целиком, и сразу ко мне возвращаются та безумная жажда дружбы, вся ненужная нежность, неистовая ревность. „Майн Розель“, великая страсть моих двенадцати лет…

Я улыбнулась сейчас из чистого малодушия. Даже сейчас, когда я одна, со мной часто случается вдруг увидеть все вещи вокруг в том свете, который исходил от нее тогда. Мне двенадцать, а ей тринадцать. В конце концов мы стали подругами. Две девочки обнимают друг друга за талию, держатся за руки. Эта картина в основе всех моих радостей (я подхожу к ней лишь тогда, когда счастлива); и всякое благо, всякая музыка – это она. Затем – так же быстро – меня захватывает мое нынешнее существование: я возвращаюсь к себе и нахожу на столе вырезки из газет, где речь идет обо мне.

Вот так. Но я не сказала о главном. О те цвета, звуки, лик дней минувших безотносительно моей истории! Одинокий глас нашего колокола, конец длинной зари, когда множились птичьи трели; акации, все в цвету, во дворе, всю ночь где-то в глубине моих снов, словно привкус во рту; запах моей новой формы, воскресное утро, когда я чувствовала, что впереди никаких занятий, целый день, чтобы думать только о ней…

Как слепит глаза эта улица за окнами пустого ресторана! Похоже на шахматную доску с белыми квадратами средь густых теней. Смотрите, за тем вон столом, в углу слева, я завтракала, когда собиралась в прошлом году в турне по Бразилии. Что с тех пор изменилось? Ах да, я же теперь знаменита! Если она жива, то конечно же слышала обо мне. Правда, это сценический псевдоним. Она не знает, что это та самая маленькая Лурден. Впрочем, она наверняка обо мне позабыла – в сущности, мы ведь друг друга почти не знали».

Топорик

Андре Жиду

I

Около двух часов пополудни месье спускаются покурить в саду перед домом. Месье эти уважаемы и благовоспитанны, они приехали из Парижа; есть меж ними префект и сенатор. Расположившись на зеленых скамьях, скрестив ноги, они наслаждаются сигарами, дремлют в полной тиши среди загородных просторов; ближайшая деревня отсюда в шестнадцати километрах.

За садом под августовским небом простираются поля. Вначале поля идут ровно, затем возникает холм, обрамляющий пейзаж с того края. На вершине холма – ферма, вытянутое белое здание с бурой крышей; она кажется такой маленькой, словно рисунок в книге, на фоне белеющего вдали неба.

– Эта ферма уже за пределами моих владений, – говорит месье Реби гостям. Он непритязателен: невозможно обладать всем.

Девенсе, фермер, звучно смеется. Затем говорит, поглаживая массивной рукой губы, жест этот придает словам особенный вес:

– Ферма отойдет ему, как тока мсье Реби пожелает. Тот-то живет на широку ногу: Мулен, зимой – забавы. Еще Ривклер, а летом, с позволенья сказать, самочки. Сын Грене скоро все промотает. Не торопитесь, мсье Реби, и двух лет не минет, как оно станет вашим за ломоть хлеба.

– Говорят, все уже заложено, – бормочет месье Реби.

Эмиль Реби, то есть Милу, – 29 августа ему исполнится восемь, и он считает дни, словно тогда вся жизнь его переменится, – перебивает Девенсе:

– Скажите пожалуйста! Я сам куплю эту ферму на свои сбережения: на следующей неделе я буду уже большим!

Он раздражен, потому что на него не обращают внимания, голос Девенсе вызывает у него гнев. Он ненавидит этого неприятного человека с большим раскрасневшимся лицом. Пытается сказать ему что-нибудь гадкое. Но у него не получается, он не находит слов и чувствует себя раздавленным грубостью Девенсе и тяжестью выражений, которые бросают тому остальные, – все эти имущественные вопросы, которых он не в силах понять, на него давят, – но вот, когда он уже совсем отчаялся, нужные слова пришли на ум сами:

– Я, когда вырасту, тоже сделаю, как сын Грене, все промотаю! И умру на соломе!

Мимо цели! Девенсе смеется натужным смехом; он считает месье Эмиля забавным. Однако стрела все же кое-куда попала: месье Реби погрустнел. Милу радуется: ему удалось причинить боль отцу. Но, в самом деле, почему отец с друзьями постоянно твердят о мрачных некрасивых вещах – о скотине, об узуфруктах[2], о договорах, о залогах? А с какими интонациями взрослые произносят эти слова своего особого языка! Милу хотелось бы отхлестать месье! Узуфрукты – это ведь яблоки, что упали в траву и гниют там, сморщиваясь и размякая под ноябрьскими дождями. А залоги – это жуткие траурные щиты, которые устанавливают на белых фасадах домов у входа.

Милу решает больше никогда не слушать, о чем твердят взрослые. Он отодвигается в сторону на скамейке, чтобы уступить место Данба и маленькой Розе – это существа невидимые, однако заслуживающие большего внимания, нежели Девенсе и прочие отцовы приятели.

Недостаточно сказать, что Данба – задушевный друг и брат Милу. Он – это сам Милу, но невидимый, повзрослевший; освободившись от реальности и устремившись в будущее, он путешествует по тем странам, что изображены на картах и в книгах подполковника Гальени[3]. (Милу не нравится Жюль Верн, поскольку он пишет о том, чего не было.) Данба – человек действия, он дознается, как устроен весь мир. На голове его – белый шлем; он продвигается в глубь Фута-Джаллона; посещает края Фульбе и Тукулер. Уже раза четыре видели, как он плывет по Нигеру на паровом катере в сопровождении сенегальских стрелков и матросов. Изогнутое русло большой реки медленно поворачивает меж берегов, поросших пальмами, каучуковыми деревьями и лианами. Скрываясь в блещущих над водой лучах, небольшое судно с французским флагом идет все дальше к неизведанным пустошам.

Малышка Роза – дитя (приблизительно того же возраста, что и Милу), украденное арабом из мести ее родителям. Ей удалось сбежать из злополучной хижины, но когда она добралась до французского лагеря, караульные открыли огонь, и девчушка упала без чувств, сломав руку. Волосики у нее совсем светлые, и она очень застенчивая. (Она чем-то напоминает маленькую шведку, которую Милу видел прошлым летом на детских балах в Ривклере.) Сломанная рука еще побаливает. Но Милу и Данба приютили ее у себя, заботятся о ней и защищают, и теперь она почти позабыла о своих бедах.

На какое-то время Милу, Данба и маленькая Роза покидают Африку и идут прогуляться в леса, что видны со ступенек «Терний». Это такое местечко в провинции Бурбонне, самом сладостном краю Франции. Вереница лесистых холмов прерывается, и меж ними, чуть позади, возносится ввысь Флерьель: виднеются приход и колокольня Флерьеля. А еще дальше простирается обширный нежно-голубой край, где посверкивают порой на закате окошки Шарру. Милу и его невидимые спутники переносятся на опушку леса, что растет ниже Флерьеля. Они садятся в тени у виднеющейся отсюда дороги. На них веет лесной свежестью. Они вдыхают ее, наслаждаются… Потом внезапно Милу возвращается на скамейку, где все это время покоилось его тело. Данба и маленькая Роза постепенно удаляются (в сторону Африки, по всей видимости). Милу чувствует, что ему стало скучно, и отправляется в дом отыскать мадам Сорен, бабушку.

II

Он видит ее сидящей возле окна в столовой, на том месте, откуда она может наблюдать за всем, что творится во дворе, на кухне и в прочих комнатах. Она следит за прислугой. Но главным образом ждет, чтобы застать врасплох кого-нибудь из служанок мадам Реби. «Ну вот, моя милая, вы не можете заниматься домом!» – скажет она тогда.

Она живет в «Терниях» на протяжении всего года, за исключением двух зимних месяцев, когда отправляется к семейству Реби в Монлюсон, где месье Реби владеет фабрикой по производству сельскохозяйственных инструментов. Ее собственная прислуга состоит из деревенских жителей, в то время как прислуга зятя – из городских, а они – «самые поганые отродья на свете», как утверждает мадам Сорен. Устроившись в кресле, где ей несколько тесновато, она ни на минуту не теряет из виду того, что творится на кухне.

Милу прыгает на подлокотник и запросто устраивается на коленях у бабушки. Из всех членов семьи ее он любит больше всего. Оттого что эта женщина шестидесяти двух лет отличается большей жизнерадостностью, нежели мадам Реби, которую тяготят вечные заботы хозяйства, давление мужа и непостижимая тоскливая вещь, которую она зовет своим «долгом». Бабушка же, мадам Сорен, напротив, как говорят в ее окружении, женщина во всех своих проявлениях. Говорит она громко, властно и уверенно, никогда не колеблется. Язык ее смелый, приправленный местными словечками, используемыми вполне сознательно.

Суждения ее категоричны: «Принесла в подоле, потаскуха!» Война оставила в ее душе особенный след: нечистоты, лежащие на земле, она зовет «пруссаками». На прогулке она говорит Милу: «Осторожно, а то наступишь на пруссака!»

Ребенок инстинктивно тянется к такому характеру, который ничто не поколебало, к такому уверенному в себе уму. Конечно, она не принадлежит его воображаемому миру; никто из людей мира материального, жизни здешней, земной, не подымался еще до высот невидимой вселенной Милу, жизни потусторонней, измышленной. Эти миры существуют отдельно, и, несмотря на привязанность, которую она питает к внуку, мадам Сорен никогда не удостоится чести быть представленной Невидимкам. От одной мысли, что он произнесет имя Данба перед бабушкой, у Милу кружится голова.

Тем не менее мадам Сорен доставляет ему радости, что принадлежат миру нездешнему. Например, он просит ее петь песенки, слова которых не слушает, но музыка сопровождает его видения мира тайного.

Мадам Сорен знает много песен – песен ее молодости, песен Беранже, частушек про всяких политиков, которые нравились месье Со-рену. «А у Селин моей любовник скромный…», «Эй, ягнятки-малыши!», «Студенты пошли в свою „Хижину“», «Вольтер, владыка смыслов…» и т. д.

– Бабуль, спой что-нибудь! Знаешь про «Лицемеров»?

Мадам Сорен начинает петь густым голосом, по-прежнему смотря в окна кухни. Ее слушают стоящие на каминной полке бюсты Руссо и Вольтера.

Пусть Климент нас упразднил,

В страшном умер он мученье,

Пий Седьмой восстановил —

И его мощам почтенье…[4]

О дивная героическая музыка, под которую кружат на шумных празднествах кавалеры в золотых доспехах в землях, где не бывали ни Мизон[5], ни маркиз де Морес[6], в краях, о которых географы пишут «непроходимые дебри», а Милу читает эти слова как «родимые дебри». Песня заканчивается слишком рано.

– Ладно, дай-ка я схожу посмотрю, чем это они занимаются там на кухне, – говорит мадам Сорен. – А ты сходи к Юлии, она работает сейчас в прихожей.

III

Он отыскивает Юлию Девенсе в малой гостиной. Устроившись в самом удобном кресле, она чинит отцовы носки. Юлия, дочь фермера, девочка двенадцати лет, прекрасно развитая для своего возраста, с красивыми карими глазами, каштановыми волосами и пухлыми розовыми щеками. Мать ее умерла, и отец отправил Юлию на три года к родственникам, живущим на юге. После путешествия у Юлии Девенсе появились легкий гасконский акцент и изысканные манеры: например, она никогда не говорит ни единого бурбонезского слова, за исключением тех случаев, когда хочет подшутить над жителями презираемого ею края. Разговаривает она со всеми вежливо, рассудительно, как добрая кумушка. Никогда не забывает поздороваться, всегда осведомляется, как у других дела. Каждый год на летних каникулах декламирует месье Реби семь-восемь новых выученных ею басен.

Мадам Сорен, считающая ее самой невинной и самой умной девочкой в мире, берет Юлию к себе в «Тернии» на летние каникулы, кормит ее, одевает и дарит подарки. Взамен Юлия штопает иногда белье, шпионит по поручению мадам Сорен за прислугой и составляет компанию месье Эмилю, присматривать за которым – основная ее задача. В данный момент ей вменили штопать чулки для мадам Сорен.

– Ах! Я без вас так скучала!.. Месье Эмиль уже знает новость? Нет? Так вот, я собираюсь порвать его герб!

– Какой еще герб? Шкодница, опять придумала какую-то небылицу, чтобы меня задеть?!

– Бедный месье Эмиль! Какой он несчастненький! Шкодница Юлия рвет его герб! Так что вот, сообщаю вам, в «Терниях» появилась новенькая пастушка. Зовут ее Жюстина, ей одиннадцать. Она приблудная, мать пошла по наклонной дорожке. А еще она – оборванка. На мессе они берут один стул на двоих и сидят каждая на своем краешке. Мать – служанка в «Кошачьем имении». Эта Жюстина – сплошное несчастье! С ней столько всего стряслось, что даже смешно! Она работала у какого-то старика, который ее колотил и морил голодом. Она все время болела, но он все равно заставлял ее работать. Однажды она шла с коровой, намотав всю веревку на руку, корова вдруг взбесилась и волокла ее с полчаса в лесу по колючим зарослям. На ферму ее принесли всю в крови. В другой раз она топориком рубила колья для винограда и случайно со всего маху ударила по левой руке. В общем, с ней столько всего приключилось – всякие беды, невзгоды, несчастья, – что я не могу на нее глядеть без смеха. Смотрите, стоит только о ней подумать, меня аж скрючивает, никак не могу успокоиться, сейчас помру от хохота! Хотите, месье, я буду биться в судорогах на ковре прям перед вами?

– Нет. Меня тошнит, когда ты изображаешь из себя псину!

– О, какой сердитый!

Юлия кладет работу на стол, поднимает руки, потягивается, голося: «Уа-а-а! Какая же скукотища!» И с живостью продолжает:

– Вернемся к нашей оборванке, мамзель Жюстине с Топориком. Я вот о чем тут подумала, чтобы вас развлечь. Что, если мы затеем игру, как сделать ее еще несчастней? Украдем ее вещи или сделаем так, чтобы мадам на нее рассердилась, скормим ее обед кошкам?

– А что, и впрямь сделаем так, чтобы жизнь ее стала невыносимой!

Милу, которому нравится изводить бабушкиных мопсов, обрадовался мысли, что какая-то там девчонка станет для них козлом отпущения.

– Вы выступите вперед, месье Эмиль, она не осмелится ябедничать на сына хозяев. Завтра приступим к пыткам, я скажу вам, что надо делать. А теперь пойдемте попрыгаем на кушетке, пока нас никто не видит. Ваша бабушка как раз приказала поставить новехонькие пружины. Идемте!

– Ты же знаешь, бабушке не нравится, когда мы прыгаем на кушетке!

– Я предупрежу вас, если услышу ее шаги.

И она помогает Милу забраться на кушетку, где сама уже стоит в полный рост. И вначале они всем телом давят на пружины, пружины сжимаются, а потом, разжимаясь, отталкивают детей. Они ускоряют свои движения. И раз, и два. Подскакивают, опускаются вниз в такт друг другу, вытянутые руки прижаты к телу, словно они – игрушки в тире. Они взлетают, они летят. Мебель под ними скрипит, содрогается. Конечно, пружины сейчас полопаются. Но позабывшего обо всем Милу все это не волнует, он покинул земные пределы.

Юлия вдруг соскакивает на ковер и опускается на колени. Милу еще не успел понять, что с ней такое, как дверь отворяется, – мадам Сорен при виде столь вопиющего безобразия застыла на пороге от возмущения.

Юлия кидается к ней с воплями:

– Мадам, я уже полчаса умоляю месье Эмиля не ломать кушетку, но он не слушает, видите, я даже встала перед ним на колени!

– Вот лгунья! Лгунья! И еще притворяется, будто плачет! – восклицает Милу, оставаясь по-прежнему на кушетке.

– И что теперь?! Ты спустишься наконец?! – говорит мадам Сорен. – Маленький негодяй!

– О! Дражайшая хозяйка, не браните его слишком сильно, – томно воркует Юлия, вся в слезах. Целует руки мадам Сорен.

Всего лишь неприятный момент: бабушка сердится, ворчит, Милу обнимает ее с искренним раскаянием. И вот она уже собирается уходить, кушетка теперь в безопасности.

– Юлия, моя милая, поручаю тебе присматривать за месье Эмилем. Если он снова начнет шалить, сразу меня предупреди.

Милу смотрит на ноги Юлии, выбирая, куда со всей силы ударить, – вот тут, где кость, как раз очень болезненное место. Но Юлия подходит к нему, положив руки на сердце, вся заплаканная:

– О, месье Эмиль, не бейте. Не надо боль ше тумаков, а то я умру. Если вы только до меня дотронетесь, я покончу с собой. Смотрите, у меня есть перочинный ножик, я воткну его себе в сердце! Я не выношу грубого обращения. И вообще, что я сделала вам дурного? Я предупредила вас, когда заметила, что мадам Сорен приближается. Не моя вина, что вы ничего не поняли.

Милу бы сейчас зарыдал, если б решился на такое перед девчонкой. Его угнетает, что он пережил великую несправедливость. Он – такой большой, все и вся побеждающий в мире невидимом!

– Месье Эмиль, будьте великодушны. Я на коленях прошу прощения. Вы прощаете меня? Да. О, как я счастлива! Больше никогда не буду сердить вас. Ну что, покатаемся на закорках? Забирайтесь ко мне на спину. Руки вокруг шеи, вот так, не бойтесь, мне не больно, держитесь крепче. Теперь гарцуйте, хлопайте. Мне нравится. Но за волосы не дергать. На закорках! На закорках! А вы легкий, как перышко! Кажется, несмотря на отцовы денежки, долго вы не протянете, мой бедный задохлик!

IV

В хозяйской столовой зажгли люстру. Но синеватый свет, проникающий в щели ставен, указывает, что день в полях и садах снаружи все еще длится. В центре стола над открытой супницей вьется пар. Месье Реби говорит лакею:

– Пьер, позовите сюда новенькую пастушку. Пусть гости «Терний» отвлекутся немного.

Дверь отворяется.

– О, какая миленькая девчушка, – говорит сенатор.

Сквозь пар, поднимающийся над супницей, Милу видит белокурое создание с коротко остриженными прямыми волосами (в самом деле, надо было видеть передник и юбку, дабы понять, что это девочка).

Голубые глаза, нос немного широкий, чуть вытянутый, на щеках веснушки. Маленькие, раскрасневшиеся руки смиренно сложены поверх фартука в синюю и белую клетку.

Милу смотрит на руки и замечает глубокий шрам, оставшийся от топорика. И весь облик Жюстины при первом же взгляде говорит о страданиях, о тяжком житии маленьких пастушек. Она старается спрятать невзгоды за тонкой нежной улыбкой, тем не менее невзгоды видны и сияют вокруг нее во всей своей славе. И сразу же, даже не молвив ни единого слова, Жюстина попадает в воображаемый мир Милу, присоединяясь к Данба и маленькой Розе. Разве не страдала она так же, как маленькая Роза (правда, для нее все происходило на самом деле)? Ты страдаешь, и никто не любит тебя, и говорят всегда с тобой грубо. Вот почему я пойду к тебе навстречу, возьму тебя за руку и поведу в место лучшее, прямо у моего трона, в стране, где я – король.

– Откель ты, кошурка? – спрашивает месье Реби, чтобы показать свое знание пату а.

Жюстина отвечает, что она из Игранда. Мадам Сорен пристально на нее смотрит.

– Скажи мне, дитя, чего тебе больше хочется: поесть или помолиться? – спрашивает она.

Когда с пристрастием расспрашивают человека, которого любишь больше всего на свете, кажется, что расспрашивают тебя самого, и отвечаешь потом тоже будто бы ты, а не он. Нерешительный взгляд Жюстины встречается с взглядом Милу, тогда она понимает, что именно нужно ответить, дабы понравиться мадам Сорен.

– Мне больше хочется поесть, нежели помолиться, мадам.

Все смеются. Ее отпускают, махнув рукой, и, когда она уже ушла, гости все еще продолжают смеяться. Милу счастлив, словно выиграл какое-то важное состязание.

И отныне Жюстина составляет часть его жизни, его подлинной жизни – той, что он проживает в невидимом мире, где он такой большой, все и вся побеждающий.

В «Терниях» Милу спит не в алькове, как в Монлюсоне, а в спальне матери, у него там отдельная маленькая кроватка.

Месье Реби занимает соседнюю спальню, дверь в которую остается открытой. Проворочавшись целых три часа, ближе к полуночи Милу больше не в силах сдерживаться:

– Мама?.. Мама?

– А, что?

– Мама, я хочу тебе кое-что рассказать.

– Что ж, расскажи.

– Я сочиню басню.

– Что сочинишь?

– Басню!

(Милу знает: то, что он хочет написать, в «Поэтической сокровищнице» зовется «стихами».

Он никогда не произносил это слово громко, оно кажется ему высокопарным, диковинным, слишком красивым, и он опасается, как бы не дрогнул голос, когда он начнет говорить об этом.)

– Ты хочешь написать басню? О чем?

– Басня будет называться «Несчастный топорик».

– И поэтому ты решил меня разбудить? Какой ты смешной, как же топорик может быть несчастным? Это ведь глупо. Иди лучше спать.

Милу, сам не зная почему, опасается, как бы мать не догадалась, что мысли о топорике и новой пастушке меж собой связаны, он сохраняет внешнее спокойствие, решая обязательно воплотить мечту и сочинить «басню».

Но слова – все слова французского языка – тут, перед ним, они выстроились, подобно войску, которое преграждает путь. Он храбро устремляется вперед, бросаясь вначале на два или три слова, которые видит в первом ряду и хорошо уже знает. Но они отталкивают его. И вся армия слов окружает его, встает густыми рядами, замирает, поднимается ввысь, словно огромные стены. Он в последний раз атакует – о, подчинить себе всего лишь какую-то сотню слов, заставив их выразить важнейшую вещь, о которой он хочет сказать! В последнем рывке ум напрягается, кажется, голова сейчас лопнет, мышцы сводит от напряжения, становится больно… Внезапно он падает и бросает затею; удрученный, он чувствует тошноту и какую-то бесконечную пустоту внутри.

Тогда-то он и находит слово, непостижимым образом содержащее в себе все, что должна была объять басня о «Несчастном топорике»; и, укрывшись с головой одеялом, рукой прикрывая рот, он едва слышно шепчет:

– Жюстина… Жюстина… Жюстина…

И в конце концов засыпает.

V

С приветственными возгласами ангелов Земля восстала от сна, черная, дымящаяся, навстречу Утру. Милу пробудился в прохладе спальни.

Вокруг уже светло, легкие синеватые тени укрылись в складках белеющих занавесок. Внезапно он чувствует какое то недомогание, как случается, когда вечером лег в добром здравии, а утром, проснувшись, чувствуешь неприятное покалывание в горле и думаешь: «Опять простуда, мама рассердится!» Однако сейчас дурнота не из-за боли в горле, а из-за звенящих в голове слов: «Сделаем жизнь ее невыносимой!»

Что же ему предпринять, как помешать Юлии мучить Жюстину? Что он скажет, когда она спросит, отчего он больше не хочет играть в игру? Напрасно он пытается выдумать какую-то ложь. Может быть, вдохновение явится, когда настанет пора отвечать? Но было бы лучше, если бы земля уже сейчас поглотила Юлию.

«Господь, Господь, пусть она прямо сейчас умрет!»

Но тут становится страшно, что молитва уже услышана и желание вот-вот исполнится.

«Господь, умоляю Тебя, сделай так, чтобы Юлия Девенсе не умирала!»

Поднявшись, он несколько успокаивается. Решение принято: он пойдет на все, лишь бы Юлия не терзала Жюстину. Если что, он убьет Юлию, ударив ее ногой. И вот он кидается с тумаками к туалетному столику.

VI

Настало 29 августа, но ничего из ряда вон выходящего не случилось. Впрочем, у Милу есть все, о чем только можно мечтать: он находится вблизи любимого существа. (Он видит Жюстину дважды в день, все время издалека, когда она отправляется на поля и когда возвращается, ведя коров.) День рождения теперь такой же день, как все остальные.

Его обняли, поцеловали, пожелали быть умненьким. Мать лишний раз отвела его в гостиную к портрету месье Сорена. Отец провозгласил:

– Вот выдающийся муж, на которого ты должен равняться!

– Да он ему и в подметки-то не сгодится, – добавляет мадам Реби тоном, способным обескуражить самые пылкие рвения.

Милу, содрогаясь, вперяет взгляд, полный ненависти, в великого члена семейства, который был когда-то парламентарием и знал Гамбетту. С тех пор как мать после скандала заставила его на коленях просить прощенья перед портретом дедушки, Милу считает покойного месье Сорена самым ненавистным врагом. Тем не менее выглядит покойный месье Сорен как вполне благоразумный и добропорядочный буржуа, затянутый в редингот времен Второй империи. Милу стойко выдерживает взгляд с портрета. Эти глаза, один из которых в тени, зорко за ним наблюдают, он же с давних пор мечтает проткнуть их перочинным ножом Юлии Девенсе. Но что, если с разорванного полотна потекут слезы и кровь? Рядом с портретом висит обрамленная гравюра, на которой изображен толстенький коротышка – Гамбетта.

– Эмиль, – говорит мадам Реби, – ты должен пообещать дедушке, что станешь похожим на него: благоразумным и уважаемым человеком. Давай скажи: «Дедушка, обещаю тебе…»

Месье Реби, несколько смутившись, уходит из гостиной. Милу покорно повторяет обещание. А потом добавляет:

– А Гам-Беде что нужно пообещать?

Гамбетта в доме Соренов – божество, которому истово поклоняются. Милу получил пощечину.

Больно не было, но какое унижение! Мать редко прибегает к подобному наказанию. Милу поворачивается к ней с желанием сейчас же ее убить. Но она уже вышла, дверь гостиной закрылась, Милу остался один под строгим надзором Гамбетты и месье Сорена. Он не плачет, но опускает глаза и уже не решается взглянуть на двух идолов; в нем теперь столько ненависти, что одного взгляда хватило бы, чтобы дедушка и трибун вывалились из рам.

Мысли несутся вихрем, и он вспоминает, что трибун во время осады покинул Париж на воздушном шаре и таким образом миновал вражеские войска. Милу представляет себя в рядах врага с остроконечной каской на голове (и так этим гордится!). Он тщательно прицеливается. Отсюда легко различить, как трибун в цилиндре и рединготе, стоя в корзине, обращается с речью к тучам. Гремит выстрел, быстрый, как мамина пощечина, и продырявленный шар валится наземь.

– Долой Республику! Да здравствуют пруссаки!

Прозвучал первый дрожащий, сдавленный крик. Но вскоре губы привыкают к кощунству. Воодушевленный, Милу кричит пронзитель ным голоском, не прерываясь: «Долой Республику! Да здравствуют пруссаки!» Через несколько минут он хрипнет и замолкает, все же он надеется, что республиканцы слышали его по всей Франции. Тогда он бросает взгляд, полный жалости и презрения, на месье Сорена и Гамбетту: он только что попрал собственными ногами все самое сокровенное, эти старики его больше не напугают!

Он вздрагивает. В гостиную вошла Юлия Девенсе. Мадам Реби ей сказала:

– Пойди отыщи его и сделай так, чтобы он мог выйти к обеду.

Юлия смотрит на него пристально, нежный взгляд выдает притворство, она быстро подходит к нему:

– Месье Эмиль, вы плакали?

– Лгунья! Как раз наоборот: я смеялся! Да, я вдоволь повеселился! И знаешь что…

И на одном дыхании он выдает ей свои планы: когда ему исполнится пятнадцать, он убежит от родителей и запишется в прусскую армию, и…

– Опять одни глупости, месье Эмиль!

– Я так и сделаю! Вот увидишь!

Она молча усаживает его на кушетку рядом с собой. Весь хмурый, он не сопротивляется.

– Конечно же я недостойна месье Эмиля. Я лишь его бедная служанка, дочка фермера при его отце, деревенщина…

Он глянул на нее, немного напуганный этой новой манерой.

Она же продолжает тихоньким голоском:

– Месье желает одарить подаянием свою маленькую служанку? Один только поцелуй? – И, поскольку он наклоняется к ней, приказывает: – В шею. Да побыстрее. Ай, я сама уберу волосы. Вечно вы за них дергаете. Быстрее, а то войдут.

Губы целуют возле ушка, кожа там белая, под ней бьется нежная синеватая жилка. Как сладко. Он целует ее только раз, желая при том укусить – Юлия ведь такая злая!

– Прошу вас отметить, – говорит она, – что сама я вас не целую… Хотите, открою вам одну тайну?

– О! Снова какое-нибудь вранье!

– Нет, все чистая правда, клянусь. Хотя с какой стати мне выдавать свой секрет?

– Уж нет, скажи, я хочу, я приказываю!

– Ну да, а потом вы пойдете и выложите все маме. Вы такой глупый. Если родители с вами милы, вы рассказываете им все, что узнали, даже если вас ни о чем не спрашивают. А потом удивляетесь, что они пользуются услышанным и морочат вам голову. У меня все проще: я ничего не рассказываю отцу. И он от этого не страдает. Например, минувшей зимой я забавлялась, пряча столовое серебро в кучах овса в амбаре. Дни напролет он искал это серебро, костеря всех на свете. Думаете, у меня свербело открыть ему, где приборы? Нет уж, дудки! У папы рука тяжелая. Искать перестали, и в один прекрасный день я до смерти обрадовала отца, обнаружив все его вилки. Вот так следует упражняться во лжи! Если бы месье Эмиль мог держать рот на замке, я бы ему такое понарассказывала!

– Ну, про какую тайну ты говорила-то?

– Ага, ну так вот. И не думайте плакать. Я собираюсь порвать его герб.

– Опять эта чушь!

– Чушь не чушь, а все гораздо серьезнее, чем выдумаете!

– Ох! Хотелось бы мне иметь столько сил, чтобы отвесить тебе мильон оплеух!

– Тихо! Месье приглашают к столу. А я пойду обедать на кухню, там мое место. Если вы, к своему несчастью, раскроете великую тайну, которую я вам тут поверила, я расскажу, что вы меня насильно поцеловали и что я застукала, как оборванка учила вас сквернословить. Ах, и правда, я же забыла, что мадемуазель Жюстину трогать нельзя.

– За стол, негодный ребенок, – говорит мама, открыв дверь. – И постарайся не вгонять меня в краску перед гостями. Что ж, можешь гордиться тем, как начал девятый свой год, обормот ты эдакий!

– Мадам, – молвит смиренно Юлия, – я усовестила месье Эмиля – растолковала, насколько родители его великодушны, он раскаялся и пообещал больше вас не расстраивать.

VII

Гости «Терний» за обедом ведут себя оживленнее, чем обычно, – день праздничный, у приглашенных возле стаканов с водой стоит по фужеру шампанского.

Милу со своего места оглядывает сельские дали, виднеющиеся в двух окнах столовой: поля средь низких оград, большой холм, колокольню Флерьеля среди лесов. Дали эти тихи и спокойны под солнцем, они не празднуют день рожденья Милу. Они, наверное, даже не знают, что сегодня 29 августа.

– Еще шампанского, чтобы поздравить наследника? – спрашивает мадам Сорен.

– И да будет пить он только в своей семье! – говорит, улыбнувшись, сенатор.

Милу уже позабыл сцену в гостиной. Он очень весел, и дурные манеры избалованного ребенка проявляются во всей красе. Он пускается задавать вопросы гостям, ставит локти на стол.

– Ваш наследник не дремлет! – говорит кто-то.

– Наш наследник не подведет! – восклицает мадам Сорен с гордостью, гордостью, от которой млеют сидящие за столом буржуа, думая о занимаемом ими положении, доходах, надеждах. От этого над столом витает дух счастья, мешающийся с запахом жареного цыпленка.

Сенатор во всех подробностях осведомляется у месье Реби о возможностях сего края. Есть здесь что-то, способное нас заинтересовать? Тогда говорят о рудниках, шахтах, образцовых хозяйствах, затратах железнодорожной сети. Месье Реби только что упомянул город, о котором нельзя сказать без улыбки, какая возникает на губах у провинциалов, когда они беседуют о миловидной даме несколько вольных взглядов:

– У нас еще есть Ривклер ле-Бен…

Ривклер… Это название вызывает в памяти ребенка расчерченные тенями и светом картины бесконечного парка, где слышны мазурки и идут мимо дамы, одетые в белые кружева. Скрытые вуалями, их лица прекрасны, как образы рая, на руках у них белого цвета перчатки, и держат они золотые сумочки, ридикюли.

Город этот живет лишь тогда, когда жизнь прекрасна, пробуждается он по весне и существует все лето в тени деревьев. Кажется, будто это заморские страны: люди на улицах говорят на неведомых языках, по вечерам перед расцвеченными террасами поют неаполитанцы.

