Килунин Кирилл Борисович

ВОЖАТЫЙ…

1. Серая ворона и Филин

«Неуютно чувствую себя в незнакомом месте, думаю это нормально, такое бывает, наверное, и у тебя. Новое место для меня просто не существует, его как бы – нет, потому, что я его еще не видел, не ощущал, не запечатлел в своей памяти, в голове, сознании. И, наверное, поэтому, на новом месте мне всегда отчего-то – больно, неудобно и волнительно – одновременно. Это – все, похоже на акт рождения, происходящий с обратной стороны зрачков…. Чтобы то, что я не знаю – появилось, его нужно создать… я просто создаю внутри себя это новое место. И вот тогда, оно есть…» – Все эти глупости – кружатся в моей голове – стаей всполошенных ворон: «кар-ррр…». Когда я выхожу на незнакомой станции электрички, стая ворон взлетает в бескрайнее синее небо, рассыпаясь в нем горошинами черного жемчуга или просто точки – черные точки в небе. А вокруг меня – зеленые холмы – словно волны вздыбленной земли, на них какой-то несчастный – пошарпанный лес, состоящий из кривобоких елок и тщедушных осин, колышущихся как трава на ветру. Наверное, так выглядит весь лес вблизи мест постоянного обитания человека, такой лес болеет людьми, а люди зовут его – сорным, не понимая, что это они сами – насорили.

– Вперед! – Я словно – первопроходец, по крайней мере – чувствую себя им, ибо иду первым, рядом совсем никого нет. Насколько я могу видеть впереди – тянутся серебряные иглы рельс, покрытые черной патиной, они пронзают пространство до самого горизонта. И провода в небе, по ним, наверное, бежит ток, точно я не знаю, никогда об этом не думал.

За зеленые холмы уходит пыльным серпантином старая грунтовая дорога, там, я знаю – чахнущее село с говорящим названьем – Неволино. Нет, конечно, оно мне ничего не говорит. Современные села, в общем–то, довольно молчаливые существа. Просто – знаю сам, читал когда – то или слышал. Это – старая по времени местных земель, вотчина посадского человека – бывшего беглого Ивашка Неволина, присланного с другими страдальцами злыми купчинами Строгановыми, чтобы утвердить за собой право на эти места, для «обживания и возделывания», а также торговли солью. И народец здесь изначально был невольным, но жутко свободолюбивым, не зря при осаде городка – Кунгура пугачевцами в 1774 г. Неволино было избрано базой повстанцев. С тех пор местные партизаны измельчали, потеряли былой пыл, и отчасти – спились. Место это мне как городскому жителю, кажется – глухим и мало приятным для посещения, но я туда и не рвусь, мне нужно идти вдоль рельсов км. два, пока не дойду до отворота на детский лагерь «Ирень». Вспомню свое прошлое пионерство – буду работать там вожатым, и еще помощником инструктора по сплавам. – Раз-два – табань, три – четыре – греби. И я гребу…. Никогда до этого случая не работал с детьми, поэтому я совсем не тороплюсь добраться до конечной точки пути, и приступить к этому новому, теперь уже – своему делу. Иду – иду. Нет, просто растворяюсь, теплый ветер в лицо: запах разнотравья, нагретого солнцем ржавого железа и близкого леса с его манящей прохладой, пением птиц и шорохами больших деревьев. Ты слышишь, как гудят сосны, когда в их кронах прячется ветер…? И так хорошо – душе…. Небо, даль под ногами. Я, кажется, напеваю что–то из своей пионерской юности: про звезду Альтаир, изгиб желтой гитары, пытаясь настроить свой камертон для нового звучания – быть взрослым, учить чему – то тех, кто меньше меня, рассказывать им об этом мире, сделать так чтобы они меня слушали, понимали и возможно – любили. Я думаю, что если человека не любят, с ним что-то не так, мир создан для любви, мне двадцать лет.

– Модой человек…. Не могли бы вы меня подождать…?

Я оборачиваюсь на половине куплета – про далекую звезду, к которой устремляют свой полет мириады космических кораблей. Это просто местная аборигенка, длинная мешковатая юбка, на ногах татарские резиновые калоши, сей наряд дополняет растянутый свитер цвета детской неожиданности и бледно фиолетовое лицо – женщины, которой может быть от тридцати до пятидесяти лет, если бы она не спилась, возможно, мне бы удалось точнее определить ее возраст. Если бы… У нее, очень красивый голос, чувственный с хрипотцой, четко поставленные гласные и ударения. Если закрыть глаза и стереть тот образ, что маячит перед моими глазами, я вижу свою бывшую учительницу музыки – интеллигентку в седьмом поколении с примесью дворянской крови и воспитанием дореволюционной институтки. А при виде этой женщины, хочется закрыть глаза и больше их не открывать. Никогда. Благодатная темнота, мам – роди меня обратно. Мне кажется, она еще помнит, кем была, поэтому держится достойно, пока не понимаешь смысл ее слов, можешь ее уважать.

– Ты похож на моего сына…, может это ты, Володя…? Ты ушел пять лет назад и так и не написал своей мамке…

– Я, не Володя….

– Ты мне не лжешь…?

– Нет.

– Вижу, ты городской…. Не можешь подкинуть немного денег на хлеб…

Я смотрю внимательно на ее оплывшее, когда-то действительно красивое лицо с тонкими чертами и большими синими глазами, и четко говорю:

– Нет.

– А я тебе нравлюсь, – спрашивает эта пьянчушка, кажется, пытаясь кокетничать.

Я смотрю на нее, и вижу девочку лет семнадцати, что однажды почувствовав свою привлекательность, решила поиграть с эти миром в прятки, и растерялась. Она все еще прячется, где-то на дне зрачков, стоящей передо мной пустоты, наполненной одним желанием – стакан водки или любой дешевой бадяги, чтобы забыть, кем она была, и убить свою боль от того, что не может найти дорогу назад, нося с собой ад теперешнего существования.

– Нет, – я убыстряю свой шаг, чтобы не знать до чего она еще там может договориться, мне двадцать, я бескомпромиссен в своих суждениях и чудо как подвержен юношескому максимализму. Люди – виновны сами, за то, как они живут. Но отчего – то я чувствую и свою вину, возможно, потому, что я тоже – человек.

Петь уже совершенно не хочется, чтобы прогнать те мысли, что носятся в моей голове, выплескиваю их наружу с надрывным смехом. Возможно, в этот момент я похож на совершенного – психа. Но мне пофиг, я набираюсь всем тем, что может прогнать эту грязь, смыть ее навсегда: небом, лесом, холмами и дорогой, я – частица всего этого, стремительно летящая к центру своего бытия, как кафкианские вещи – стремятся к центру стола. У меня есть цель и новое дело, я молод и глуп, мне так много нужно для счастья. А может быть – ничего. Я еще не знаю, но чувствую, что счастье может быть без ничего. Но не верю в эту простую максиму.

*

Когда я попадаю в лес, я понимаю, что он живой – наполнен шорохами крыльев, мягкой паутиной солнечных лучей, шныряющими мимо мышами, прыгающими с ветки на ветку рыжими белками. По дороге мне попадается пара больших муравейников, мне кажется, что если я закрою глаза…, но я их не закрываю, просто иду…

Под ногами узкая дорога из бетонных плит, раньше такие дороги устраивали от шоссейки до военной части – где-то в глуши, а еще, наверное, такая дорога была у братьев Стругацких в «Обитаем острове» или в «Трудно быть богом». Жду, когда на обочине начнут появляться старые подбитые танки и космические – летательные аппараты, но их нет…

Но вот, впереди замаячили облезшие железные ворота – выкрашенные серебрянкой с уже подзабытой советской символикой: алые звезды, горны, колосья и отчего-то – чайка. У ворот, с сигаретой в зубах, в растянутых на коленях трениках и алой олимпийке с надписью СССР, топчется приземистый полноватый мужчина с круглым серым лицом и серыми волосами. Когда я подхожу ближе, вижу что глаза у него с ободком как – будто с желтым отливом. Это – сторож, он же единственный охранник в лагере Ирень.

– Привет, пионер!

– Привет, – я протягиваю руку для рукопожатия. Касанье его руки мягкое и невесомое – словно вата.

– Работать?

Я, киваю. Он хромает неспешно, чтобы открыть закрытые ворота. Потом у костра, он расскажет, что сам – коренной сибирский казак – был в горячих точках в Афгане, в Сербии и на Кавказе, а по – пьяни, кочегару – Вите разболтает, что отрубил себе палец на ноге, чтобы не идти служить в армию, а родился в небольшом хуторе, где – то под Херсоном, на Украине. Фамилия его – Филин. Наверное, поэтому я не смогу ее забыть. И, уже двадцать лет спустя, случайно, пересекаясь со старыми знакомыми – теперь беженцами с незалежной, узнаю, что «да они слышали, что какой-то Филин – «погиб под Донбассом», «подробностей не знают». В ту минуту, я подумал только об одном: «по какую сторону, он принял свою смерть…», надеюсь это – была «правильная сторона», ведь с его инвалидностью, его не должны были призвать в армию, да и возраст у него был уже солидный – под шестьдесят. Не знаю тот ли это Филин, и что из двух его рассказов было правдой. Но почему – то думаю, что – тот…

Перед тем как пройти сквозь ворота детского лагеря «Ирпень», я хочу вспомнить лицо своей случайной попутчицы, но у меня ничего не получается, я вижу только серую ворону, готовую сорваться и улететь…

2. Мои галчата и новые знакомства

Начальник лагеря «Ирень» похож на предводителя викингов на пенсии. Два метра роста и богатырская стать, седые длинные волосы, которые он завязывает в хвост, бесцветные холодные глаза, выпирающая вперед квадратная челюсть и кулаки размером с голову младенца. Я думаю, что ему за пятьдесят, но может все сто лет или тысячу. Почему? Потому что, он весь такой уставший от жизни, как будто – окаменевший, медленно передвигающийся по своему захламленному кабинету. При этом стремительный в своих движениях. Например, когда он роняет шариковую ручку со стола, то ловит ее налету. Я вижу в нем арктический айсберг, потому что то, что снаружи лишь верхушка его внутреннего я. Его внутреннее я, возможно один из тех, кто уцелел, затерявшийся в далекой северной стране, после падения Асгарда.

– Садись….

Я присаживаюсь на стоящий в углу венский стул, соседствующий с затертым офисным креслом на колесах.

– Работал раньше с детьми?

– Нет.

– Зачем ты здесь?

– Мне интересно себя испытать.

– Хорошо, институт культуры говоришь…. четвертый курс, двадцать лет… У нас набираются большие отряды, лагерь выиграл бюджетный грант на обслуживание малообеспеченных семей и детей из детских домов. Поэтому, у тебя будет двадцать один человек…., возьмешь себе – седьмой, потянешь.

Я с сомненьем киваю.