По ночам в сияющих казино мимо проходят женщины, у которых руки обнажены, они украшены лентами, тела их спрятаны под покровом цветов, драгоценностей и атласа. Под сводами отелей и в тени парков встречаешь существ, черты которых желаешь потом помнить вечно и которых любил бы смертельно, если б не были они столь недоступны, словно явившись к нам из мира иного. На песке цвета розовой охры остались миниатюрные следы самых красивых ног Андалусии. Под шелест мазурок в дни детских балов танцевали здесь английские девочки в коротеньких юбочках, показывая коленки, и маленькие славянки, чей акцент – словно переливчатый шум местных ручьев. А в середине сезона приехали туда три дочери президента Боливии, совсем юные, столь пленительные, что не сравнить ни с одной мечтой, прекрасные, как лики святых.

Милу вновь видит эти отели, где в ароматах летними ночами смежает веки сама Красота. Красота побеждающая и жестокая, Красота изобильная, драгоценная, от вида которой сердце сжимается и можно ослепнуть. Стоит один раз ее увидеть, и не забудешь вовеки, и даже воспоминание о ней причиняет боль. Милу всей душой тогда скрывается в помыслах о Жюстине.

Неподвижно сидя на стуле, душой он рядом с Жюстиной, в объятьях Жюстины. Из глаз его уже столько раз лились слезы, и теперь он одним взглядом отталкивает всплывшие было дивные образы улыбающихся иностранок Ривклера, чьи роскошные волосы убраны диковинными цветами. «Жюстина, я держу тебя за руку!» Он осмеливается слегка сжать эту маленькую больную ручку, изуродованную когда-то топориком. Он берет ее бережно, вот так, и они отправляются пешком по прекрасным, широким дорогам Франции. Когда она устает, он несет ее. Когда она голодна, он просит милостыню на фермах. «Ты столько всего вытерпела, что любви моей всегда будет недостаточно. Я хочу выстрадать все, что выпало на твою долю, лишь тогда я буду тебя достоин».

Взрослые вокруг Милу по-прежнему продолжают беседу. Делают прогнозы на будущее. Застолье затягивается, запахи жареного цыпленка и принесенных ликеров приводят Милу в отчаяние. Слово берет месье Реби, и Милу дозволяет голосу отца проникнуть в его потаенный мир:

– Со всем, что сын от меня унаследует, перед ним откроются любые перспективы. Сможет поступить в лучший университет, изучать право…

– Да, политика распахивает любые двери.

– В любом случае, мы можем быть уверенными в нашем округе. Никто не осмелится провалить на выборах внука месье Сорена, – заявляет бабушка.

Милу глядит сквозь окна на тихие, освещенные солнцем сельские дали; там словно бы различимо чье-то беспристрастное и величественное присутствие, приносящее горькое утешение. Месье, старающиеся устроить его будущее, вызывают у ребенка отвращение. Он хотел бы их обругать, накричать на них, обозвать теми грубыми словами, которые знает: свинья, шваль, лярва…

– Так отлично, – выступает сенатор, – прекрасно! Со всем, что оставит ему месье Реби, наш юный друг сможет однажды войти в состав первой магистратуры Республики.

– Ну, он может стать лишь министром или правителем какой-нибудь колонии, – продолжает месье Реби.

– Посмотрим. Но вы зря говорите об этом в присутствии ребенка, он может чересчур возгордиться.

Милу высокомерно улыбается. Республика? Минувшим утром он от нее отрекся. Эти лощеные месье все так или иначе схожи с Гамбет-той! Он больше не может, сейчас он взорвется.

«И все же, Жюстина, ты в молчанье претерпевала жестокости твоих хозяев». Отныне Милу будет представлять, что его родители на самом деле хозяева, платящие ему гроши и делающие жизнь несчастной. Он откажется от их ласк. Никогда больше не будет гневаться, как этим утром, и все их ранящие слова будет хранить в себе, чтобы страдать еще больше. «Страдать столько же, сколько страдала ты, ради твоей любви, дорогая Жюстина! Теперь, – думает он, – я нахожусь в услужении».

– Но его то мы не спросили! – говорит, громко смеясь, сенатор. – Кем вы хотите стать, мой юный друг, когда вырастете? Генералом или президентом Республики?

– Послом?

– Академиком?

– Хочу стать прислугой! – отвечает Милу.

VIII

Конец сентября. Рассвет. Гости покинули «Тернии» больше недели назад. Небо уже не такое высокое, как в августе, и солнечные лучи по вечерам, перед тем как угаснуть, подолгу освещают луга.

Милу проснулся как обычно. Тем не менее для него это утро не похоже на остальные – он решил сделать что-то невероятное.

Он не спешит. Он должен выбрать момент, когда все слуги будут заняты, одни разойдутся по комнатам, другие отправятся смотреть за скотиной, и на кухне никого не останется.

Он сразу же взялся за дело. Подвешенный к деревянной полке топорик прямо перед ним, возле мойки, на которую Милу кладет, растопырив пальцы, левую руку. Рана Жюстины была возле безымянного пальца. Милу хорошенько прицеливается, поднимает зажатый в правой руке топорик и закрывает глаза.

Глухой удар, и топорик из дрожащей руки выпадает. Он открывает глаза и видит, как льется кровь. Выглядит ужасно: большой порез, похожий на ее. Но боли он не испытывает. Кровавая струйка тихо течет, слабо пульсируя. Жюстина об этом узнает. Может, она подумает: «Вот это да! С сыном хозяев случилось то же, что и со мной, рана возле того же пальца и на той же руке».

Но лучше, если она ничего не узнает. Конечно, она может догадаться, но…

По раковине уже течет кровавый ручеек, стекает по стенке и скользит к отверстию в железном кольце… Рану обычно промывают водой. Ее рану тоже должны были промыть. Милу правой рукой берет эмалированную миску и набирает в нее из-под крана воду. Опускает туда окровавленную левую руку, холодная вода покалывает порез.

Кровь струится в воде подобно густому дыму в отяжелевшем воздухе. Вскоре кровь образует на дне миски вязкий темный осадок. Ее уже слишком много. Милу меняет воду один раз, два, три с перерывами минут по пять.

Кровь продолжает идти. Милу перепачкал в ней правую руку и замечает теперь, что кровь повсюду – на лице, на белом воротнике, на светлой курточке… И она никак не останавливается!

Он пытается пошевелить рукой, которая в свежей воде уже занемела. Ой, что это? Он вынимает руку и обнаруживает, что с пораненного пальца свисает наполовину оторванный ноготь.

Тогда он в ужасе бежит в комнату, где в тени полуопущенных штор мать умиротворенно трудится над вышивкой. Он появляется на пороге, весь бледный, смотреть страшно, будто ребенка кто то пытался только что заколоть. Сил ему хватает только, чтобы выговорить: «Посмотри, мамочка, что получилось, когда я играл с топориком!»

Потолок, кружась, опускается, и Милу падает на паркет.

IX

Прошла первая неделя октября, настала последняя неделя каникул. В «Терниях» чувствуется дыхание осени. Над лугами, средь изгородей, по аллеям, в лесах беспеременно веет прохладный ветер. Синее небо стало темнее, мрачнее. Владения тишины в Бурбонне ширятся, множатся.

Однажды утром Милу надевает одежду, которую носил прошлой зимой. Так встречаются со старыми, верными приятелями. Он гладит темные, плотные ткани и смотрит прямо в глаза скорой зиме. На руке повязка, кожа на пальце потемнела, но рана уже заживает. Однако он почти жалеет, что не поранил тогда и вторую руку, поскольку близится уже эра уроков, заданий; учитель спрашивает: «А как же диктант?», ему отвечают, указывая на забинтованную малютку: «Мсье, я ведь не в силах писать!»

Месье и мадам Реби готовятся к отъезду из «Терний», где мадам Сорен пробудет еще несколько недель в окружении своей прислуги. Заполненные доверху чемоданы уже отправили в Монлюсон. Для Милу все так, словно они уже уехали. В мыслях он уже живет в темных комнатах Монлюсона. Обустраивает там уютный мир средь игрушек и в компании Данба, маленькой Розы и милейшей пастушки Жюстины.

Ведь Жюстина может остаться и жить в «Терниях» до следующих летних каникул. Милу будет хранить любовь к ней, воспоминания о ней и ее образ в своей невидимой вселен ной. И так даже гораздо лучше, чем если бы она была рядом, так она – у него внутри. Он даже более не пытается ее заприметить…

И вот однажды настает день отъезда. Начав закрывать платяные, стенные шкафы и готовя машину, взрослые говорят детям:

– Поиграйте пока на улице.

И Милу, и Юлия Девенсе спускаются по аллее к лесу. В полном молчании, ибо такова воля взрослых и разделяющая детей судьба; оно само по себе уже многое значит и не нуждается ни в каких дополнениях.

Наконец Милу не выдерживает молчания и сообщает:

– Рука заживает.

(На самом деле ему все равно.)

– Покажите мне, – говорит Юлия.

Он снимает напальчник и повязку. Теперь виден бедный, намазанный мазью порезанный пальчик с отставшим ногтем.

– Фу, гадость какая! В самом деле, никогда б не подумала, что неженка из буржуа на такое способен!

– Способен… на… что? – испугавшись, спрашивает Милу дрогнувшим голосом.

– Сначала уберите вот это… Недоставало только, чтоб вы втюхались в нашу рябуху!

Милу отшатывается, словно пораженный ударом молнии. Нечестивица вторглась в святая святых мира Невидимых.

– О! Для какого-нибудь полоумного еще туда-сюда! Но, говорю ж вам, я думала, вы такой оранжерейный цветочек!

– Юлия! Юлия! Юлия! Юлия!

Милу вопит, чтобы заглушить преступный голос. Принимается умолять, затем угрожает.

– Замолкни! Если скажешь еще хоть слово, я сделаю что-то ужасное – выколю тебе глаз или засуну руку тебе под юбки! Замолкни! Хочешь, отдам тебе монеты, чтобы ты замолчала?

Однако, опустошенный, замолкает он сам.

– Вот так, успокойтесь, месье Эмиль… Вам нечего опасаться; я одна догадалась, а вы знаете, что я не болтлива. Судите сами. Сначала вы устроили мне сцену после того, как мы было решили ее извести, это случилось на следующий же день, тогда я задумалась – я знала, что в промежутке вы успели ее повидать в столовой. Ладно. Потом эта манера, когда вы говорили со мной о ней, притворяясь, что забыли ее имя или не узнали, что это она идет обратно с полей, а вы битый час торчали у окна, чтобы не пропустить, когда же она вернется! Вы думаете, меня можно вот так обвести вокруг пальца? А потом еще этот топорик!

– Юлия! Юлия!

– Ладно, не начинайте. Однако ж прошу вас заметить, что с того случая я была с вами очень мила и, пока у вас был жар, сидела рядом, сохраняя благоразумие; ни разу не сказала, что собираюсь порвать ваш герб, хотя мне очень хотелось! А потом еще на прошлой неделе. У коров из-за того, что они лежали в мокрой траве, потрескалось вымя. Вам кто-то сказал об этом, а я сказала, что по такой причине они злятся и их даже опасно доить. Так и чего, месье Эмиль, которого от парного молока тошнит, пошел искать мамашу Муссетт, чтобы попросить у нее молочка. И заставил ее подоить всех коров на час раньше обычного.

И вы выпили целую миску теплого еще молока и не поморщились. И все это только для того, чтобы ее случайно не пнули. Ясно как божий день! Ах, для меня вы бы никогда такого не сделали, для меня, которая… О-о-о!

И Юлия вдруг начинает плакать.

– Ты опять притворяешься, что плачешь, лгунья! Хочешь меня разжалобить. А я смеюсь… смотри, смеюсь!

– О-о-о! – И Юлия льет горькие слезы.

– Ты притворяешься! Ты притворяешься! Если будешь продолжать дальше, я тебе вмажу!

Юлия подходит к Милу, повисает на нем, чтобы он чувствовал, как тело ее сотрясают рыдания.

Милу, не веря, молчит.

Тогда она выдыхает:

– А что же я?

– Что?

– Что же я, разве не буду я тосковать, целый год не видя моего милого, маленького хозяина?

– Ай, иди уже, я прекрасно знаю, что тебе все равно, – отвечает Милу дрожащим голосом. – Ты хотя бы можешь пообещать, что не причинишь ей вреда? Что ничего не расскажешь о…

В этот момент до них доносятся крики месье Реби:

– Милу! Милу! Машина го-то-ва!

И они бегут по аллее обратно, не говоря ни слова. Юлия вытирает глаза фартуком.

Запыхавшись, они останавливаются у крыльца. Машина уже здесь; и мадам Сорен в окружении слуг следит за отъездом. Недостает Жюстины: она ушла в поле. Папаша Девенсе неуклюже усердствует.

– Ждали только тебя, – говорит месье Реби. – Прощай, моя маленькая Юлия, оставайся такой же благоразумной. Давайте, дети мои, обнимитесь. Ты что, Милу, разве можно обнимать девочек с такой кислой миной? Очевидно, ты никогда не был влюблен.

Час наедине с Ликом

Франсису Журдену

Первый погожий вечер разбил в саду лагерь и запустил в каждое окошко дома по караульному лучу. Воображение рисует контур розовых щечек, голубой взгляд, силуэт взрослой белокурой сестры, она над чем-то склонилась и видится теперь против света. Но к окну поворачиваться нельзя. Нельзя двигаться. Нельзя даже пошевелить пальцем. Каминные часы показывают пять минут шестого. Месье Маркат опаздывает на пять минут. Это хороший знак. Если он еще раз не придет на урок вовремя… Или же явится лишь к половине… Тогда останется только полчаса на сольфеджио. Нельзя двигаться – малейшее движение может спровоцировать его приход; пусть судьба творится сама собой – малейшее движение может где-то запутать нить движущегося клубка. Нужно оставаться в кресле напротив камина. И молчать. Как раскрытое фортепиано и закрытая книга, на обложке которой маленький Моцарт настраивает скрипку…

Семь минут шестого… О, быстрее же, время! Быстрее! Десять маленьких мыслей набросятся на большую стрелку и заставят ее чуть быстрее спуститься к меньшей сестре, что ждет в самом низу, между V и VI… Лицо с голубыми глазами, розовая светловолосая тень у окна стираются, и тяжелое вечернее небо размывается белыми волнами в зеркалах, в витринах и на вощеной мебели. И маленький мальчик, сидящий в кресле, ждет преподавателя по сольфеджио. (Слышно, как трещит мебель.)

Он позвонит в звонок. Будет полминуты, чтобы приготовиться его встретить, проститься с такими ласковыми, приятными мыслями, пришедшими прежде него на встречу… Четверть. Тупой угол стал углом острым, и теперь минутная стрелка должна двигаться быстрее, поскольку под собственной тяжестью опускается она все ниже. Конечно же она должна опускаться быстрее. (Думали ли об этом, когда делали эти часы? Или же туда поставили какое-нибудь тормозное устройство, заставляющее опускаться большую стрелку столь же медленно, сколь медленно она поднимается после VI?) Он может явиться с минуты на минуту, опоздать на четверть часа – считай, ничто. Двадцать минут – это уже серьезнее. Шансы, что час окажется ничем не занят, свободен, растут. Это час перемещения, переправы, как между Порником и Нуармутье: пять часов – это уже исчезнувший берег; половина шестого – открытое море, когда белое солнце разбивается о черный стеклянный низ, который то вздувается, то опадает, пока мысленно пытаешься поймать миг, когда очутишься ровно на половине пути. Может, и станется час свободный, но час этот будет ничем не занят, без игр… Нельзя двигаться: малейшее движение опрокинет челнок в океане времени, где маленький мальчик гребет изо всех сил меж пятью и шестью часами.

К счастью, чтобы помочь справиться со скукой, здесь проступает Лик. Его легко увидеть, когда знаешь, куда смотреть. Но ребенок – единственный, кто это знает. Он единственный увидал Лик средь мраморных прожилок камина: юный, строгий, немного вытянутый, гладкий, с глубокими глазами и лбом, наполовину скрытым короной из листьев. Небольшой черный рот приоткрыт. Кажется, чуть сильнее, чем в прошлый раз. Если бы этот Лик заговорил! Каким бы тихим, невообразимым был его голос! То был бы голос мрамора, вероятно. Но нет, он молчит… Лик, мы понимаем друг друга без слов. Я сохранил твою тайну, зачарованный принц. Я никому не сказал, что в прожилках мрамора виднеется Лик. И мешал другим, чтобы они смотрели в твою сторону. (К счастью, взрослые не умеют ничего разглядеть.)

О благородный Лик, когда спадут с тебя чары? Завтра или, может быть, через месяц? Через год? Вероятно, то будет ночь. Время заточения истечет, ты покинешь камин, и на следующий день на том месте, где был Лик, останется лишь мраморная густая зелень в золотистых прожилках, образовавших послание, прочесть которое люди еще не умеют.

Но пока этого не случилось, садись в мой челнок! О, кто-то звонит! Сейчас откроется дверь, и войдут месье Маркат и сольфеджио, от них пахнёт табаком, они вытянут свои старые руки с толстыми, загнутыми, потемневшими от сигарет ногтями. Маленькие мысли прячутся, едва не перевернулся челнок, Лик скрывается средь прожилок мрамора… Ложная тревога. Звонили в дверь с черного входа.

Лик, покажись снова! Отправимся вместе на прогулку по лесу. (Как странна, как удивительна эта возможность представить себе лес, словно ты в самом деле по нему ходишь, в то время когда по-прежнему остаешься здесь, в кресле; нужно быть осторожным, не следует забывать об этом. Но идти по лесным тропинкам ведь интереснее. Так прилетает к тебе еще одна маленькая мысль, будто пчела, она гудит возле входа в улей, но вход этот оказывается закрыт, и пчела улетает к цветам.) Небольшое суденышко, сотворенное воображением, уходит в края, называемые лесом, унося с собой в драгоценной оправе коронованный венцом благородный Лик.

Мы подходим, просим впустить нас в гавань из листьев, отводим в стороны первые ветви, погружаемся в зеленую темноту. Встречаем на своем пути одинокий луч. Следуем по тропинке тысячи секретов. Пересекаем заросли молодого леса, со всех сторон – одни только листья, а над листьями – голубая тропинка, во всем схожая с розовой тропинкой в лесу, – это тропинка небесная. Ничто не шевелится в незыблемом свете, разве что вон там маленькая осинка, шелестящая посреди полудня, или, может быть, она подает знак? И снова мы удаляемся в тень под ветвями, где под теплой травой сохнет земля, верно храня старые следы от колес, оставшиеся с того давнего года, когда рубили деревья (вот уже виден холм). И внезапно мы оказываемся под соснами, в ведомстве величественной лесной охраны, высокой и неподвижной, с ее стягами и знаменами, златыми и алыми.

А вот и тропинка, которую никогда не осмеливались пройти до конца, приводящая на самом темном повороте к почти забытому безымянному ручью, где едва течет бурого цвета вода под находящими друг на друга ветвями, печально отражающимися в ручье. Еще дальше попадается тропинка, ведущая, может быть, к Тропинке Медяниц, но вся заросшая длинными красными лианами ежевики. Потом мы замираем над внезапно открывшимся просветом поляны, занимаемой жутким государством гигантских чертополохов. Еще дальше – лужайка с прудом, возле которого мокнут две скамейки для мойщиц. Еще дальше – вековой лес, в котором живет, совсем одна, большая печальная птица, внезапно взмывающая вверх с таким шумом, будто распахиваются дверцы шкафа! Недалеко от этого места мы однажды заметили решетчатый ларь рядом с волчьим капканом и, заглянув за решетку, увидели ходящего из стороны в сторону кота с детскими голубыми глазами. Дальше мы внезапно оказываемся на лесной опушке возле большого ручья, и на другом берегу начинаются луг и солнце, и мы узнаем очертания склона, а наверху виднеется крыша дома. Тропинка спускается, становясь шире, спускается все ниже, в то время как ветви в последний раз пытаются нас удержать, и, пройдя по сходням, мы оказываемся уже за пределами Царства Деревьев.

Лик, драгоценный Лик, в ожидании часа освобождения отправимся в иное путешествие, в странствие по краям заходящего солнца: небо над садом – словно синяя с позолотой карта иного мира…

Без десяти шесть – мы спасены! Месье Маркат не придет. Теперь можно двигаться – отыскать для челнока мечтаний тихое место возле причала; незаметно, моргнув глазами, приветствовать Лик, остающийся в мраморе, немного печальный и воспрещенный, со слегка приоткрытыми губами; выбраться наконец из челнока на берег… И вот мы за пределами теней и опасности. После дождя ласточка чистит перышки…

Но Лик в глубине мрамора по-прежнему ждет, когда настанет конец чарам. Он будет по-прежнему его ждать, когда нам исполнится двадцать. И дети, что придут после нас, узрят его в свою очередь.

Долли

Режису Жинью

Дороти Джексон умерла 3 июня 190[…] года на двенадцатом году жизни. Случилось это месяца два назад, а мы с Элси уже говорим об этом как о давно минувшем. Малышка Дороти Джексон скончалась в номере, который занимала вместе со своей «свитой» на втором этаже отеля «Роял»; из четырех окон с одной стороны виднелся Парад, из трех окон с противоположной стороны был виден сад. «Свита» состояла из камердинера, двух сиделок и гувернантки, мисс Лукас. Мама Долли – знаменитая американская актриса; она была на гастролях в Канаде, когда мисс Лукас отправила ей телеграмму с печальным известием. Долли болела давно, и мать была к такому готова. Она ответила каблограммой: тело следовало доставить в Соединенные Штаты. На радостном английском бальнеологическом курорте велись приготовления к погребальному возвращению. Элси указала мне на врача, следившего за бальзамированием. Какая же, верно, это была жуть! Как, например, извлекают мозг?

Я преподавал мадемуазель Доротее Джексон французский язык. Каждый день я приходил в отель «Роял» в четыре часа, и до пяти мы обсуждали басни Лафонтена. Маленькая больная лежала, вытянувшись, на шезлонге, а мисс Лукас сидела за вышивкой у окна. Долли мне говорила: «Как только наступит осень, мы поедем во Францию! По-французски я должна говорить безупречно! Когда лето пройдет, нас здесь уже не будет! Здешнее лечение очень действенно! Ах, воздух Мидлендса такой чистый! Этим летом я совершенно поправлюсь, а осенью мы поедем жить на прекрасной вилле, которую мама сняла недалеко от Ментона». Было ясно, что она уже никогда не покинет своды «Рояла» живой; мои уроки не были серьезным занятием: прежде всего, не следовало ее утомлять, а потом – так ли уж нужно знать французский, чтобы отправиться на небеса?

И Долли не всегда была старательной ученицей – случались дни, когда я один толковал басни, а она ни секунды не слушала; и я говорил себе, что нечестно за это брать деньги у такой прекрасной дамы, которой была ее мать.

Порой Долли страдала. У нее начинались приступы кашля. Странная болезнь, да? «Может показаться, что у меня чахотка, не так ли? Было забавно слышать, когда меня вывозили на кресле-каталке после электрического душа, как люди шепчут: „Чахоточная!“ Они думали, я не слышу! Люди порой так глупы! На самом-то деле у меня болят нервы, а кашель идет из желудка, это все врачи говорят!»

В иные дни у нее было скверное настроение: «В сущности, Франция – страна полного декаданса. Можно объехать весь мир, не зная ни одного французского слова!» Еще она говорила мне: «А как вы тратите деньги, которые получаете с моей помощью?» Она попросила у меня мою фотографию, я ее принес. «О, вы принарядились, чтоб нанести визит фотографу! Вы не каждый день так одеваетесь! Боитесь испортить?»

Но по сути своей она была очень доброй. После таких встреч, когда она вела себя как маленькая злюка, она превращалась в саму обходительность. Она думала, что глубоко меня ранила, она нуждалась в прощении и была столь прилежна, читала «Дуб и тростник» с такой нежностью, что я спешил сказать что угодно, лишь бы оно прозвучало радостно и преградило путь слезам, которые уже слышались в ее голосе.

Однажды, когда болезнь позволила ей быть в добром расположении, она мне сказала: «Что ж, приведите ко мне вашу Элси. Вы так много мне о ней говорите. Я желаю ее увидеть. Мисс Лукас согласна».

Элси – высокая, стройная школьница двенадцати лет. Глаза у нее цвета океанской зелени, а взгляды доверительны и благоразумны. Назойливая прядка черных волос порой спадает ей на плечо, стремясь спрятать прекрасный взор, но она поспешно откидывает прядку обратно. Я познакомился с Элси год назад в Городском саду. Своей тростью я достал мячик, застрявший в ветвях молодого вяза, когда она подбрасывала его вверх. Мы поболтали, я зашел к ее родителям, они рабочие. С тех пор мы стали друзьями и встречаемся каждый день. Забавляясь, я прошу ее сказать: «Я люблю вас всем сердцем!» И, когда она говорит, я вижу, как в этих словах проглядывает ее душа. Словно склоняешься над чистой водой и видишь, что она еще прозрачнее, чем ты думал.

Ведя Элси в отель «Роял», я думал: между моей маленькой ученицей и моей Элси, верно, возникнет дружба, и последние недели Долли Джексон станут не такими печальными. Однако меня ждало разочарование. Роскошь отеля «Роял» перепугала Элси, и она замкнулась в себе. Долли была раздражена ожиданием.

– Так это вы – Элси? И вы чувствуете себя хорошо?

– Да, слава богу…

Молчание.

Долли. Куда вы ходите гулять? В Сады Джефсона?

Элси. Да, когда вход бесплатный. В осталь ные дни я хожу в Городской сад.

Долли. Но ведь вход в Сады Джефсона стоит лишь пенни…

Элси. Право же, как говорит мама, пенни – это два полпенни.

Долли. О, понимаю… Какая вульгарная шутка!

Молчаливое недоумение.

Ковер в гостиной был весь исчерчен линиями маленькой железной дороги, расходившейся в разные стороны или же шедшей по кругу; возле камина располагался крашенный краской железный гараж с маленькими локомотивами. Двери оставляли открытыми, и поезда могли ездить по всему номеру. «Это мои железные дороги, – объяснила Долли, – у меня восемь паровозов. Они прожигают ковер, но мы заплатим за них… Зимой я попрошу установить все это в нашем саду в Ментоне. Скажу, чтобы сделали настоящие туннели в горах и мосты над водою. Тут не меньше пятидесяти вагонов!»

Она говорила слишком много, поэтому стала кашлять. И сама завершила беседу: «Ну что же, встретимся в следующий раз, когда я пойду на прогулку, через несколько дней, не правда ли?» Но Элси оставалась холодной и замкнутой. Она проговорила: «Хорошего вечера!» – и мы удалились.

На следующий день я нашел Долли одетой и в перчатках, будто бы готовой к прогулке. Она оставалась сидеть в шляпке подле закрытого окна. Настал первый погожий апрельский день, и снаружи весна укрывала густой зеленью все холмы Англии. «Если погода по-прежнему будет хорошей, то завтра или послезавтра я отправлюсь на небольшую прогулку в кресле-каталке. Сегодня пока только генеральная репетиция. Как вы находите меня в этом платье? Думаю, я такая же хорошенькая, как и Элси?» Я сказал ей, что она очаровательна, но быстро отвел глаза: она могла прочитать в них, что выглядит как увядшая, одряхлевшая старушка.

Начались дожди, и Долли так и не вышла из отеля «Роял». Ей становилось все хуже, и на уроках читал и говорил только я один. Как-то раз она протянула мне мешочек, полный конфет: «Это для Элси». – «Хотите, чтобы она пришла?» – «Нет, это меня утомит. В следующий раз, когда отправимся на прогулку. Скажите ей, я сожалею, что была в прошлый раз такой злой и глупой».

Погода снова наладилась, и в Садах Джефсона зацвели каштаны. Но Долли надлежало оставаться в постели, и когда я пришел встретиться со своей маленькой ученицей, мисс Лукас вежливо меня выпроводила. Больше мы с ней не виделись. Каждый день я посылал о ней справиться. Прошло две недели. И утром 3 июня портье в отеле сказал мне, что это уже вопрос нескольких часов. Говорили мы совсем тихо: никто не должен был знать, какого гостя ожидали в отеле «Роял». Я решил не покидать Парада, не терять из вида окон на втором этаже. Прошло несколько прекрасных жарких часов. Возле дорогих магазинов останавливались экипажи, автомобили. Я еще раз поднялся вдоль Парада до самой церкви. Когда я спустился обратно, в четырех окнах на втором этаже шторы были опущены. Я зашел в вестибюль отеля. Все было кончено.

Я пошел посидеть в Садах Джефсона. Упоминая следующий ноябрь, декабрь, мы прекрасно знали, что говорим о времени, когда Дороти Джексон уже не будет. Она так сильно болела, что казалось, жизнь и смерть слились в ней воедино. Мы прекрасно знали, что с какого-то часа начнем говорить о Дороти Джексон, как говорят об умерших. И вот этот час настал, пока Элси была в школе, а пора вокруг стояла прекрасная.

Вот показалась шедшая ко мне Элси, теперь мы будем грустить вместе. Она издалека улыбнулась. Она наконец-то сняла зимнюю одежду, теперь на ней просторная блуза из белой ткани, совсем новая и почти такая же чистая, как она сама.

– Вы как будто потрясены?

– Да, – ответил я. – Умерла Долли.

– О господи! Бедная Долли! Ей было двенадцать, как мне.

– Подумайте только, умереть в отеле, когда кругом одни иностранцы. Мисс Лукас, в конце концов…

– Бедная Долли, только вы один ее и любили.

– О, мне следовало сильнее ее любить… Жар порою мешал ей вести себя ласково и смиренно. Но есть ли у нас это оправдание? Она заслуживала любви именно потому, что была больна и некрасива и никто в мире не хотел, чтобы она была его дочерью. Если она не попросила вновь с вами увидеться, то это потому, что стыдилась своего недуга. Вы ведь понимаете, Элси?

Военный оркестр в тени беседки играл шотландские мелодии.

– Послушайте, – сказала Элси, – это Bonnie Mary o’Glengary, которую вы так любите!

Я замолчал, удивленный тем, что могу обращать внимание на что-то, кроме смерти Долли. И Элси едва сдержалась, чтобы не замурлыкать слова песни.

И вот она уже ищет повод, дабы отдалиться от моей грусти. Она без ума от одной школьной приятельницы, они договорились сегодня о встрече на берегу реки, где поднимаются поросшие травой склоны и можно разлечься на них или же кататься, смеясь, сверху вниз.

Она нашла повод и впервые лжет мне. Тогда я говорю ей, что вернусь домой и никуда уже выходить сегодня не буду. Так она может забавляться, не опасаясь, что ее хитрость раскроют.

Я смотрю, как она удаляется. По аллее недалеко от моей скамейки прыгает воробей, что-то отыскивая в песке. Толкая колясочку, в которой уснул малыш, появляются три девочки.

– Осторожно, – говорит одна из них, – а то раздавим птичку!

Они останавливаются и в нерешительности над нею склоняются. Птичка взлетает.

Великая эпоха

Гастону Галлимару

Глава I

Три героя

В прошлом веке или, если быть точнее, в прошлом году три героя – Марсель, Артур и Франсуаза – совершили великие и прославленные деяния. Можно сказать, благодаря их трудам прошлый век стал веком железнодорожных путей.

Каждый в начале минувшей эпохи принес с занятий или откуда-то из коллежа, или из какого-нибудь иного скорбного заведения, где живут под гнетом и взаперти, под неусыпным надзором взрослых, – каждый принес трофеи: Артур и Франсуаза принесли по песенке. В песенке Артура говорилось следующее:

Пляши, Бамбула,

Пляши, Канада,

Гоп-шлеп!

Кувырок!

Когда Артур пел эту песенку, бросая косые взгляды, поводя руками и стуча каблуками, он сам становился Бамбулой, с ног до головы черным, почти нагим силачом, скачущим по деревенской площади где-то в Канаде, среди лачуг, крытых пальмовыми листьями. Было ясно, что он настоящий дикарь, один из жителей Карийских островов, которых Марсель заприметил в ботаническом саду под стеклянным небом пальмовой оранжереи. Если в этот момент Артура о чем-то спрашивали, он не понимал французского и вместо ответа мог издать странный крик. Песня с танцем заканчивались, и тогда Бамбула вновь становился Артуром, сыном управляющего.

Песенка Франсуазы была размеренней, запутанней и длиннее. И Марсель, и даже Артур, брат Франсуазы, понимали в ней далеко не все. Некоторые слова она произносила нечетко, другие только наполовину. Она поддразнивала обоих мальчиков, отказываясь повторять эти слова, и говорила:

– Сама-то я понимаю, вот и довольно. К тому же я пою на китайском. И сама сочинила песенку.

Артур говорил:

– Неправда!

Но Марсель думал, что Франсуаза достаточно сообразительна, чтобы самостоятельно сочинить песенку. Особенно ему нравился припев:

В тени бамбуков, буков, буков,

Пойди-ка поаукай, аукай, аукай…

«Бамбула» повествовала о ясном дне где-то на юге, в стране, похожей на пальмовую оранжерею. А «Бамбуки» в тончайших деталях описывала края теплых ночей, где обитает счастье; долгие каникулы, которые все время только начинаются, и кажется, не будет им ни конца ни края, и еще даже не знаешь, чем ты займешься; водоемы, в которых можно купаться, не простужаясь; и вечера, когда ни один взрослый не скажет: «Детки, пора спать!»

А Марсель принес воспоминание о неком видении. Было это в Краю сотни гор, где в больших черных городах живут высокие светловолосые люди, то есть в Оверни. Поезд как раз поворачивал, поэтому он, несмотря на оклики отца и матери, высунулся из окошка – так можно было увидеть, как поезд сначала как бы вытягивается, а потом сжимается вновь таким образом, что машинист может подать знак служащему последнего вагона. И вдруг из леса, куда они как раз направлялись, повалил дым. Он собирался закричать: «Папа, в лесу пожар!», когда на новом повороте взгляду явилась следующая картина: на другом ответвлении железной дороги стоял локомотив – можно было различить трубу, передние колеса и красную поперечину, обозначавшую особый статус, – от него-то и шли белые тяжелые клубы пара и сизые дымные поволоки. Казалось, он отдыхает, подобно человеку, пришедшему на аллею парка выкурить трубку. Локомотив стоял в одиночестве, когда они проезжали мимо, Марсель услышал его спокойное дыхание, и порыв ветра донес запах угля и влажной после дождя листвы. Он подумал: «Локомотив приехал сюда из Клермон-Феррана, чтобы проветриться».

С тех пор он стал относиться к локомотивам внимательнее. Вначале он понял, что те – дети Страны сотни гор, они были черны и дымились, как большие города, откуда они являлись и куда всегда потом возвращались. Они бывали в Париже; равнина звала их, склон помогал. Всегда и отовсюду возвращались они к горам и поднимались обратно по склонам, отдуваясь, рыча, спеша, издалека приветствуя родину громкими, ясными криками.

Он наблюдал за ними. Он узнал их некоторые привычки. Он понял, что они не суровые и скучные взрослые, как можно было бы думать. Им нравится играть. Вот один под барабанные раскаты упрыгивает по кривой. Другие, танцуя фарандолу, стремительно пятятся, отводя вагоны в долину. Еще двое, соединившись, медленно вступают на вокзал, от чувства собственной значимости они пожимают плечами, задирают голову, они идут в ногу, шипя и посвистывая, ударяя в кимвалы, и весь вокзал с большим почтением принимает скорый из Женевы в Бордо. Марсель даже видел два локомотива, соединенных спина к спине, правда, бежали они все равно в одну сторону. Вот уже до чего дошло! И вдруг он вспоминает, что как-то давно, лет пять назад (стало быть, ему было три года), он видел с террасы, что возвышается над парком и железной дорогой поезд, полностью белый. Локомотив, вагоны пассажирские, вагоны багажные – все белое. Было настолько красиво, что он понял: никому нельзя об этом рассказывать. И с тех пор он видел другие поезда, почти столь же красивые, чаще всего на парижских вокзалах, – одни составлены из длинных желтых вагонов с выведенными на них золотыми буквами, другие – из темно-красных и черных, как у поезда президента Республики, локомотив которого украшен трехцветным флагом.

Глава II

Ретроспектива

Вот почему с самого начала каникул, что случились в далекую ту эпоху, иначе говоря, в минувшем году, садовые стулья таскали вдоль всех аллей, рисуя на песке сложную сеть параллельных линий – вот одни пути, вот другие. Первой запустили длинную прямую ветку от оранжереи до виллы. Потом ее продлили вплоть до резервуара. Следом торжественно открыли ветку, идущую от виллы к бассейну. Артур изображал локомотив, Франсуаза в кресле-каталке была за путешественников, Марсель служил начальником поезда и на станциях превращался в начальника вокзала. Три поезда в день, включая один скорый, – таков был минимум, установленный на общем собрании директоров компании. Однажды скорый сошел с рельсов, и Франсуаза, ободрав коленку, заявила, что больше не хочет играть пассажиров. Все было улажено, и ей поручили работать локомотивом на небольшом ответвлении, устроенном специально для нее меж шестью садовых холмов.

Однако вскоре предпринимательский дух подвиг их расширить территории за пределы сада. Центральную аллею парка пересек (воображаемый) туннель, и было налажено двустороннее сообщение меж виллой – с остановкой возле бассейна – и бильярдным залом. Затем пути продолжили до самой конюшни, где располагался, таким образом, важнейший после виллы вокзал всей железнодорожной сети и была конечная остановка поездов ближнего следования, ведущих на птичий двор, к дому садовника и заброшенной беседке в зарослях.

Маршрут «Вилла – Бильярдный зал» оказался самым популярным. На нем было много остановок, не говоря уже о туннеле (приходилось нагибаться, показывая, что как раз по нему едешь). Особенно этот маршрут нравился мальчикам, поскольку вел он в новые земли. Конечно, окружающий виллу сад весьма разнообразен: бассейн служил внутриконтинентальным морем, оранжерея с обильно растущими растениями и жарким влажным воздухом была наподобие Канады, а резервуар слыл проливом государственного значения. Однако везде лежал один и тот же песок, аллеи шли под прямым углом и отовсюду виднелось здание виллы; это был пригород виллы, ничего иного, тогда как там, в стороне бильярдного павильона, простирался парк, была неизвестность, земля иная. Вначале шли вдоль аллей, окаймленных цветущим кустарником, над которым витал окутывающий теплый сладостный аромат (вдыхали его, раскрыв рот, словно чтобы съесть конфету). Затем была небольшая остановка на краю терзаемой зноем пампы. И вот скорый поезд уже мчался по необъятным трепещущим лесам, и, как только виднелся бильярдный павильон, чувствовалось, что все ближе большой и беспечный город, великолепный, изысканный и тихий, один из тех колониальных городов, где под величественными вечнозелеными деревьями обитает сладкоречивый народ, жизнь которого сплошное счастье. Это город, о котором рассказывается в песенке про «бамбуки». Но дальше требовалось пересечь под палящим солнцем большую пустыню без городов и без остановок; затем начиналась рябиновая аллея, страна новая, обсаженная по краям самшитом и усыпанная повсюду в траве и на песке красными ягодками (ядовитыми). Затем вновь начиналась лесистая местность – зачарованная роща, и после поворота поезд шел уже вдоль большого озера (всегда полная до краев посудина), там локомотив мог утолить жажду. А теперь – в путь к большому промышленному центру на противоположном краю земли; там можно отыскать все знакомые вещи мира цивилизованного, но более величественные, значительные под новым небом. Нужно видеть и слышать, когда скорый въезжает под высокие, темные своды вокзала и беспрерывно свистит, пуская каскады дыма!

Маршрут этот настолько хорош, что Марсель и Артур посчитали недостаточным количество поездов, предусмотренных расписанием. Часто в «поезде счастья» или «локомотиве инспекции» они порознь путешествовали по какой-нибудь части или по всей дороге. И страна листвы, цветов, вод, окружающих бильярдный павильон, такая дивная, что локомотивы забывали сделать «пых-пых» или издать гудок. А однажды чуть было не случилось даже страшное столкновение.

А потом как-то раз Артуру пришла гениальная мысль: «А что, если пассажирами будут собаки с виллы?!» Сказано – сделано. Маленького терьера Сурика, толстых кинг-чарльз-спаниелей с отвисшими животами, Джипси и Лили, и еще Туну бесплатно возили по много раз в день с виллы к бассейну, от бассейна к резервуару, от виллы к конюшне. Им даже выдали билеты, действующие по всем маршрутам. На одном поезде ехали они туда, на другом обратно. На коленях садовницы Сурик, дрожа, в ужасе ждал скорого с виллы. А Туну однажды забыли на полке бильярдного зала.

А в конце парка продолжали мелькать пассажирские поезда, идущие в Тьер. Повсюду вокруг Артура, Марселя и Франсуазы по миру перемещались паровозы и теплоходы. Торжественно открывались новые линии, новые порты. Люди меняли одни города на другие. Как-то раз пассажир из Пюи-Гийома отправился в Голландию, причем только ради своего удовольствия!

Что ж, надо было соответствовать этому миру. Такой широкой активности надо было отвечать собственными делами. Возник неслыханный план – наладить регулярное сообщение с линией Тьера, с всамделишной. Для этого необходимо пересечь весь парк, а тот идет под уклон. Поездами, которые идут вниз, управлять легко, а вот с теми, что должны подниматься, придется повозиться. Тем не менее линию начали строить и провели довольно далеко, до остановки Страшного дерева среди дичайшей местности. Доставили туда одну из собак, Лили; посадили у корней Страшного дерева, притворившись, будто ее там бросили. (Ей было все равно, поскольку ходить ее не заставляли.) А вот обратный путь оказался весьма плачевным. Лили свалилась с кресла-каталки и сделала вид, что ей дурно. Пришлось нести ее, хрипящую и всю в слюнях, до самой виллы; и потом она целый день смотрела на детей, в ужасе негодуя, будто принцесса на грубо обошедшуюся с нею чернь.

В следующие дни попытались возобновить обслуживание этой ветки. Но вскоре «Страшное дерево», как и «Тропа Бурико», превратились в станции, где поезд останавливается лишь раз в год.

Глава III

Пустынный остров

Когда настали следующие каникулы, железными дорогами решили больше не заниматься.

– И так много сделали, все работает, стало быть, хватит, – сказал Артур.

– К тому же поезда были ненастоящие, – сказал Марсель. – Пути мы чертили ножками стульев. А было бы хорошо иметь настоящую железную дорогу, настоящие локомотивы, настоящие вагоны. Такие делают. Я видел в одном парижском пассаже. Но это очень дорого, папа никогда не дозволит.

– Ты просто не знаешь, как его попросить, – говорит Франсуаза. – Я смогу поговорить с отцом, чтобы он сам того захотел.

– Ну надо же! И кстати, – продолжает Марсель, – ты наврал мне, Артур, когда говорил, что в Канаде жара и живут там негры.

– Никогда такого не говорил!

– Теперь я знаю, где находится Канада. И всю историю знаю. И все столицы. Как называется столица Персии? А Афганистана? А Белуджистана?

– Тегеран. Кабул. Калат. А как называется столица Мабулистана? То-то же! Я тоже знаю историю с географией.

– Я придумал! – говорит Марсель. – Мы откроем необитаемый остров. Водрузим на нем флаг. И устроим там собственное королевство, будем его возделывать.

– Лучше тогда играть в потерпевших кораблекрушение, – говорит Франсуаза.

Но Марсель стоит на своем. Он хотел бы, чтобы выглядело так, словно он только сейчас все придумал, но видно, что он долгое время размышлял над своим планом. Необитаемым островом будет маленький каменистый холм, который вдалеке сада, по форме он напоминает треугольник. Растения, что там растут, будут обитателями острова…

– Значит, он обитаемый! – возражает Артур.

– Нет. Это дикий остров. Когда же мы высадимся, мы его освоим. Главные города построим вокруг грушевых деревец. Заросли смородины и малины станут су префектурами. Два маленьких листика у самой земли, похожие на конфетти, превратятся в далекую ферму на косогоре. По краю там растут гвоздика и земляника, это будет у нас «густонаселенным морским побережьем».

И они причаливают. Флаг поднят. Королевство основано. Грушевое дерево, растущее в центре холма, назначено столицей. Какой же большой это город! Сколько листьев колышется, сколько плодов среди них вырастет! Вот настоящий Париж!

Но ведь нужен король. Нет, лучше королева. Каждый мечтает о принцессах, что нравятся ему больше всех остальных. Артур колеблется между Бланкой Кастильской, которая столь умна и красива, и Анной де Божё, у которой головной убор из целой кучи драже. Франсуаза предпочитает Марию Стюарт, потому что знает о ней песенку. Марсель же влюблен в Анну Бретонскую, просто потому что она из Бретани, а Бретань – возлюбленная младшая сестра Франции.

– Мария Стюарт!

– Бланка Кастильская!

– Анна Бретонская!

– Да нет же, – говорит Артур. Это глупо, они же не существуют. Нам нужна королева живая. Франсуаза, приблизься, буду тебя короновать! Внимание! Этим миром ванильным помазаю тебя в королевы! Елеем сердца моего посвящаю тебя в королевы! Пощечиной, что тебе влепляю, приветствую тебя, королева! Готово! Да здравствует Франсуаза I!

(«Какой Артур умный, – размышляет Марсель, оскорбленный. – Я бы никогда не додумался до ванильного мира!» Когда наставник как-то говорил о святом мире, Марсель думал о мире, но мир этот был настолько хорош, что назывался святым, так его можно было сразу отличить от мира обычного, да и писали его поэтому с «о» на конце.)

– Хочу быть коннетаблем, – говорит Марсель.

– И я тоже, – говорит Артур. – Но двух коннетаблей быть просто не может, так что мы будем великими полководцами. Франсуаза, посвяти нас в рыцари. Сейчас покажу, как надо делать. Мы преклоним пред тобой колени. Ты приказываешь нам подняться, целуешь в левую щеку, только раз. Потом мы поворачиваемся к тебе спиной, и ты даешь каждому пинка, не сильно.

Так и сделали. Артур и Марсель чувствуют, что стали рыцарями и великими полководцами. Вскоре они станут выдающимися личностями. А это большая ответственность. Теперь они с удивлением смотрят на свою королеву. Мгновенье назад она была просто маленькой Франсуазой в соломенной шляпе, с пухленькими розовыми щечками, копной каштановых волос и потускневшим золотым якорем на рукаве матроски. А теперь она королева, но золотой якорь не засиял как новенький. Такого же быть не может!

Глава IV

Царствование Франсуазы I

Сначала в королевстве надо распределить обязанности. Королева будет пребывать в столице или поблизости. Окраины острова находятся под присмотром полководцев. Артуру поручены две стороны, что обращены к саду, Марселю – сторона, что смотрит на виллу. Главное – блюсти покой в государстве, истреблять вредных жучков и охранять остров от любого вмешательства со стороны.

А вот как раз и Валентин, сенбернар. Приближается, помахивая хвостом. Следом бегут собаки поменьше. Морской разбойник со своими приспешниками. Ввести на побережье военное положение! Валентин, удивленный, завидев угрозу, останавливается.

– Враг медлит, – кричит королева. – Огонь!

Артиллерийские отряды открывают огонь по врагу. В Валентина попадает ком земли, пачкающий прекрасную его шерсть, и пес медленно идет прочь, чтобы лечь в тени виллы.

– Ему же больно, – говорит Марсель.

Валентин смотрит на детей снисходительно и печально, кладет морду на лапы и закрывает глаза.

– Давайте с ним помиримся, – говорит Артур. – Иди ко мне, миленький. Иди ко мне, песик.

– Даже не шелохнется. Он обиделся, – говорит Марсель. – Франсуаза, это ты виновата.

– Я запрещаю обсуждать мои приказания, – отвечает королева. – Полководцы, ступайте и приведите ко мне пирата Валентина, доставьте его сюда живым или мертвым!

Глава V

Восстание полководцев

Отправившись за Валентином, полководцы пересекают море. Однако Валентин не желает с ними идти. Даже когда они принялись тянуть за ошейник, пес не двинулся ни на сантиметр. Когда же Артур попытался тащить его за передние лапы, он заворчал.

– Полководцы! Почему не ведете ко мне разбойника Валентина?

– А что, если он укусит?

– Что ж, тем хуже. Хочу, чтоб привели разбойника Валентина! Слышали?

– Да вот тебе! – кричит Артур. – Слышала? Мы не будем больше подчиняться девчонке. Давай поднимем восстание, Марсель! Захватим остров! Защищайся, девчонка!

Постановили, что все территории, занятые захватчиками, останутся в их владении. Вначале бунтовщики нападают вместе, тогда перед ними встает Франсуаза и отбрасывает неприятелей обратно в море. Но вскоре те разделяются и полоняют остров, заходя с противоположных сторон. Не в силах противостоять на всех фронтах, королева постепенно отступает к центру острова, теряя один город, другой, и вот столица окружена.

– Сдавайся! – кричит Артур.

Она отказывается. И вдруг идет в победоносное наступление, она оставляет столицу, возвращает себе оба занятых города и прочно обосновывается на оконечности острова. Однако поход, предпринятый, чтобы отвоевать столицу, терпит неудачу; она довольствуется тем, что может вновь отступить к полуострову смородинника. Звонит обеденный колокол. Заключено перемирие.

Вечером возле составленной Марселем карты острова сочиняли план договора. Теперь остров будет поделен на три независимых государства. Южная оконечность становится королевством Франсуазы. Север и центр поделены на два королевства между Артуром и Марселем. Прежняя столица получает статус су префектуры, в трех новых государствах будут свои столицы. А дальше мы…

– Дети, уже девять часов!

Три суверена отправляются спать.

Глава VI

Мирный остров

На следующий день владыки прибыли в свои королевства. Привезли целую тачку кирпичей, с их помощью проложили внутренние границы и укрепили кое-какие позиции на побережье. Потом приступили к переписи населения и учреждению правосудия. Одному слизняку вынесли смертный приговор и казнили. Дальше занимались промышленностью. В государствах Марселя и Артура росли травы любого сорта, вплоть до одуванчиков. В стране Франсуазы все было иначе, ведь располагалась она на юге. Там рос кустарник, было много смородины, такое количество ягод, что казалось, будто под одежкой из рваных лоскутьев листвы полыхает снедающее зелень пламя. Еще там было растение с огромными гофрированными сиреневатыми листьями, а цветок походил на чье-то большое бархатное красное ухо; кусты роз, небрежно роняющие вокруг лепестки. Война на острове почти не причинила урона, разве что упали с деревьев несколько груш.

Артур прибыл с официальным визитом к Марселю, затем оба отправились поприветствовать Франсуазу в ее резиденции. Обменялись подарками. Короли Севера вернулись к себе, сожалея, что живут в краях, где смородина не растет.

– Поищем ее в других местах, – предложил Артур.

Так началась эра великих открытий. Шесть цветников стали шестью поочередно открытыми континентами. Удалось добраться и до тропических областей оранжереи. Железные дороги, проложенные в прошлом столетии, исчезли бесследно. Весь людской род, что жил здесь в минувшем веке, пропал, не оставив новым цивилизациям ничего, даже воспоминания. И однажды вечером, когда прозвонил колокол, звавший к ужину, путешественники с изумлением заметили вдалеке легкую зыбь на поверхности неизвестного доисторического моря, которое прежде никто из людей никогда не видел. Это был резервуар для полива!

Глава VII

Великие открытия

Все это заняло много дней и даже недель. Все материки досконально обследовали. На ближних, отделенных от острова небольшим проливом, имелось лишь некое подобие культурного общества. Побережья были заселены довольно густо. Стояло даже несколько городов. Но дальше вглубь простирались сплошные прерии. Приходилось преодолевать множество лье, бесконечные заросли высокой травы, поскольку, естественно, никто заранее не предполагал, каковы масштабы материков-цветников.

Другие стороны света отличались большим разнообразием. Грядка с петрушкой была обширным краем легких стеблей, волнуемых ласковым долгим бризом. В другой стороне, средь протяженной пустыни, обнаружилось штук шесть королей, все, как один, страдали от ожирения, тела у них были желтые, круглые, и лежали они прямо на песке. Гигантские зеленые зонты едва уберегали от солнца большие округлые формы, двигаться они не могли, поэтому народ их кормил с помощью хитроумной сети прохладных мохнатых зеленых тросов.

На одном из дальних, пятом по счету открытом материке, побережье которого казалось необитаемым, после пяти дней пути они очутились вдруг у входа в огромный город, в котором были сплошные стеклянные дворцы, напоминающие по форме соборы, все одинаковые и выстроенные ровными линиями. Город был настолько прекрасен, что у путешественников вырвался радостный крик, они почувствовали, что труды их наконец-то вознаграждены. Но солнце так ярко сияло, отражаясь в стеклянных сводах, что глазам было больно смотреть, и из опасений ослепнуть они ушли, так и не войдя внутрь, и вернулись к своим кораблям.

Они обогнули мыс и причалили к земле, покрытой высокими синеватыми зарослями, приходящими в движение от малейшего ветерка, казалось, все это соткано паучьим народом. То было царство спаржи, и было как раз время, когда она достигает максимальной своей высоты и идет непрерывное празднество. Весь хаос веточек и лиан был красиво расцвечен красными, зелеными, белыми фонариками. Белыми фонариками казались дождевые капельки, что попали в плен, путешественники дули на них, и великое множество узниц таким образом освободилось.

И после корабли вернулись в порт треугольного острова, нагруженные причудливыми плодами заморских стран. Путешественники даже открыли новый вид смородины с белыми ягодами.

Были открыты морские ведомства. Цивилизованные страны приобрели далекие гавани, к которым подходили суда, и располагавшиеся поблизости местные поселения просили у монархов с острова защиты. Так возникли колонии. Скоро колонии Артура были уже по всему миру. Марсель старался следовать его примеру. В Страну тучных правителей отправили посольство, и те без особых возражений оказались под покровительством Франсуазы.

Дабы упрочить присутствие и избежать пререканий, было решено, что три государства поднимут свои флаги на принадлежащих им новых территориях и в новых портах. Мама снабдила их требовавшимися лоскутками, Франсуаза вырезала из них флаги. У нее флаг был бело-красный, у Артура – лилово-зеленый, а у Марселя – сине-желтый. Когда поднимали флаги, был настоящий спектакль; проходящие мимо суда приветствовали их тремя пушечными ударами.

Глава VIII

Война на острове

Марсель забыл поприветствовать один из Артуровых флагов, и Артур объявил войну. Однако Марсель заключил с Франсуазой тайное соглашение. Небольшое сражение, и все закончилось: королевство Артура было захвачено, столица взята.

– Теперь ты должен просить пощады, – говорит Марсель.

– Никогда! Битва будет смертельной! Я переезжаю в колонию на противоположном материке и весь материк забираю себе. Столица – то дерево в центре. Я повяжу там свой флаг. Кучка подлецов, нападайте, если осмелитесь!

– Раз так, я забираю другой материк. Франсуазе достается целиком весь остров, так у каждого будет собственный дом.

Так человек расширял владения, так цивилизация распространялась по всей земле.

Глава IX

Новые открытия

И все же оставалось много земель неисследованных. Мореплаватели пока не открыли шестой материк. Поэтому, как только было подписано мирное соглашение, экспедиции возобновились.

Однажды Марсель обнаружил внутриматериковое море – бассейн. Марсель хотел, чтобы оно принадлежало ему целиком, это могло послужить причиной мировой войны. После переговоров решили, что ему отойдет главный порт (лесенка, что спускается в воду). И вот он там обустроился и часами обследовал воды таинственного моря. По поверхности скользили насекомые, похожие на черточки, что движутся на шести малюсеньких лапках. Может, это палочки, сбежавшие из школьной тетради по чистописанию. Они прекрасно разбираются в собственной метрической системе и всегда ее пользуются; они не забывают считать, сколько пробежали по воде сантиметров, даже тогда, когда их преследуют. Они неуязвимы и, по-видимому, бессмертны – можете сколько угодно устраивать бури, чтобы их потопить, – вы баламутите палкой ил, а все их племя давным-давно на другом конце бассейна занято измерениями той тихой воды, что им еще остается.

А дальше – в точности там, где солнце играет, поддерживая равновесие сверканий и промельков, – танцуют круглые малости, подобные блесткам в бульоне, крохотные насекомые мерцают и кружатся. Напрасно стараетесь вы их тревожить – они с легкостью минуют сачок и, ни секунды не теряя, продолжают балет в каком-нибудь другом месте. Если же вы по-прежнему их донимаете, то в мгновенье, когда они, казалось, вот-вот взлетят, они уходят вглубь и исчезают на дне, словно горсть зерен.

Какие же странные создания должны обитать на дне бассейна! Когда Марсель об этом думает, он бледнеет. Жизнь, таящаяся в иле, в липком холоде стоячей воды, его ужасает. Он представляет себя, живого, среди этих существ, в зеленых власах водорослей, и чувствует дурноту. Он не осмеливается взбалтывать ил по всему водоему, не всегда осмеливается поднести сачок к воде – боится увидеть то, что видеть не должно. С него хватило, что однажды олива, которую, как помнится, он бросил в прошлом году в бассейн, поднялась живой обратно на свет, выпростав щупальца, похожие на крошечные ручки. Он хотел выловить моллюска обратно, но тельце оливы было слишком тяжелым для ее ручек, олива качнулась и исчезла в глубинах.

Но порой соблазн сильнее всех опасений. Как сегодня. Почему бы не обследовать кучу гнилой листвы, которую он вытащил со дна на берег? И вот как раз один из листьев, кажется, зашевелился. Он перевернул его, и с обратной стороны оказались три пары лапок. Марсель понял, что с тем случилось: листок, еще зеленый, упал в бассейн, прожилки превратились в лапки, и листок продолжал жить. И листок продвигался по краю бассейна, на ярком свету, как всякое насекомое! И Марсель, содрогаясь, сбросил его обратно в воду. Не стоит такой твари появляться средь белого дня. Он понял, что не должен никому об этом рассказывать. И потом, кто же ему поверит? Это как с белым поездом. О тайне будут знать лишь он и вода. Вода населена мертвыми существами, которым она подарила новую жизнь, жизнь холодную и немую, жизнь сонную. А водяное солнце, такое бледное, все время волнующееся в белых проблесках, было тем самым, о котором говорили однажды вечером за столом гости: они называли его солнцем мертвых.

Из-за страшного сна, приснившегося этой ночью, он надолго забросил бассейн. И на следующий день, в воскресенье, во время далекой экспедиции открыл шестой материк. В нескольких километрах от берега начинался высокий, как скопище гор, беспредельный черный девственный лес.

Глава X

Обитатели девственного леса

Направиться в чащу было бы неблагоразумно, к тому же вход преграждали лианы. Марсель решил обогнуть лес. Что-то же будет, если идти по опушке. Шел он долго, не менее полутора минут, выделенных из расписания великого человека. Оказавшись на краю леса, он даже спросил себя, все ли участники экспедиции вернутся обратно живыми. Послышались голоса. И тут, на повороте, «глазам его предстало…» – ведь так пишут настоящие путешественники в своих рассказах? – «глазам его предстало неожиданное зрелище». В тени на опушке леса сидело два человеческих существа, рядом лежал пес. Длинные волосы, спадающие на плечи и руки, укрытые белыми одеждами; две пары больших, диких, нежных, удивленных голубых глаз; два чуть вытянутых белых личика с округлившимися маленькими губками. Это было уже слишком! Ну хотя бы одна огненная шевелюра, одна пара голубых глаз, тогда еще можно было бы как-то сохранять спокойствие. Но тут, при виде двойной красоты, двойной неги – живой, дышащей, глядящей, – оставалось лишь отступить, и как можно быстрее. Отступление превратилось в бегство, и Марсель, запыхавшись от бега, возвратился в свое королевство.

– Артур! В девственном лесу кто-то живет!

– Да мне-то что!

– Артур, я видел двух королев-дикарок, у их ног лежал еще какой-то зверь!

– Скажи как следует.

– Ну чего, у грядки с горохом сидят две девчонки, с ними пес.

– Две рыжухи?

– Да, – нерешительно отвечает Марсель, который впервые не без удивления слышит слово «рыжуха».

– А, знаю. Это сестры Мату, дочки нового ремесленника. Они в парке живут. Папа говорит, что Мату упертый. Есть у него мыслишки всякие, ну, бродяга, в общем. Говорит, дескать, не хочет иметь ничего общего с управляющим или хоз… или твоим отцом, если речь не о работе. И рассказывает о хозяевах всякие мерзкие вещи. Готов поклясться, они с тобой даже не поздоровались.

Марсель продолжает удивляться. Они ведь и правда не поздоровались. Но он бы и не вспомнил об этом. Скорее подумал бы, что сам должен склониться, если б осмелился, в глубоком почтении перед дикарками-королевами. «В общем, бродяга…» Бродяги – нищие в лохмотьях, вечно грязные, непричесанные. А Марсель припоминает, что видел Мату, рабочего, и одет он был почти так же хорошо, как управляющий. И мадам Мату, крепкая рыжеволосая женщина, вовсе не выглядит как бродяга.

А они-то, они одеты лучше, чем Франсуаза!

Глава XI

Переговоры

На следующий день Марсель с рассеянным видом спрашивает:

– Слушай, Артур, а что, если предложить Матускам поиграть с нами?

(Он знает, что они здесь, совсем рядом, и хотел бы показать им свое королевство и рассказать о лесах, пустынях и тайнах стоячей воды. Вчера вечером он долго думал о них перед сном.)

– Ох! – отвечает Артур. – Не думаю, что они любят играть. Старшей уже тринадцать.

– Ну и что же! Все равно спроси их.

Артур кричит маленьким Мату:

– Хотите играть с нами?

Не говоря ни слова, те качают головами: нет.

– Я же говорил, Марсель. Но ты ведь сам знаешь, мы не водимся с мастеровыми.

– Почему же? Вы сами не хотите или они не хотят?

– Ох! И те и другие, – говорит Артур, смотря на свои башмаки. – Папа говорит, так лучше.

– Подожди-ка. Я сам их спрошу. Отвечайте, хотите со мной играть?

Они опять покачали головами.

– Пойдем, – говорит вдруг Марсель. – Артур, а что, если мы объявим войну Франсуазе? Мне хочется забрать себе ее порт на острове.

Глава XII

О чем следовало бы забыть

«Они отказались из робости», – думает Марсель. Ему хотелось бы в это верить. Он повторяет: «Они отказались из робости».

На следующее утро ему удалось в это поверить. И он решил попробовать в третий раз.

«Они не решаются»… И, тем не менее, они пришли опять и сели поблизости, за грядкой гороха, болтают там, не стесняясь, так воркуют между собой голуби на крыше, правда, о чем они – не разобрать. А, вот они зовут пса. Марсель решил, что как раз с помощью пса – красивой здешней борзой – он и завоюет расположение. Он подходит поближе и зовет в свою очередь, как если б это был Сурик:

– Ко мне, сейчас же!

Пес не идет, он остановился, подняв уши, и ждет, что скажет Марсель.

– Оставьте его. Он вас не знает, – говорит старшая из малышек Мату.

Младшая же кричит:

– Плут! Плут, ко мне!

– Плут, сейчас же ко мне! – повторяет Марсель и протягивает руку.

Плут, вовсю виляя хвостом, тыкается носом в Марселя и вдруг, прыгнув, хватает зубами за руку.

– Плут! Плут, ко мне! – кричит маленькая Мату.

Пес отпускает руку.

Марсель повел себя мужественно, ему удалось скрыть испуг, и отступил он, в общем, с достоинством, грозя вослед удаляющемуся псу. Но за спиной он слышит:

– Его предупреждали! Молодец, хороший песик!

О, надо скорее возвращаться домой, лицо белеет, губы дрожат. Наконец он доходит до своей комнаты, закрывается там на ключ и дает волю слезам. О злой рок, что же из-за тебя творится?! Человек плачет, он пред тобой беззащитен, он будет рыдать до конца дней. Но не оттого, что его тяпнул Плут. Он бы желал, чтобы из раны шла кровь, но кровь не идет; даже рукав цел; будет только синяк, дня через три из синего превратится в коричневый, а через неделю и следа не останется. И это не оттого, что уязвлено самолюбие. О, это оттого, что отказали в дружбе; оттого, что нежность, симпатия никому не нужны. О, я шел, желая подарить свое сердце, но меня укусил пес, те же его похвалили, мол, хорошая псина.

Теперь Марсель знает, какие такие мыслишки бродят в голове у Мату. И вправду дурные, хуже всего, хуже рыбьего жира, магния в апельсиновом джеме, касторового масла в черном кофе. «Сын патрона, ты не будешь играть с детьми рабочего люда!» – вот какие у Мату мысли. А те-то, они даже не спросили: «Он сделал вам больно, месье?» Вот если б там была няня, она бы сразу свалилась в обморок, увидев, что Плут на него бросился! А отец пристрелил бы животину на месте. Они же сказали: «Молодец, хороший песик!»