А он даже на меня не смотрит, как будто сам собой разговаривает, скорее всего, так и есть.

– Один конечно не справишься, – продолжает директор лагеря, – дам тебе под крыло двух девчонок первокурсниц из педа, – уставший от жизни асс вздыхает. – Ирина!!!– кричит он зычным басом, так что звенят стекла в рассохшихся рамах. В кабинет тут – же влетает худенькая блондинка, похожая на маленького принца, таким, каким я представлял его, читая Сент-Экзюпери. Вся такая – миниатюрная, безумно кудрявая, и с большими чистыми, как утреннее небо глазами, одета в широкие брюки и белую блузу с расклешенными рукавами. – Да Георгий Вотанович….

– Позови мне тех двух – птичек, что прилетели пару часов назад, кажется, я нашел, куда их пристроить.

Моих помощниц – воспитателей зовут – Алеся и Надежда.

Алеся – тихая – улетевшая в небеса, сероглазая, мягкая в общении, и жесткая в принятии важных решений – личность, похожая характером на Асоль – Александра Грина.

Надежда, быстро ставшая Надюшкой, свой парень, коротко стрижена, деловитая, смешная, нелепая и вечно смеющаяся, чрезмерно серьезная, наивная, добрая, имеющая трех братьев и поэтому так легко находящая общий язык для общения и справляющаяся с нашими отрядными пацанами, коих в отряде оказалось меньшинство, всего семь человек.

Мы смотрим друг – другу в глаза. Но, совершенно не успеваем привыкнуть друг к другу, испытать дружеское доверие, или проникнуться взаимопониманием того, что оказались в одной упряжке и теперь нам, не имеющим какого либо опыта, придется тянуть эту лямку,…. как нас вызывают в актовый зал, и представляют теперь уже – нашему седьмому отряду.

Сказать, что на сердце у меня похолодело, а по спине пробежало целое стадо отборных ругающихся нехорошими словами мурашек, значит не сказать ничего. Этим детишкам, я, почему то представлял их такими детсадовцами или хотя бы – первоклашками, от 12 до 15 лет, двадцать один человек, хотя там были такие тети, которые на голову выше моих Алеси и Надежды и на пару размеров чашечек лифа для груди тоже больше.

С той и с этой стороны смотрят напряженно – испуганно, при этом с некоторой степенью чертячьего озорства. Это как будто тебя позвали играть в новую и незнакомую игру, ты ожидаешь самых неожиданных впечатлений, надеешься, что все будет просто класс, но при этом конечно мандражируешь на полную катушку.

Таково мое первое впечатление, Надя и Алеся думали примерно о том же, я спрашивал их потом, а второе, вторая внезапно возникшая в моей голове мысль была: «Почему, они все темноволосые, всего три четыре – отчасти блондинистых ребетенка». И тут же, возникла третья мысль: «мои – галчата». Так я их и называл до конца этой самой смены, конечно только про себя, возможно, они, такие все из себя показательно – независимые и желающие казаться взрослыми обиделись бы на это прозвище. А может быть, просто рассмеялись, и сказали, что так и есть, но я об этом, никогда не узнал. Как же они галдели, стопроцентные галчата – непоседливые и немножечко вредные и чудо, какие беспечные птицы.

После знакомства, когда каждый назвал свое имя, девчонки – воспитатели предложили и их называть просто – по имени, а я только с отчеством в придачу, скорее для солидности – завоевания авторитета, но еще хотелось услышать, то, как меня еще никогда не называли. Галдя и напряженно улыбаясь, мы все отправились обживаться в седьмой корпус, похожий на длинный деревянный барак, возвышающийся метра на три от земли – стоящий на сваях, с пятью комнатами, в каждой пять кроватей, пять тумбочек и проходной коридор, в котором располагался отдельный туалет и умывальник.

Конечно, я тут же задумался: «где я буду жить», но не успел довести эту здравую мысль до логического завершения, когда началось…., можно сказать – завертелось…. В нашем седьмом корпусе на кроватях не было матрасов, совсем, их пришлось перетаскивать со склада – практически в километре отсюда. Потом конечно не хватило одной кровати, ее по частям я притащил втихую из незаселенного соседнего корпуса, и полчаса собирал. Не работали замки в трех комнатах из пяти, залил подсолнечным маслом, раскрутил и вызвал слесаря, обещая купить ему бутылочку пива на опохмел. В одном из туалетов после непродолжительного с ним общения насмерть засорился унитаз, в который четверо сходили по большому. Кто – то не хотел жить вместе, а кто – то хотел. Двух мальчиков пришлось подселить в комнату девочек, от чего те и другие дико возмущались, а полчаса спустя уже весело хохотали, и те парни, которых поселили отдельно, завидовали – этим двоим до коликов в животе.

Потом мы погнали детей на обед, пытались заставить их спать в тихий час. Все вместе придумывали название и девиз для отряда, готовили стенгазету на завтрашний конкурс. Ходили ужинать, на ознакомительную экскурсию по лагерю. Оставив малышню на попечение двух новоявленных воспитательниц, я бегал за вторым ужином: бутылочка йогурта и печенье на всех – на продуктовый склад. И потом, помогал своим Алесе и Надьке укладывать этих оболтусов спать, убеждая, что закрываю их на ключ исключительно ради их же безопасности. Поскольку, по циркулирующим в данной местности слухам, где – то в соседней деревне завелся настоящий педофил. А еще, местные хулиганы вполне могут заявиться в лагерь посреди ночи, и свободолюбивым детишкам, при этой нежданной встрече может очень сильно не повезти. А еще, я изял контрабандное пиво и даже две фляжки со спиртом, конечно забыв про сигареты. Поэтому мои галчата долго втихую курили на зависть другим отрядам, в которых были более опытные вожатые и воспитатели. Я почитал самым маленьким, трем девочкам, оказалось от восьми до десяти, с ними поселилась молчаливая пятнашка Настя, одолженную у воспитателя Алеси книжку про муми–тролей. И вот, когда с захваченным с продуктового склада, вернее – честно стыренным большим красным яблоком. Я развалился на перилах веранды, любуясь ночным небом – усыпанным окошками желтых звезд и запутанными туманностями. Слушая стрекот кузнечиков. «Мои девчонки», к концу дня в своей голове, я называл их только так, сообщили, что: «Надя решила жить вместе со старшими девочками, а мы с Алесей будем жить в пятой комнате – вожатской, потому, что она очень маленькая и туда помещается только две кровати».

Сказать, что я слегка удивился? Я, вообще ничего не понял. Такой вот дурак. А еще, я безумно устал, потому что, как мужчина взвалил на себя большую часть наших обязанностей. И теперь, меня хватило только на то, чтобы тихонечко, докушав яблочко и запулив огрызок в космические дали, сползти с перилл деревянной веранды. Доковылять до своей комнатушки, где аккуратно сложенные заботливыми женскими руками – лежали все мои вещи, и, раздевшись нырнуть в койку. Алеся, тут – же выключила свет, но я все равно видел в звездной дымке, проникающей сквозь окна без штор, как она раздевается. Конечно, тут – же возникли разные умные мысли, но я уже отрубился, так и заснул с улыбкой мартовского кота на осунувшемся лице.

Проснулся я, спустя шесть часов от завывания пионерского горна, несшегося из репродуктора прямо рядом с нашим окном, такие злодейские штуки были вблизи каждого корпуса, чтобы значица, дети и их вожатые с воспитателями, не проспали на утреннюю линейку, зарядку и конечно завтрак.

Алеся в одних белых трусиках и лифчике замерла у окна, я сделал вид, что все еще сплю, и открыл глаза пару минут спустя.

3. Партизаны. Птичка – синичка или мой хвостик по имени – Ксю

Наверное, в двадцать, я был еще настоящим ребенком, потому что все происходящее для меня – было только игрой, игрой – идущей по правилам жизни и внутреннего понимания справедливости. С этим у меня вообще – беда, многие жалуются на то, что она у меня слишком уж обостренная… Прямо порезаться можно…. «Какая есть», – ворчу я. «Здравствуй, утро!»

*

Если утро начинается с подъема, то день – с зарядки. Нет, тогда еще не было сотовых телефонов и поэтому на зарядке заряжались – люди. Ты не поверишь, зарядка на свежем воздухе в девять утра в сосновом лесу, действительно может зарядить на целый день. И мы заряжались, с жалобными и возмущенными стонами, зато сразу начинали смеяться. Взмах ногой, взмах рукой, прыжки на месте – как зайцы, бег пятьсот метров вокруг огромной поляны… с мягкой изумрудной травой – мокрой от росы. И, какое это – счастье, когда эта чертова утренняя зарядка заканчивалась…..

Каждый человек должен начинать свой день с ощущения счастья. Счастье, это – такое естественное состояние человека. Я пишу об этом и улыбаюсь…, а как думаешь ты?

После завтрака и умывания холодной водой, мы идем на линейку, теперь уже не безымянный седьмой отряд, а настоящие – «Партизаны». Наш девиз: «Фиг поймаешь!». Когда мы галдим и радостно хохочем: Партизаны!!! Фиг поймаааешь! – локализуя себя в данном секторе пространства, директор лагеря печально качает головой, как будто сдвинулся горный хребет и вздыхает – порыв ледяного ветра в этот утренний летний зной, а остальные тоже хохочут как мы. А я, тихонечко дожевываю огромную печенюху – вымазанную сливочным маслом и яблочным джемом, пряча за спиной стакан крепкого чая, больше похожего на чифирь. Просто нам забыли накрыть столы, и пока я бегал разбираться, а потом помогал дежурным накрывать, девочки – воспитатели в это время пытались утихомирить детей, сам не успел толком позавтракать. Хотя, если честно, на свой завтрак мы опоздали – все вместе, минут на двадцать. Так трудно привыкнуть – жить по расписанию, даже – детям. Хотя детям это, по моему личному убеждению – вовсе не нужно…, конечно, я ошибаюсь.

*

Если честно, мы не были «липовыми» педагогами, просто играли роли – мам и пап, такими, какими бы сами хотели видеть их… Не знаю, как у нас это получалось, но дети тянулись к нам, как малый росточек тянется к свету. У каждого в отряде завелись свои личные хвостики. Моего хвостика звали Ксюша, или просто маленькая Ксю, была и большая Ксю, но та чаще ходила сама по себе как кошка, а этой – было восемь лет, и она – мой хвостик.

Какая она?

Она вся такая – тонкая, как травинка. Крохотная – птичка – синичка. Молчаливая – не вытянуть слово. Невысокая для восьми лет, темноволосая, вечно взлохмаченная, прическа похожа на перья, с умненькими, но отчего печальными глазками – цвета молочного шоколада, и милой курносостью носа. Отчего в ее глазах поселилась печаль? Ну, тут много причин. Я не спрашивал, как и когда погибли ее родители, но на всем белом свете из близких, тех, что не оставят и не предаст у нее осталась только бабушка Зульфия, крепко занятая ее воспитанием. И это, кажется – вторая причина грусти в глазах этой малышки.

Ее бабушка типичный пример – гиперопеки, и ее тягостных последствий, когда любящий человек превращается в тирана. Не знаю, как Ксю вообще отпустили в лагерь, думаю, тут сыграл фактор «бесплатной путевки». Тогда я еще не знал и не понимал, что даже любовью можно задавить. Наверное, от этого самого давления Ксю и ушла глубоко в себя и стала молчать, а не только от того, что ее родители погибли. Хотя, я не имею права судить об этих вещах, я до сих пор в них не разобрался так, чтобы судить….

За Надюшей хвостиками ходили два брата – близнеца – вреднющих и хулиганистых татарчонка. Меж тем, Надюша была для них беспрекословным авторитетом в любых пацанских делах. Возможно, она заменяла им старшего брата, а может…, могу только гадать.

Мы никогда не спрашивали детей об их личных обстоятельствах, просто знали, что у нас они из опекаемых и дети матерей одиночек. Были в лагере отряды из детей полностью из детских домов – всего Пермского края.

Алеся была звездою наших взрослых девчонок. Чем она их взяла? Наверное, своим интеллектом и образом – лирической героини. Конечно, эти гранд – дамы за ней не ходили как наши с Надюшей хвостики, но тоже – постоянно – случайно оказывались рядом и до обморока обсуждали свои насущные женские дела и проблемы.

Как Ксю стала моим хвостиком?

Впервые увидев ее, я мимоходом сказал: какая ты ужасно пушистая, – и тихонечко погладил ладошкой по голове, пытаясь уложить взлохмаченные волосы. Потом, это стало нашим ритуалом вместо: «здрасьте» при встрече. Затем, куда я бы не отправился Ксю, старалась оказаться рядом, а я пытался отправить ее назад, заняться чем – то, более детским. Например – играть. Но она брала мою правую руку в свою маленькую ладошку, и тут же отпускала. – Хорошо, – отвечал я, на этот невинный жест, и хвостик топал за мной как привязанный. Конечно, иногда, я говорил – «нет», – нужно же мне было ходить в туалет и бегать пофлиртовать с девчонками из соседних отрядов, или перекинутся парой слов с кем – то из малочисленных местных мужчин: директором лагеря, физруком, охранником – Филином или фельдшером Геной.

Гена отдельная история. Невысокий, излишне худой, но поджарый товарищ, настоящий блондин с мощными залысинами и ярко зелеными глазами, лет сорока. Он приезжал работать в лагерь Ирень седьмое лето подряд. Я так и не удосужился узнать, кем, и где он работал, там за лагерными воротами – в обычной жизни. Сюда он приезжал из-за молодых девчонок. – Ты понимаешь, – вещал мне Геннадий за чашечкой чая с конфискованным мной у детишек спиртом, – здесь столько молодых симпатичных девчонок и почти никакой конкуренции, их штук пятнадцать, двадцать, конечно я имею в виду, только половозрелых особей, – хмыкал Геннадий. – А мужиков, – он благосклонно кивал в моем направлении, от силы пять, шесть, если считать пьянчугу слесаря – дядю Мишу.

– Ну и как…? – спрашивал я, – выходит.

– Три четыре романа за лето, – гордо улыбался плешивый Гена, и я ему почти верил, вспоминая, как у окна раздевалась Алеся.

– Пойду ка я, к своим…

– Конечно, иди, – на лице Гены расплылась такая масляная улыбка, что мне тут же захотелось смыть ее остатками чая со спиртом, или своим кулаком, но я сдержался.

Когда я вернулся в свой родной седьмой корпус в час ночи, там не спали.

Кто-то из старших девчонок разбил стекло в оконной раме изнутри, кажется, в него случайно попало яблоко, да то самое – яблоко раздора. Не знаю, чего они его не поделили: так не доставайся же ты никому…, да еще ночью. Конечно, я ругался, достаточно громко, чтобы проснулись все остальные. В окне старших девочек зияла большая дыра, на улице ночь. Притопавшая из соседнего корпуса на шум вожатая – рыжая Галя, зевая, сказала, что: это ничего, просто стоимость нового стекла вычтут из моей зарплаты, так уже было…

Как существо мстительное, однако – слегка дальновидное, чтобы в это самое открытое теперь окно наши перезрелые девочки не усвистали посреди ночи на встречу приключениям, и не пустились во все тяжкие, я согласился посидеть с ними пока они не уснут. А чтобы не заскучать, и самому не уснуть, рассказывал им разные страшные истории, коих знаю чертову кучу. Просидев так с пол часика, я сказал, что устал и отправился спать сам, в свою комнатушку, что мы делили вместе с Алесей. Поспать мне, конечно же, не удалось, наши взрослые девочки все – таки выбрались в разбитое окошко и уже через час скреблись у порога вожатской – жалобно стеная. Кентервильское приведение точно бы удавилось от зависти, услышав эти завывания. Что им было нужно? Они требовали, чтобы «раз я их так запугал», значит «должен теперь охранять», желательно изнутри комнаты. Я долго отказывался, обращаясь к отсутствующей у них по малолетству совести, пока ночевать вместе с ними не согласилась – Надюша, сказав, что «постелет матрасик в их комнате у дверей», тут уж возмутился я и перетащил ее кровать из соседней палаты.

В итоге на утро проспали все, весь наш отряд, на зарядку не ходил, на линейку опоздали, за что нам впаяли выговор и внеочередное дежурство по лагерю.

4. Глухонемые птицы, утята и хулиганы

На свое штрафное дежурство мы заступили с обеда, на радость третьему отряду, который только успел накрыть завтраки и даже не приступил к уборке территории лагеря.

После завтрака Алеся, Надежда и я разделили своих разбойников на три группы, с самой многочисленной, состоящей практически из одних парней и одной девочки, Надюша вызвалась провести уборку лагеря и отправить двух оболтусов – на пост у восточных ворот в лес, у западных ворот дежурил охранник Филин.

Алеся с младшими девочками и несколькими пятнашками отправилась следить за купанием малышей на реке в качестве дежурных спасателей, а потом помогать готовить Вселагерный вечер большой моды.

Я с шестью девчонками взял на себя дежурство по кухне. Мы должны были помогать кухонным работникам: накрывать, распределять отряды по секторам, а также вовремя, убирать грязную посуду со столов.

Дело оказалось хлопотным, суетливым, но при этом – чрезвычайно калорийным. Веселые – дородные поварихи из соседней деревни «Чижы», вовсе не жаждали повесить на нас все свои обязанности, а большую часть работы делали сами. Только то и дело возмущаясь, что мы такие худые, и заталкивали в наши лапы, то свежеиспеченные булочки, то стаканчик компота или кефира, зеленые хрусткие яблоки или свежую морковь – как кролям, и еще – постоянно предлагали сесть и немного перекусить вместе с очередным отрядом.

А мы носились как белки – летяги, когда в один момент наступила заминка. На ужин не явился большой отряд глухонемых детей. Я взялся сбегать их и разыскать. Как выяснилось, отряд, глухонемых в котором числились одни девочки от 12 и до 16 лет, расквартировался в зимнем – каменном корпусе на втором этаже.

Сориентировавшись быстро и думая, что на столах остывает ужин этих потеряшек, я рванул в нужном направлении, сверкая своими пяточками.

*

И вот стою и стучу в дверь палаты, я – существующий еще по правилам обычных людей. И ничего не зная, о том, как живут – там, за этой дверью. Конечно, мне никто не открывает. Я сам открываю эту дверь, с криком: – Здравствуйте, я дежурный – вожатый, – мгновенно оказываясь в параллельной реальности. Здесь, в параллельном мире, все происходит плавно и не спеша, как на дне океана, кто – то переодевается стоя в одних трусиках, кто – то валяется на кровати с книжкой, грызет печенье, или показывает что – то ладошками у окна. У некоторых девчонок движутся губы, но только без звука. Я же не знал что это девичий отряд.

Я кричу: Я зашел!!!! – но меня никто не слышит. Чувствую себя как по ту сторону аквариума с чудными тропическими рыбками. Или как будто, я стал невидимым – каким ни будь бесплотным духом. Даже, когда одна из девчонок меня замечает, и трогает подругу стоящую рядом ладошкой за плечо, ту, что переодевалась, та лишь быстро накидывает на себя, лежащий на кровати халатик, а остальные так и остаются жить – там, в своем зазеркалье. Или вернее, это я – вне их мира – там, за глухой стеной.

Наконец, я догадываюсь отвернуться, взяв со стола листок белой бумаги и маркер, пишу:

ВЫ ДОЛЖНЫ ИДТИ НА УЖИН! Я ЖДУ….

И обхожу с этим листочком всех. Я так и не узнал, куда подевалась их вожатая и оба воспитателя, но, не сдержавшись, рассказал эту историю дежуривших вместе со мной по кухне – девочкам.

– Совершенно глухие и не могут говорить!!!– схватилась за голову наша единственная в отряде блондинка – Маша, большая актриса.

– Как же они танцуют, когда не слышат музыку? – спросила меня, такая всегда рассудительная восьмилетняя девочка Эля.

– Может вы, их – научите…? – решил я тогда пошутить.

А девчонки восприняли эту идею серьезно…., они загорелись, тем более именно сегодня вечером намечалась большая дискотека на открытом воздухе, на площадке у каменного – зимнего корпуса.

*

Девочки из моего отряда не знают языка жестов, зато Маша и Эля профессионально занимаются танцами, с пришедшими по отправленной им записке с пятью глухонемыми девчонками (хотя звали всех) они объясняются движениями, эмоциями на лице, а еще своими губами, как можно выразительнее произнося посредством мимики то, что хотят сказать, или объяснить. Вот мои героини – Эля и Маша показывают девочкам из особого пятого отряда основные движения и предлагают их для начала, за ними просто повторить, когда для тех, кто слышит, начинает играть музыка из динамиков, закрепленных проволокой на стволах высоченных сосен под темнеющим небом, наполненным теплыми летними звездами.

Глухонемые девочки, чтобы видеть не только своих новоявленных учительниц, но и друг друга, располагаются полукругом и повторяют за ними, все, что через мгновение превращается каким – то чудом в связанные движения рук и ног, всего тела. Так, буквально на глазах рождается …танец глухонемых птиц. Почему…. птиц? Ну, они как лебеди столь же грациозны и красивы в своем полете, когда машут крыльями – рук….

Из этих пяти, на следующую дискотеку пришли лишь четверо, зато с собой они привели еще трех девочек, и тех, наши Эля и Маша также учили танцевать, я наблюдал за этим – чудодействием какое-то время, сидя на лавочке у старого клена, а потом стало не до дискотек, навалилось множество других дел.

*

Однажды я вырвался вечером на реку, уже после отбоя, ходил по земле голыми ступнями ног и смотрел на мерцающие в небе большие теплые звезды, вдыхал ветер свободы, и слушал, как ветер колышет буйные травы.