Марсель, немного успокоившись, мечтает о мести. Вначале он клянется всю жизнь преследовать рабочих вообще и Мату в частности. Прямо теперь и начнет, как только высохнут слезы. Он пожалуется отцу, потребует, чтобы Мату уволили, Плута прибили. Конечно, он знает, что ничего из этого не сделает, но думать об этом приятно: представлять встречу с отцом, недовольство Мату, казнь Плута, рыдания двух королев-дикарок. Нет. Только б не причинить им никакой боли! Вместо отмщения пусть лучше узнают, что он плакал. Получается, он недостаточно еще плакал; он снова начинает рыдать. Как жалко, что они не могут его сейчас видеть; как жалко, что Плут не вырвал у него целый кусок мяса.

А теперь вытри глаза, ты плачешь уже нарочно. Лучше пойми, почему тебе так сейчас больно, что было тому причиной, подбери этому название, название закону, который постановляет: «Сын патрона, ты не будешь играть с детьми рабочего люда!» Марсель вспоминает, что однажды слышал от отца какое-то скучное пояснение: «Это то, что… – дальше шло какое-то длинное слово, оканчивающееся на, – исты“, – называют железным законом[7]».

Глава XIII

Жанна д’Арк, Мюрат и Черный принц

Настает солнечный сентябрь, а вместе с ним приходят дожди, и сад, остров и материки запирают в большую серебряную клетку, которую ветер беспрестанно вертит туда-сюда. Выйти из дома нельзя. Артур бесится. Но Марсель, которому ведомы печали пострашнее, смиряется. Стоя возле окна, он смотрит на дождь. Теперь аллеи по-настоящему становятся морями и океанами. «Песку, наверное, хорошо, – думает Марсель, – дождь напоминает ему о реках». И все же скучно, когда нельзя выйти и немножко намокнуть, сейчас как раз подходящий момент, чтобы бросить вызов стихии и воссоединиться с природой, расцеловать ее загорелые, мокрые щеки, и вобрать в себя ее запахи, и вцепиться зубами в ее мягкие, влажные косы. В этот момент Марсель хотел бы находиться на холме в парке, в далекой и труднодоступной местности, где растут его друзья сосны. Сосны эти, с красной корой, лесные индейцы. По тому, как они разбрелись, какие крутые места выбрали, чтобы разбить лагерь, можно точно определить, что это кочевники, не подчиняющиеся никаким законам. Наверное, они пользуются скверной погодой, когда люди все по домам, чтобы вздохнуть свободнее. Они должны созвать совет и, выкурив трубку мира – однажды Марсель видел там дым, – выслушать старейшин племени. Дождь прячет от посторонних глаз это торжественное действо, но пробраться в лагерь не может – земля покрыта красными иглами и остается всегда сухой и словно бы гладкой. Тут и там виднеются милые ломкие зеленые растеньица, обретшие для себя приют и защиту, – это найденные в пустынях дочери белого племени, они играют и вежливо им кланяются. Сами индейцы тем временем размышляют и готовятся к зимнему переходу, знаками показывают друг другу, как именно, укрывшись снежной одеждой, спустятся с холма и пойдут по льду пруда охотиться на полярных животных. Мысли о зиме наполняют их темной радостью, которую они выказывают, отбрасывая под ветвями тени более мрачные, чем обычно.

Все еще льет. Марсель пытается представить, что произойдет, если дождь будет идти всю неделю. Вероятно, бассейн выйдет из берегов и можно будет увидеть золотых рыбок, прогуливающихся по садовым аллеям. И всех остальных диковинных существ тоже – живую оливу, листок, и еще каких-нибудь, еще больших размеров; птиц, превратившихся в рыб, с холодными, черными, сильными крыльями. А что же стало с оловянными солдатиками, плывшими на корабле, который в прошлом году опрокинулся? Они там выцвели, поржавели в пучинах?..

Вот отличная мысль! Она является ему, словно Паллада в сияющих латах. Солдатики! Шесть коробок, купленных во время последней поездки в Париж в пещере волшебника в синем берете на рю Дюнкерк. Марсель идет за ними и высыпает на большой стол.

– Они все ровненькие, – говорит разочарованно Франсуаза.

Да, ровненькие. Но мы быстро привыкнем. Они цветные, форма как настоящая. Согнув колени, раненый рыцарь падает; Наполеон с рукой за пазухой оглядывает поле битвы. Сражения идут во времена Столетней войны и Первой империи. Разница во времени упразднена декретом, так что решают столкнуть французов, воевавших под Аустерлицем, и англичан, сражавшихся при Азенкуре.

Но главное – продолжить баталии, начатые в саду. Значит, это война трех героев; когда же дождь закончится, завоеванные территории разделят, а карту мира перерисуют. Каждый выбирает себе армию и главнокомандующего: Артур берет себе англичан, возглавляемых Черным принцем, вот он, забрало опущено, а сам такой черный, что аж с синими переливами. Франсуаза выбирает себе Жанну д’Арк, восседающую на белом коне, на ней серебряные доспехи, блестящие так, что она похожа на рыбку, в руках у нее стяг, она выступает, обнажив голову, волосы сияют, всех ослепляя. Что ж, Марсель выберет себе, вероятно, Наполеона?

– Ну нет, это слишком банально, – говорит он.

К тому же Наполеон (не повезло ему!) сослан на самый край далекой чужбины.

– У меня будет Мюрат, – говорит Марсель, представляя короля Неаполя Черному принцу и Жанне д’Арк.

Вот Мюрат: алые сапоги, белые кюлоты, отороченная мехом зеленая шинель и шляпа с огромными трехцветными перьями.

Едва завершилось знакомство, сразу объявили войну. В дело пошло все, что можно: старые укрепления, коробки из под конструктора, кукольный домик. Черный принц во главе англо-русских войск присоединяется к походу против Жанны д’Арк и ее рыцарей. В первом же бою ее начинают теснить, но учтивый Мюрат идет ей на помощь, составив армию из французов разных веков. Поход продолжается с переменным успехом союзников. Стрельба ведется то простыми монетами, то хлопушками. Монеты угрожают побить вазы и окна; когда взрываются хлопушки, на мебель ложатся пыль и песок, комната наполняется дымом. А как же иначе? Подобных вещей не избежать: война всегда разрушительна!

Глава XIV

Трехсотлетняя война

И Марсель всего себя отдает войне. Победить или погибнуть. Жизнь отказала в сер дечной неге, хотя, кажется, лишь ради нее мы и явились на свет. Что ж, испросим у славы и власти радостей более жестоких и грубых. И монеты косят ряды пехоты, рвутся хлопушки.

Уже требуются новые подкрепления. В опасности все три армии, они ждут добровольцев. Бьются копилки, у папы просят еще десять франков и пишут письмо волшебнику на рю Дюнкерк. Война распространяется на все большие территории: в бою участвует более полутора тысяч солдат. Готовится к бою военный флот (старые кораблики прежних лет выкрашены в серый), и прояснение погоды позволяет начать морское сражение при резервуаре.

Но у союзников дела плохи. У Франсуазы шатается один из последних молочных зубов, и ей больно. Она ходит хмурая и рассеянная, изо рта у нее торчит нитка. Время от времени, в перерывах между сражениями, она подходит к союзнику или к Артуру и, протягивая нитку, говорит:

– Потяни нитку. Только тихонько!

Но поскольку сама она нитку не отпускает, получается все только для вида, на самом деле положение никак не меняется, но кричит она так, как если бы у нее выдирали сразу всю челюсть. Носясь с зубом, она почти не защищается – солдат берут в плен, корабли дают течь или их палят поджигатели, посланные Артуром. В общем, Марсель, укрепивший ряды с помощью посылки от волшебника, объявляет ей войну и вынуждает вступить в альянс с Артуром.

Один против них двоих, здорово! Тем более что за спиной у нас рю Дюнкерк. Марсель сдает врагам всех солдат, что были у него до сего дня, за исключением французов, в ожидании, что к нему прибудет целая армия новых. Он подписывает постыдный мирный договор, но только на время – ему отходит ничтожный клочок территории на опушке девственного леса, – и готовится к новым битвам.

– Странно, – говорит он, – королев что-то не видно… Где рыжухи-то?

– Скорее всего, мы больше их не увидим, – говорит Артур довольно уверенным тоном.

Настолько уверенным, что Марсель замолкает и глядит то на закат, то в сторону вокзала, куда доставят завтра очередную посылку волшебника…

Глава XV

Франция в отчаянном положении

Объявлена очередная война. Посол Марселя, маленький пес Сурик, передал официальную декларацию представительницам Артура и Франсуазы – Джипси и Туне. Церемония состоялась по всем правилам дипломатии. Сурик встретился с двумя другими собачками и, подняв лапку, словно геральдический лев, влепил пощечину сначала Джипси, потом Туне. Животные друг друга обнюхали и оглядели: «Что это они опять выдумали?!» И Сурик извинился за свою грубость: «Видите, они протягивают мне лапки».

И на большом столе войска Марселя выстроились напротив армий врагов. Все очень серьезно: Франция окружена – китайский флот стоит у берегов Вандеи, норвежская армия высаживается в Новой Каледонии – и старается противостоять по всем фронтам.

Вот и первые поражения. В то же время нападают и на колонии. И даже дикари теперь объявляют войну Франции. Битвы гремят на всех столах, на каминных полках – везде, где два солдата в состоянии стоять на ногах; на растревоженных водах бассейна бьются флотилии, корабли пылают.

Марсель проигрывает три сражения между завтраком и обедом, морской бой перед полдником и теряет два города вечером. Артур уже не знает, куда девать пленных.

– Если б не зуб Франсуазы, я бы тебя добил, – говорит он Марселю.

Марсель пускается в новую грандиозную битву.

– Ой! – кричит Франсуаза посреди взрывов. – Готово! Я дернула слишком сильно, и он отвалился!

– Кто?

– Да зуб. – И она показывает висящий на нитке зуб. Но поскольку было немного крови, она зажмуривается, раскрывает рот и начинает рыдать.

Глава XVI

Победоносная франция

Артур хватает зуб сестры и кидает его посреди французской армии, ревя: «Вы все умрете!» Но Марсель спускает трехцветный флаг, поднимает вместо него белый и отправляет в штаб Артура парламентера, чтобы объявить о безоговорочной капитуляции. Затем подписывает договор, согласно которому территория Франции уменьшается до семнадцати департаментов плюс остров Нуармутье.

Он замыкается в себе, собирается с мыслями и, готовя реванш, созывает военачальников.

Теперь его окружает целый народ, а во главе народа стоят военачальники и сам главнокомандующий. Давно уже исчезли главнокомандующие первого поколения. Жанну д’Арк захватили и сожгли шведы. Черный принц утонул на подбитом флагманском корабле. И все это произошло так давно, что больше никто не знает, как на самом деле погиб Мюрат.

Новые времена – новые поколения. У Артура после Черного принца главнокомандующим стал Артур I, которому наследовал сын, Артур II. Ровно так было и у Франсуазы, на трон всходили поочередно Франсуаза I, II и III. У Марселя власть сосредоточивалась в руках великих семейств, это были люди суровые, требовательные к себе, полные честолюбия и амбиций (говорят даже, одержимые ими), рожденные, чтобы властвовать. Марсель считает, явились они откуда-то издалека (с тех пор, как вышли они из ящиков), следит за их становлением или скорее направляет его, благоволит к ним или же отказывает в расположении. Все они начинали с ознакомительных экспедиций. Вместе с ними Марсель вновь открывает парк. Вот прошли уже Страшное дерево. Потихоньку приближаются бесконечные луга, ивовые заросли, старый дуб, маленький пруд с тремя островами и таинственная местность, заполненная хриплым монологом вод, плещущих в красных бадьях. Юный лейтенант Армез на парусном судне пересекает пруд, а подполковник д’Озамбер добирается до холмов, где высятся сосны.

Но прежде сколько сражавшихся потерпело неудачу! Сколько утонуло в обоих прудах, сколько погибло в поездах, свалившихся в яму для кресс-салата! Наконец те, кто выжил, удостоились чести бесстрашно ступить под обстрел Артура. Он метко целится и больно бьет. Монетка, брошенная в штаб, снесет множество голов, покалечит множество тел. Предстоит новый отбор, и Марсель борется с искушением сжульничать, проще говоря, выставить вперед тех, кто ему не нравится, и прикрыть ими любимчиков. Что ж, тем хуже. Пусть все решает судьба. Всех, кто нравится, не убережешь. Армез, получив все возможные звания, наконец обретает верховную власть; он постарел, изнемог, одна нога сломана, половина тела обожжена. Артур быстро его добьет. А вот молодой д’Озамбер в ивовых зарослях весь озарен славой.

Так вот, после разгрома Марсель созывает военачальников и спрашивает, что следует предпринять далее. Они ответствуют, что все беды от старческой немощи Армеза, нужен новый главнокомандующий. Тогда Армез с трудом подымается, говорит: «Месье, быть по сему. Я передаю свои полномочия». – «Но закон Марселя запрещает главнокомандующим отрекаться от должности. Его могут заменить лишь в том случае, если главнокомандующий умрет». – «Стало быть, я умру, – заявляет благородный Армез, – через четверть часа меня не станет. Но в награду за жертву родине дозвольте мне самому назначить преемника, главнокомандующего, который вернет нашим знаменам победу!» Генералы единодушно ответствуют: «Дозволяем!» – «Быть по сему, мои генералы! Назначаю младшего лейтенанта д’Озамбера генералиссимусом французской армии и говорю вам засим „Прощайте!“». Сказав это, доблестный Армез бросается в пламя свечи, превращающее его в маленькую оловянную слезку.

Д’Озамбер назначен главою армии. Опять объявляют войну. Марсель старается лучше целиться, учится иначе располагать войска и достигает таких успехов, что от победы к победе Франция возвращает себе все департаменты, в то время как на другом конце мира юный лейтенант Армез вместе с тонкински ми стрелками дает сильнейший отпор китайцам Артура и основывает новый французский департамент с административным центром в Пекине и новые супрефектуры – Фу-чеу, Кантон…

Глава XVII

В которой рассказывается, почему исчезли королевы-дикарки

За стол! Марсель. Папа. Мама. Грифель. Грифель – большой промышленник, друг и клиент отца. Марсель зовет его так, потому что он в самом деле похож на карандашный грифель. Дабы объяснить подобное сходство взрослым, надо сказать, что этот месье носит все время серые костюмы, серые галстуки, серые шляпы (может, это полутраур?), глаза у него серые, волосы серые, оттенка темного и блестящего, как у графита. Но есть в нем и что то еще, и на вопрос, почему его так зовут, на детском языке можно ответить иначе: потомуфта.

Папа рассказывает: «Недели две тому назад один из наших работников уволился при довольно-таки примечательных обстоятельствах. Приняли его совсем недавно… Как же его звали?.. А, некто по имени Жан Мату. Вы знаете, что на завод можно свободно пройти и летом бывает множество посетителей… И вот, значит, приходит некая дама… „то ли русская, то ли американка“, как сказал управляющий… и просит… где-то недели две тому назад… нельзя ли ей осмотреть завод. Выделили бригадира для сопровождения. Она оказалась болтлива и, судя по всему, не особо разбиралась в языковых тонкостях. И каждый раз, останавливаясь возле очередного станка, она спрашивает у бригадира: „А что делает этот? Что делает тот? “

Мату все это время что-то бурчит у себя в углу и, когда она подходит к нему, мерит ее недобрым взглядом, выпячивает подбородок и, не давая ей вставить слова, выпаливает:

– А что делает этот, вот эта вот не узнает!

– Почему же? – осведомляется иностранка.

– Потому что вот этот не хочет ничего показывать вот этой.

Иностранка ничего не понимает.

А наш Мату опять за свое:

– Этот вот не станет ничего показывать этой вот…

– Секреты производства? – спрашивает иностранка, уже удаляясь.

Решительно, ей было наплевать, что ее назвали „вот этой вот“, и Мату остался ни с чем. Другие рабочие над ним подшучивают… Мату, разгневанный, вылетает из мастерской, вламывается к управляющему, швыряет фартук на стол и говорит, что и часа не останется в конторе, где рабочие выставлены на посмешище перед всякими буржуа, пусть другие такое и терпят, а с него хватит!

Управляющий… просит его говорить потише. Тот не унимается, выдает краткое изложение всех доктрин коммунизма, обзывает управляющего „хозяйским псом“, бригадир появляется как раз вовремя, когда могло уже пойти врукопашную. Натурально, в тот же вечер он зашел в кассу и на следующий день съехал – он занимал комнаты в парке – вместе со всей семьей. Вернулся в свой край… где-то в горнопромышленной области департамента».

– Как же глупо, – говорит мама, – терять место из-за такого ребячества.

– О, – отвечает папа, – Мату с легкостью найдет новое место.

– Вот к чему приводит политика! – восклицает Грифель. – Как он хотел, чтобы к нему обращались: «монсеньор» или «Ваше Величество»? Политика…

– Я бы сказал, – продолжает папа, – что здесь речь о внутрисемейной политике. Да, настоящей причиной всей сцены и отъезда Мату была… женская ревность. Жены настроили их друг против друга. Да, Мату и управляющего. Понимаете, говорили, что мадам Мату «прекрасно устроилась»; малышек Мату – я их здесь видел, две девчушки ходили с симпатичной легавой – одевали лучше, чем детей управляющего. И что… одному из них надо было уйти. Я жалел о Мату, но не мог из-за него жертвовать управляющим.

Глава XVIII

Рожденье империи

И война начинается заново. И Марсель, воодушевленный первыми победами, ведет наступление на Артура. Однако все дипломатические усилия на военной почве устремлены на то, чтобы разбить союз Франсуазы с Артуром.

Франсуазе нравятся две баскские куклы, привезенные из последней поездки в Биарриц, уже четыре месяца пристально глядящие друг на друга на этажерке в малой гостиной.

«Если сохранишь нейтралитет, отдам тебе только девочку. Если перейдешь на мою сторону, отдам тебе и девочку, и мальчика».

Франсуаза колеблется, но в конце концов принимает сделку. Они устроят королевскую свадьбу; дипломаты уже вплотную занялись своими обязанностями (правда, по виду не скажешь, что терьер или спаниели в восторге). Свадьбу отпраздновали с большой помпой. Это можно назвать браком по расчету: Франсуаза выходит замуж за Марселя, которого она не любит и который не любит ее, но он ее покупает, а она приносит ему приданое, состоящее из Швеции, Германии, Австрии и еще двух-трех маленьких стран.

Марсель, на вершине могущества, вдруг печалится: ах, как бы ему хотелось жениться на королеве-дикарке, и пусть приданое ее составляют лишь голубые глаза да рыжие волосы!..

Если бы не уверенность, что уже никогда не увидит дикарок, он бы сейчас не женился.

Так что пусть гремят пушки, заглушая глас скорби. Франко-немецкая армия, взяв Москву и Константинополь, продвигается по сибирским равнинам к Пекину. Армезы и д’Озамберы гонят прочь все войска и весь флот, что встают на пути их триумфального шествия. Шаг за шагом Артур теряет всех солдат, всех главнокомандующих, одного за другим захватывают их в плен. У власти в его краях уже Артур ХХIII. Тем не менее обстрелы его по-прежнему устрашающи, о чем свидетельствует стеклянная створка в библиотеке; одного из д’Озамберов разорвало на куски прямо посреди штаба на виду почетного караула…

У Артура осталось лишь две сотни солдат… У Артура осталась лишь сотня солдат… У Артура осталось лишь двадцать солдат… И однажды поздним вечером в конце сентября у Артура не осталось ни одного участника боевых действий, только последний главнокомандующий и его охрана из шести бельгийских уланов.

Маленький отряд бредет по полям сражений, и вот Артур XXXI кидается к ногам д’Армеза V, который дарует ему жизнь и даже учреждает воображаемое королевство, где тот будет почетным владыкой.

Празднуют великий триумф (маленькие собачки, боясь, что их заставят участвовать, прячутся под мебелью). Какая только музыка не звучит – от утонченной японской, под которую танцуют в красных штанах с белыми полосами, до самой варварской, под которую можно плясать нагишом. Объявлен всеобщий мир, и Армез под именем Армеза I избран императором Всего сада. Гвардия выстроилась в каре перед дворцом (бывший кукольный домик), над которым водружают интернациональный флаг синего цвета, и наконец перед подданными предстает сам император, стопы которого попирают черепашку по прозвищу Розали. Марсель чувствует, что должен поведать о своем триумфе саду. Он выходит в золотящийся теплый вечер. Но как же сегодня все странно! Должно быть, наверху тоже играли, на небе сплошной беспорядок; оно здесь, рядом, переходит, соединяется незримо с землею. Небесные горы валятся одна на другую. Отрог, выступающий первым, словно мыс огромного корабля, прокладывает путь в золотом океане. За ним следуют высокие скалы, повсюду пробитые пушечными снарядами, а далее, далее сверкает лиловое море. Одни горы напоминают длинные, плоские, заостренные водоросли, другие горы – пористые, и видно, что за ними идет состязание неведомых солнц. Третьи же хранят далекие горизонты, они цвета чернее ночи и увенчаны ужасом, они заставляют думать о скрижалях Завета. Сам воздух вокруг Марселя полон чего то странного, каких-то геометрических конструкций, составленных из сияющих плоскостей и лучей солнца. Дом, крыльцо и на крыльце Марсель находятся прямо посреди неба, и где-то, в самой глубине бездны, растянулся Валентин, он вроде бы спит, но вот, приветствуя маленького хозяина, поднимает красивую косматую голову.

И, спустившись в сад, Марсель чувствует, что идет по небу. Солнечный луч падает на их треугольный остров, откуда в давно минувшие времена цивилизация распространилась по всему миру. Другие три луча высветили колонны кипарисов, что охраняют бассейн. Еще один луч пронизал аллею, Марсель отворачивается, чтобы случайно его не спугнуть. Лучи пустились в гущу девственного леса. И вот еще один луч взбирается по стене.

Марсель оглядывает свою империю, стоившую таких трудов, один уголок за другим. Безусловно, вместе с каникулами заканчивается великая эпоха. Он думает о своих главнокомандующих, которые отныне будут именоваться императорами. Конечно же он заберет их с собой в коллеж. Он отыщет для них место. Он спрашивает себя, будут ли новые императоры столь же отважны, как их предшественники, пусть их и звали прежде всего лишь главнокомандующими. О бессмертная жертва Великого д’Армеза! О тот, кто первым стоял на краю бадьи, в которой вода поет на языке жителей Подземелья!.. О тот, кто провел целую ночь посреди пруда, на виду у водяных чудищ, с мечом в руках стоя на листе кувшинки…

Эпилог

Старое ландо сетует, скрипит, но потихоньку, учтиво, дабы не потерять достоинства «хозяйской кареты». Дорога поднимается в гору. Лошади идут шагом. В закрытом ландо жарко. Папа и мама расположились на заднем сиденье, напротив устроились Марсель с Франсуазой (Франсуазу взяли проехаться до города, чтобы она могла развлечься и составить компанию для Марселя, когда взрослые будут заняты багажом).

– Марсель, ты спишь? – спрашивает мама.

Ответа нет.

– Эй, Марсель! Ты спишь? – спрашивает папа.

– Да, плю! – вскрикивает Марсель и открывает глаза.

Он хотел открыть их через пять минут, чтобы посмотреть, где именно проезжает ландо и угадал ли он место. Он снова закрывает глаза и снова начинает считать пять раз по шестьдесят. Что, родители так и будут всю жизнь вмешиваться в то, что касается только его, а их не касается? В коллеже будет хотя бы спокойно. Он рад, что покидает дом. Он многого ждет от коллежа.

Так, где мы? Наверное, проезжаем мимо деревушки, что все пытается идти вдоль дороги, но вскоре останавливается. Нас приветствует кузничный шум. Уже позади дребезжит чья-то тележка. Теперь проезжаем под прохладными сводами деревьев, ветки царапают крышу, хватают на миг кнут кучера. И вновь красный свет под веками сообщает Марселю, что вокруг равнина, освещенная ярким солнцем.

Он думает о прошедших каникулах. Думает о том, как они закончились.

Артур, прощаясь, сказал ему:

– Что ж, до свиданья, месье Марсель.

– Почему ты не говоришь мне «ты»?

– Ох! Знамо дело, теперь, когда вы идете в коллеж в Париже, вас надо звать «месье», вот я и буду вас так звать, месье. Папа говорит, что так лучше.

Марсель ничего не ответил. Но вспомнил о железном законе. Снова его оттолкнули! Прежде он принял бы подобное обращение за дань уважения, которое вполне заслужил в боях. Но теперь он все понял. «Сын патрона…» И все представляется ему вдруг в ином свете. Меж ним и детьми управляющего никогда не было настоящего равенства. Они не играют с ним, они его развлекают, а это разные вещи. Если они его развлекают, кто знает, может, он наводит на них скуку? Он вспоминает, как Франсуаза делала вид, когда они проходили мимо Страшного дерева. А Артур конечно же нарочно проиграл в конце все сражения, ему уже надоело. Вероятно, когда «хозяйского сына» нет, Франсуаза и Артур играют в другие игры. Может, смеются над ним, потому что некоторые деревья кажутся ему страшными и из-за забав, которые он выдумывает. Ах, неужели он превратится в такого же месье, как папины при ятели или Грифель? Все месье друг на друга похожи; стоит Марселю увидеть их, как становится скучно. Он спрашивает себя, не предадут ли его, сделав из него месье незаметно для него самого. В конце концов, может, это забавно – носишь цветок в петлице, куришь большие сигары с бандеролями и говоришь: «Вот к чему приводит политика!» Но почему тогда нужно непременно бросать закадычных друзей, которых так хорошо знаешь и любишь? Блезо – сына садовника, с которым играл долгими зимними вечерами (теперь он в армии); Жана – кучера, который умеет мастерить клетки; и Мари Барбарен – дочь самого старого из рабочих? Ах, все это не умещается в голове. А ведь Марсель так хорошо их знает, что, завидев издалека со спины, может сказать, о чем они думают.

Пересекаем пути местной железной дороги (и здесь тоже есть друг). Скоро будем в маленьком городке, где остановимся пообедать, пока отдыхают лошади. А что, если представить, будто хозяин «Отель де Франс» – предводитель индейцев, а мы – путешественники?

…Снова садимся в ландо; оставляем городок, который все досадует и скучает на солнышке. Марсель снова играет, закрывая глаза и потом, через какое-то время, говоря, где они проезжают, смотря, правильно ли он угадал. А, неправильно – они лишь возле Спящего дома. Но, открыв глаза, он видит, что у папы, у мамы, у Франсуазы глаза закрыты. Как раз время, чтобы самому глядеть вовсю.

Бесконечные просторы неба, усеянные длинными облаками, приглашают его к путешествию среди горних материков и островов. Сам Господь Бог встречает его и открывает впереди свой великий день. И Марсель, не стесняясь, усаживается к Нему на колени и вместе с Ним смотрит на те картины, что рисует Он в небе.

– Господи, как хорошо на земле и как чудесно на небе!

Но где-то глубоко внутри ему больно, и он говорит:

– Господи, меня оттолкнули. Пес меня укусил, и ему сказали, что он молодец. И совсем недавно Артур сказал, что я – месье. Что ж поделаешь! А, вот: я больше никогда никого не буду любить.

И Господь Бог отвечает ему картинами: розовыми облаками с золотою каймой и широкими серебряными равнинами:

– Иди же дальше, люби вопреки всему. Ты ведь знаешь, любовь – это тогда, когда ты любишь вопреки всему. И Мне тоже… Ты узнаешь об этом позже… Если же тебя вновь оттолкнут, если отовсюду прогонят, ты приходи ко Мне, ибо Я никого не гоню.

Так было сказано, когда разорвалась бесконечная серая даль и беззвучно хлынуло наружу бледное золотое сиянье.

Марсель смотрит и понимает. Но во дворцах мысли, в самой удаленной их комнате, обворожительный слепой демон Отчаянья вдруг оборачивается, не говоря ни слова.

Рашель Фрутиджер

Марселю Рею

В былые времена, когда мать рассказывала о школьных годах, проведенных в Женеве, о прежних подругах – Пенелопе Крейги и Рашель Фрутиджер, я представлял себе ее такой, какой всегда видел: прогуливающейся с другими дамами под сенью деревьев острова Жан-Жак, что расположен средь синей воды меж двумя белыми мостами. И лишь гораздо позже, однажды летом во время поста, пересекая Пленпале, я вдруг понял, что речь шла о маленьких девочках. И я увидел их такими же, что попадались мне в иные дни навстречу: с ранцами за спиной, поверх ранцев – пара косичек, они шли вдвоем, втроем или вчетвером, взявшись за руки, чтобы не потеряться на переполненных улицах. Я знал, кто были «эти две маленькие француженки»: две темные косички – мать, две светлые – тетя Джейн. И я пошел к центру города по дороге, которая должна была привести к их прежней школе. Но существует ли она теперь? Она называлась «Школа доброго пастыря» или, может быть, «Добрые пастыри». Естественно, это было «лучшее из всех заведений», и мадам директриса, обращаясь к моему деду, говорила:

– Как эти французы тщеславны: кто же еще вобьет себе в голову отправить дочерей в самый аристократический пансион города, когда сами даже не могут регулярно вносить ежемесячную оплату!

В самом деле, речь ведь об аристократическом пансионе! Конечно, он должен был исчезнуть вместе со множеством других аристократических вещей. Там училась настоящая маленькая немецкая принцесса, учились маленькие англичанки, очень благовоспитанные и очень страшные, которых могли звать, например, «высокочтимая Милдред Тейлор». Там были три сестры с рыжими волосами, говорившие на варварском языке, на уроках пинавшие под скамейками друг друга ногами и носившие на шее большие золотые кресты. Их сопровождал камердинер, стоявший потом на карауле у двери. Все называли их «сестрами Прок». Когда они не дрались, то, вместо того чтобы делать в тетради записи, сосали золотые кресты. В какой-то день у одной из них крест сорвался и упал вниз, тогда выяснилось, что внутри он был полым, и из него потекла жидкость. Смотрительница подняла его и, повернувшись к преподавательнице, закричала:

– Мадам, это эфир!

Сестры Прок залились краской, лица их стали почти того же цвета, что волосы, и несколько минут дамы стояли, молча уставившись друг на друга…

Я пытаюсь представить себе Пенелопу Крейги. Но имя ее говорит мне о мраморном барельефе: Пенелопа сидит возле станка, рядом маленький плоский трехногий светильник, пламя горит, указывая, что наступила ночь. Крейги навевает мне мысли о гиперборейских горах. Знаю, это потому, что она была дочерью пастора шотландской церкви в Рейкьявике, в Исландии. Маленькая Крейги, верно, была светловолосой и раздражительной, с большой, словно кулак, головой, глаза светло-серые, на концах невзрачных косичек огромные вишневые ленты. Ноги, даже зимой голые, в слишком больших кожаных сандалиях. И из-за всего этого, а также потому, что явилась она из такой дали и должна была чувствовать себя чужестранкой, говорила неторопливо и в речи ее были разного рода восхитительные изъяны, одна из маленьких француженок, храня секрет в сердце, тайно ее любила.

Рашель Фрутиджер была дочерью банкира, владевшего большим домом на набережной Де Берг. Она была жительницей Женевы, как все остальные, с акцентом, и, когда клялась, говорила: «Разрази меня гром!»

За несколько дней до Рождества в конце занятий мадам директриса знаком подозвала к себе маленьких француженок:

– Две недели назад ваш отец написал, что собирается отправить мне деньги за два последних месяца. Передайте ему, что счет должен быть оплачен до Рождества, это крайний срок.

Дед происходил из старинного рода: у него были столовые приборы из серебра, блюда с гербами и сказочная игра в триктрак, инкрустированная разными ценными материалами. У него были также свои политические взгляды, из-за которых собственный отец отказал ему в наследстве, смешанные комиссии посадили его за решетку, а правительство принца-президента отправило его в ссылку. И так он жил в Женеве вместе с остальными сосланными. Это были жертвы и побежденные и в то же самое время люди особого поколения. Сослужило то добрую или дурную службу, но творили они вещи невероятные, отголоски которых еще до сих пор слышны по Европе. О них заботились, восхищались ими и любили их люди совершенно им незнакомые. Особенными друзьями у деда были месье Сю и месье Барбес[8]. Однажды месье Сю, возвращаясь из Бата, должен был показать на немецкой таможне паспорт, и досмотрщик сказал ему:

– Эшен Зю? Та? Вешный шид? Фо дела! Пантит!

А месье Барбес однажды, отправившись к пограничному столбу на дороге в Жекс, чтобы «взглянуть на Францию», вернулся взволнованный, спеша рассказать случившуюся историю. Навстречу ему попался обоз из шедших с Юры груженных камнем повозок. Прямо перед ним одна из повозок увязла в грязи, и весь обоз встал. Возчик кричал, лошади тянули, но повозка не двигалась. В конце концов возчик подошел к кореннику и, ласково гладя его по носу, проговорил:

– Пойдем, мой старый Барбес, поднатужься!