Они появились из высокой травы, той, что у самой воды – маленький мальчик в красных кроссовках, и за ним четверо утят, шли – переваливаясь с лапки на лапку, как за мамой уткой.

– Что ты ту делаешь один!!!! – мой вопрос, больше похожий на крик. И его указательный пальчик, прижатый к губам.

– Тише, вы можете их напугать…

– Ты с ума сошел заяц, а если тебя потеряют, или что – то с тобой случится…, из какого ты отряда?

– Я один, мы с сестренкой одни. Нас, – шепотом продолжил утенок, – оставили в вашем лагере на время, пока не приедут родители из Кунгура. Мы гостили у бабушки в Перми, но она заболела, нас отправили в лагерь «Исток». Бабушка не встретила нас со смены, так и осталась в больнице, а потом нас перевезли сюда. Говорят, что ждать здесь – ближе. А мама и папа приедут через день или два, – вздыхает этот утенок. Вся стайка птенцов топчется у его ног, прижимаясь к ним своими пушистыми шейками.

– Сколько тебе лет, заяц?

– Уже шесть, я скоро пойду в первый класс.

– А сестре?

– Ей, восемь, но я за нее отвечаю, – гордо шепчет мальчик – утенок.

– А где сестра?

– Вот – вот вернется, она побежала за печеньем для этих ребят.

– Ну что вы тут делаете?

– Утенок только пожимает плечами, а потом кивает на толпящихся у его красных кроссовок птенцов. – Мы их еще сутки назад нашли, они тоже одни, – вздыхает утенок. – Теперь их тут прячем, в лагерь нельзя…

– Но, нельзя – же, уходить посреди ночи!

– Там нам плохо, очень…, – хмурится мальчик.

– Рассказывай, – требую я, громким шепотом.

– Большие мальчишки пробили в стенке дыру и пугают, пускают дым сигарет и не только…, все равно спать не дают. Сказали, если нажалуемся, изобьют меня и сестру, а я за нее отвеча – аю – ю – ю, – плачет утенок.

– Ну что ты, заяц, – я вытираю ему слезы подолом своей клетчатой рубашки, когда слышу легкие шаги за спиной, там стоит худенькая востроносая девчушка очень похожая на мой хвостик Ксю. – Что же с вами делать…?

Для начала мы кормим принесенным девочкой печеньем утят, самое интересное, что они его едят, тихонечко пощипывая протянутую ладошку своими клювиками. Потом мальчик отводит их в высокую траву, и я слышу, как он убеждает утят спрятаться и не шуметь. Я же отвожу этих ночных путешественников на опеку к Алесе, кратко объяснив ей сложившуюся ситуацию. Алеся лишь кивает, достав из-под кровати свой чемодан, а из него парочку теплых свитеров и кулечек шоколадных конфет.

Это третий корпус, близко от нас, но находится он на самой окраине лагеря – вблизи ограждения, за которым настоящий лес. Я заглядываю в окна палаты, там не спят, кто – то режется в карты, кто – то курит прямо сидя на кровати. Это старшая группа с 14 до 16 лет, дети, но больше похожи на мужичков, отмотавших не один срок, ребята из какого – то деревенского детского дома в Коми. Стучусь и захожу, как будто ныряю в холодную воду, они даже не пытаются прятать сигареты.

– Че надо?

– Я вожатый седьмого.

– Че надо вожатый?

– Че надо…., – я набираю в голосе как можно больше стали, – ребят за стенкой обижать не надо.

Эти гимадриллы ржут.

– Это, наши – шныри, че хотим то и будет.

– Да, – пытаюсь улыбаться я.– А ниче вы тут забурились, может вам лучше в психушке отдохнуть, а не по детским лагерям отъедаться. Хотите, могу устроить, больше никогда не поедете в нормальный лагерь.

Гимадрилы лишь хохочут и посылают меня по известному адресу.

Разозленный, я стучу в дверь их воспитателей, честно просто пиная сию дверь своими ногами. Открывает мне тетка лет сорока с оплывшим лицом и взглядом на жизнь – профессиональной хабалки.

– Че надо?

Старая песня.

Я пытаюсь втолковать ей суть происходящего, но получаю тот – же ответ.

И вот, обвешанный со всех сторон …уями, я иду по спящему лагерю, думая, что теперь делать с этими утятами…., когда сзади, зашумев с ветки в полет срывается большая ворона: кар-р-р.

Я обернулся…. В кабинете директора лагеря горит свет. А сам старый асс, сидит на крылечке, в тени, и мнет сигарету.

– Закуришь?

– Да я давно бросил, наверное, сразу же, когда начал…

– Я тоже, пытаюсь… Что случилось?

Карррр, – напомнила о себе черная птица.

Не задумываясь, я рассказал.

– Иди спать…

– А утята?

– Уже ночуют у вас…

И я ушел…

*

А утром, за утятами приехали их родители из Кунгура. Мне как раз снова нужно было куда – то срочно уходить, с ними осталась Алеся. А утенок все равно нашел меня, перед тем как уехать. Он мчался со всех лап, в своих красных кроссовках, кажется, обгоняя ветер, я его обнял: Ну, пока…

– Оставьте мне свой номер телефона…, я вам буду звонить…

Я сказал: нет…

Утенок посмотрел на меня удивленно своими большими глазами – цвета кофе, развернулся и молча очень медленно, пошел обратно – к родителям.

Я хотел крикнуть его спине: что «у меня нет телефона!!!» Но не стал этого делать, не знаю, почему…, просто решил, что «так – нужно…»

А вожатая гимадриллов, с тех пор стала обходить меня стороной, их отряд шагал все чаще строем, а не как банда гопников, видимо директор лагеря провел с ними воспитательную беседу.

Куда делись птенцы? – спрашиваешь ты.

Алеся, рассказала, что: мальчик перед самым отъездом притащил с реки большую картонную коробку, и погрузил ее в машину мамы и папы. Думаю, они были там…

*

Хулиганы. В нашем лагере, действительно водились настоящие хулиганы. Иногда они приходили из соседней деревни к нашим девчонкам – крутить амуры, а иногда, чтобы – подраться. Я слышал, об этой истории краем уха, когда крутился, исполняя свои обычные вожатские обязанности. Кажется, однажды, они заявились в наш лагерь посреди ночи «в дупель пьяные», как говорят на наших заводских окраинах, и начали, громогласно матерясь требовать: «бухла и баб!». Успокаивать их вышли: сторож, он же единственный охранник – Филин, директор лагеря, физрук и еще один вожатый из близлежащего к месту эпической битвы корпуса. Хулиганов было восемь человек, но наши все равно им от всей души – наваляли. Обиженные хулиганы, уже потом, по трезвяку, заявились к нам на разборки, как в том анекдоте – про цыган… В ввосьмером забившись в старый, разваливающийся на ходу запорожец, взяв с собой самоструганные бейсбольные биты и ржавые цепи.

Был вечер, и большой лагерный костер в честь Дня Нептуна на берегу реки Ирени. Эти мудаки перевернулись на своем запорожце съезжая с крутого серпантина. Желающих их достать сразу не нашлось, лишь полчаса спустя, когда всех детей увели с берега реки, так как бензобак автомобиля мог взорваться, те же: директор, филин и физрук, вытащили этих придурков из помятого запорожца, сильно поломанных, но живых.

Конечно, никакой бензобак никогда бы не взорвался, потому, что был пуст, у них хватило бензина только чтобы доехать до нас. А машина оказалась отца одного из хулиганов, за что сии герои впоследствии, огребли дополнительных люлей. И больше, в нашем лагере не показывались, по крайней мере, при мне…, а мое эпическое сражение было еще впереди.

5. Девяносто девять мешков шишек или чем мы вообще там занимались… Валерия и гусь

Чем мы вообще там занимались, в этом лагере «Ирень»?

Перед Днем Нептуна, запомнившимся – падением хулиганов и после дискотеки в день дежурства, был Вселагерный вечер большой моды. Его готовила Алеся с девочками. А я найдя немного времени, завалился спать в тот вечер. Но поспать мне не дали. Меня разбудила Ксю.

– Просыпайся…

– Ты чего?

– Сейчас будет дефиле принцев.

– И что?

– Как что? Ты участвуешь.

– Но я сплю!

– Уже не спишь…

О боже, разве можно было отвязаться от этого мелкого хвостика. В итоге, меня оставив в одних шортах, прямо как спал, облачили в высокие резиновые сапоги, в плащ, и картонную корону. Нарисовав мне тушью для ресниц небольшие усики и бороду. Хотели еще вставить в ухо клипсу, но я отбился от этих злодеев.

Публика ржала, мне присудили «Приз зрительских симпатий» и огромный набор цветных фломастеров, которые тут же приватизировала Ксю.

За всем этим весельем мы позабыли о позднем ужине, который заканчивался через десять минут. Алеся и Надежда благородно решили, что могут сходить туда и сами, но оказалось, что нужно тащить метров пятьсот целый поднос стаканов с компотом и два пакета пряников. Фиг его знает, зачем такие сложности, тогда я об этом и не задумывался. Помогать мне взялась хвостик Ксю. Переодеваться я не стал, ибо уже не успевал, времени только дойти, и прямо в таком виде, заявился в столовую. Мой неожиданный внешний вид произвел на кухне настоящий фурор. Да, большая картонная корона на голове, шорты, больше похожие на трусы, синий плащ – дождевик на голый торс, усыпанный звездами из фольги, резиновые сапоги и нарисованные борода и усы…полный комплект. Думаю, Бред Пит бы нервно курил, увидев этакого красавца. К счастью, он меня не увидел.

– Сооонька!!!! – заорала самая толстая из поварих – вечно задорная – Любаша, под заливистый смех остальных товарок, – Кажысь это твой прынц подвалил, дождалась страдалица личного счастья….

Меня, весело смеясь, хлопали по спине, чуть не переломав все ребра, спрашивали: «Не пропил ли я своего коня? И как его зовут…». К компоту и двум пакетам пряников тут же – добавили кулек отборных красных яблок. Я думал, что Ксю не донесет все наше богатство (два пакета пряников и один яблок), но она донесла…

А молоденькая кареглазая Сонечка, лишь посмотрела на меня задумчиво, на прощанье, а затем, подмигнула.

Ну, кто же их знает, чего они все моргают…

*

Потом случился у нас День улиц. Каждому отряду нужно было придумать название своей улицы. Рядом с нашим корпусом находился старый – разбитый уличный фонарь. Не мудрствуя, Алеся и Надежда назвали нашу улицу – «Улицей разбитых фонарей». Тогда на ТВ как раз запустили одноименный, ставший очень популярным у простого народа – сериал про ментов. Для антуража, наши воспитательницы, в одном месте, где еще оставался ровный асфальт обвели мелом друг друга – оставив занимательные силуэты с раскинутыми руками на дороге, похожие на ангелов, полив это место кетчупом из красной пластиковой бутылки. Еще вокруг нашего корпуса, на деревьях и самом здании, они расклеили листовки «Разыскивается!!!», на которых, черты разыскиваемых, странным образом были сходны с физиономиями: директора лагеря, физрука, фельдшера Гены… Конечно, была там и моя физиономия. Они провесили дня два, а потом, по личному распоряжению руководства лагеря, их приказали сорвать. Хотя, лично я был не против, чтобы меня кто – то искал.

Честное слово, Алеся и Надежда много делали, чтобы жизнь нашего отряда была веселее и интересней. Постоянно придумывали какие – то новые игры, состязания и кружки по интересам. Конечно, иногда их заносило… Но, я это почти не замечал, погрузившись в общие организационные заботы и решение насущных проблем. О чем, конечно, теперь очень жалею, даже двадцать лет спустя.

*

В тихий час наши галчата, почти никогда не спали. Набрав из лагерной библиотеки книжек, они с упоением – читали, играли в самодельные карты, заполняли какие – то свои ребячьи «Дневники», или тихонечко обсуждали вчерашний день.

Почему так?

Наверное. Потому, что это была эпоха, когда, не было гаджетов. И все живое, находилось на месте, на котором спустя десять лет восторжествуют мертвые компьютерные игрушки. А также, общение посредством всемирной сети, странички ВК и Инстаграм, такое безличное и механическое, жесткое, наполненное отчаяньем клубов самоубийц «Синие киты» и тупой злобой новоявленных интернет – троллей, чьи амбиции быть сетевым злом и правда жизни – никчемное существо и отщепенец – там – вне сети.

Так мы жили…

*

Наверное, теперь нужно рассказать про шишки… Это немного грустная, гнусная и трагическая история. Все началось с того, что в вожатскую комнату, где проходила очередная планерка, залетела бледная как моль в обмороке – Алеся.

– Что случилось? – я уже сам готов был побелеть или провалится сквозь землю.

Она, молча, вцепилась в мою правую руку и поволокла в коридор, подальше от чужих ушей.

– Максимка руку сломал, что делать?!

– О боже, тащить его к фельдшеру Гене и не тянуть резину. Нет, подожди, я кое – как оторвал ее окаменевшие пальцы от своей руки, – Лучше я сам за ним сбегаю, пусть со всем необходимым топает к нам. Максимка где? В корпусе?

Алеся только кивнула, в ее больших карих глазах все еще был страх, смешанный с паникой, что нормально для девочки 17 лет отроду.

Гена, как бы я к нему не относился, выслушал меня, молча и деловито, тут – же, собрал все необходимое, так же молча и деловито, проследовал за мной.

– Действительно перелом, – вздохнул Гена при виде руки Максимки. – И как же ты умудрился?

– Упал, – вздохнул Максимка.

– Перелом закрытый, – продолжал ощупывать руку мальчика Гена, – смещения, нет, в общем, вам повезло.

Ничего себе повезло! – возмутился я. – И что теперь будет….

– Теперь я, зафиксирую руку, потом поставим гипс, а вам надают по шее.

– И все?

– Ну да, не убьют же, – ухмыльнулся Гена.

Действительно с Максимкой все было нормально, его даже не стали отправлять ни в больницу, ни домой, просто попросили за ним теперь постоянно присматривать.

Да нам попало, как орал наш Георгий Ватанович, нависая надо мной как скала, я думал что, оглохну.

– Как это случилось? – задал он свой сакраментальный вопрос, после того как закончил орать.

– Ну, я толком не знаю, меня там не было. Ребята рассказывают, что они играли, и он упал, запнувшись о шишку.

В лагере действительно было много шишек и сосновых и еловых, они лежали буквально везде.

– Объявляю приказ по лагерю, – это Георгий Вотанович, уже обращался не ко мне, а к своему секретарю – Ирине, похожей на маленького принца. – Срочный сбор шишек.

За мешок собранных шишек, по распоряжению директора, сборщикам полагалась целая маленькая шоколадка «Аленка».

За два дня набралось порядка девяносто девяти мешков шишек… Были ободраны все сосны и ели на территории лагеря, и вблизи забора на волю. Какие у нас оказались заботливые галчата. С каким упоением они рассказывали как худосочный и большеголовый Максимка, личность 12 лет, запнулся об эту самую – проклятую шишку. Благодаря этой их непосредственной убедительности, я так спокойно держался на допросе в кунгурской милиции, после звонка секретаря директора – Ирины родителям Максимки, те, почему то решили, что без милиции тут не обойтись. И только под конец этой смены я узнал, как они дружно – всем отрядом, запугивали Максимку, чтобы он не сказал правды… и чтобы нам: Алесе, мне, Надюшке, за эту правду не попало по самое – «не хочу». Правда заключалась в том, что Максимка не единожды был пойман за кражей сигарет и карманных денег у своих сотоварищей, за что в отряде стал именоваться просто – крысой. Вот наши ребятки, и решили провести с ним профилактическую беседу, и конечно перегнули палку. Дело было так: они его окружили, кто – то дал под дых, Максимка вырвался и побежал от своих мучителей, когда запнулся на шишке и сломал правую руку.

Намного позже, когда я уже доставлял детей домой, ко мне подбежали взволнованные родители этой редиски – Максимки (как он вообще оказался в нашем отряде – имея папу и маму?..) и возмущенно стали требовать повторного вызова милиции. Потому что, оказывается, их сыну преднамеренно сломали руку в лагере – дети – хулиганы, при потворстве вожатого и воспитателей. Галчата, услышав сии речи, тут же начали галдеть: что это – неправда, Максимка – сам виноват. Самое интересное, что в толпе встречающих нас родителей и родственников, оказалась учительница этого самого Максимки, непедагогично подтвердившая, что да: «Максимка настоящая сволочь, и стащил однажды у ней кошелек с зарплатой, но это было не доказать!».

Сконфуженные родители Максимки под давлением столь шумной общественности решили ретироваться. На том сия история и закончилась.

*

Гуси – они всегда ходили вдвоем – парой, один – белый, другой темноволосый – инструктора по сплавам на катамаранах – Олег и Денис.

Говорят, что там – за лагерным забором, они – профессиональные спортсмены, имеющие особые регалии и прошедшие сотню рек высшей категории. А здесь они – местные мачо, большая часть девочек «Ирени» от 12 и до 77 вздыхали, глядя на их поджарые, подкаченные фигуры и белозубые улыбки.

Да, я им немного завидовал, или просто – недоумевал, откуда такая популярность? Что в них такого?

Отчасти конечно это – их флер – героев без страха и совести, отважных инструкторов, ведущих за собой отряды неумех – по руслу быстрых рек.

Конечно, это – их истории, все как на подбор о подвигах, покорении деревенских красоток, жестоких кровавых драках с местными негодяями. Еще они говорили, что дома у каждого из них есть мопед, богатые папа и мама, джип, и совсем скоро, они будут решать большие дела.

Возможно, я бы не стал о них тебе рассказывать, если бы однажды Надюшка не отозвала меня в сторонку, и как опытный заговорщик, не начала вещать громким шепотом:

– Кирюха, этой ночью Лера не ночевала, выбралась в окно около двух часов ночи и вернулась под утро. Мне это мальчишки рассказали.

– А сколько этой Лере?

– Двенадцать…

– Ну, ты мудришь, подожди, это та …?

– Ага, у ней титьки втрое больше моих, – фыркнув, праведно возмутилась Надюшка.

– И?

– Ребята сказали, что она влюбилась в Дениса.

– Из тех самых?

– Ага…

– Ну и фиг с ним, главное смотри, чтобы больше не бегала, и я пригляжу.

– А если она залетела…?

– Ну что ты? – Я обнял Надюшу за узкие мальчишечьи плечи, – через месяц, и даже два, этого точно, еще не будет видно! Пусть родные ее дома перевоспитывают, если успеют.

– Ага, – вздохнула Надюша. Но, кажется, эта вполне здравая мысль ее совсем не успокоила.

Я тогда отправился к этому самому Денису – темному гусю, чтобы поговорить о педофилии, и совращении малолетних. Но, так его не нашел. Он отбыл в неизвестном направлении, говорят в какую – то соседнюю деревню, где у него были дела вместе с белым гусем – Олегом.

*

А пока у нас впереди было еще много хорошего и плохого, все то, что годы спустя я буду вспоминать, как – одно из лучших моих приключений…

6. Я ловлю тебя, слышишь! Страшные сказки. Бегунок и измена

День тянулся за днем, чередой как уходят древние слоны, заросшие рыжим мехом, кости которых находят на склонах уральских рек. Первая смена длилась двадцать один день, конечно, я помню не все, только то, что воткнулось в память острой иглой тревоги и неправильности, или поселилось солнечным зайцем на обратной стороне зрачков, шурша там – в ненастье и согревая своим призрачным, но от этого не менее, настоящим светом.

Все запомнившиеся дни наполнены были для неопытного в жизни человека, какими – то совершенно – невероятными событиями и происшествиями. За сутки до заброски нашего отряда к точке сплава в Усть -Турку, руководством лагеря решено было провести в качестве пилотной подготовки – меж отрядное туристическое соревнование. Это был – бег с препятствиями или, по меткому выражению моего собрата вожатого четвертого отряда – Рината (это он тогда вместе с директором лагеря, Филином и физруком бился с хулиганами), «бег с конями», под коими, конечно он имел в виду, наших детей. У него в отряде были одни пацаны, так что, для него это выражение – прямо в точку, мои же птицы, все больше летали…

Предполагалось что, мы всем отрядом в темпе вальса, то есть, не останавливаясь, должны, для начала поставить палатку на опушке леса, самостоятельно изготовив колышки из подручных средств, потом развести костер – без спичек. И все это – на время по секундомеру, который включил физрук – Егор. Палатку поставили сразу. Мы долго, пытались выбить искру с помощью двух камней или моего брелка – карманной лупы, пока наш страдалец Максимка – одна рука в гипсе, не попросил жестами, чтобы его прикрыли со спины, а затем, тихонечко за нашими спинами достал из носка на правой ноге зажигалку – настоящее Зиппо, наконец – то, добыв нам огонь.

Потом, я, конечно, показал ему кулак, но потрепал по плечу и шепотом похвалил за находчивость и проявленный командный дух, хотя сам не понимал что это за такая невидимая субстанция, и откуда и у Максимки взялась такая зажигалка.

Дальше, мы должны были по очереди – в три захода, переправить всех на другой берег реки Ирени – на двенадцати местном катамаране. Никто не потонул.

На том берегу еще был веревочный квест, и кульминация – бревно, перекинутое через овраг трехметровой глубины.

Галчата на бревне даже не вздумали притормозить, я тоже помчался все десять метров над оврагом на автомате как весенний лось, за мной проскочила попискивающая словно мышка – Надежда, балансируя руками как знатный канатоходец, а храбрая и спортивная наша Алеся, вдруг замерла и не смогла сделать и шагу.