И были еще спасители человечества, уезжавшие в Америку, чтобы открывать там фаланстеры. И мечтатели с космами на голове, последние сенсимонисты и первые коммунисты, описывавшие красоты общества будущего вкрадчивым, нежным голосом столь долго, что никто не осмеливался предложить им менее двадцати франков. И эти бедные польские беженцы. И итальянские заговорщики, которые просят только на то, чтобы купить кинжал!

В этот раз дед снова сказал, что мадам директриса может еще подождать, деньги из Франции придут в начале следующего месяца. И сразу после этого пошел продавать игру в триктрак антиквару, дабы пригласить нескольких друзей на рождественский ужин и внести щедрый дар в Фонд изгнанников.

В день перед Рождеством все ученицы в конце занятий подходили к столу мадам директрисы, чтобы вместе с маленьким букетиком положить доверенные им родителями конверты. Маленькие француженки собирались идти последними, но Рашель Фрутиджер все копалась, без конца укладывая учебники и тетради в ранец.

– Ну что ж, дорогие мадемуазель… – проговорила мадам директриса.

Маленькие француженки заговорили одновременно:

– Папа сказал, что получит деньги из Франции в следующем месяце. Он сказал…

– Иначе говоря, вы ничего не принесли? Что ж, поскольку причитающиеся суммы не поступили, вы не можете присутствовать на занятиях. Передайте это вашему папе.

В этот момент подошла и Рашель Фрутиджер.

– Я тоже, мадам, ничего не принесла, – сказала она.

– Как так, и вы тоже, мадемуазель Фрутиджер?

– Да, мадам, папа передаст вам деньги после Рождества. Француженки, вы идете?

На улице Рашель застигли врасплох, она стояла, прижавшись спиной к дереву, замерев.

– Ты сделала это ради нас! У тебя были деньги!

– Да нет же, клянусь вам!

Она принялась отбиваться, ранец раскрылся, и из него вместе с тетрадями выпал конверт, звякнувший оземь. Рашель Фрутиджер вскрикнула: «Разрази меня гром!», – подняла тетради с конвертом и, ничего не слушая, не попрощавшись, бегом унеслась прочь.

После каникул деньги из Франции так и не пришли, а поскольку огорчать папу не следовало, девочки делали вид, что по-прежнему посещают занятия. С ранцем за спиной они выходили из дома. Час лепили снеговика на площади Пленпале. Но чем заняться потом? Они не отваживались гулять по центру города, опасаясь, что их увидит кто-нибудь из учащихся. Однажды они попытались пройти окольными путями до улицы Роны, чтобы, не торопясь, рассмотреть выставленный в витрине нож с двадцатью пятью лезвиями. Но рядом с лавкой ножовщика жила Пенелопа. И после долгой дороги по улочкам и проулкам маленькие француженки совсем выбились из сил.

На Пленпале тоже нельзя было оставаться: в любой момент их могли увидеть папа или мама. Тогда они направились ближе к предместьям, шли вдоль длинных печальных улиц, вдоль Арв, в сторону Каружа. Держались за руки. Они уже очень устали. И чувствовали, что повсюду их окружает опасность. Попадавшиеся навстречу люди порой вызывали в них ужас. Посреди мостовой шатался доверху наполненный пивом рабочий, на какое-то мгновение замирая, вставая прямо. В любой момент он мог шлепнуться, но, видя, что этого не происходит, он начинал с жаром разглагольствовать низким голосом. Женщины шли, отводя взгляд. Но маленькие француженки, для которых это было в новинку, остановились и смотрели. К ним он тогда и стал обращаться, в любой момент грозя приблизиться, и долго еще его вопли преследовали их, указывая на девочек всем прохожим. Дальше на них нагоняли страху мальчишки, оравшие во всю глотку, когда они проходили мимо. Другие подходили и заговаривали с ними. Один даже дернул за светлую косичку, как дергают за шнурок звонка. Это стоило ему оплеухи. Краткий миг победы, после которого они сразу же пустились наутек: бегство в снегах, бегство наполеоновских войск из России. Повсюду маленьких школьниц сопровождали удивление, подозрения, догадки прохожих, видевших их в то время, когда все дети сидят по классам.

И однажды вечером горничная говорит маме:

– Странно, как девочки пачкаются последние несколько дней в пансионе.

Теперь они привыкли проводить дни без уроков и домашних заданий. Занятия были уже забыты. Началось что то иное. Ранцы за спиной перестали что-либо значить, это была лишь тяжесть в дополнение к постоянной усталости, добавившаяся к унижению насмешка. Они шли вперед, ничего перед собой не видя. Единственная ясная мысль в оцепенелом сознании – мысль о времени: нужно вернуться, словно они только что из пансиона.

Однажды в глубине некоего тупика они обнаружили таинственные приоткрытые двери. Они пересекли двор меж заброшенных зданий и очутились возле двух больших створок, за которыми виднелся сумрак. Они вошли и очутились в зале необычайных размеров. Там, в самой глубине, была словно пристань, какую можно увидеть где-нибудь в порту, и она подчиняла себе все вокруг. С одной стороны – небольшой подъем, всего несколько ступенек; с противоположной стороны – спуск. Здесь они чувствовали себя в безопасности, будто в возвышающейся над морем или долиной крепости. Запрокинув голову, можно увидеть остов здания, пересекающиеся потолочные балки, где в тени колыхалась ткань паутины. Осмелившись в конце концов говорить в полный голос, дети принялись обследовать невзначай обнаруженное поместье и вдруг перепугались, увидев меж бочек и сундуков неотступно следящие за ними глаза. Это был кот, он, в свою очередь, тоже перепугался, когда они принялись хлопать в ладоши.

Прошло время, прежде чем они заметили, что над входной дверью есть комнатка, а на краю пристани – ведущая в нее деревянная лестница. Им показалось, что лестницу принесли и поставили, когда они уже были здесь, – настолько они удивились, что не заметили ее сразу. Мгновение не решаясь, они все же не смогли устоять перед желанием увидеть, что же там, в этой комнате, и принялись подниматься по лестнице. Но от пустоты под перекладинами голова закружилась, да к тому же они втайне побаивались покинутой комнаты. Еще не добравшись до середины лестницы, они заметили, что стало совсем темно, тогда они соскочили вниз и пустились бежать до первых улиц Пленпале.

Затем они два дня напролет искали тупик с большими дверями. Ведь это было место, где можно спрятаться и отдохнуть, прекрасное помещение, где можно играть в салочки или в войну. А еще эта неведомая комната над большим залом, словно небо над землей… На третий день они узнали тупик. Но двери были закрыты, и на объявлении рядом значилось: «Сдается. Обращаться к…» И они вновь принялись скитаться по городским предместьям. Снег таял, смешиваясь с грязью. Мерзкие, тошнотворные запахи поднимались в холоде от мусорных куч и сточных канав и проникали внутрь. Девочки ускоряли шаг и более ничего не говорили. Сколько месяцев длится это существование? Если говорить точно, одиннадцать дней.

В это время из Англии снова вернулся месье Сю. Он иногда приезжал вот так вот на материк, но у него столько всего оставалось в Англии, что явно подразумевалось: он здесь лишь на какое-то время. У лондонского портного был манекен по его меркам, у лондонского башмачника были его собственные колодки, а у лондонского шляпника была штука без названия, повторявшая форму его головы. Месье Сю приехал ровно такой же, каким уезжал: с аккуратно завитыми волосами, в рубашке с жабо и множеством складок. Он садился, чуть сутулясь, скрестив красивые руки, нога на ногу. Он был робок и говорил мало. Он был грустен. Но не из-за того, что его некогда выставили из жокей-клуба, и не из-за того, что наблюдал, как его романы читают мелкие буржуа, с которыми у него ничего общего. А всего лишь по той причине, что он старел, что отбрасываемая им тень на тротуарах Пэлл-Мэлл становилась не такой стройной, как прежде.

Получив царское воспитание и наделенный учтивостью, секрет которой уже навсегда утерян, он был столь далек от мира, что все удивлялись, когда месье Сю проявлял интерес к делам мелким и будничным. Тем не менее он сразу заметил, что дети несчастны, тогда он отвел их в сад и попросил все ему рассказать. На следующий день маленьких француженок уже видели в «Школе добрейших пастырей».

Дети, невинные, чистые, с расчесанными волосами, маленькими босыми ножками в сандалиях, средь женевской неги, юные души в ароматах евангельских добродетелей, как часто я думал о вас, листая Святую Библию матери и ее сборник библейских песней, на черном переплете которого напечатан швейцарский крест. Как часто мечтал я рассказать о вас то, что я только что написал. Я думаю, что библейские песни и печальная их музыка каким-то тайным, непостижимым образом соединялись, сливались с вашей самой глубинной жизнью. Рашель Фрутиджер, любившая саму любовь, должно быть, вам нравится вот эта вот песнь, поющаяся с такой нежностью:

Ближе, мой Бог, к Тебе…

Но самая красивая из всех песней – та, где припевом звучит такая строка:

Пребудь с нами, Господи, пребудь с нами!

Задания на каникулы

Марселле Жаньо

Мы купили хорошей бумаги, чтобы переписывать их начисто, много перьев (целую коробку), линейку, большой и мягкий, приятного вида ластик, а еще – большой конверт с промокашками – целую стопку плотных листов всевозможных оттенков: розовых, бледно-голубых, зеленых, фиолетовых. Чтобы приобрести все это, мы отправились ранним утром накануне отъезда в магазин возле Лувра. К несчастью, мы располагали лишь ограниченной суммой, поэтому не смогли купить красивый футляр, в котором уложено сорок цветных карандашей – мы так давно мечтали о нем, – но иначе пришлось бы отказаться от остальных вещей, которые нам были необходимы. Впрочем, такой набор цветных карандашей – прежде всего для взрослых, это «инструменты» для архитекторов, инженеров. Нам следовало позабыть и о прочих предметах, изобретенных для удовлетворения малейших прихотей людей пишущих, хотя глядели мы на них так долго, что, казалось, эти вещи стали уже нашей собственностью. Это на потом, когда мы перейдем в бакалавры… Даже нет, когда у нас будет ученая степень или мы станем доктором, или – кто знает? – будем писать книги…

Какое это было прекрасное утро в конце июля! Свежий ветерок доносил до полок писчебумажного магазина запах и шум Риволи. Ясный утренний свет освещал своды; по краям мокрых еще тротуаров повсюду сверкали блики, грандиозная тень дворца закрывала влажную мостовую; чуть дальше, на подходе к Па-ле-Рояль, тень заканчивалась и простиралась площадь, походившая на огромную гостиную бледного золота. Мы только что вытряхнули всю коробку с новенькими солдатиками и выстроили их в ряд вдоль тротуара напротив министерства финансов. Там, где своды заканчивались, где начинались обсаженные деревьями авеню и сады с золоченой оградой, заканчивал свой обед месье Сади Карно[9]. Теперь он уже входил в рабочий кабинет. Думается, промокашки в его бюваре меняли каждое утро; когда же он подписывал новый указ, сразу меняли перо. Конечно, на бюро лежали прекрасные вещицы из хрусталя, стояли всякие усовершенствованные баночки для клея, подставки для разнообразных перьевых ручек, и специально для него должны были сделать футляр с целой сотней цветных карандашей.

И все же с дюжиной цветных карандашей высшего класса можно рисовать вполне приличные карты. О, как мы будем трудиться!

С каким прилежанием будем мы выполнять задания, данные на каникулы! Каждая тема будет исследована до самой сути, при этом мы не будем довольствоваться обычными учебниками, но изучим вопросы по трактатам и сочинениям, предназначенным для штудирования в старших классах, как, например, «Беседы по понедельникам» Сент-Бева. Затем мы перепишем все задания начисто без единой помарки, оставляя поля справа и слева, как в книгах. Когда же начнется новый учебный год и мы перейдем в следующий класс, преподаватель, читая наши работы, сразу поймет, что имеет дело с выдающимся учеником.

Вероятно, последний год мы были не столь хорошим учеником, нежели в предыдущие годы; можно даже сказать, что мы учились посредственно, всего-навсего удовлетворительно. Но теперь впереди летние каникулы, мы свободны, никто не станет нас ни к чему обязывать, поэтому работать мы будем от всего сердца. Уже самый первый день долгих каникул был настолько прекрасен – с поездкой в фиакре, покупками в магазине, от которых возникает ощущение еще большей свободы, с обедом у Фуайо рядом со взрослыми, которые только что сдали на бакалавра, – этот последний день в Париже накануне деревенской тиши наполнил нас изумительной радостью, естественным образом склоняя к продолженью занятий. Мы настолько пресытились удовольствиями и свободой, что инстинктивно искали удовольствия наивысшего, наибольшего, состоящего как раз в бескорыстной сущей деятельности разума. И полученные задания в намеченном плане были теперь лишь частью чего-то гораздо большего, уподобляясь, например, серии статей, которую газета заказывает у поэта. Мы собирались решительно превзойти все границы, означенные школьной программой, и узнать, что же скрывается за ее пределами. Нам кажется, будто от нас что-то скрывают, ведь всегда задают читать лишь учебники, отрывки, «Избранные сочинения». Мы хотим наконец-то узнать, каковы их источники, каковы эти великие оригиналы…

(Прощайте, Сен Жермен-л’Осеруа, груды иссиня-черных камней и нежно-голубые проблески неба; прощай, свежий ветер, избравший летним жилищем площадку у Колоннады…) Мы составим списки «фундаментальных трудов», к которым вечно нас отсылают сноски внизу страниц в книжицах с картонной обложкой, например Моммзен – при изучении римской истории или же «Земной лик» – при постижении геологии и физической географии. Возможно, родители согласятся нам их купить; если потребуется, откажемся от игрушек, прогулок и даже беленького пляжного костюмчика, о котором мечтали еще с июня во время вечерних занятий. (Вот старый, величествен ный и скучный фасад Института Франции, который однажды мы начнем посещать, проделывая этот же путь. А вот и узенький проулок, и порыв ветра с рю Мазарин… Интересно, через какую дверь принято входить в институт?) Да, нам следовало бы уже читать авторов, чьи мысли так повлияли на все современное интеллектуальное движение, например Бэкона, Декарта или Канта. Вот это будет настоящее знакомство с основами. Тогда в наших руках окажется ключ, способный распахнуть все двери в домах особ, что, подобно крестной Керубино[10], «благородны и прекрасны», – двери Наук. Как только мы погрузимся в учение одного из великих умов, остальное само дастся в руки, и мы окажемся в значительном выигрыше перед остальными учениками… «Рассуждение о методе»… Стоит только постичь метод, тот самый метод…

Впрочем, мы где-то читали или, быть может, слышали, что Лейбниц в некотором смысле зашел дальше Декарта, и нам известно, что его «Монадология» – книжечка совсем маленькая, очень милая на вид и издана в классической коллекции у Ашетта. А мы как раз будем проезжать мимо книжного магазина Ашетта. Всего несколько слов маме (мы про нее позабыли, она сидит рядом с нами в фиакре), и через пять минут мы держим в руках эту «Монадологию». Какой счастливый выбор: Лейбниц не столь знаменит, как Декарт, довольно будет лишь показаться с его книжкой в руках – и нас сочтут невероятно прилежным мальчиком, который, скорее всего, станет ученым. О, мы станем выдающимся монадологистом!

Очень жаль, что из естествознания нам задали только одно задание, по ботанике. Иначе можно было бы провести какое-то время в магазине Эйлоффа на рю Месье-ле-Пренс, где в предыдущие годы мы покупали, а чаще – увы! – просто смотрели на образчики горных пород, изумительные кристаллы, аммониты, белемниты, осколки каменного угля с отпечатками листьев папоротника и пальмовых ветвей; а потом, сразу после них, шли уже «наши современники» – сокровища огромного энтомологического собрания. К счастью, в следующем году начнется зоология, и мы сможем готовиться, читая, например, словарь естественных наук или даже Systema Naturae Линнея. Увы, это труды, о которых все говорят, но еще ни один молодой человек не держал их в руках. Впрочем, пока мы не изучили в совершенстве «Монадологию», лучше воздержаться от чтения других великих произведений.

А что, прямо сейчас и начнем нашу «Монадологию». Нет, завтра, в поезде. А сегодня посмотрим еще на улицы, которые не увидим до тех времен, когда начнется новый учебный год, когда осень на закате доблестных дней, подняв знамена, будет шествовать по авеню Шанз-Элизе.

Маме нужно еще что-то купить перед отъездом в Монруж, так что мы продолжаем ехать в старом и медленном звучном фиакре по городу, где все ясно, как в слоге хорошего сочинителя. Мы можем позволить нашему прилежному уму немножко передохнуть, созерцая благородные горизонты. С другой стороны, мы были бы не прочь погулять по Ботаническому саду, попрощаться с гиппопотамами и принести (о, давняя мечта) немного мороженого белому медведю, ведь он в такую жару страдает в своей зацементированной яме. По крайней мере, ближе к вечеру мы улучим минутку, чтобы последний раз посетить Черепашью Республику в Пале-Рояле, где среди скалистого пейзажа, среди песка и воды виднеется целое множество черепах – единственных обитательниц той страны. Они там всевозможных размеров, но самые примечательные – это две самки, они больше человеческой головы и почти всегда спят, спрятавшись под панцирем, недвижимые и неприступные, как магазины по воскресеньям. А пока что взглянем еще разок в тенистом и уютном конце бульвара Сен-Мишель на далекие дали, где царит возлежащий лев. Вот мы опять проезжаем мимо фабрики домкратов с черным фасадом, на котором изображены странные предметы, должно быть, это и есть домкраты. Дальше будет «Солдат и пахарь», прежде мы долго думали об этой вывеске, еще «в детстве», года два назад, когда носили короткую курточку с отложным белым воротничком в детском коллеже.

Но обед затянулся, и маме нужно было сделать еще другие покупки, так что мы не смогли увидеть даже Черепашью Республику и вернулись домой поздно, совсем обессиленные, и пришлось подниматься пешком на четвертый этаж, потому что лифт заболел.

Мы никак не могли заснуть.

Глядя на сверток, в котором лежали писчебумажные принадлежности, купленные утром возле Лувра, мы вспомнили о заданиях на каникулы и учебных наших прожектах. По-настоящему каникулы начинаются этой ночью, и мы хотим узреть их начало. Завтра – отъезд, дорога, обед в поезде и внимательное чтение «Монадологии»… Ничто не сможет отвлечь нас от уроков. Они станут великим делом всей жизни, что же до остального – каких-нибудь незначительных происшествий, маленьких удовольствий, игр и даже романтических приключений, – все это будет лишь времяпрепровождением, противостоять которому сил у нас хватит; мы будем проживать эти вещи от случая к случаю, не придавая особого значения, наслаждаясь без задней мысли; если же нам будет недоставать их или они нас разочаруют, страдать не станем, ибо истинный смысл жизни заключается для нас в работе. К тому же учеба ни в коей мере не повредит тому глубинному чувству, той великой дружбе, что наполняет все наше существование и поддерживает нас уже больше года. Напротив, учеба и дружба, привязанность – привязанность столь пламенная, какую мы и испытываем, – вещи одной природы. Это не объяснить, но оно так. Чем больше мы станем работать, тем ближе будем чувствовать себя к возлюбленному нашему другу. О страсть потаенная, столь чистая, столь верная, столь нежная и столь неистовая! Взрослые никогда ее не познают; они не могут такого постичь, никакое слово не в силах объ яснить им подобные чувства, ибо эта дружба не схожа с их дружбой. Сейчас, ночью, мы одни, произнесем же вслух имя нашего друга… И довольно. Никогда мы не назовем его в присутствии родителей или кого-то еще. Как пела однажды вечером мамина приятельница под аккомпанемент фортепьяно:

Режь меня, жги меня, не скажу ничего!

Пусть со мною умрет эта тайна моя![11]

…Учеба, дружба и безмятежность. Мы безмятежны, поскольку знаем, что друг наш сейчас среди своих, на море. В коллеже нас всегда бьет озноб. Друг наш столь непосредственен, столь неосмотрителен, столь чувствителен к комплиментам, лести, подаркам и даже открытой дерзости! Иногда кажется, он нарочно причиняет нам боль. Но нет, он об этом даже не думает – он играет, прячется за деревьями, перепрыгивает через ограду, бежит по лужайке, скрывается в роще, медлит, пока его догонят, кто-то дарит ему поцелуй, он поцелуй возвращает; потом он бежит обратно туда, где мы ждем, и говорит нам, смеясь: «Что с тобой?» Порой мы только и делаем, что наблюдаем за его взглядами, следим за его движениями и поступками и пренебрегаем всеми законами, лишь бы только идти за ним, смотреть, куда он отправился, и преграждать ему путь. А предательства нашего друга, дурные слова, которые он о нас говорит, его насмешки и лживые клятвы – «головой матери» – и страшная угроза, что он не станет с нами разговаривать, которой мы так пугаемся, что соглашаемся закрыть на все глаза… Всего этого не будет… целых два месяца. Друг наш сейчас с сестрами, под крылом ангела-хранителя. Мы будем ему писать, давая ценные советы, он ведь очень податлив и мягок, он прислушается и начнет вести себя по-другому. Да, он очень мягок, но есть в нем еще что-то очень резкое, буйное, дикое, что ничем не умилостивишь. Непостижимый друг… Он ленив, но в то же время покорен, он уважает старших и с таким почтением относится к желаньям преподавателей, что те почти всегда вызывают его читать молитвы. Тем не менее порой кажется, они знают, насколько он по характеру легкомыслен и недисциплинирован… Сладкий плод с тайным изъяном… Господи, сделай так, чтобы не натворил он глупостей! Царица небесная, присмотри за ним, он ведь так Тебя любит!

Мы должны были приступить к работе вечером в день приезда. Однако надлежало вновь познакомиться с домом, вновь оглядеть все вещи, что говорят нам о временах далеких, о давнишних каникулах, об учебе еще до коллежа и о любви, что предшествовала дружбе. Мы должны были пробудить нашу спальню (она проснулась внезапно, мы даже вздрогнули от того, как скрипел пол). Мы еще раз послушали длинную историю, нашептываемую ветром в комнатах, которые не могли вот так сразу свыкнуться с нашим присутствием, и мы отыскали в прожилках каминного мрамора узкий Лик, что глядел на нас с печалью и укоризной. Мы почти его позабыли, а он ни о чем не забыл и начал рассказывать о последних летних каникулах и тех, что были до них, и о зимах «времен минувших» с их простудами и отварами, новогодними подарками, запахом мандаринов и вкусом засахаренных каштанов; и об игрушках, что были когда-то новыми; и о собачках, что уже умерли; и о долгих путешествиях с Мунго Парком и детьми капитана Гранта; и об играх с детьми из соседних поместий – с Веселой Марией, которую хотели напугать в сумерках в прихожей, с сероглазой Франсиной, той Мрачной Франсиной, которой было семнадцать и она все заставляла нас искать ее наплечник.

Дальше Лик говорил о лесах, он вспомнил заброшенный карьер, который мы обнаружили однажды утром, уйдя далеко от дома, в глубине лощины, где тек ручей, мы едва могли его разглядеть, однако свет от воды освещал всю представшую перед нами картину, в которой терялась древняя дорога – след человека исчезнувшей цивилизации, – стиравшаяся от времени, почти уже незаметная. Кто знает? Быть может, тысячи лет назад в лесах была погребена целая деревня… Однако, несомненно, под высокими деревьями еще виднелось негритянское поселение – Тимбукту, – там высились четыре огромных муравейника, и мы, свернув по тропинке, глядели на их темные купола.

Прошло уже много времени, чтобы отправляться в путь в тот же день. Но на следующее утро, как только на пороге старого дома явилось солнце, мы распахнули дверь и медленно сошли по ступенькам крыльца, пораженные тишиною в полях и ясностью неба.

Возле малого неподвижного черного родни ка, к которому нет тропинки и на который натыкаешься случайно среди извивов мелколесья, где он лишь блик, отраженье листвы, ворохами шуршащей под самым небом, мы наконец познали уединенье. Вероятно, мы столько радовались каникулам по той причине, что остались с семьей. Разве могло быть иначе? Но отчасти веселость наша происходила еще от того, что мы могли наконец побыть одни. Почему же тогда мы стараемся поменьше оставаться с родителями, когда мы дома? Почему боимся дать себе волю и рассказать им о том, что происходит в коллеже? Потому ли, что нас учит опыт прежних горестей и досады? В занимательных газетах встречаются шутки о «несносных детишках», но отчего нет там шуток о «несносных родителях»? Может быть, оттого, что они в самом деле несносны… Однако тут есть еще кое-что: со временем человек отказывается говорить, объяснять, что с ним на самом деле. У нас осталась масса воспоминаний о жизни в коллеже, которые не имеют ничего общего с воспоминаниями родителей, кажется, они позабыли о собственном детстве… И постепенно мы поняли, что эта часть нашей жизни, уже давнишняя, которую мы прожили возле них, под их наблюдением, на их руках, была для них столь же чуждой, как и наша жизнь в коллеже, у них о том своя версия, во всем разнящаяся с нашей собственной. Кажется, они нас и вовсе не знают. Они рассказывают чужим людям анекдоты из нашего совсем раннего детства, в которых мы не узнаем ничего из того, что сохранили наши собственные воспоминания. Они нас оговаривают. Порой даже кажется, они приписывают нам слова, которые позаимствовали из детских книжек. И тогда нам стыдно перед людьми, но, поскольку мы по природе трусливы, мы сами над собой потешаемся вместе со взрослыми. К счастью, мы знаем о том, что таим лишь для себя, и оно нас утешает и мстит за нас: эти люди не видят Лика.

Как раз в то время, когда мы, устав от прогулок, собирались заняться-таки трудами, то есть променять лесное уединенье на уединенье в комнате, на несколько дней в гости приехал кузен Матье.

– Лейбниц – твоя книженция? Погоди, ты ведь в следующем году идешь только в третий? И уже занялся философией? Ты в этом ничего не поймешь. Бери-ка лучше ракетки и айда играть!

И в самом деле, мы дважды прочли «Монадологию» и не особо что поняли. Жалко, в книге нет пояснений. Мы сильно приуныли. Стало быть, это правда, нужно переходить из класса в класс, «двигаясь постепенно», и нет никакой возможности освоить программу средней школы пораньше, и, несмотря на сильнейшее желание, следует соблюдать последовательность. При виде «Монадологии» мы залились румянцем и убрали ее подальше в библиотечный шкаф.

Но вскоре все начали готовиться к поездке в Ля-Бурбуль… Почему всегда радостно уезжать из дома? Мы любим родителей, и они, вне сомнений, лучше большинства остальных. Они люди благовоспитанные. (Кто же тогда напишет книгу о родителях невоспитанных?) Почему же тогда сжимается сердце, когда мы возвращаемся? Все кажется нам таким красивым, таким роскошным за пределами дома. Даже бульон в привокзальных буфетах, который папа зовет «отвратным», кажется вкуснее того, что подают за семейным столом. Наверное, это какая-то дурная наклонность, которую следует нам пресечь…

Натурально, нам следовало вновь побывать в Ля-Бурбуле, увидеть белую главную улицу, идущую параллельно потоку, и парк, в котором возле каждой дорожки шумит чистый ручей, и зеленый холм, покрытый крапинами черных скал, похожий на уменьшенную копию горы, но все же довольно высокий, чтобы прогуливающиеся по склонам казались снизу карликами, мы даже придумали когда-то особую страну, которая называлась Холм Карликов.

Затем несколько дней нам казалось, что мы влюбляемся в маленьких иностранок, сидящих за соседним столиком в гостиничном ресторане: у них были розовые загорелые щечки, косы красного золота и коротенькие юбочки. Весь вечер они играли в саду в волан, громко считая удары ракеток, так что мы, слушая их, научились считать до шестнадцати на неведомом языке, может быть на английском или же шведском, в точности неизвестно… Эти ощущения продолжались до того дня, когда в казино устроили детский бал и мы танцевали с Соланж, дочерью графини, что была столь любезна и весела. Мы позабыли тогда о красотах Севера, став рабом светлых глаз и нежной улыбки француженки. Но маме не нравилось смотреть, как мы играем с Соланж, она едва ответила на приветствие графини и запретила нам садиться в экипаж этой дамы, когда мы с Соланж собирались на пикник у салона Мирабо. Мы слышали, как гостиничные постояльцы говорили о Соланж и ее матери: «Вокруг них все сразу пустеет», и мама, когда мы ее спросили, ответила:

– Мой милый, эта дама не комильфо.

А Соланж была тоже не «комильфо»? Мы этого никогда не узнаем. Она была рослой, немножко бледной, светлой, с волосами такими тонкими, что, когда мы с ней танцевали, какая-нибудь прядь от малейшего дуновения задевала о наше лицо, и нам казалось тогда, будто мы в лесу коснулись вдруг паутинки. Говорила она как взрослая; и однажды, беседуя с ней, мы заметили, что она, прикрыв лицо веером, улыбается другим мальчикам. Краска бросилась нам в лицо. Она догадалась, что мы увидели, и засмеялась. Тогда, не говоря ни слова, мы внезапно ее оставили. Накануне она объясняла нам, что мама одевала ее только в белое[12] и что даже зимой она носила все белое. Только зимой это были платья, шерстяные пальто и шелковые чулки. От туфелек до ленточки в волосах – все белое, за исключением, объясняла она, подвязок, те красно-синие. Это цвета их покровителя, точнее, цвета скаковых лошадей у него в конюшне. И добавила, что мама носит такие же.

После Соланж мы полюбили маленькую торговку цветами, что бегала босиком за экипажами курортников. При нашей истоме это оказалось истинным благом, ибо для нас было решительно невозможным войти с ней в какие-либо отношения. Видеть ее два-три раза на дню, кидать ей все наши монетки и представлять затем вереницу всевозможных приключений, в конце которых, став взрослыми и сильными, мы сочетались с ней браком в Нотр-Даме или Реймсском соборе, – вот все, что мы могли для нее сделать. Любовь эта казалась простой и легкой, защищен ной от всякого разочарования, не посягавшей ни на какие иные привязанности, занимавшие нас со второго дня пребывания в Ля-Бурбуле, иначе говоря – преходящей. Подводя черту, можно сказать, что все увлечения игравшими в волан малышками, светловолосой Соланж и торговкой цветами были второстепенными эпизодами пребывания в Ля-Бурбуле, посвященного внимательному, всепоглощающему и любовному изучению парковых ручейков.

Затем мы принялись мечтать о возвращении в дом нашего детства, о том, чтобы вновь очутиться в тишине лесов и лужаек. Полдень там наступает в молчании. А в Ля-Бурбуле полдень ознаменовывался колокольным звоном, народу на улице не было, но отовсюду доносился разного рода шум, гремела посуда, накрывали столы в больших светлых залах, под полуопущенными веками навесов и бахромчатых занавесей.

Здесь же лишь бьют часы, долетает веселый их звук откуда-то с кухни и раздается тихий, тоненький звон в прохладной гостиной. Мы не знаем, чем же заняться. Ручей, прогулки по лесу случились совсем недавно, так что нам хотелось заняться чем-то иным. Мы уже свыклись с каникулами, и они начинают казаться нам действительно длинными.

Тогда внезапно со всею силой вернулась к нам жажда, потребность в занятиях, пробудив нас от сна как-то утром. Мы вспомнили, как пользоваться перьевыми ручками, бумагой и книгами, так после операции приходит в сознанье больной, вновь чувствуя то, что, казалось, он утратил навек. Нам смутно хотелось, чтобы настала зима, мы оказались в Париже и в глубинных городских недрах под дружественными сводами величественных сооружений шла подлинная учеба. Мы окажемся первым во всем, и друг наш станет нами гордится. Мы будем выполнять за него задания, как случалось в минувшем году, когда он на занятиях садился рядом и рисовал человечков в тетради в то время, как мы решали за него все проблемы. Вполне вероятно, что в следующем году он образумится и начнет искать помощи и защиты, в которых так нуждается, только у нас и ни у кого другого…

А пока за работу.

За два дня мы перевели письмо Плиния Младшего, где он описывает город Комо. Наверное, это было лучшее время, пережитое нами в течение долгих каникул. Мы оставались одни в комнате, как настоящий взрослый мужчина, и, сидя за рабочим столом напротив окна, усердно трудились, ум был ясен и бодр и с легкостью неторопливо преодолевал все сложности, находя порою счастливое толкование, преображавшее текст на обыденный французский манер без каких-либо принужденности или натянутости. Порой мы смотрели на простиравшиеся за окном леса и поля, испытывая удовольствие от контраста меж умственной нашей работой и замедленной монотонной жизнью деревни. Мы достигли одной из вершин нашей жизни – чего же желать еще? Когда нам исполнится тридцать, когда нам исполнится сорок, мы вернемся провести несколько летних месяцев в старом семейном доме, чтобы в спокойствии потрудиться над ученым произведением… Будем сидеть за этим же столом и смотреть на этот же пейзаж за окном. Ничто не мешало нам представить, что нам уже тридцать: никто больше не вынуждает нас корпеть над учебниками; родители наконец-то перестали за нами следить и вмешиваться; мы предоставлены самим себе, мы спокойны, и вот пожелали приехать сюда, чтобы завершить комментированный перевод «Писем» Плиния Младшего, которого с нетерпением и любопытством ждут все ученые умы Европы, поскольку первые наши труды давно уже привлекли их внимание.

После латыни мы приступили к заданию по ботанике. Тема – «Корень».

Итак, корень… Мы знаем, что есть существенная разница в развитии корня у двудольных и однодольных, но в чем она состоит, позабыли. Но это неважно, поскольку мы в состоянии нарисовать красивый поперечный срез корня как такового, где красным обозначим древесную часть, а синим – лубяную. Затем напишем параграф о том, как корень растет, расскажем о точке роста, которая находится не на самом конце корня, а чуть повыше, под корневым чех ликом. Затем расскажем о боковых корнях и корневых волосках. Когда же добавим несколько замечаний относительно корней воздушных (они кажутся нам интереснее остальных), можно будет с уверенностью сказать, что задание по ботанике мы выполнили отлично…

И все же… Мы изучали ботанику целый год, что-то из нее еще помним, но никакого интереса она у нас так и не вызвала. Нам столько твердили о пресловутых клетках, но сами мы их не видели. О росте растений мы знаем лишь на основе допущения, что все изложенное нам истинно. А вдруг все происходит совсем иначе? Может, ботаника, которую нам преподносят, наука, выдуманная нарочно, чтобы развивать умственные способности? Кто знает, может, латынь – грандиозный обман педагогов? Порой мы думали, что памятники классической литературы на самом деле погибли, а все, что мы изучаем, на самом деле творения гуманистов, сделавших вид, будто отыскали и восстановили античные образцы, а скорее всего, они их придумали на пустом месте, воспользовавшись греческим или латынью, которые сами же и сочинили. Сколько отсылок к различным манускриптам особенного значения, которые кто-то узрел в XVI веке, а потом они таинственном образом испарились! Гуманисты могли все придумать ради собственного развлечения – вероятно, юмор у этих людей был какой-то особый; однако, скорее всего, они просто радели о будущих поколениях юных учеников.

Мы относились с таким недоверием ко всему, что нам преподавали. От интеллектуальной пищи, которую преподносили всегда разжеванной, нас мутило. В конце концов, природа у нас не ангельская, чтобы принимать все без посредства собственных чувств, стремиться от малопонятного, отвлеченного к реальному и насущному. Единственным, что на самом деле интересовало нас в общей программе, оказалась геология, поскольку нам посчастливилось бывать в магазине Эйлоффа, где можно посмотреть, потрогать и порой даже приобрести предметы, о которых говорилось в учебниках.

Но дело не только в этом. В занятиях нас больше всего отталкивала бесполезность прилагаемых нами усилий. Всю дорогу надо лишь упражняться, но когда же зайдет речь о деле?

А нам бы так хотелось что-нибудь сделать, нам так бы польстило, если б нас допустили к участию – ну хоть в какой-нибудь степени – в том, что зовется научным процессом! Например, поручили бы нам какое-нибудь тематическое исследование растений – мы бы весь год досконально изучали один-два заурядных стебелька, и это было б для нас лучшим средством погрузиться в ботанику с удовольствием, мы бы по собственной воле проштудировали все учебники, дабы отыскать необходимые сведения. Что же касается языков – французского, классических языков и современных, – нас могли бы пригласить поучаствовать в составлении больших словарей или поручили бы изучить словарный состав язы ка того или иного писателя. В Париже могли бы вести учет наших работ, и лучшие удостоились бы чести быть опубликованными. Например, в эти долгие каникулы мы могли бы получить премиленькую новенькую книжицу в мягкой обложке, озаглавленную «Словарь языка Ракана[13]», и далее: «Под редакцией М.М. Составлен учениками четвертого класса парижского коллежа X., учениками лицея Людовика Великого и учениками лицея Нанси». В предваряющем книгу списке были бы указаны фамилии лучших учеников: «Главные составители: М.М…» Мы бы прочли там свою фамилию. Нашу фамилию, напечатанную в книге!

Мы выполнили задание по ботанике и сразу же принялись размышлять над темой сочинения по французскому: «Спор с Ламартином о творчестве Лафонтена»…

Ламартину хватило смелости написать, что он не одобряет традиции давать детям читать и учить наизусть басни Лафонтена. Узнав об этом, все мы обрадовались: наконец-то кто-то встал на нашу сторону против великих. Теперь мы должны были не просто согласиться с Ламартином, но и привести определенные доводы в его пользу, припомнить все, что прочитали, и разгромить «Басни» при помощи блистательных «Раздумий» и «Созерцаний». К сожалению, аргумент, выдвигаемый поэтом против автора басен, – аргумент человека также великого: басни Лафонтена безнравственны, сердца детей из-за них черствеют, они умерщвляют самые отважные иллюзии. А нам-то что? По нашему мнению, самый большой недостаток басен Лафонтена – это отсутствие в них поэзии. Прежде всего, мы не сразу поняли, о чем там речь: «лев», «пес» – какой лев? какой такой пес? Львы есть в Ботаническом саду; собаки – те вообще все разные: Динь Сумасшедший, Брут Страшный, умная малютка Джипси. Нету никакого такого льва «в общем» или собаки «в целом». Дальше, все эти беседующие друг с другом звери, занятые вроде как теми же вещами, что взрослые, – это кто? – люди, переодетые зверями или звери, которым приписывают человеческие мысли и страсти?

В любом случае, это не звери, конечно, их так назвали, но нам их никто не показывал. Можно подумать, что и сам автор басен никогда их не видел. А еще в конце каждой басни есть мораль, какие-то плоские и обыденные рассуждения, производящие впечатление, что все сказанное ранее говорилось лишь для того, чтобы к ним подвести, словно это теорема, заканчивающаяся словами «что и требовалось доказать». Если б были в них хотя бы какая-нибудь ритмичность, какой-нибудь различимый темп, перекличка звуков, прекрасный хоровод рифм… Вовсе нет! Только покажется, что поэт двинулся в эту сторону, как он сразу неуклюже валится в какой-то обрыв. И как после великих хоров Ламартина выносить это терпкое соло на дудке?

Почему романтичный мастер ничего не сказал об этом, прибавив, что он – Альфонс де Ламартин – наделен гораздо большим талантом, нежели Жан де Лафонтен? А если бы кто сомневался, он воззвал бы к суду наших школьников. Зачем выдумывать какие-то обвинения в безнравственности? Они скорее как-то примиряют нас с Лафонтеном. Мы так торопились стать взрослыми мужчинами, чтобы никто за нами не приглядывал, чтобы нас наконец то хоть немного принимали всерьез, что аж заждались, когда же сердца наши очерствеют и иллюзии упокоятся. Что же до безнравственности, то она у Лафонтена была такой же скучной, как и его поэзия, поскольку даже в самом безнравственном своем сочинении, в своих «Сказках», которые мы читали тайком, был он каким-то неприятным, невразумительным, до крайности путаным и, несмотря на все потуги, отнюдь не смешным.

Но… что если мы ошибаемся? Если на самом деле мы еще слишком необразованны, слишком невоспитанны, чтобы понять Лафонтена и почувствовать его поэзию? Вероятно, нашему нетренированному еще слуху нравятся лишь рифмы вульгарные, легко запоминаемые, мелодии из кафешантанов, музыка для танцулек; может быть, он не в силах оценить тонкие оттенки верлибра Лафонтена. Кстати сказать, как-то раз на обед пригласили папиного приятеля. Он был председателем апелляционного суда, очень образованным пожилым человеком, даже опубликовавшим в Лионе книгу под заголовком «Воспоминания и записки одного магистрата». Вечером все пошли прогуляться по лесу, и, проходя мимо ручья, старик этот начал цитировать знаменитую басню:

Вода, на солнышке светлея,

Казалась в тишине прозрачнейшим стеклом.

А мы, желая показать собственные знания, поспешили продолжить:

В ней щука-кумушка за карпом-куманьком

У берега, резвясь, гонялась[14].

Председатель нас похвалил, добавив:

– Ах! Лафонтен! Лафонтен! Всегда к нему обращаешься. Он – поэт всех возрастов, можно открыть его на любой странице, в нем все прекрасно.

Мы задумались над этой цитатой. Изо всех сил постарались увидеть, где здесь поэзия, но нам так и не удалось ее отыскать. «Вода, на солнышке светлея, казалась в тишине прозрачнейшим стеклом». Это было похоже на отчет в суде. Слова «казалась в тишине» звучат слишком манерно, «прозрачнейшим стеклом» – слишком тяжело, неуклюже. И с чего это карп заделался кумом? Почему щука ему кума? Если бы такое придумал ребенок, а потом рассказал бы эту историю за обедом, его бы отчитали, заявив, что он несет вздор, и, вероятно, даже отправили сразу на боковую. И это еще не все, ведь вода, стало быть, была грязная, потому что сказано тут: «казалась»! Наконец, где в этих стихах хоть намек на ее таинственную природу, на непостижимые, протяженные, темные волны, скользящие, омывающие, незаметно скрывающиеся? Ручей – это вам не аквариум. И еще вот – зачем сравнивать рыб с гонщиками? Это неинтересно, бессмысленно и даже как-то удручает… Как же хороши по сравнению с этим строчки Ламартина, где он описывает девушку, с которой познакомился во Флоренции:

Там, где она земли стопой коснулась,

Пространства ширятся и небеса сияют![15]

Как верно подмечено! Старый магистрат прав, зря мы относились к Лафонтену с таким небрежением, следовало помалкивать, что мы его недолюбливаем. Нам требуется не только грубая рифма, в поэзии нам нужно еще душевное вдохновение, а также чувственные картины. Несомненно, в «Сказках» отражена суть поэзии, плод жизненного опыта художника, принявшегося творить уже за сорок, там есть капелька меда и капелька фимиама, придающие вкус и аромат всему сочинению. Быть может, позднее, когда мы вырастем и станем совсем уж взрослыми, когда проживем жизнь, мы в свою очередь отведаем этот ценнейший мед и сможем им насладиться. А пока лучше не тратить силы на его поиски. Вот что мы на самом деле думаем о такого рода литературных вопросах.

А почему бы все это не написать? Почему бы не написать сочинение, основанное на наших размышлениях (включив в него эпизод с магистратом), а потом переписать его начисто на нескольких листах красивой бумаги, которые по окончании каникул подадим вместе с остальными выполненными заданиями преподавателю третьего класса? Что, если разок попытаться написать то, что мы думаем? Ах, но нам ведь известно, что это недопустимо! На самом деле надо признать, что от нас требуется выступить в защиту Лафонтена против Ламартина, процитировать басню о двух друзьях из Мономотапы, сочинить побольше о добродушии и простоте баснописца (это особо приветствуется) и в целом призвать певца Озера, чтобы он уважал бессмертного предшественника, который лучше него, потому что старше, и который принадлежит великому веку подлинных классиков.

И все же, правда, у Лафонтена есть неплохие стихи. Например, вот эти:

Малерб, Ракан средь ангельского хора…[16]

Мы видим Малерба и Ракана в почтенном возрасте, с бородами, морщинами, оба одеты по моде своего времени, среди небесного хора миллиона сияющих ангелов с разноцветными крыльями, какие бывают на картинах итальянских художников. Великолепные создания расступились перед двумя поэтами, принесши ми с собой лиру и поющими славу Всевышнему в бесконечных залах вечного Лувра. В тени под ними копошится презренная толпа королей и всякого сорта гениев – несчастных, что неспособны увековечить в людской памяти свое имя.

О несокрушимой силе поэзии мы узнали еще в раннем детстве: вначале из «Избранной поэзии», позже – из красно-золотых томов Виктора Гюго, из переплетенных в синий томов Ламартина, из бело-золотой книги Мюссе и, наконец, из двух книжиц вида бедного и печального с сочиненьями Альфреда де Виньи и Андре Шенье.

И теперь, вероятно, мы способны распознать голос поэзии везде, где она имеется. Например, когда в прошлом году на пасхальных каникулах нам дозволили пойти с прислугой, мы купили несколько иллюстрированных изданий: «Парижскую жизнь», «Кутерьму», иллюстрированное приложение «Жиль Бласа» и «Конец века»… В вагоне мы держали их так, чтобы все могли разглядеть названия. Мы так были заняты впечатлением, которое производили на окружающих, что едва понимали, про что читаем. Но вдруг нашим вниманием завладела одна поэма; мы распознали голос поэзии, наше сердце откликнулось на него с пылом и радостью – здесь, меж беспутных страниц иллюстрированного приложения «Жиль Бласа», рядом с рисунком, из-за которого нам пришлось бы предстать перед дисциплинарным советом, если б его нашли у нас в коллеже, было несколько строф, исполненных такой проникновенной нежности и простоты, что нас это совершенным образом потрясло.

Вначале мы подумали, что поэт где-то ошибся, что он не особо владеет ремеслом, поскольку все рифмы в первой строфе были женские. Но дальше мы поняли, что женскими были все строфы, что он писал так специально, и тогда мы подумали, что так даже лучше. Трижды перечитав маленькую поэму, мы выучили ее наизусть и много дней кряду тихонько читали для себя вслух. Она была настолько прекрасна, что ни одно из стихотворений «Избранной поэзии» не шло с ней в сравнение. Текст был лучше того, что писали Виктор де Лапрад, Жозеф Отран, Бризе и Шантавуан[17]. Но позже, когда мы уже вернулись в коллеж, нас охватили сомнения. Разве не были эти женские рифмы изъяном, идущим против правил просодии? Не страдало ли от него все сочинение? Вероятно, из-за него поэма не попадет в «Избранную поэзию», изъян превращает поэму в какого-то монстра, прекрасного, но чуждого настоящей литературе. Кроме того, мы сочли, что все остальное в этом запрещенном журнале просто прескверно! По-видимому, автор был не очень усидчивым молодым человеком, рано скончавшимся из-за безалаберного образа жизни и сочинившим лишь эту поэму, не ведая, что она собой представляет на самом деле. Вероятно, сонет Арвера[18] во многом ее превосходит. Вероятно, Виктор де Лапрад и Жозеф Отран были поэтами более значительными, серьезными, раз им отводится столько страниц в «Избранной поэзии» рядом с бесспорными классиками, и наша любовь к не соответствующей правилам негожей поэме ошибочна. У нас дурной вкус, дурные мысли и чувства. Мы недостаточно любим наших замечательных родителей, которые готовы в любую минуту пожертвовать ради нас собой; каждый раз, когда нам говорят, что нам должны нравиться какой-нибудь человек или какой-нибудь предмет, в душе поднимается чувство протеста; и довершает нашу испорченность это восхищение скверными авторами.

Мы позабыли имя, значившееся под стихотворными строчками в приложении «Жиль Бласа» (перед тем как вернуться домой, мы по собственной воле оставили все журналы под люксембургской скамьей). Но стихи не забыли. Они начинались так:

Серенады, разговоры

Под поющими ветвями…[19]

Мысли об этой поэме и то, что мы твердили ее вполголоса в нашей комнате, толкали нас лишь к дурному – мы отложили на потом сочинение по французскому и принялись мечтать о стихосложении. Нас тревожили воспоминания о Ля-Бурбуле, нам хотелось их выразить, сохранить на долгое время. Ночное празднество в парке не желало, чтобы его красота, его пыл исчезли, развеялись и нам на долю выпала миссия продлить это торжество на множество ночей вперед. Венецианские фонари освещали ручьи до часа ночи. Как красиво они смотрелись среди листвы! Особенно те, что одиноко висели вдали возле тропинок и в гуще зарослей. Они стремительно истрачивали свои беспокойные блистательные жизни… Ими восхищались, за них опасались. Порою какой-нибудь из них – тот, что сиял милее всех, влек к себе пуще прочих и из-за редкого оттенка был средь венецианских фонарей тем, чем было имя Соланж средь остальных девичьих имен, – внезапно вспыхивал! И видно было, как в черном пламени исчезают воланы платья ослепительной танцовщицы. Мы сами были как эти праздничные светильники: радость и боль множества Любовей нас изнуряли. По центральной аллее спускалась музыка; на террасе Казино на ветру трепетали огни павильона. Быть может, от такой любви, оттого, что она так жестока и так любима, Соланж вскоре умрет…

Но постепенно, не заботясь о нас, там, где прежде мерцал свет, легли сумерки. Много фонарей уже погасло, другим стало страшно, огоньки в них дрожали. Самого дальнего больше не видно, и мы пошли взглянуть, где же он светил, и нашли его там уснувшим, теплым. Фонари гасли, люди уходили, и голоса ручьев смелели, звучали громче. С ними смешивался смех Соланж. Она удалилась с Гастоном и Вилли туда, где была тень, и мы искали ее, сопровождаемые возгласами водных потоков.

Еще следовало рассказать, притом с правильными рифмами, о проведенных в Ля-Бурбуле днях, о том времени, когда мы выходили из гостиницы и закатное солнце отворяло в горах проход, и мы видели меж неприступных скал путь, сотворенный не человеком. Следовало сделать так, чтобы позвякивала посуда за ужином под низкими маленькими светильниками, показать, как в ясном свете десяти часов утра карабкаются по склону холма карлики.

Но все это не могло поместиться в одну поэму. Попытаемся пока описать жизнь в гостинице и двух маленьких иностранок, играющих на дворе в волан…

Мы посвятили этому целый день и еще полночи, в итоге у нас вышло строф шесть, в каждой из которых было две части из девяти стоп, одна из шести, две из девяти и одна из шести. Мы решили поместить все действие в далекое прошлое – это было «детское воспоминание», и можно было б предположить, что автор – молодой человек как минимум шестнадцати лет. Мы столько пережили с тех пор: случилась бурная связь с Соланж, мы испытали страсть к торговке цветами, потом отправились в долгую поездку обратно домой. Беда в том, что нам хотелось показать в конце что-то особенно дорогое, и мы использовали для этого оборот, настолько для нас значимый, что вдруг задумались: можно ли об этом писать? И пуще того, наша формулировка представляла определенную орфографическую трудность, которую мы были не в силах решить. Мы писали:

Из двух сестер кто был мне дороже?

О том неизвестно, и это негоже.

Мать их одевала похоже.

Получалось, друг за другом шли только женские рифмы, а это серьезная ошибка в просодии. Но, быть может, последнее слово следовало считать не наречием, а прилагательным и слагать рифму как-то иначе? Ах, нам бы от всего сердца хотелось что-нибудь предпринять, тогда бы наше стихотворение строилось по всем правилам, без единой ошибки и, вероятно, могло бы удостоиться чести оказаться после нашей кончины в новом издании «Избранной поэзии». К тому же с нашей стороны довольно смело писать стихи из девяти стоп; подобное произведение – настоящая редкость, и, быть может, однажды его станут цитировать в качестве примера в учебниках по просодии.

Воодушевленные успехом, мы собрались приступить к новым темам. Теперь мы поведаем о временах прежних каникул – о Люшоне, о Брид-ле-Бене… О тенистой листве Виши, о лужайках в Урьяже сочиним мы стихи из двенадцати стоп! И так же, как думали мы о Жан-Жаке в Шармете[20], будут думать о нас у подножья гор Вануазы на влажном мосту, что дрожит в вечных криках и ледяной пыли над пропастью Баландаз. О Нуармутье, Сероглазый остров, к которому бегут голубые тропинки, земля и дома твои стоят недвижимо, а вокруг в тишайших рассветах снуют паруса, вдохнови своего поэта!

И вновь, вновь было сражение со словами. Они снова от нас ускользали. А ведь мы принимали их так радушно, впервые встречая в книгах. Слова, которые встречаются крайне редко, которые погружены в мечту, в сновидения; которые обозначают вещи с предельной точностью, называя, например, детали музыкального инструмента; которые придуманы, чтобы отобразить нюанс в последовательности событий или назвать целый класс разнообразных предметов, как то: «рангоут», «парусник»; мы все их принимали, думая: «Как хорошо это знать!», и копили в словаре своего сердца. А теперь, когда слова эти нам так нужны, они прячутся… А еще нужно вместить в один текст такое количество впечатлений, нужно заставить их как-то перетекать друг в друга, это все равно что палочкой от игры в серсо взбаламутить весь пруд. В итоге те немногие слова, что приходят все же на ум, не желают дробиться неумолимыми колесами ритма. В отчаянии мы валимся с ног… Тем не менее мы ведь знаем законы просодии! Тем не менее нам ведь удалось написать одно неплохое стихотворение…

Увы, прочитав его с большим теперь отстранением, мы поняли, что оно почти не выражает наших мыслей и впечатлений. Сложено стихотворение неплохо; если прочесть с выражением, может даже произвести некоторый эффект. Но, если все-таки присмотреться, в нем нет ничего «поэтического».

Ах! Мы в самом деле ни на что не годны, и папа с мамой правы, когда говорят, будто мы никогда не сотворим «чего-либо стоящего». Все дети нашего возраста безобразны и отвратительны. Нам прекрасно известно, взрослые зовут это «переходным возрастом». В эти годы мы более всего замкнуты, тщеславны и бестолковы; детская благодать нас покидает. Между нами и взрослыми будто встает стена. Мы их сторонимся, не хотим ничего понимать из того, что они твердят. Они что-то нам говорят, и в самых серьезных фразах мы умудряемся уловить какой-то иной, непристойный смысл; они превращаются в невинных младенцев, мы же становимся приверженцами пороков и наслаждений, познавшими бытие во всех его мелочах. Мы понимаем, что они ломали перед нами комедию о священных обязанностях и человеческом долге, и решаем тогда отыграться. Потом мы видим каждого из них идущим своей проторенной дорогой, погруженным в профессию, в дела, в семейные обстоятельства и, главное, в некую таинственную сферу, о сути которой почти никогда не говорят вслух, хотя она поглощает все их помыслы, – это деньги; деньги – это такой сложный и опасный механизм, пользоваться которым у нас нет ни прав, ни возможностей. Они же управляются с этой машиной мастерски, и вот что они с ее помощью делают: строят карьеры, которые самих их уродуют и калечат; устраивают дела, которые оскорбляют сам человеческий дух; объединяются в семьи, где такие же дети, как мы, растут в подчинении, страхе и неведении жизни. Мы видим все это, мы осуждаем их с беспристрастностью чистого духа, не имеющего никакой материальной заинтересованности в подобном мире для взрослых. Мы презираем их, мы ненавидим их, мы им завидуем. Легко понять, что и они не испытывают к нам симпатии.

Мы сами как таковые были еще более замкнутыми, еще более «трудными», еще более беспомощными перед взрослыми, нежели большинство наших сверстников. Те умели поставить себя так, чтобы их воспринимали всерьез. У них хватало сноровки и уверенности в себе; у них было ясное ощущение положения в обществе: все сразу же видели, что это наследники своих родителей. Мы же, мы до такой степени были в себе не уверены; мы не придавали значения тем условностям, что приняты среди взрослых; и мы столь мало старались понять их, что даже не утруждали себя войти с ними хоть в какие-то отношения. Глядя на нас, трудно поверить, что мы относимся к лучшим ученикам знаменитого коллежа столицы; порою даже казалось, что мы вышли из какого-нибудь захолустного сиротского приюта. Выполнив то немногое, что требовали от нас правила приличия, которым нас обучили, мы замыкались в себе, и не было никакой возможности вытащить из нас хоть слово. Даже если говорили о чем-то, что нам нравилось – о геологии, например, – мы мгновенно забывали обо всем, что знали и, не прекословя, слушали всякий вздор, который несли взрослые, по привычке рассуждая о теории катастроф. Что же касается поэзии, о ней мы вообще не говорили ни слова – это была тайна настолько же священная, как и тайна дружбы.

Но иногда, время от времени, когда мы замечали, как наши повадки отвращают от нас других, как нас недооценивают, мы пытались предстать в чуть более выгодном свете. Тогда мы демонстрировали знания, почерпнутые из школьных учебников, или же, понимая, какое значение взрослые придают деньгам, принимались говорить о папиных владениях, лошадях, автомобилях и родительской прислуге. Мы достигали при этом таких успехов, что выглядели то маленьким педантом, то сынком разбогатевшего лавочника. Решительно, мы не умели жить. До такой степени, что сами испытывали отчаянье. И чувствовали себя такими несчастными, что быстро возвращались в свои укрытия – к любви и поэзии (других авторов). В самом деле, мы могли жить счастливо лишь рядом с возлюбленным нашим другом или в во-обряжаемом обществе исполнителей серенад и их очаровательных слушательниц.

Когда сгустился первый осенний туман, мы были уже в поезде, мчавшем нас все ближе к коллежу. Мы уехали, не успев взглянуть лишний раз на ручей и позабыв попрощаться с Ликом. Поезд летит, отодвигая линию горизонта, вспарывая леса, крича на всю Францию, закутанную туманами, мечтательную, торжественную. Прощайте, деревенские пейзажи, как хорошо, но вместе с тем и грустно вас покидать. Мы часто вспоминаем о вас в городе, где нет ни одного уголка настоящей природы. Мы будем представлять вас под ноябрьским небом, в январских снегах. Если б только могли мы внезапно вернуться, чтобы взглянуть на вас зимней ночью… Ой, мы забыли коробку с цветными карандашами. Ну и ладно, купим завтра утром около Лувра другую. Есть еще кое-что, о чем мы забыли, но на этот раз уже специально, – два-три задания, которыми по глупости занимались во время каникул. Вернувшись, никто никогда не сдает заданий преподавателю, а тот никогда их не спрашивает. Сдать задания, полученные на каникулы, означает желание сделаться лучше других, стать «любимчиком», а к этому все плохо относятся. Конечно, если какой-нибудь простак все выполнит и принесет в коллеж, их у него выхватят и будут скандировать: «По-зор! По-зор!» Тогда могут вмешаться взрослые, и те похоронят задания согласно обычаю. Для этого они устроят целое шествие, пойдут вереницей по двору, напевая:

Опустили его в глину и зарыли, закопали

за безумные деньжищи на

кладбище, на кладбище…[21]

И мы сами будем идти за ними в процессии, стараясь кричать погромче, поскольку мы уже из третьего.

При мысли о друге сердце колотится… Если бы он был здесь, рядом с нами, на скамейке вагона… Путешествовать с ним, посетить вместе с ним его края, которые так далеки отсюда, что нам приходится рассматривать почтовые марки на письмах, идущих целых полтора месяца, лишь тогда мы можем себе уяснить, что добраться до него все-таки можно и, вероятно, однажды мы соберемся его проведать… Да, отыскать его там, повзрослевшего, возмужавшего; сказать, что мы его не забыли; отыскать наше детство в его улыбке, когда сам он стал уже гораздо серьезнее; погулять вместе с ним по улицам его родного города, у которого такое сладостное название и о котором мы столько мечтали… Путешествовать всегда, все время… никогда больше не возвращаться в коллеж… никогда больше не возвращаться домой…

Выйдя из здания вокзала, мы поняли, что Париж звучит все еще разлаженно. Он был похож на оркестр, когда музыканты настраивают инструменты, готовясь к жесту, что откроет путь в страну настоящей музыки. Мы вернулись среди самых первых.

Мы вновь легли на кровать, которая была более мягкой и более узкой, нежели дома. И все же там было хорошо, мы были одни, укрылись от всех, остальные появятся лишь через несколько дней. Что ж, скоро увидим, будут ли новенькие. В любом случае мы уже в Париже, мы спасены. Время вернуло нас туда, откуда прежде изгнало. Это хорошо. В его медлительности и размеренности есть свои преимущества, ему можно довериться. И все же эта мысль… Что, если оно вдруг пойдет как-то иначе, как бывает, когда ломается пружина в часах и стрелки начинают вертеться так быстро, что не успеваешь следить. Вероятно, тогда мы увидим, как плавятся горы, будто сахарные головы под дождем, и жизнь людей становится такой же короткой, как и пчелиная… Нет, следует успокоиться, прислушаемся лучше к равномерному ходу будильника…

Что он твердит? «Зав-тра, зав-тра, зав-тра?» Или же имя нашего друга? Да! Кажется, часы его знают… Ах, а теперь часы говорят иное: «Че-рез ме-сяц, че-рез ме-сяц…» Что еще такого может случиться? Сочинение по греческому? Ладно, ход стал ускоряться, за ними не уследить. Пусть себе продолжают всю ночь в одиночестве, чтобы побыстрее зазвучал новый день… Как, значит, говорилось в поэме? Там было что-то про мандолину… И лепечет мандолина! Ах! На самом пороге сна мы вдруг чувствуем счастье: послезавтра, в суматохе вечера, когда все возвращаются, в красноватых отсветах фонарей, средь пыли, в конце поворачивающего за угол коридора нашей руки коснется другая, загоревшая во время каникул…

Портрет Элианы в четырнадцать лет

Сад очень красивый. Посередине холм листвы. Две огромные древесные кроны. Ливанский кедр и дерево из мексиканской Калифорнии, единственное, которому удалось прижиться во Франции, предмет всеобщего восхищения: ствол цвета асфальта, вокруг сплошные изгибы и судороги тысячи веток густой нежной зелени, одни вывернулись, пытаясь укорениться на лужайке, нависают над газоном, другие, повыше, перевились, образуя S, словно застывшие на лету ленточки. Два гигантских растения, соединяя купы, образуют приятную тень и сеют в саду прохладу.

Сад невелик, но так же прекрасен, как разбитые средь печальных земель сады Малой Азии. На лужайке, за бамбуковыми ширмами кроется глубокий водоем, из которого брызжет фонтан. А вокруг лужайки идет единственная аллея, обсаженная тенистыми пальмами, кедрами и каменными деревьями. Железная решетка, увитая плющом и спрятанная за лавровыми зарослями, защищает аллею от вихрей пыли, поднимающихся на белых улицах. Среди бамбука на мраморной колонне красуется бюст лангедокского поэта.

Оставив палимые солнцем улицы, сюда приходят посидеть на скамейках в укрытии от мистраля, синева неба меж темной зелени кедров кажется тогда не такой пронзительной, слышится плеск воды. Ведь сад открыт для всех и образ его владельца никоим образом не печалит вид красивой лужайки, однако сюда являются, чтобы отдохнуть в тени и прохладе, утомленные души странников. Вокзал рядом. Все спешат покинуть пыльные задымленные набережные, дабы побыть в тишине и покое листвы. Здесь можно уединиться. Бродяги прекрасно владеют искусством уединения.

Но бродяги не единственные, кто часто приходит в сад. Здесь можно встретить мелких городских рантье, пожилых дам и величественных каталонских кормилиц с детьми. А еще приехавших по делам в административный центр мелких буржуа из соседних деревень и супрефектур. Когда покупки все сделаны, осталось свободное время и мысли умчались куда-то вдаль, они проводят здесь долгие часы в ожидании обратного поезда. И среди них сегодня в прекрасном саду Элиана, мечтательное дитя с матерью и маленьким братцем, который только только начал ходить.

В феврале Элиане исполнилось четырнадцать, сейчас – конец апреля. Она еще дитя. Но для своего возраста она уже высока, сильна, почти сформировалась, и вскоре мы уже не увидим рассыпанной по плечам и спине шевелюры, такой шелковистой и золотой, что всех восхищает, – очевидно, осенью мать предпишет дочери носить длинные платья. Этим летом на юге она расцветет. А пока ее юная крепость, ее деревенская стать видны всем прохожим – округлившиеся упругие ножки обтянуты черными шерстяными чулками; пуговицы на манжетах над миловидными ручками не застегиваются. И правда, надетое на ней нынче платье, шедевр портнихи из Мюрвьеля или Клермон-Л’Эро, коричневатое с белым кантом выходное платье, последняя для нее коротенькая одежка ребенка.

Элиана – молчаливая и ослепленная своими мечтами – сидит с покорным бесстрастным видом напротив вяжущей на спицах матери. Мать – маленькая худая черноволосая женщина с живым взглядом. Женщина практичная, чей ум занят одними обедами, починкой одежды, стиркой и экономией средств. Она уверена, что хорошо знает дочь, которую во всем подчиняет материнскому авторитету, однако на самом деле, как и многие родители, она совершенна безразлична к внутренней жизни ребенка и, быть может, даже не подозревает, что внутренняя жизнь вообще существует. Она всегда любила мужа, высокого светловолосого человека с немецкой внешностью, как могло показаться, сурового, однако на самом деле характер у него мягкий. Он был единственным во всем мире, чьи чувства и мысли ее занимали. Маленький мальчик, что находится тоже здесь, – нечто еще неопределенное, укутанное в белое и уложенное под плетеный ивовый козырек, малыш, который едва умеет ходить и которого Элиана должна развлекать, – последнее свидетельство верной любви, глаза у него такие же черные, как у матери. Элиана похожа во всем на отца: у нее светлая кожа, легкий румянец, как у дочерей Севера, голубые глаза, поэтому мать порой восклицает, вздыхая: «Я хотела, чтобы дочь у меня была не такая, чтобы глазки у нее были другие!» Из-за этого и многих других высказываний, капризов и материнской тирании она лишилась дочерней привязанности. Элиана страшится матери и подчиняется ей против воли.