– Что случилось?

– Кажется, я боюсь, – шепчет она мне на правое ухо, я по тому же бревну вернулся обратно, чтоб ее подбодрить.

– Но ведь мы проиграем…, ты слышишь, тикает время: Тик-так?

– Пусть, – она чуть не плача, прикусила нижнюю губу.

– Давай, я встану внизу, на дне, и если ты вдруг упадешь, то поймаю.

– Точно поймаешь? – она улыбнулась, смахивая предательскую слезу, похожую на растаявшую снежинку.

– Ага, – я спустился в овраг, где было сыро, навалено сухостоя и пахло болотом. И встал прямо под самым бревном.

Алеся продвигалась по бревну медленно, чуть ли не с закрытыми глазами, я шел – понизу, стараясь совпасть с ее ритмом движения, но все равно чуть не опоздал. Алеся упала, где – то на середине, с тихим: Ой…!

– Я ловлю тебя, слышишь! – заорал я, и время как будто замерло, или совсем остановилось.

Она упала точно в мои руки, удивительно невесомая, но мне все равно пришлось присесть, чтобы ее удержать. Ее лицо оказалось рядом с моим лицом, и мы поцеловались. Впервые. Нам казалось, что в этом мире мы теперь только вдвоем, одни, и вокруг никого, совсем. Нас никто не видит. Но видели все…. Но отчего – то, промолчали. И только лыбились, заразы, в спину. Впрочем, мы теперь тоже часто улыбались – глядя друг на друга, замирали, выпадая из этого пространственного континуума, оказываясь снова наедине, или просто – вместе.

*

А ночью, после отбоя, кое – как дождавшись, чтобы остаться одним, отправились гулять. Пусть все крепче уснут…

Нам так хотелось романтики, большой луны, бокалов с французским вином, набережную у реки и ароматы цветущих роз.

Но в наличие были лишь спирт, луна и река, я предложил сделать шампанское – разбавив спирт лимонадом, но он закончился как назло (три баночки пепси я взял с собой вместо пива, когда подумал, что «еду – то – к детям»). Алеся, предложила привезенную из дома бутылочку минералки, никогда не пил такой гадости как спирт с йодированной минералкой, Алеся тоже, но мы лишь смеялись, в голове все равно приятно зашумело и стало тепло и свободно, взявшись за руки, мы отправились к реке. К реке вели сто ступеней, крутых, деревянных и шатких, на этой старой лестнице были и два десятка фонарей, но их никогда не зажигали.

Мы стояли посредине пути, обнявшись, и смотрели вниз – на реку, в которой отражались большие летние звезды, и любовались разведенными в речной долине метрах в ста от лестницы кострами, ну никакого уединения. Проклятый Горшок…

*

Внизу, в долине реки вторые сутки стоял отряд инструктора – Горшка. Тридцатилетнего оболтуса. Всего такого нескладного, заросшего черной бородой. Не снимающего своей камуфлы болотного цвета даже в жару. И очень милой – рыжей и веснушчатой воспитательницы – Нюрочки, приколистки и насмешницы – 17 лет.

Двое суток назад, они должны были уйти на сплав, в их корпус въехали новый отряд – ребята из Чернушенского детского дома, их питание в столовой было выдано сухпайком на неделю вперед, и поэтому им приходилось готовить себе завтраки, обеды и ужины на костре самим.

Почему они не ушли? – спрашиваешь ты.

Ты еще спрашиваешь?

Конечно Горшок, кто знал, что ему нельзя давать деньги, совсем нельзя. Получив обязательные для идущих на сплав с детьми – НЗ. Деньги – на непредвиденные обстоятельства (если кто – то из детей вдруг случайно поранится, или заболеет, чтобы можно было сойти с маршрута и заплатить местным за машину или медикаменты, купленные в поселковой аптеке), вожатый – инструктор – Горшок, купил ящик контрафактной водки. И никуда не поплыл. Во-первых, потому что, он «не говно», «на катах ходят, а не плавают». Во – вторых, потому что «устал….» Вернее бухал.

Нюрочка сходила с ума, пока ее не взяли на поруки детишки ее же отряда, парни 12-15 лет, вдруг повзрослели, они вместе со своими одногодками – девочками, дружно разбили палаточный лагерь, организовали дежурство, сами готовили пищу. К ним сначала бегали – сверху из большого лагеря, а потом – забили. Ребята справляются, а водки у Горшка осталось максимум на сутки. Не то чтобы он сам выпил такую уйму бутылок водки, просто нашлось слишком много помощников: как местных, так и из соседней деревни, ну и кое – кто из лагеря Ирени, тоже бегал поддать.

*

Мы с Алесей хотели обойти лагерь Горшка стороной, чтобы побыть еще наедине, но нас заметили скучающие мальчишки – дозорные и пригласили пить чай.

Отказывать этим бедолагам, было неудобно, и мы согласились, расплатившись за гостеприимство тем, что было – я снова рассказывал свои страшные сказки…. Ребята ежились и двигались поближе к костру, пока один храбрец, я так и не узнал его имени, не предложил – прогуляться на деревенское кладбище в километре от этого места.

Из всего отряда Горшка идти до кладбища вызвалось кроме того храбреца, еще двое. Но, появившаяся – не вовремя Нюра, закричала, что никуда их не отпустит, только через ее труп, тем более на кладбище – ночью. Только если вот если с нами: то есть с Кириллом и Алесей.

Я сказал Нюре: спасибо! Однако отвертеться, не удалось, пришлось нам с Алесей, топать на это самое кладбище с отважной тройкой – не спящих бездельников – посреди ночи….

Если честно, не было страшно, ни нам, не ребятам. Отчего – то казалось, что ничего не может случиться в эту ночь. Возможно, виной был спирт или любовь. Мальчишками, конечно, двигала глупость и отвага.

И действительно, почти ничего не случилось…. Так звездно, и благоуханна была эта ночь, шелест листвы, широкая тропа – бегущая в лес, большая желтая луна давала достаточно света, чтобы видеть дорогу и лица друг – друга. Все дышало свежестью трав и накопленным за жаркий день теплом.

Деревенское кладбище оказалось почти у самой реки – на холме, оно было новое, небольшое и ничуточки не страшное.

Да, мы наблюдали свечение зеленого света над одной из могил, я рассказал, что это – скорее всего трупные газы. Кажется где – то прочел. Все наши согласились, и, впитывая мои объяснения, кивали как сомнамбулы. Но ребятам все равно стало не по себе, они сказали, что тут скучно и они отправятся обратно в лагерь. Мы хотели идти с ними вместе, но ребята заупрямились, видимо не хотели, чтобы их считали трусами. А мы с Алесей не стали настаивать, решив, что пойдем сзади, на расстоянии слышимости и просто будем целоваться.

Так и было, пока на очередном витке лесной тропы, мы снова не вышли к реке. Алеся стояла к реке лицом, а я спиной, глядя в лучистость ее глаз, когда они вдруг стали такими большими.

– Там что–то плывет….

– Кто? – повернулся я к реке.

– Не видно, но что – то очень большое.

– Может собака или человек, а может медведь, я забрался на ближайший пригорок. То, что плыло через реку на наш берег, больше всего было похоже ни на что: какая – то огромная серая тень – как – будто заросшая диной скатавшейся шерстью, размером точно, больше обычного человека. Я взял Алесю за вспотевшую ладошку, и нагнувшись к правому уху, прошептал: бежим!

И мы побежали, ух-х как мы бежали, и только вскарабкавшись на лесенку на самый верх мы подумали про Горшка и его отряд. Я предлагал спуститься и предупредить.

– О чем? – спросила Алеся.

– Ну, о том…

– Я туда не пойду.

– Хорошо, я один.

– Я не останусь одна.

– Хорошо, давай – поорём.

И мы долго орали, пока к лестнице не подошли недоуменные горшковцы.

– Там на наш берег плывет какая-то страшная фигня, – заорал я им так, чтобы услышали. А они, лишь смеялись, думая, что это продолжения ночи пугалок.

– Что делать?

– Пойдем спать, – сказала Алеся и поцеловала меня в губы.

– Ну, пойдем, – я шел, скрипя своей совестью, я действительно испугался, но пытался убедить себя, что все это нам показалось. Выдумки – пустые страхи. А когда мы дошли до своего корпуса и палаты вожатых, Алеся, пройдя внутрь, скинув футболку и шорты, оказалась в моей кровати. Тогда, я вообще перестал думать, я только хотел, конечно – ее.

– Я тебя хочу, – она улыбалась и только плотнее прижалась ко мне уже раздевшегося и нырнувшего в свою кровать, туда – к ней.

О боже, как расстегивается, этот чертов замок на лифчике! Да ладно, я помню, но почему он всегда заедает в самый нужный момент!

Нащупали центр, подвести под него пальцы и как бы оттянуть немного от спины и приплюснуть концы застежки. Пальцы рук должны держать застежку за то место, где цепляются именно крючки. Такое движение возьмет застежку на излом и крючки снимутся. Не хрена они не снимались…

И вот когда, наконец, получилось, я почувствовал под своими руками ее нежную грудь, в дверь постучали. Сволочи…. гады…

*

– Кирилл, Кирилл Борисыч!!! Вставайте!

– Давай притворимся, что мы спим, – шепчу я Алеська на ушко, тут же его целуя.

– Вставайте у нас ЧП!

Я сразу подумал о несчастных горшковцах, и сам себя, проклиная, спросил:

Что случилось?

– Бегунок! Директор приказал всех мужчин отправить прочесывать лес, сбор в его кабинете через десять минут.

– Блин, я никуда не пойду, шепчу в левое ушко Алеси, пытаясь стянуть с нее последнюю преграду.

– Ты там нужен, – шепчет она, целуя мои губы.

Минут десять я еще пытаюсь «никуда не уйти», но Алеся настойчива, в своем: «нет, тебе нужно идти».

Чертыхаясь, в потемках я ищу свою одежду и весь раскрасневшийся и страдающий от того, что меня оторвали от столь чудесного занятия, я бреду по спящему лагерю в сторону каменного корпуса, где находится кабинет Георгия Вотановича.

*

Бегунки, почему дети бегут?

Ну, чаще всего бегут из неблагополучных семей и детских домов, наш беглец Олег именно такой, он в детском доме с пяти лет.

Они бегут, потому что им это интересно. Чрезмерная любознательность и отсутствие дома, или того, что держит здесь, нет любви, друзей, или просто стало невыносимо плохо и больно.

Вкусившим – сладкую свободу горькой бродячей жизни, трудно привыкнуть к режиму в детских домах и приютах. Им хорошо – только на улице. И вернуть их к нормальной жизни – нельзя.

Когда маленький человек полностью лишается ощущения защищенности и безопасности дома, он – бежит, и тут главное не куда, а сам процесс как решение проблемы.