Мать ест ее поедом, губит, и, чем взрослее девочка, тем сильнее она на нее давит.

Когда же все это кончится?

К счастью, двери мечты открыты для юной Элианы день и ночь напролет. Надо же иметь пристанище, где укрыться от того, что творится снаружи, плюс ко всему жизнь просто не может быть настолько тяжелой, ведь так? Для высокой-то девочки с волосами, словно у феи, и самыми красивыми на свете глазами, под которыми легли глубокие тени. До прошлого года она сама была феей, блуждала по волшебным дворцам, как это обычно бывает в книгах. А главное, был ведь Прекрасный принц! Ах, Прекрасный принц… Элиана так сильно его любила.

Все было, как на картине «Качели»[22]: ухватившись за веревки, он сидел на доске, она садилась рядышком, качели слегка раскачивались, затем он, отклоняясь назад, то поджимая, то выпрямляя ноги (обтянутые чулками синего шелка), раскачивал их все сильнее. Она восхищалась его силой, чувствовала его присутствие всем своим существом, голова у нее начинала кружиться, она хваталась за края кровати, чтобы не закричать от страха. Качели двигались все быстрее, Прекрасный принц уносил ее выше древесных куп, летал с нею по воздуху. Падают листья, ветки вокруг ломаются, веревки скрипят, они вдвоем мчатся по небу. И вот качели делают полный оборот, и они вдвоем падают, низвергаются в бездны.

Элиана, перепугавшись, обнимает Прекрасного принца, она целиком полагается на его могучую силу, кладет голову ему на плечо, закрывает глаза.

Но кроме качелей была еще гондола возле Лидо с венецианским господином (все тем же Прекрасным принцем), простершимся у ног высокомерной красавицы догарессы. Элиана спускалась в гондолу, она не сердилась на прекрасную догарессу, она преклоняла колени перед Прекрасным принцем, шепча ему: «Я – смиренная твоя рабыня». Где-то она такое читала.

И был еще «Обнаженный мужчина» из Малого иллюстрированного Лярусса. Дела обстояли так: зная, что за нею не смотрят, предвкушая запретное удовольствие (разум говорил ей, что это дурно), она брала с отцовского стола словарь, наконец то имея возможность насытить изголодавшийся взгляд. В статье «Мужчина» имелась анатомическая схема на две страницы. На схеме изображались скелет, нервная система, оголенные мышцы; кроме того, там был нарисован обнаженный мужчина, настоящий атлет, опоясанный узкой шкурой с густою шерстью, вид спереди и вид сзади, в бойцовской позе, так что можно было рассмотреть напряженные мускулы живота, груди, плеч и бедер.

Элиана могла бесконечно глядеть на эти картинки, порою едва касаясь их своими губами.

Она с легкостью абстрагировалась от терминов и названий различных частей прекрасного тела, от слов «окципут», «абдомен», «эпигастрий». Она представляла себе живого человека, некоего персонажа, каким был, например, Прекрасный принц, выдумывала разные приключения, романы, в которых он был главным действующим лицом. Но выдумывать быстро надоедало, ей больше нравилось просто смотреть. И она часами разглядывала «Обнаженного мужчину», правда, детей редко оставляют надолго одних.

В общем, прошел уже почти год, как Элиана перестала водиться с Прекрасным принцем и исчерпала все сведения, излагаемые в Малом Ляруссе. Теперь, со всевозможными предосторожностями, напуская на себя равнодушный вид, дрожа, как бы мать не прознала о новой затее, Элиана рассматривала мужчин на улице.

Это была настоящая школа. Вначале они все казались ей некрасивыми, а главное, какими-то безликими, неинтересными, занятыми грубыми, низменными вещами, они казались ей врагами ее видений и людьми бесполезными, словно тени или покойники. И правда, Прекрасный принц или славный греческий боец не имели ничего общего с реальностью. Однако понемногу взгляд привыкает, вкус развивается и за пределами школы; в конце концов, красоту видишь сразу, как только она пред тобой предстает; художник превосходит своих учителей, и молодая влюбленная постигает, как создавать себя самое, смотря на прохожих, полуобнаженных сборщиков винограда, рабочего, стоящего на лесах, на любовников, на чудесных созданий, узнавая характеры властные, героические, утонченные, души завоевателей и поэтов. Элиана уже не довольствовалась обожанием отвлеченных мужских образов; это культ бестелесный, нематериальный, в котором сердце не принимает почти никакого участия.

Кем был прекрасный борец без души, без мыслей и чувств? Без внутренней жизни, которая заставляет действовать, в которой можно принять участие. Элиана стала с большим предпочтением глядеть на разнорабочих, на небрежно одетых красивых парней, что трудятся на открытом солнце. Это было все то же восхищение обнаженной плотью, выступающими мускулами, плоской грудью, узкими бедрами и сильными руками. А вот толстые буржуа и правда отвратны. Идут, выпячивая брюхо, разбухшее из-за обжорства; длинные волосы не расчесаны, щеки обвисли, нос раскраснелся, взгляд бессмысленный. Когда им было по двадцать, они, конечно, выглядели иначе. И Элиана немедленно в том убедилась. К тому же мы должны довольствоваться тем, чем одаривает нас жизнь реальная, пусть порой мы это и идеализируем. Совсем недавно она открыла для себя нечто более изысканное – тот сорт красоты, что встречается среди студентов, шагающих по улицам административного центра, во время одного из коротких его посещений с матерью.

А теперь повсюду мужчины лет тридцати, месье с ухоженными бородами, взглядами уверенными, но и нежными.

Элиана рада их появлению, рада, что ходит по той же земле, что и они. Однако бедная мечтательница пока не проявляет интереса к тому, что творится на свете, к мелочам, что составляют жизнь обыденную, повседневную. Посредственность не вызывает в ней отклика. Она ждет от будущих любовников жизни, переполненной приключениями, поступков блистательных, известности, славы, почестей. И все это однажды должно прийти к ней, однако не здесь, не в таком месте. Разве сейчас она не настоящая пленница? «Ах! Когда мне исполнится двадцать!..» Она думает, в этом возрасте познаешь истинную свободу.

Она уверена, есть на свете создания дивные, превосходные, вся жизнь их – поэма, они выигрывают сражения, организуют великие народные движения, внезапно переходят от крайней бедности к сказочной роскоши, они красивы, они знамениты, они свысока смотрят на жизнь мелочную. Элиана воспитана в протестантской вере, в следующем году пойдет на причастие, во время религиозного становления больше всего ее впечатлила Песнь песней, которую она читала и перечитывала в большой фамильной Библии и знает почти наизусть. Отец, вольнодумец, часто высмеивал при ней то, что называл у святых людей сумасбродством, и сама она испытывает к послушанию и смирению лишь отвращение. Она презирает бедность и слабость и страшно боится больных. Именно поэтому ее Дивные Создания столь сильны и всегда одерживают победу. Она общается с ними в духовном мире, она их маленькая нареченная.

Однако каждой благородной душе требуется собственное тело. И Элиана выбирает среди прохожих, среди своего окружения, везде, где только можно, мужчину, в котором воплотится ее сиюминутная прихоть. Она запоминает черты этого человека, запоминает во всех мелочах его повадки, его поведение, и закрывает глаза, чтобы увидеть все это вновь. Все так же, как было с Прекрасным принцем, однако теперь действительность облачает в плоть былую фантазию, и отныне все происходит не в пустоте, а в реальности.

Элиана мечтает о том, кто существует на самом деле. У Элианы есть Возлюбленный, много Возлюбленных и целый отряд любовников. Один Возлюбленный остается всегда Идеалом, черты его смутны; но есть и другие Возлюбленные, избранные среди юношей ее городка, их черты ей знакомы, а некоторые из этих молодых людей даже знакомы с ее родителями и порой адресуют ей несколько банальных фраз. И когда она притворяется, что учит уроки и работает над заданиями, на самом деле она живет рядом с ними, сопровождает их во время тысячи странствий, военных походов и научных экспедиций. Ее воображаемыми спутниками становятся то одни, то другие.

Чаще всего она думает о них – об одном из них – по вечерам, перед сном. У каждого свой черед, своя ночь, в зависимости от настроения Элианы.

Порою она остается верна одному из Возлюбленных на протяжении всей недели.

Он ложится с ней рядом, они обнимаются, руки у нее горят, она гладит его, он в ответ гладит ее. Она засыпает в его объятьях…

Есть целая толпа таких, с кем она провела одну ночь, милые воспоминания о них быстро стираются – офицеры; цыгане, торгующие корзинами; люди из высшего света; молодой моряк.

Элиана верит в передачу мыслей на расстоянии. Верит, что ее желания, любовь не могут просто развеяться, даже не затронув души тех, к кому обращены с такой страстью. Разве они не мечтают ночами о ней? Разве ее избранные не испытывают хотя бы какого-то неопределенного удовольствия, радости? О, как ей хочется знать это наверняка, большего она и не требует. А что, если один из Возлюбленных все-таки соизволит однажды ее заметить и явится втайне, чтобы все обсудить? О, каким бы он ни был, пусть даже тот, которого желала она меньше других, если он настоящий любовник, если она и правда сможет его обнять, она тут же забудет все пустые, изматывающие мечты…

В прошлом году, когда летние каникулы близились к концу, на ферме было полно сборщиков винограда. Она обратила внимание на одного из них: штаны подвернуты выше колен, рукава рубашки подвернуты почти до плеч, рубашка расстегнута, под ней виден восхитительный золоченый торс; лицо молодое, точеное, с большими черными глазами, смотрящими с такой нежностью. Элиана попросила у него кисть винограда; она отважилась на такое впервые.

И потом ночь напролет, потея, задыхаясь в духоте спальни, ждала, когда же придет красавец, собирающий виноград.

Она говорила себе, что он услышит ее, ведь она так сильно этого хочет, зовет его всей душой, собрав всю свою волю. Было мгновение, ей показалось, что задвижка на двери скрипнула. Она села на кровати, затаив дыхание: она так верила, что сможет заставить его прийти.

Вскоре она перестала надеяться, а потом вдруг разрыдалась от гнева. Проснувшись утром, почувствовала на побледневших щеках высохшие слезы. Она долго целовала свое отражение в зеркале. Ей было себя очень жалко…

Да, если б она только встретила Возлюбленного!.. Ведь мужчинам не занимать отваги: они лезут на балконы, ломают двери и рискуют жизнью, чтобы побыть какое-то время с объектом своей любви. Увы! Элиана пока лишь маленькая девочка с рассыпанными по спине волосами и в коротенькой юбке, а мужчины не выказывают особых знаков почтения маленьким девочкам «комильфо», которых, впрочем, всегда сопровождают мать или бонна. Прекрасные глаза Элианы с залегшими под ними тенями… стало быть, мужчины не понимают языка, на котором вы говорите с ними?

Да, если б она только встретила Возлюбленного!.. И, быть может, тогда она бы сама от него ускользнула, не в силах отказаться от прежних мечтаний…

– Элиана! – зовет мать с сильным акцентом жительницы Минерву а.

Элиана вздрагивает:

– Да, мама.

– Опять ты витаешь в облаках! Чего ты снова сидишь как клуша, уставившись в одну точку? Сходи лучше погуляй с братцем в тени вдоль лужайки и будь осторожна, главное, будь осторожна…

Элиана подчиняется; она встает, берет за ручку маленького брата и ведет к весам под каменными деревьями. Как далеки ее мысли от матери, брата, прекрасного сада!.. Если б она только встретила Возлюбленного!..

Однако же на деле это будет только началом счастливой жизни, бесконечных каникул. Она не станет его любить; или, еще лучше, она полюбит его, но сохранит независимость, отдаст себя только наполовину. Он же будет принадлежать ей полностью, беззаветно. Она желает, чтобы он наконец явился и пробудил ее, так желают прочесть книгу или отправиться в путешествие в далекие страны. Но это настолько важнее путешествий и книг!

И вот еще что: проверить с помощью опытов, какое место можно занять в жизни этих незнакомых созданий на самом деле; попытаться над ними властвовать; стать целью и смыслом их жизни.

Она не скажет ему, как Прекрасному принцу: «Я – смиренная твоя рабыня…» Хотя, может, когда-нибудь и скажет, но при этом солжет.

Быть «любовницей», чьей-нибудь «любовницей»! В Минервуа крупные виноторговцы имеют по две семьи. Об этом твердят чуть ли не каждый день в присутствии Элианы. Она часто слышит, как жены жалуются, что вынуждены делиться, как они ненавидят любовниц. «Эти девки, пока не сдохнешь, не успокоятся!» – говорит мать. Но ведь известно, что мир презирает, ненавидит и чернит все чистое и возвышенное, что выходит за рамки его тягостного здравого смысла и природной низости. Элиана это поняла, и ее трясет от ярости и поруганной гордости, когда мать говорит: «Да стань же ты наконец как все!» – или когда признается особам, пришедшим с визитом: «Ах, боже мой! Из-за дочери у меня столько проблем! Ничего не может сделать сама! Она никогда не будет как все!» – «О нет! – думает Элиана. – Я никогда не буду как все!» И втайне жалеет любовниц и восхищается ими, чувствует в них сестер, способных ее понять. Жалкие интрижки неотесанных жовиальных торговцев захватывают ее с такою же силой, что и великие страсти героев Жорж Санд, несколько томов которой она тайком прочитала, обнаружив их в глубине шкафа, стоящего в спальне.

Элиана приподнимает маленького брата и тихонько целует. Потом напевает вполголоса. Спрашивает себя: «Ведь могу же я кому нибудь нравиться?» И вновь думает о милых песенках, в которых говорится о белокурых красавицах, о тех песенках, которые она не осмеливается петь при матери; когда же их поет кто-то еще, она всегда немножко краснеет, словно это о ней: «Мой белокурый ангел!» и «Царица лета вдали от света». Вот что-то по-настоящему волнующее!

Элиана вдыхает всей грудью и запрыгивает вдруг на платформу весов; она сразу жалеет о таком ребячестве, поскольку заметила, как в сад только что вошли два молодых месье.

Они медленным шагом идут по аллее вокруг лужайки. Окинув их взглядом, Элиана выносит вердикт: это из толпы тех, которые ей по-прежнему безразличны и которых она не запоминает, два обыкновенных месье.

Она думает о студенте, которого недавно встретила на рю де-ля-Лож. Небрежно надетый на густую черную шевелюру берет с красным околышем; широкий и чистый лоб. Она ясно видит каждую его черту; то, как беспечно он шагает по улице. Почему она никогда не осмеливается смотреть людям в лицо? Что с того, если они поймут, о чем она думает? Так даже лучше – будет почти началом интриги, тайной, соединившей ее с безвестным прохожим. Если бы она все же осмелилась… Если бы осмелилась заговорить с кем-нибудь. Это бы помогло ей не быть больше для матери тупым козлом отпущения; она по-прежнему оставалась бы послушной и не роптала, но в переполняющих, оглушающих волнах протеста она бы думала тогда… о нем же, в конце-то концов! И мысли бы эти за нее мстили и успокаивали.

Двое молодых людей только что прошли мимо Элианы. Она посмотрела им в лицо – тому и другому – без каких-либо намерений, только чтобы поупражняться. Но ее взгляд встретился с взглядом невысокого молодого брюнета, который шел слева, ближе к лужайке. Она взгляда не отвела; и он смотрел на нее довольно долго, продолжая что-то говорить собеседнику.

Элиана все еще думает о матери, но уже без гнева, скорее с отчаянием: она претерпевает ее, как претерпевают долгую болезнь, заточение. «Эта особа» заставляет ее донашивать свои старые ботинки под предлогом, что размер у них одинаковый; Элиана твердит себе, что лучше б ходила босой. И снова идут мимо они; пошли уже по второму кругу. И снова взгляд молодого брюнета встречается с взглядом Элианы. И, поскольку она чувствует себя смелее, они несколько мгновений глядят друг на друга. Он любуется свежестью ее щечек и красотой глаз с залегшими под ними тенями; в ее взгляде сквозят удивленье, счастье, порою стыд, порою дерзость; глаза то прикрыты, то широко раскрыты, они отвергают, они манят. Кажется, все мерцает, трепещет.

Второй молодой человек ничего не подозревает. Он что-то объясняет приятелю: «Ты пойми, Люсьен…» Элиана думает: «Его зовут Люсьен. Твое имя подобно чарующему аромату». И она идет чуть впереди Люсьена, якобы для того, чтобы подольше погулять с малышом.

Но вот мать, оторвавшись от вязанья, поднимает голову и в тот момент, когда Люсьен должен поравняться с Элианой, кричит:

– Элиана, не уходи далеко!

Элиана поворачивает обратно. «Он слышал, теперь он знает, как меня зовут». И, не ведая почему, она испытывает счастье.

И Люсьен с приятелем продолжают ходить кругами возле лужайки и каждый раз, встречая Элиану, вновь обмениваются с нею взглядами, становясь еще ближе. Что может он о ней думать? Кажется, деревенское платье, выглядывающие кое-где краешки простенького фестона, благопристойная миткалевая юбка, чулки крупной вязки и стоптанные материнские ботинки его не отталкивают. Ах! Люсьен, вы не красавец, но в данную минуту вы – самый любимый, ибо первый, кто на нее так смотрел!

Теперь она вернулась к матери. Обе стоят в нескольких шагах друг от друга; и малыш, которому кажется, что все вокруг мчится и кружится, неловко ковыляет от матери к сестре. Элиана наклоняется к нему, длинные волосы ниспадают в разные стороны. Она восклицает: «Ой, какой он у нас забавный!» Мимо идет Люсьен, он совсем близко. Тогда она с поспешностью добавляет, будто продолжая разговаривать с малышом, но на самом деле лишь для Люсьена, несколько слов из книг, несколько слов, ведущих в саму бесконечность: «Как же я тебя люблю!» Но каким голосом – сдавлен ним, приглушенным от страха, глухим, каким-то глубинным от волнения при таком-то признании, ее первом признании! Но все вокруг было как прежде, естественный ход вещей не претерпел никаких изменений; солнечный луч высвечивает в водяной пыли над водоемом цветную радугу. Какой ясный, прозрачный воздух! Ничто не знаменует собой этого события в жизни Элианы. Ей еще слышатся собственный голос и только что произнесенные пугающие слова, они похожи на раскаты уходящего грома…

Наконец она успокаивается. Мать не заметила, в чем скрылась уловка; быть может, она даже не слышала. Но Люсьен понял; вот снова он идет мимо, и его взгляд это подтверждает. Ее будто уносит поток. Свершилось! Кто-то узнал ее чудесную тайну.

И она смелеет. Скоро оба приятеля вновь пройдут рядом. Она идет перед ними, несмотря на запрет матери, кричащей, чтобы она не переутомляла ребенка и вернулась сесть рядом. Она ничего не слышит. Она оказывается между лужайкой и Люсьеном, пространства слишком мало, чтоб разойтись, и он случайно ее задевает. Она все просчитала. Люсьен кланяется, шепчет: «Простите, мадемуазель». Элиана решает послушаться матери.

Расположившись на стуле с малышом на коленях, она поднимает голову и видит, что Люсьен с приятелем выходят из сада. Она думает: «Теперь у нас с Люсьеном есть тайна. Я люблю, я любима». Опять-таки, нельзя требовать от жизни слишком многого.

Обратный поезд, которого они ждут, скоро прибудет на станцию. Элиана, успокоившись, печально улыбается: «Прощай, Люсьен!» Он скрылся за поворотом.

Унес ли он с собой что-то еще, кроме воспоминания о детском признании и множестве голубых трепещущих взглядов?

Тайные «Детские»

«Гвенни совсем одна»

Сад, в котором Гвенни потеряла мячик, был неказистым и маленьким. Под трехстворчатым окном – квадратная лужайка; рядом – узенькая аллея; вдоль стен и решетки – грядки; ближе к дому – оранжевые, желто-золотые, ярко-алые, карминовые настурции, которыми Оливия украшала стол.

Все дни той жизни погода стояла прекрасная; маленькие виллы смиренно грелись на солнышке. Солнце заполняло счастливые, чего-то ждущие комнаты, смежившие свои веки, раскрывшие губы. Пыль на Стаффорд-роуд тоже была смиренной – машины проезжали, не оставляя даже пыльного следа. Стаффорд-роуд пролегала вдали от жизни – надо было долго идти, повернув направо, чтобы Маркет-стрит в самом деле превратилась в рю дю Марше, с пресно пахнущими мясными лавками, со снующими домохозяйками и шумными овощными магазинами; с левой стороны, после поворота, стояли еще красивые ряды прямых вязов, целая стена из круглых и шелестящих листьев; только потом начиналась улица приволья, по которой возвращались по воскресеньям немного навеселе после имбирного пива, держась за руки, парами, и девочка махала прутиком, отданным ей мальчиком в кепке. А на вилле Флоранс на Стаффорд-роуд было тихо, словно в раю. Разве что ветер, летевший с Атлантики и давно утомившийся после стольких препятствий, шевелил порой на лужайке травку.

Там я, наверное, единственный раз за всю жизнь чувствовал себя дома, на той вилле, где мне ничего не принадлежало, кроме моего одиночества, в гостиной с тяжелой мебелью, обтянутой плотными тканями грубой расцветки, с бездушным фортепьяно, юбилейным портретом королевы, юбилейной чашкой (разбитой и склеенной – дурной знак) и фотографиями угрюмых заурядных людей. За большим столом с претенциозными завитками было неудобно читать, писать, неудобно даже просто облокотиться. Но именно в этом углу, среди книг, бумаг и свежих настурций, после долгих и скверных лет взросленья и отчаянья, я наконец то мог снова уединиться и пребывать в тиши, обретя во всем уверенность, сконцентрировавшись и не ощущая никакой пустоты, чувствуя силу, способную противостоять целому Миру.

Широкий Бульвар простирался снаружи меж маленьких серых домишек с аккуратными палисадниками, напоминающими кукольные, устроенные на дощечке, где средь дорожек из приклеенного песка на мокрой вате растут клочочки газона. Тянулись тротуары, усеянные пятнами синих теней от низкорослых деревьев. А в самом конце, справа и слева, была всегда прохладная, свежая Хай-стрит со стеклянными стенами, за которыми виднелось множество прекрасных вещей: модные наряды, галстуки, книги, дальше – полки бакалейных товаров, роскошные винные бутики, универсальные магазины. А на повороте – море, песок, солнце и ветер врывались внезапно прямо в самую душу, наполняя ее до краев. И дальше повсюду был ветер, даже в городском саду среди стен из вьющихся роз вы чувствовали, ликуя, как он нашептывает вам свои откровения.

И дни напролет было так: хлопающие занавески; на дне любого раскрытого ящика – сплошное сияние; под каждой дверью – солнечный омут; залитая светом, шелестящая листва, отражающаяся во всех зеркалах и витринах. Если же пойти к морю, его скроют из вида шляпы и зонтики. А пляж был усеян ярмарочными палатками, на подмостках пели и плясали Пьеро в белых блузах и белых штанах, с надетыми на голую шею высокими брыжами. В деревянной раме болтали, тряслись и ходили в разные стороны безногие Панч и Джуди[23], а рядом сидел пес в цветастом воротнике, уныло смотревший умными глазами на зрителей, давно привыкнув к выкрикам кукол. Средь песка и ветра оркестры наигрывали модные в то время мелодии; порой появлялась Армия спасения и, подняв красно-синий флаг, ревела гимны; прохожие узнавали их издали и принимались вторить.

И все это был Юг, где от моря оставалось лишь подрагивающее средь песка небольшое синее пятнышко.

И тени все кружились одновременно, и падавший на улицы свет обрел качества человеческие. И на двух длинных пирсах из окрашенных белым железа и дерева, где стояли кафе, концертные залы, ярмарочные палатки, люди все ходили, и смеялись, и пели. Большие белые пароходы, направляющиеся в Кардифф, в Клеведон, в Илфракомб, причаливали у пирсов или отчаливали, задумчиво напоследок вздыхая. На Бирнбек-пирс – дальше набережной, что идет вдоль скал, где растут мирты и темные растения жарких стран, – американские горки, тобогган, тир, лотерея, автоматы, в которые кидают пенни, карусели с деревян ными лошадьми открыты до поздней ночи, и в сильном ветре, пришедшем прямо от Америки, доносящийся из толпы женский смех напоминает утиное кряканье. Нет, днем не стоило даже пытаться приблизиться к морю. Но на рассвете, когда я выходил на пустынные улицы, шел на восток и солнце лишь едва выбиралось из облаков, я видел пространства вод лиловых и белых, невесомых, что были тише небес, и так же, как город, ждали они яркого дня. Из вод и небес выступали две громадины, две серебряные скалы; одна – похожая на уснувшего в волнах мамонта, другая – на затопленный первобытный жертвенник или, быть может, на усыпальницу, правда, ложе гигантского исполина оказалось пустым. А в самой дали, в небесах и волнах, позади синих полотнищ, подернутых летней дымкой, собрались тысячи гор Уэльса, мир иной, в котором я побывал, страна водопадов, зеленых округлых холмов и темных церквей, почти похороненных в поросших листвою ложбинах.

Я подолгу оставался на пляже, наблюдая, как день вновь завоевывает каждую ямку среди песка, вновь возжигает каждую крупицу в слюде, каждый всплеск на воде. Разве все это не воспользуется уединенной встречей, чтобы одарить меня вечной отрадой, покоем? Я ждал. У всего появлялись, вытягивались тени; на дорожках набережной трещины становились чернее. Я смотрел в сторону города: выходящие на море квадратные окна, особо внимательные к тому, который час, следили за мной с опаской. Я вернулся на виллу Флоранс по бульвару; деревья, сады оживали; дома с опущенными занавесками стояли еще совсем сонные. Из беспорядочной зелени, карабкающейся по лоскутному покрову зари, вдруг выпорхнула какая-то птичка. За высокими колоннами синих теней пряталось красное здание публичной библиотеки. Мостовая сквозь сон откликалась на мои шаги чересчур гулко.

Когда я подошел к дому, Оливия была уже в саду, меж синих поволок рассвета, золотистый ее шиньон съехал на затылок. Она собирала цветы, чтобы поставить букет на мой стол, и каждый срываемый цветок подносила к губам.

– Вы целуетесь с цветами, Оливия?

– А как можно не целовать их, месье?! Они такие красивые!

И вот она уже торопится вернуться на кухню, не оглядываясь, поскольку она покраснела. В этот момент нищий в лучах солнца на Стаффорд-роуд поднимает напыщенный и высокопарный корнет-а-пистон и начинает играть Гимн № 226. Гимн № 226 сопровождает мое утреннее чтение Вергилия; створка окна приподнята; ветер треплет большую белую занавеску.

После завтрака часто бывает поход с приключениями среди сутолоки десяти утра. Поводом служит заказ каких-нибудь продуктов у продавцов. Уже возвращаются с моря. Рослые некрасивые девушки с суровыми лицами идут медленно, на плечи накинут халат, ноги в сандалиях, тусклые волосы не расчесаны. Молодые люди, оборачиваясь, зубоскалят. Торговые палатки. Продавец вина пытается подсунуть, чтобы я подписал, прошение о пересмотре бюджета; приятель, торгующий книгами, заявляет, что ничего не понял в последнем стихотворении Редьярда Киплинга, хотя оно ясно как божий день; а гарсон в бакалейной лавке – он ведь поможет, не правда ли? – с лукавым видом сразу же берется отнести сверток на виллу Флоранс – он строит куры Оливии.

Вдруг оказывается, на пляже и набережной, сияющих так ярко, что глазам больно смотреть, полно народа, толпа все время куда-то движется, на пирсах, идущих вдаль над Атлантикой, скапливается вся бедная радость, вся человеческая вульгарность. И на пороге сверкающего небытия, которое представляет собою море, царит скучный оттенок оголенной плоти.

И вновь гостиная, в которой время течет тихо, спокойно. И не хочется думать больше ни о чем другом, как о уединении. Юноша из Бристоля, которому я давал уроки и который приходил дважды в неделю, чтобы, запинаясь, бормотать с трогательным акцентом фразы «Прокаженного из Аосты»[24], отбыл обратно в Бристоль, так и не выучившись правильно произносить мое имя. Он был единственным в городе, кто знал, как меня зовут. Даже для моего приятеля, торгующего книгами, я просто съемщик виллы Флоранс, болтливый клиент, которому что-то не по душе в викторианских романах.

Никто из тех, кого люблю я и кто любит меня, никто из тех, что мне пишут и обо мне думают, – никто не может в точности знать, где я, никто не может представить, что меня окружает и какова теперь моя жизнь. Никто не обращает на меня внимания в толпе, куда я порой захожу, никто на пляже, на пирсах. И часто я чувствую себя до такой степени безвестным и от всего отрешенным, что, кажется, стал невидимкой. Я словно «развоплотился, торжествую теперь, умерев»[25]. Если для нас так ценно все, что с ней схоже, получается, смерть сладостна?

Из комнат не доносится ни малейшего звука, однако я знаю, что в доме обитает еще и женщина. Всякий раз, когда у меня была прислуга, я чувствовал себя лучше. Женщина в моем доме, женщина, подчиняющаяся мне, мужчине, недостойному ею повелевать, – вот что удивляло меня беспрестанно. Даже старая Грация, забиравшая у меня одежду для своего зятя; даже толстуха Ампаро, от которой нестерпимо пахло, когда было очень жарко; даже страшная Мария, костерившая меня перед гостями, – даже эти не смогли вселить в меня мысль, что давать женщине поручения – это естественно. Вероятно, к тридцати годам я научился вести себя так, чтобы меня уважали и как-то обслуживали, но все ж не избавился от прежнего бестолкового донкихотства. Это женское повиновение приводит меня в такое же замешательство, что и высочайшая умудренность, – мне кажется, что выплачиваемое мною жалованье никак не может соответствовать выполненной работе, что я получаю что-то даром, бесплатно, – быть может, речь здесь как раз об испытываемом ко мне уважении или о том, что другой человек должен думать и делать, сообразуясь с чужой для него жизнью (зажигать огонь, готовить еду), и в результате слышишь простые слова: Breakfast is ready, sir.

Что ж, со своей стороны я стараюсь этим дарам соответствовать. Прежде всего, следует делать как можно меньше замечаний, правда, их все равно получается слишком много; никаких вольностей, особенно с хорошенькими молодыми девушками, как Оливия; никаких комплиментов, даже тогда, когда случай располагает, – тогда все приличия соблюдаются, стыдливости и целомудрию оказывается должное уважение; и никаких поручений, внушающих отвращение, никаких бесполезных просьб.

Решительным образом не я играю главную роль в доме. Пока я теряю время за чтением или в мечтаниях, не приносящих никому пользы, Оливия, как все хорошие служанки с начала времен, убирается в комнатах и готовит пищу. Это Оливия подает мне каждый день хлеб, и вся жизнь на вилле Флоранс освящена ее присутствием и покорностью. И я даже не решился просить ее, чтобы она оставалась по вечерам, когда все дела сделаны, чтобы немного поболтать в гостиной. И тем не менее я хозяин на вилле Флоранс и за опущенными шторами могу делать что захочу. А с подобной просьбой я мог обращаться к горничным, бывшим уже в возрасте, к Анни Гуд, например, которая прожила двадцать пять лет в Америке, была человеком опытным и обладала чувством собственного достоинства, подобно истиной даме. Ей было за пятьдесят, на лице морщины, она носила очки, к ней вполне можно было приблизиться и отнестись как к равной. Оливия, с белой кожей и своим золотым шиньоном, была служанкой чудесной, и я не мог рисковать, желая поговорить с ней подольше только потому, что она у меня работала; больше того, я по простому малодушию не встаю, дабы выказать ей свое почтение, когда она входит в гостиную.

За все это я получил награду. Я уехал на несколько дней на экскурсию по Уэльсу. Был один и очень устал, когда вернулся в гостиницу Angel Hotel в Абергавенни. И вдруг подумал: надо написать домой, сказать, что возвращаюсь завтра вечерним поездом в 20:40. И, после некоторых колебаний касательно формулировок, начал так: «Дорогая Оливия…» – и далее ограничился тремя ясными сухими строчками. Но, написав их, понял, что привязался к вилле Флоранс и Оливии и испытываю чувства деликатные, тонкие. Оливия была «той, что ждет и думает обо мне», женщиной, прибирающей дом к приходу мужчины. Я не испытывал нелепой нежности к этой крепкой, пышущей здоровьем саксонской девахе; это было что-то глубинное, первичное простейшее чувство, чувство мужчины первобытных времен, возвращающегося с охоты и думающего о женщине, ждущей его в пещере, поддерживавшей огонь и думающей о нем. Правда, охота у меня была ботаническая.