*

Когда я подхожу к кабинету директора, то двери в него закрыты, а вокруг никого, видимо меня не стали ждать и ушли.

Стою, раздумываю, а может вернуться? Но все – же, решаю – отправиться к воротам, туда, где дежурит Филин, он подскажет: «куда мне идти?»

И вот, когда я разворачиваюсь, и делаю первый шаг, слышу, как за моей спиной – из за закрытой двери доносится, приглушенное: Помогите…!

Блин. Я подхожу к двери и прислоняюсь к ней своим правым ухом, за дверью звуки борьбы, надсадные хрипы, а между ними: отпусти меня боров!

Я ударяю по двери ногой, несильно, но хлипкий шпингалет тут – же выходит из проржавевших пазов.

На директорском диване лежит воспитатель первого интернатовского отряда из Кизела с задранной юбкой, а над ней надсадно пыхтя, склонился наш любимый Георгий Вотанович.

– Я не помешал?

– Помешал! – взрыкивает директор лагеря грозно щуря правый глаз.

– Не уходи! – просит Наташа.

– Я и не собирался. Может, делом займетесь, там все ребенка ищут из Наташкиного отряда. И нечего приставать к моей девушке! – не знаю, как это у меня вырвалось. Вотаныч сразу захмурел, рванулся – как порыв ураганного ветра и громко хлопнув дверью, умчался в неизвестном направлении, топая как целое стадо слонов, думаю все же помогать в поисках мальчика. Я тоже решил отправиться вслед за ним.

– Не уходи! – потребовала Наташа. – Я боюсь! Вдруг он вернется.

– Как я устал, от ваших «боюсь»! Какого хрена ты вообще тут делаешь?

– Сижу на телефоне, – надулась белобрысая, востроносая и очень даже симпатичная, даже когда надуется – Наташа – воспитатель первого отряда ребят из Кизеловского интерната. – Я жду, вдруг из милиции позвонят, или еще, откуда скажут, что нашли…, – тут – же сдулась она.

– А раньше он бегал, этот Олежек?

– Да постоянно, и каждый раз столько проблем, директор, районо, милиция, проверки всякие – задолбали! А он просто – бегунок.

– Хорошо, – я сажусь рядом с ней на диван. – А ты вообще, как?

– Да нормально, – улыбается Наташка. – Он того, не очень, хотел, чтобы по – хорошему, а я все равно не хотела….

Я лишь киваю. Мы сидим час, на часах полтретьего ночи. Я не помню, как ее губы оказались совсем рядом, честно, я думал, что целую Алесю…

Она все сделала сама, на пять лет меня старше, уже опытная в этих самых делах и лифчик расстегнула тоже – сама.

Потом, мы сразу оделись, вспомнив о незапертой двери. За окнами светало, и мы решили – идти, к своим, по отрядам, поисковики так и не вернулись и никто не звонил.

*

Мне было стыдно?

Не очень, я просто жутко хотел спать, но я чувствовал и понимал, что, то, что свершилось, называется – измена.

Думал ли я о том, что делать дальше?

Нет, я не хотел думать.

Постучал тихонечко в свою вожатскую комнату, Алеся открыла тут – же, как будто совсем и не спала, обняла, прижалась губами к моей шее, теплая как стая котят, а затем оттолкнула, так резко, что я чуть не упал.

– От тебя пахнет чужой женщиной, – зло прошептала она.

– О, как будто ты в этом, что – то понимаешь… такая взрослая и опытная, – я решил все свести к шутке и не признаваться, от того что не выспался, был раздражен.

– Что-то понимаю…, – Алеся повернулась ко мне спиной и отправилась к своей кровати.

А я? А я, не раздеваясь, рухнул в свою койку и уснул. Утром предстояло таскать снарягу к реке, мы уходили на сплав.

Да я понимал, что теперь между нами с Алесей – стена, которую сложно будет разрушить…, если это вообще – возможно.

*

Что это было? Тогда нашей с Алесей первой и последней романтической ночью? Может быть, Инистые великаны, готовили очередную пакость, – свержение Старых богов, тогда нужно было все рассказать Георгию Вотановичу, но я ничего ему не рассказал.

А того бегунка я поймал. Уже после возвращения домой, в мой город. Он дрыгался и орал, что едет к отцу миллионеру, а я ничего не понимаю. Периодически Олег плакал и просил помощи у прохожих. Пару раз, мне чуть не набили морду – простые доверчивые русские мужики. А каждая вторая женщина за тридцать и старушки громко меня материли и плевали в спину, угрожая вызвать милицию.

– Туда и идем, – отвечал я на их возмущение.

Почему я сдал бегунка – Олега? – спросишь ты.

Просто я помнил, что рассказывала мне о нем – воспитатель Наташа. Сколько раз он прибивался к шайкам форточников, работал с гопниками как приманка, со своей характерной ангельской внешностью: большими голубыми глазами и завшивевшими белокурыми кудрям. Как Олег, жил с одним грузином с Центрального рынка, заменяя ему подружку. Сколько милых семейных пар и одиноких матрон он обокрал втеревшись в доверие и вынося из дома золото и все сбережения.

Я решил, что сдать его в милицию, будет – лучше. Пусть отправляют снова в интернат. Конечно, я думал о Наташе, хотел помочь ей решить эту проблему. Может быть, я и не прав, но я сделал, то что – сделал и никак иначе.

7. Десять верст по реке. Журавли в небе. Кажется, мы тонем…! Люди злые

Проснулся я часов в десять, когда все уже сходили на линейку, утреннюю зарядку и завтрак. Вернее не проснулся, меня просто разбудила Надежда:

– Вставай лежебока!

– Первыми моими словами, было:

– Где Алеся?

– Алеся…, – Надежда, кажется, засмущалась, – Она ушла принимать снаряжение для сплава, вместе со старшими парнями.

– Понятно, я пойду помогать.

Быстро одевшись, я потопал в хозблок.

Алеся молчала, не отвечая на мои вопросы и взгляды. А парни обрадовались, ибо уже устали таскать ящики с продуктами и тяжелую снарягу, хотя сделали только две ходки.

Их усталость я оценил сразу, после первого марш-броска, с парой гондол в резиновых мешках, только километр нужно было идти до лестницы, сто ступеней вниз, и еще километр до места, откуда нас после обеда заберет автобус.

В итоге, мы провозились до обеда, потом после обеда я сдавал наше гнездовье, ставший домом родным – седьмой корпус.

– Какого хрена! Откуда у вас лишняя кровать!? – возмущалась завхоз Людмила Октябрьровна, серьезная дама лет ста на вид. Хотя старожилы утверждали, что ей всего – восемьдесят девять, и она живет при лагере еще с советских времен – в каменном – зимнем корпусе, в одной из свободных палат, потому что ей больше негде жить.

– Да так все и было! – я пытался ее убедить, тренируя свой самый убедительный взгляд.

– Ну и хрен с ним, – неожиданно успокоилась Октябрьровна, – больше не меньше.

*

Я совершенно не могу вспомнить нашу поездку на автобусе до Усть – Турки, наверное, просто проспал.

Но я хорошо помню первые ощущения от встречи с рекой, когда все каты были собраны и загружены под бдительным командованием инструктора Ильи, слава Богу, нам дали не одного из гусей. Хотя, если честно Илья мало чем от них отличался.

Нам выдали три катамарана, самый большой 12 местный – Белую акулу, выбрал Илья, как – то само собой с ним оказались все наши девочки ближе к 15, активно интересующиеся противоположным полом. Удивляться было нечему. Илья хоть и был невысокого роста, но сложением походил на какого – ни – будь супергероя из кинобоевиков. К тому–же – блондин, рассказывавший что, служил. И даже, прошел одну из горячих точек. В подтверждении чего, он имел большой шрам, на украшенном кубиками пресса животе.

С девочками помладше и взрослыми мальчишками, на 10 местном оранжево – красном катамаране – Попугае, заняли свои места Алеся и Надежда.

А мне доверили самую мелочь: конечно, мой хвостик – Ксю, двух семилетних братьев близнецов – хвостиков Нади, двенадцатилетнего – Наиля, и семилетнюю болтушку Васелину, чаще именуемую среди своих друзей – Васей или просто – Васькой. Еще мой кат до предела нагрузили всеми нашими продуктами, и личными вещами. Это – сумки и рюкзаки, которые я тут-же связал одним тросом, который примотал к рамам ката с двух сторон, вспоминая свой старый опыт, когда мы постоянно роняли эти самые личные вещи за борт: при неудачном развороте, или при столкновении с корягой, затонувшим бревном. Да, совсем позабыл, наш десятиместный катамаран мы назвали просто – Черный пират. Наверное, за его черный цвет, хотя я когда придумывал и предложил это название, в первую очередь, думал о личностной характеристике своей юной команды.

*

Такие необычайные ощущения, когда под тобой толща воды, а вокруг лес. С обеих сторон реки крутые песчаные берега, заросшие корабельными соснами и вековыми елями. Ты сначала инстинктивно держишься поближе к берегу, не желая с ним расставаться, привыкнув к твердой земле под ногами, а потом – прешь, на самую стремнину, и чувствуешь себя человеком – пароходом.

*

До сих пор не знаю, что такое Усть–Турка, местность, село или часть реки, по которой мы шли на трех своих катах. Но вроде бы инструктор – Илья говорил, что мы скоро войдем в «родную Ирень», всего км 40 ниже по течению будет наш лагерь, куда мы и вернемся семь дней спустя.

Течение здесь очень быстрое и за первый день сплава мы должны пройти почти одиннадцать км или 10 верст вниз по реке.

Ирень петляет как заяц или брошенная девицей в цветастом сарафане синяя лента. В глубокой синеве небес курлыкая кружит стая журавлей. Я никогда не видел этих птиц. Зелеными волнами из-за горизонта появляются высокие лесистые холмы. Благодать… И ветер в лицо, теплый, словно гладит, смахивая капельки пота, дыша прохладой.

Мелкие пока еще не привыкли к веслам, и лишь только делают вид, что гребут. Из-за этого, мы идем последними, Белая акула и Попугай оторвались, выйдя далеко вперед, на них команды в два раза больше. А мне трудно одному справляться с катом, течение очень сильное и постоянно приходится табанить, чтобы не вынесло к берегу, где невидимые под водой коряги и топляки, которые могут перевернуть кат при ударе, острые ветки деревьев, которые могут проколоть одну из гондол. И тогда застрянешь на берегу надолго, пока вытащишь кат, пока, обработаешь пробоину, заклеишь, просушишь. Конечно, есть умельцы, которые могут сделать все это – на ходу, не снимая лыж, но я не из них.

Постепенно, команда Черного пирата начала пытаться повторять мои движенья. Гребок, еще:

– Табааань, видишь, нас сносит!