За свое одиночество я тоже обрел награду: мне было послано нежнейшее существо во всем мире. Однажды во второй половине дня кто-то позвонил возле калитки, минуту спустя вошла Оливия:

– Месье, к вам пришла какая-то девочка.

Какая то девочка, «совсем одна, одна-одинешенька», как в лондонской песенке. И Оливия позабыла спросить, что именно та хотела.

– Пусть войдет. Посмотрим, что ей понадобилось.

И вот я гляжу, как по саду пробирается букашка на длинных ножках в черных ажурных чулках, в коротеньких своих юбках под коротеньким белым пинафором, все тельце и ручки завернуты в этот гладенький пинафор, словно кулек с леденцами, словно букет. И я начинаю волноваться еще пуще, чем если б видел, как по саду шествует генерал в галунах и перьях. И когда она встает передо мной в гостиной с уродливой мебелью, я теряю дар речи, чувствую себя никчемным ребенком, который не решается взглянуть ей в лицо.

– Чего же ты хочешь, девочка?

Она играла в мяч, и тот перелетел через ограду. Не мог бы я пойти отыскать его в зарослях?

Я усаживаю ее в кресло и радостно бегу в сад: наконец-то я могу кому-нибудь услужить, впервые с тех пор, как уехал бристоль ский юноша, которого я учил (с помощью Ксавье де Местра) французским словам.

И маленькая девочка, пользуясь тем, что осталась одна, сразу же надувает большой, красивый, блестящий пузырик слюны, то выдыхает воздух, толкая пузырик меж губ чуть повыше, то вдыхает, почти проглатывая слюну, чтобы новый блестящий пузырик получился еще больше, еще красивее. Но когда я вдруг возвращаюсь, застигнув ее врасплох, ей становится стыдно, пузырик лопается, роняя на исписанную мною страницу каплю драгоценнейшего бальзама.

– Не могу его отыскать.

Она удивленно глядит, повернувшись ко мне лицом, чуть вытянутым, напоминающим по форме миндаль; такие же, слегка удлиненные очертания и у рта, глаз, ушей. Голова чуть откинута назад, словно под весом коротких и плотных тугих темных косичек, напоминающих ручки корзины, сплетенные будто специально, чтобы удобнее было носить ее все время с собой. Серые глаза широко раскрыты.

– Ой, правда?

У меня хватает сил только на то, чтобы повторить:

– Не могу его отыскать.

Она думает, потом говорит с серьезным видом:

– Может, он застрял меж веток плюща на стене?

Об этом я как раз не подумал. Возвращаюсь в сад, она медленно идет следом, прирученная степенная фея. Наконец она замечает мяч, я его достаю; однако мячик весь в паутине, и нужно снова зайти в дом, чтобы Оливия его вытерла.

– Как вас зовут, моя дорогая… – Я запинаюсь: а можно сказать «моя дорогая» ребенку двенадцати лет, которого видишь впервые? Исправляюсь: – Мое дорогое дитя?

– Гвенни. – Она сразу заулыбалась, словно в вопросе или ответе было что-то смешное.

И я тоже ей улыбаюсь, но глупо, в отчаянии, как маленький мальчик, который хочет с нею играть, но ему мешает нелепый недуг. Мой нелепый недуг непростителен, и состоит он в том, что я – взрослый.

Однако она прекрасно поняла, что я хотел сказать, поскольку, улыбаясь, смотрела мне прямо в лицо. Ах, как бы мне хотелось взять ее за косички, как берут щенка за загривок, и посадить к себе на колени. Но это причинит ей боль и вдобавок перепугает.

– Вы – дочка соседей?

Она отвечает «да» и глядит на меня, все еще улыбаясь. Оливия возвращается с вытертым начисто мячиком, и Гвенни, поблагодарив нас, уходит. А мне так хотелось, чтобы она еще побыла со мной какое-то время, хотелось напоить ее чаем, угостить клубничным вареньем. Я не осмелился ее пригласить. И вот я снова чувствую себя бедным старым холостяком, довольствующимся тем, что может издалека любить чужих детей. И снова я буду мечтать, как прежде, и в мыслях вернусь в городские сады, поближе к школьным дверям, к «детским уголкам» на пляжах; буду мечтать о маленькой Гвенни, которая живет где-то рядом и которой я отдам всю свою жизнь, которая будет моей дорогой девочкой и свидетельницей моего бытия, моим вожатым и моей Дамой. Некоторые из девочек порой меня понимают и подходят поближе. Я знал великую дружбу и даже влюбленность! В садах Кенсингтона и в жалких скверах вокруг Коммершиал-роуд, где играют в пляж на куче песка во дворе за оградой, перед высокой дощатой стеной, покрашенной в черный цвет и изображающей Океан. С давних пор беседы со взрослыми меня удручают и отдаляют от самого себя, я радуюсь встречам лишь с самыми застенчивыми маленькими мальчиками и самыми кроткими маленькими девочками. Мне бы хотелось, чтобы жизнь проходила в окружении таких вот детей, чтобы вся она прошла пред их взорами. Но за ними приходят матери, и они удаляются, не оборачиваясь, оставляя меня одного.

А Гвенни, она из тех девочек, которые все понимают? Она вернулась! Когда я читал, мимо окна метнулась тень и что-то упало посреди лужайки. Потом раздался звонок. Это Гвенни! Теперь мы здороваемся за руку. Так она возвращается два-три раза в неделю, однажды даже пришла в воскресенье, наверное, чтобы показать мне платье из белых кружев. Она нарочно кидает мячик за стену? А как же ее отпускают так часто ко мне одну? Она могла бы прийти тайком? Этого я не узнаю. Она довольствуется тем, что сидит какое-то время, смотря мне прямо в лицо, болтая своими длинными ножками и улыбаясь. Мы обмениваемся лишь несколькими фразами; когда же она уходит, ее вдруг охватывает смех, которого я не понимаю. Порою я пересекаю всю Стаффорд-роуд, только чтобы взглянуть на нее в саду у соседей, но, проходя мимо, никогда ее там не вижу. Она – Маленькая Девочка из Ниоткуда. Мы с Милу познали эту смутную, расплывчатую любовь, прятавшуюся от нас самих, любовь к маленьким иностранкам на детских балах, в залах курортных отелей.

И вот однажды она говорит:

– Я ухожу.

– Что ж, тогда до свиданья.

– Нет, я ухожу навсегда. Мы возвращаемся в Нит.

Мы едва начали узнавать друг друга, и мне хотелось еще о стольком ее расспросить.

Она встала, разгладила складки на юбке и подставила щечку. Я проводил ее до калитки.

– А что же мячик?

– Он мне надоел, он уже совсем старый. Прощай, мячик!

И она ушла, не засмеявшись.

Так она оставила меня, как оставляли другие – Мейбл из Хаммерсмита, которая каждый летний полдень гуляла с маленьким братом по солнцу и жаркой расплывчатой тени на Брод-уолк, и Лили из Фулхэма, и Руби из Челси, которых я никогда не забуду.

Как росли последние две девочки, я не видел. Когда им было четырнадцать, я все еще водил их с материнского разрешения в кинематограф и цирк. Лили была неразговорчива и лжива, а поцелуи Руби – одно из лучших воспоминаний за всю мою жизнь. Невинные, доверчивые, нежные губы касались меня, выдыхая тепло и сообщая, что маленькая девочка относится ко мне с большим уважением и очень ценит. А я этого совсем не заслуживал. Я с радостью вспоминаю, как ждал возле Гайд-парк-корнер, под окнами темной больницы, караулил, следил за приходящими омнибусами № 1 и № 15. Ждал и потом, возле расцвеченных витрин «Хэрродс», когда они обе пошли туда в отдел моды. Я не видел, как они росли; они были для меня всегда моими дорогими малышками. После долгого отсутствия я оказался на вокзале Виктория и, поскольку магазины уже закрывались, сразу направился к «Хэрродс» и ждал там в желтом свете у входа, не двигаясь, средь снующих теней.

Первой вышла Лили. Она всегда заплетала светлые волосы в две густые косы, завязывая их черной широкой летной, носила коротенькие юбки и ажурные чулки. Но сейчас на ней была шляпа с очень большими полями, а в руке покачивалась огромная дамская сумка. Она подошла ко мне, демонстрируя ноль внимания, фунт презрения. Говорила, чеканя слова, слишком громко и с той непринужденностью, которая удерживает собеседника на расстоянии.

– О, Руби сейчас выйдет. Боюсь, правда, она не сможет составить сегодня компанию, у нее ведь есть молодой человек. Ну, вы меня понимаете. Он ее как раз дожидается. Вон он, видите, слева. Но дома о нем ни слова, иначе отец ее прибьет.

Она выросла и поправилась; нежных тоненьких сухожилий на шейке сзади больше не различить.

Появилась Руби; она сразу направилась к своему молодому человеку и встала возле него на мысочки, чтобы поцеловать. Потом подошла к нам и, смеясь, протянула мне руку:

– Я так рада…

На голове шляпка, светлые волосы по-прежнему до плеч, теперь чуть сутулых, на прядке у виска бантик; прекрасные глаза – взгляд светлый, далекий – глядели, как раньше, немного пугливо, словно летели две дикие птицы над океаном. Подросла она лишь немного.

Меня представили ее молодому человеку.

– Как делы? – сказал он, как бы ни о чем не спрашивая. И протянул мне длинную, костистую, красную руку.

Очертания губ нечеткие, нос слишком короткий и на конце тоже красный. Все лицо его напоминало мне только что вскрытый фурункул. Руби была явно рада, что они вместе. Без всякой застенчивости, попрощавшись, она увлекла его за собой. А ее молодой человек сказал:

– С такими детишками не забалуешь!

Лили, стоя напротив меня, смотрела в землю.

– Мне пора.

Я подошел чуть ближе.

– У вас тоже кто-то есть, Лили?

Она подняла на меня взгляд, в котором отразилась вся безжалостная уличная наука Лондона.

– Иногда, – недоверчиво проговорила она. И, поскольку я был другом семьи, добавила: – Мать знает… Видите ли, мы с Руби уже не такие подруги, как прежде.

– Из-за молодого человека?

– Нет, не из-за этого. Из-за другого. Или же скорее… – Она на мгновенье нахмурилась, во взгляде читалось презрение к тому факту, что две девушки могут ссориться по столь незначащему поводу, то есть из-за мужчины. – Скорее из-за того, как она повела себя по отношению ко мне в этой истории. Теперь у меня другая подруга… Мне бы хотелось вас с ней познакомить. Думаю, вы бы поладили. Волосы у нее такого же цвета, как у Руби, и она чуть повыше. Ладно! Мы с вами еще увидимся. А пока до свиданья.

Я промолчал. Обе они начали вращаться в свете и избрали в нем для себя какие-то роли – так покупают бесполезные вещи в ярмарочных палатках. Они растеряли свою возвышенность, и за всем, что они успели сказать, угадывались интриги в цеху, любовные записочки, свидания. А детство осталось в прошлом, о нем позабыли, хотя носили его как убор из драгоценных камней, как защитную броню, и хранили до того времени, пока бедра и ноги не располнели и нельзя было уже надеть короткую юбку.

Я промолчал и пошел сквозь мир, в котором невинность, как таковую, никто не любит.

Мне не следовало печалиться… эти прогулки, встречи без всякого подтекста, вечера с двумя детьми в кинематографе – что все это для меня значило? Я никогда не говорил об этом ни с кем, даже с друзьями, которые могли бы увидеть меня с Лили и Руби. Но вдруг я почувствовал, что самое важное в моей жизни закончилось. И я опечалился. И когда Гвенни ушла навсегда, я опечалился еще больше.

Я мог бы и дальше жить на вилле Флоранс. Но Гвенни вырастет и больше не будет той одинокой душой во дворце детства. Все о нем забывают. Забывают свой доверительный смех; движение головы, когда взгляд поднимается выше, к умудренным взрослым; жест, которым откидывали назад тяжелый сияющий локон, все время спадавший на раскрытую книгу.

Урок был ясен. Таким образом жизнь, время и любовь забирают их у меня одну за другой, и я все больше и больше устаю от нелепой бесплодности всего, что далеко от невинности. Вот почему я обращаюсь к вам, сладостный невидимый друг. Я просил вас научить меня, как услышать ваши советы, какие шаги предпринять… Но я не думал о вас как о ком-то, кто в самом деле находится рядом. Это вас я искал среди детей. Я буду вас любить – не как милую выдумку, но как самую действенную реальность. Я знаю, что вы нежнее и чище всех маленьких девочек, которых я любил из-за их чистоты и нежности. Я знаю, что самые светлые детские лица – лишь смутное отражение вашего сияющего лика. Как тут не испытывать снова великой гордости, что порою охватывала меня, когда я протягивал руку прекрасным детям, как не испытывать гордости еще большей от знания, что вы идете рядом с мной – вы, что прекраснее самого красивого существа, которое можно увидеть? Ах! Часто, идя по улицам, я держал одною рукой и трость и пальто, чтобы другая рука оставалась свободной и вы могли за нее держаться. Не дозволяйте мне удаляться от вас, и в шорохе моих слов и среди моего одиночества сделайте так, чтобы я чувствовал ваше присутствие. Давайте оба однажды станем вместе детьми у ног того, которого любим, когда скрывающий вас от меня мрак рассеется и я буду столь мудр, как и вы.

Ибо уже много лет, как с меня довольно разыгрывать из себя взрослого. У меня это слишком скверно выходит. Я пытался вовлечься в их мысли, интересоваться тем, что интересно им, но не получилось. Я пытался смотреть на вещи так же, как смотрят они, пытался разделять с ними их серьезные взгляды, их устремления и амбиции, но ничего не вышло. Быть может, я ошибаюсь. Единственными радостями для меня были картинки, игрушки, образы, мечты поэтов и утаенная ото всех любовь. Постарайтесь только меня не расстраивать, пусть ваши визиты станут для меня тем, чем были визиты Гвенни на виллу Флоранс; никаких скверных слов, никаких злых мыслей; позвольте мне вернуться в то детство, которое у меня было когда-то.

Вилла Флоранс теперь далеко, я не видел с тех пор ни Оливии, ни Гвенни. Я помню все детали отъезда. Оливия осталась мила, даже надев праздничный наряд – плащ и дамскую шляпку. Мы оба стояли на крыльце, пока укладывали чемоданы. Нищий снова поднял корнет-а-пистон и играл Гимн № 226 на Стаффорд-роуд, озаряемой ярким утренним светом. Гимн закончился, и, чтобы заполнить тишину, я сказал ту единственную вещь, которую говорить не следовало:

– Что ж, Оливия, надеюсь, вам было со мной на вилле Флоранс не очень трудно?

– О, месье, я давно не была так счастлива.

И по той же чувственной слабости, что заставляла ее целовать цветы, на простодушных светло-голубых глазах проступили слезы. Нищий вновь заиграл.

– Месье, вы слышите, о чем он?

И в самом деле, напыщенный и красноречивый корнет нота за нотой – столь ясно, как если б звучали слова, – играл церковную песнь – самую известную, самую обыкновенную, самую заигранную и самую всеобъемлющую, звучавшую не только в этом году и не только в этом столетии, не только буржуазную, не только простонародную, но и сочиненную для каждого из сердец:

Да пребудет с вами Господь до нашего следующего свиданья!

Приветствие и покой

Самому юному бутону розы – столь нежному, столь плотному и столь закрытому!

Вода бьется, как кровь в сердце, и пускает в скрывающую ее листву медленные, трепещущие, мерцающие струйки, и под сводами, в укрытии, не прерываясь, колеблются, подрагивают сменяющие друг друга блески и отражения.

В укрытии, на берегу озера, по которому плавают австралийские лебеди, поэт описывает на голубоватой бумаге свои «Детские». Чуть дальше бронзовый генерал на бронзовом коне приказывает листве: «Смирно!» Листва не подчиняется, ветви склоняются, запрокидываются, с нежностью подают знак, что они не согласны. А дети подходят к поэту поближе и окружают его, хороводят.

Самая взрослая, что толкает впереди детскую колясочку, некрасивая и смешливая, с акцентом называет по именам разные вещи. А самая маленькая (третья, слишком застенчивая, стоит подальше), к которой уже неоднократно наведывалась неумелая зубная фея, спрашивает у поэта, который час.

Когда он пишет рассказы, его преследуют и поддерживают в самоотверженной работе не мысли о доме, а движения пульсирующего сердца, тянущегося к старшей и младшей, и желание, чтобы они его наставляли, вели и защищали от невидимых глазу опасностей. И открывает он в себе былое сокровище послушания и невинности, и тогда начинает потихонечку напевать и хочет, чтобы услышали его лишь немногие.

День проходит, похожий на дивное плавание по тихому морю, и жизнь поэта настолько прекрасна, что он отказывается когда-либо об этом рассказывать… Тени вытягиваются, и младшая вновь спрашивает, который час. Они уходят. Одарив на прощанье поэта своею милостыней. Выстраивается целое шествие. Впереди самая взрослая отбивает такт ножкой и толкает перед собой колясочку; в конце самая маленькая на него оглядывается; и все они напевают мелодию вальса, а слова такие:

Пойдем же со мной, пойдем же на бал…

Слова не говорят вещи напрямую, но все они – о стремленье к любви. А еще они рассказывают о предместьях, где царят хмель, восторг, упоение; и о семьях рабочих, где все знают, что такое любовь, спиртное и гимны; и об улицах, где разгораются страсти и из шарманок льются потоки признаний. И шествие движется дальше, воспевая стремленье к любви, и слова становятся все тише и тише по мере того, как они удаляются, и стихают совсем на повороте аллеи.

Прежде чем вступить в жизнь – может быть, завтра, – вспомните, как вспоминают о человеке, о красном луче, что пронизывал летними вечерами изнемогающую листву на окраинах сада. Вероятно, он там и сейчас, в эту минуту. Вам нравился этот пленник, этот ребенок, что не хотел играть, этот уединенный покой, что по своей природе казался вам вечерним лучом. Спускаясь по лестнице, вы о нем вспоминали, приветствовали его. Как он был терпелив! Он едва двигался и потом медленно угасал. Он старательно вырисовывал на сухой земле листья, слегка прикасался к старой печальной стене и был похож на другие безропотные лучи, что приходят в большие школьные классы, словно в дымке бредя от одной парты к другой. Вспомните об этом луче, который долгое время был похож и на вас, вспомните: «Мари совсем одна».

О доброта! О нежность! Что знаю я о вашем детстве? О вы! Что осталось у меня от детских ваших лет, кроме двух картин: на одной видна маленькая девочка с двумя светлыми косами и в красном берете, которую отправляли по воскресеньям за кувшином теплого пива; на другой – взрослая школьница, которую студенты прозвали «лебедушкой». И с тех пор на каждом повороте маленького городка вас приветствовали несколько нот, означавших: «Лебедушка любимая»… О, как вы теперь далеко… А над городом, которого вы не знаете, встает солнце самого длинного дня в году; и на ветру, пришедшем из бухты, колышутся тенты и полосатые занавески; и с высоты террас виднеется сад, в котором за листвою по воде идет зыбь, под деревьями лежат черные тени. И это день вашего рождения.

Годовщина дня, когда мы были на пляже возле города, названного «Отрада Марии». День тихий, спокойный. Под взором сероглазого Зунда средь елей, на краю лужаек всего света, где начинаются бледные неопределенные пути-перепутья, ведущие к деревням парусных мастеров… Оркестр играет вальсы, и средь небесной дали суда уныло протягивают вдоль горизонта длинные серые пологи. Смех купальщиц, крик голенького ребенка, сидящего в пене, вальсы оркестра, всякий шум, всякий голос отъяты туманной, дымчатой бесконечностью, серым сияющим постоянством, и всякая жизнь вьется и совершается в торжественном одиночестве безымянных дней моря. Начинается новый век. Наступает царствие мудрости. Сто тысяч семейств водворяются в безмятежности и покое. Европа пребывает в тиши, вокруг собираются дети.

Края иные. Маленький печальный дом средь густой толпы, лица залиты солнечным светом. Дом, в котором тревожный разум охвачен безрассудной любовью. Вдали от вас, «возлюбленная лебедушка», вдали от сероглазого Зунда и от города, названного «Отрада Марии»; в разлуке с людьми и с воспоминаниями, на пороге бесконечного вечного дня. Я – один из темной немой толпы. Поочередно зажигают все свечи. Стол накрывают кружевной скатертью, ставят цветы. Конец дня, каждый прислушивается к своим тихим мыслям. Вот и знак. Словно ангел, нас посещает музыка, она звучит где-то внутри. И вскоре придет Отец и воссядет в окружении своих детей.

Премьера спустя сто лет

Алексей Воинов

Валери Ларбо – один из многих французских писателей, которые до сих пор остаются для нас неизвестными. Он был богатым интеллектуалом, путешественником, эстетом и декадентом, чувственным гедонистом с хрупким здоровьем. Такая фигура не могла быть встречена на отечественной постреволюционной сцене с фанфарами. В первой половине XX века есть лишь редкие упоминания о Ларбо: например, в работе «Печать и революция» 1928 года и в небольшой статье «Литературной энциклопедии» 1932 года, позже – несколько скупых публикаций в антологиях французской литературы. Но в целом – абсолютная тишина, длившаяся до сих пор.

Валери Николя Ларбо, единственный ребенок в семье, родился 29 августа 1881 года. Отцу – Николя Ларбо – было к тому времени пятьдесят девять, матери – Изабель Бюро дез Этиво – тридцать восемь. Отец, по профессии фармацевт, обнаружил в Сент-Йоре природный источник минеральной воды и после долгих юридических проволочек стал его владельцем. Провинциальная семья разбогатела и ждала наследника. Спустя восемь лет после его рождения отец умер. Мать-протестантка, одна воспитывавшая болезненного с первых лет сына, строго за ним следила, стремясь сохранить материальное благосостояние и уберечь семью от излишних трат. Ее неусыпный контроль вызывал в юном Ларбо протест, ненависть к провинции и тому, что он называл «проклятьем богатых», а также стремление распоряжаться деньгами по своему усмотрению, как сочтет нужным истинный денди, который позже втайне от матери даже решит перейти в католичество.

Ларбо оканчивает коллеж, поступает в лицей. Его любимые авторы – Жюль Верн, Артюр Рембо и Жюль Лафорг. В пятнадцать лет он публикует первый сборник стихов «Портики», изданный тиражом в сто экземпляров за счет матери. Потрясенный похоронами Верлена, Ларбо решает посвятить литературе всю жизнь. В 1898 году, окончив очередную ступень лицея, Ларбо с компаньоном отправляется в путешествие по Европе. Уже побывавший в Испании и Италии, Ларбо-космополит видит в путешествиях возможность «вырваться на могущественную свободу и преодолеть судьбу буржуа». Отныне он считает себя «гражданином спальных вагонов» и посещает во время своего турне Льеж, Кёльн, Берлин, Санкт-Петербург, Москву, Харьков, Константинополь, Софию, Белград и Вену.

В дальнейшем частые поездки по разным странам станут неотъемлемой частью его жизни. Как и переводческая работа. В 1901 году Ларбо переводит шотландские и ирландские баллады, поэму Кольриджа, поступает в Сорбонну, чтобы изучать английский и немецкий, и придумывает один из своих самых знаменитых гетеронимов – Арчибальд Орсон Барнабут, от имени которого в 1908 году публикует «Стихи богатого дилетанта», а в 1913 году издает остальные произведения миллиардера Бар-набута: повесть, поэмы и интимный дневник. Часть путешествий Ларбо уже вынужден предпринимать, чтобы поправить здоровье; останавливается теперь на зиму в Монпелье. В 1910 году в La Nouvelle Revue franqaise начинает выходить самый знаменитый роман писателя, который при любом его упоминании теперь неизбежно сравнивают с «Большим Мольном» Алена Фурнье и который во Франции стоит в ряду обязательных произведений для юношества, «Фермина Маркес»; чуть позже роман выходит отдельным изданием. Книга участвует в конкурсе Гонкуровской премии, но жюри решает, что автор уж чересчур богат, чтобы ее получить. Ларбо знакомится с Франсисом Жаммом, Сен-Жоном Персом, принимает у себя Андре Жида. Находясь в 1914 году в Лондоне, Ларбо узнает о начале войны. Освобожденный от военной службы, он добровольно работает медбратом в Виши. В 1918 году, сотрудничая с «Фигаро», Ларбо поселяется в Париже и публикует сборник новелл «Детские», он испытывает сильное влияние модернизма, отказывается от «старого каркаса интриги» и, главное, не хочет «никакого сюжета». Во время поездки знакомится с Рамоном Гомесом де ла Серной, а вернувшись, в книжной лавке Сильвии Бич, – с Джеймсом Джойсом. Переводит целый ряд произведений Сэмюэла Батлера. Переводы, которым Ларбо отдает очень много времени, чередуются с публикациями его собственных произведений, хотя множество проектов так и остаются незавершенными: Ларбо-перфекционист выбрасывает большинство набросков. Выходят «Любовники, счастливые любовники» и «Мой самый тайный совет». Ларбо встречает в Генуе Марию Анджелу Неббиа, спутницу всей оставшейся жизни. Уже долгое время работавший над «Улиссом», Ларбо становится главным редактором перевода – роман Джойса выходит на французском в 1929 году. Через год умирает мать писателя.

В 1935 году Ларбо возвращается из очередного путешествия больным, и в августе у него случается инсульт: половина тела парализована, речь пропадает. Спустя больше года состояние Ларбо слегка улучшается, он может писать левой рукой, немного читать, из слов он говорит лишь одну и ту же фразу: «Приветствую, вещи земные!» В разных издательствах выходит ряд его работ, но основная деятельность писателя продолжаться уже не может. С 1950 по 1955 год публикуется полное собрание сочинений в десяти томах. Валери Ларбо умирает 2 февраля 1957 года в возрасте 75 лет в Виши.

Вся жизнь Ларбо так или иначе посвящена литературе, как и было решено в юношестве. Наследие Ларбо – поэта и романиста не столь велико, как множество трудов, оставленных им в качестве литературного критика, рецензента и переводчика. Он знал немецкий, итальянский, испанский, английский (в зависимости от языка заказывал цветной переплет для своих книг, которых насчитывалось в библиотеке около пятнадцати тысяч; истратив все состояние, в 1948 году он был вынужден их продать); помог познакомить Францию не только с Джойсом (пришлось устраивать настоящие литературные баталии в его защиту), Сэмюэлом Батлером, Рамоном Гомесом де ла Серной и Сэмюэлом Тейлором Кольриджем, но также с Уолтом Уитменом, Уильямом Фолкнером, Хорхе-Луисом Борхесом. Ларбо интересовался молодыми талантами и забытыми писателями прошедших эпох, был одним из первых, кто отстаивал Сен-Жона Перса; писал о Райнере Марии Рильке, Джузеппе Унгаретти, Эсе ди Кейроше, Кэтрин Мэнсфилд. Отличаясь безграничной любознательностью в литературе, себя он считал дилетантом и сочинял как бы для собственного удовольствия. Недавно во Франции издана полная версия его дневников, ставших теперь настоящим кладезем подробностей о «вещах земных», самобытных, давно канувших в прошлое. Ларбо верил в интернациональность литературы и вел, по его словам, «интеллектуальную межъязыковую политику», стремясь нарушить границы языков и культур. Кроме вышеперечисленных, друзьями и оппонентами его были Поль Валери, Леон-Поль Фарг, Гастон Галлимар, Жан Полан, Адриенна Монье.

В 1967 году Международной ассоциацией друзей Валери Ларбо была учреждена ежегодная Премия Валери Ларбо, присуждаемая «писателям, опубликовавшим произведение, которое понравилось бы Ларбо или же близкое его книгам по духу, смыслу и ходу мысли».

Примечания

1

Квинт Гораций Флакк. Оды. Книга первая. Ода 25. Heder a virens в дословном переводе означает «Зеленый плющ». – Здесь и далее примеч. пер.

2

Узуфрукт — право пользования чужим имуществом, при котором получаемые с него доходы могут быть присвоены, а само имущество должно быть сохранено.

3

Жозеф-Симон Гальени (1849–1916) – французский военачальник, сыграл значительную роль в становлении французских колоний, участвовал в Первой мировой войне.

4

Песня П.-Ж. Беранже «Святые отцы», перевод В.А. Рождественского.

5

Луи Александр Антуан Мизон (1853–1899) – французский морской офицер, исследователь Африки, губернатор французской колонии.

6

Антуан-Амеде-Мари-Венсан Манка Ама де Валломброза, известный как маркиз де Морес (1858–1896), – французский политический деятель, невероятно прославился своими авантюрами.

7

Возможно, речь о так называемом железном законе заработной платы, сформулированном в XIX в. Фердинандом Лассалем. Однако, судя по контексту, скорее имеется в виду железный закон олигархии, сформулированный в начале XX в. Робертом Михельсом, согласно которому при любой форме социальной организации к власти неизменно приходит класс избранных.

8

Эжен Сю (1804–1857) – французский писатель, автор «Парижских тайн» и упоминаемого далее романа «Вечный жид». Арман Барбес (1809–1870) – французский революционер и политик.

9

Мари Франсуа Сади Карно (1837–1894) – президент Франции с 1887 по 1894 г.

10

Керубино – один из героев оперы Моцарта «Свадьба Фигаро», в основу либретто легла одноименная пьеса Бомарше.

11

Песня главной героини из оперы Бизе «Кармен», перевод Ю.Г. Димитрина.

12

Часто ребенка одевали до определенного возраста во все белое согласно обету, данному Богоматери.

13

Онора де Бюэй, маркиз де Ракан (1589–1670) – французский поэт, писатель, один из первых членов Французской академии, автор знаменитых пасторалей.

14

Цитата из басни «Цапля», перевод В.А. Жуковского.

15

Цитата из стихотворения «Имя».

16

Строка Лафонтена из стихотворного «Послания к Гюэ».

17

Пьер Мартен Виктор Ришар де Лапрад (1812–1883) – французский поэт, член Французской академии; Жозеф Отран (1813–1877) – французский поэт и драматург, член Французской академии; Жюльен Пелаж Огюст Бризе (1803–1858) – французский поэт, переводчик Данте; Анри Шантавуан (1850–1918) – французский поэт, литератор.

18

Речь о сонете «Тайна» французского писателя и поэта Алексиса-Феликса Арвера (1806–1850). Это сочинение было настолько популярным, что все называли его просто «сонетом Арвера», а автора – «поэтом одного стихотворения».

19

Начало стихотворения Поля Верлена «Мандолина», перевод А.С. Эфрон. К стихотворению многократно писали музыку, в том числе Клод Дебюсси, Габриэль Дюпон, Франсис де Бургиньон.

20

Речь о Жан-Жаке Руссо, жившем на вилле «Шармет» в Шамбери, позже ставшей музеем.

21

Парафраз популярной песенки французского поэта и шансонье Аристида Брюана (1851–1925).

22

Судя по всему, речь о картине Жана Оноре Фрагонара, написанной около 1767 г.

23

Главные персонажи традиционного уличного кукольного театра.

24

Сочинение Франсуа Ксавье де Местра (1763–1852) – савойского писателя, художника, участника наполеоновских войн.

25

Цитата из стихотворения Уолта Уитмена (1819–1892) «Прощайте!», заключающего цикл «Песни расставаний».

Content

Валери Ларбо
Детские

Валери Ларбо. Возвращение В Москву

Роза Лурден

Топорик

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Час наедине с Ликом

Долли

Великая эпоха

Глава I Три героя

Глава II Ретроспектива

Глава III Пустынный остров

Глава IV Царствование Франсуазы I

Глава V Восстание полководцев

Глава VI Мирный остров

Глава VII Великие открытия

Глава VIII Война на острове

Глава IX Новые открытия

Глава X Обитатели девственного леса

Глава XI Переговоры

Глава XII О чем следовало бы забыть

Глава XIII Жанна д’Арк, Мюрат и Черный принц

Глава XIV Трехсотлетняя война

Глава XV Франция в отчаянном положении

Глава XVI Победоносная франция

Глава XVII В которой рассказывается, почему исчезли королевы-дикарки

Глава XVIII Рожденье империи

Эпилог

Рашель Фрутиджер

Задания на каникулы

Портрет Элианы в четырнадцать лет

Тайные «Детские»

«Гвенни совсем одна»

Приветствие и покой

Премьера спустя сто лет

Примечания