Гребок, еще, и вот уже – леса мельчают, местность – так называемая кунгурская лесостепь – вокруг сплошные дикие поля. Войдя в ритм реки, мы незаметно подходим к Денисовской горе. Ее оголенный склон расколот карьером и осыпается в воду. Здесь когда – то – в другую эпоху и время, совершенно не схожие с нынешним поколением люди, ударно добывали селенит, красивый поделочный камень золотистого цвета, названный в честь богини Луны. Он часто встречается в гипсовых скалах – на Сылве и Чусовой, но только здесь он такой неистово золотистый до оранжево – охряной палитры. Его до сих пор здесь разбросаны груды.

– Причаливаем!

Пацаны и Ксю, набивают селенитом свои карманы, подбирая камень за камнем, отбрасывая одни, чтобы подобрать еще более красивый. А Васелина, сидит на кате, ей «это неинтересно…»

– Пора! – снова, кричу я, и мы уходим к большой воде и гребем туда, где река сливается с горизонтом. Все дальше и дальше.

А дальше, река прижимается к лесистому хребту, обрывающемуся скалами высотой с десяти этажный дом. На некоторых из этих вершин тоже есть селенитовые карьеры, а вернее – были, теперь их подножье усеяно кусками селенита, который в воде отливает огненно – алым цветом. Там на дне, как будто потеки вулканической лавы.

А мои орлы осмелели, машут веслами невпопад, как птенцы крыльями, только научившись летать. Но мы идем ходко. Река постепенно становится полноводней и шире.

– Вы такие молодцы, – хвалю я мелких пиратов, – Может, я спать завалюсь, а вы тут сами справитесь. Ничего за часик – другой не случится!

В общем, накаркал….

*

– Кажется, мы тонем…, – слышу на краешке сознания вкрадчивый шепот хвостика Ксю.

Наблюдая за благолепным пейзажем и налегая на весла, так как нас продолжало сносить, я не смотрел, что происходит за спиной. А зря. Обе алюминиевые поперечины – соединяющие правую и левую гондолу, треснули, видимо от перегруза. Заботливый инструктор – Илья столкал нам практически все продукты на неделю – на двадцать четыре человека. И теперь гондолы медленно расходились в стороны, лежащие на них доски с провизией, должны были вот – вот съехать в воду. Я начал хаотично, матерясь, переставлять ящики с тушенкой, сгущенкой, печеньем, вафлями на свою гондолу, перекидывая пацанам, с соседней гондолы: мешки крупы, макароны и другу снедь. Там их ловили Наиль и два брата – близнеца. Середина ката с личными вещами и частью не спасенных продуктов ушла под воду вместе с разъехавшимися досками, которые теперь плавали рядом с нами, как следы недавнего кораблекрушения. Однако, случится самому страшному – последующему переворачиванию гондол вместе с нами и незакрепленным грузом не давали эти самые личные вещи, которые еще на берегу были связаны вместе и примотаны тросом к обеим гондолам – левой и правой.

– Грееебем, – матерясь на всю реку….., ору я, пытаясь вывести ребят из ступора, в который они впали. И конечно с посредством исконной сакральной русской речи, я пытаюсь растормошить себя самого.

Так, вполне благополучно мы догребли до крутого, заросшего лесом берега, я прыгнул за борт, а там глубина практически мне по грудь, значит орлам по макушку.

– Сииидеть!!! – Я кое – как взобрался на кат, и мы также шустро как до этого, догребли до противоположного плоского берега, вернее – огромного поля, заросшего ромашками. Тут, уже было мелко. Вместе с ребятами мы перетаскали на берег, сначала продукты и личные вещи, затем, вытащили на сушу сам катамаран, и развели костер, у которого тут же уселись греться и сушить промокшие вещи.

Провожу ревизию погибшего имущества: мешок хлеба, четыре десятилитровых канистры с водой, коробка овощных консервов – для приготовления супа. Нормуль. Кажется ничего страшного, все живы, только немного напуганы.

Из полтарашки минералки кипячу чай в походном котелке. И выдаю героям, они же – жертвы кораблекрушения их наркомовский паек: бутеры с сыром, вафли, пряники, по горсти шоколадных конфет и большому хрусткому красному яблоку.

Узнать, что случилось, к нам через час заявился Илья, топая по берегу, так как не смог заставить своих девчонок на Белой акуле, грести обратно – против течения. Мы находим туристический топорик и отправляемся в ближайший лес, чтобы заготовить новые поперечины, решив на этот раз установить три штуки вместо двух. Так надежней будет, да и груза у нас теперь стало поменьше, может все обойдется. В общем, вышли только еще через час, но быстро догнали своих. Они ждали нас в км пяти ниже по течению, разбив лагерь для приготовления обеда. Пообедали по – быстрому -

разогретой тушенкой и салатом из огурцов с майонезом, и двинулись дальше, нужно было выйти в точку намеченную Ильей для ночлега.

Теперь, мы шли все вместе – гуськом, на расстоянии видимости. По берегам снова начала прорастать, покинутая нами, кажется тысячу лет назад, а не ранним утром текущего дня, цивилизация. Ржавеющие трактора и гниющие лодки, развалины, оставшиеся от каких – то хозяйственных построек, коровников или теплиц.

А я, видимо не наученный горьким опытом, все так же смотрел на берега и налегал на весло, так как мои пираты притомились, и лишь только делали вид, что гребут. И поэтому, наверное, я не видел странных маневров, впереди идущих Белой акулы и Попугая. А если бы смотрел на них, то должен был бы увидеть, как подойдя к нависающему над рекой старинному подвесному мосту, кажется готовому вот – вот рухнуть вниз, они вдруг резко прибавили ходу и постарались уйти в сторону – подальше от этого самого моста.

Когда мы сами подошли к мосту, инструктор Илья с остановившейся метрах в ста от нас Белой акулы заорал:

Ухоооди!!!!

Я, откровенно – ничего не понимал. Когда, сидящей рядом со мной маленькой Ксю, осколок, летящего – откуда-то с высоты моста, кирпича не оцарапал до крови правую щеку. Это – местные детишки, просто – шалили, забрасывая камнями пришлых – чужаков.

Ухооодим, – теперь заорал я, накидывая на голову Ксю свою старую джинсовую курточку и гребя как сумасшедший, в сторону от моста. Больше, никого не зацепило.

*

А на землю опускался теплый летний вечер. Мы все гребли, до стоянки, выбранной Ильей для ночевки еще было км три – четыре, когда впереди из теплого марева уходящего дня появился сказочно красивый песчаный пляж, усыпанный веселыми и смеющимися людьми. Там играли большими яркими мячами дети, фланировали дамы в цветастых купальных костюмах, звучала красивая душевная музыка. Такое чувство, что посреди трудного похода, мы вдруг снова оказались дома.

И мы решили подойти поближе к этому манящему заблудшего путника миражу.

Только мы подошли – наполненные уходящим солнцем, запутавшиеся в паутине его пушистых лучей, как из воды как тараканы к нам на борт полезли пьяные мужики. Как оказалось, «решившие» понырять с наших посудин.

Уходим!!! – снова заорал Илья. И я был с ним в этом солидарен. Веслом, под колено, подталкивая очередного навязчивого ныряльщика, готового перевернуть нас с ребятами.

Вот мы наращиваем темп, и буквально летим над рекой в самый закат, такой безупречно алый, как отблески огня.

– Стоооп машина!

Прибыли. Милая низинка, заросшая березовой рощей, над ней холмик, прикрытый невысокими елками в метрах пятидесяти настоящий густой лес. Теплые сумерки и наконец-то можно спокойно вздохнуть.

*

Ночью у костра, рядом со мной на дрова присела хвостик – Ксю. Долго задумчиво молчала, а затем спросила:

– Зачем они все это делали?

– Потому что люди – злые, – не задумываясь, ответил я, и тут же пожалел о сказанном.

– Фсее?! – удивилась Ксю.

– Конечно, нет! – я попытался исправить вырвавшееся ранее.

– Угу, – снова задумалась Ксю. – Вот ты, Алеся, Надя, вы не злые…

– Да нет, рассмеялся я. – я – злой, ужасный серый волк. И впервые обнял ее – доверчивое, милое существо. А она, прижалась ко мне как родная. Потом попросила у меня «доброго» конфет, тех, что раздавал им после «потопа…». Я отправился искать конфеты, а когда вернулся, желающих приобщится к «сладкой жизни» оказалось с пол отряда, включая Надежду и Алесю. Она впервые мне улыбалась за этот ушедший неизвестно куда день. Я такой и запомнил ее навсегда. После этой смены, в следующий раз мы с ней встретились только спустя десять лет. Была холодная зима, уже не типичная для нашего уральского климата, рядом с ней, закутанная в коричневую шубку, похожая на медвежонка семенила девочка лет пяти, с такими же большими и выразительными как видимо у всех Алесь глазами.

– Здравствуй, Кирилл.

– Привет…

– Узнал?

– Конечно, я не мог тебя не узнать.

– Здесь так холод, пойдем ко мне пить горячий чай.

– Я шел за ней как привязанный и молчал всю дорогу.

– Пришли.

– Это твой дом?

– Нет, здесь квартира родителей, но сейчас они гостят у бабушки, а мы у них. Ты знаешь, я теперь живу в Москве…

– Не знал. И как там, Москва?

– Там муж, – невпопад ответила она, а затем, неожиданно взяла мою ладонь и сжала ее со всей силы – до боли.

– Ты знаешь…, в глазах ее искрились холодные слезы, – Это могла быть твоя дочь… вернее – наша.

Я тогда быстро оделся и ушел. Больше мы с ней никогда не виделись.

8. Деревня мертвых. Любители клубнички. Обитель – наполненная солнечным светом

Я, Надежда и Алеся на этом сплаве, жили все вместе, в одной палатке – вожатской. Так получилось. Просто этих самых палаток катастрофически не хватало, дети заселялись в них по четыре, пять человек, инструктор Илья занимал свою собственную крохотную одноместку. Конечно, когда начали выяснять, кто, где будет жить и с кем, я попросился к Илье. Но он категорически отказал, вызвав у меня нехорошие подозрения, поэтому я взял за привычку, иногда заглядывать к нему ночью, со словами, типа:

– Привет, братан. Как ты тут один?

Илья скрипел зубами, но молчал.

А мы: Алеся, Надежда и я поселились вместе. Наша палатка – наш форт-пост, со всех сторон обложенная коробками с тушенкой и сгущенкой и другими припасами, всегда занимала доминирующую высоту, с которой было видно всех остальных. Там, в вожатской палатке между нами с Алесей всегда лежала Надежда. Да, Надежда – была и никуда ее не денешь. А как безбожно она умела храпеть, причем, почему то, делала это как по часам, только ранним утром, я часто просыпался от ее храпа часов в пять – шесть утра. Но в этот раз меня разбудили вовсе не эти волшебные звуки.

– Можно я ее потрогаю…,– слышу из ближайшей палатки. Какая она нежная. Тебе не больно?

– Нет, продолжай.

Второй голос, точно Наиль, а первый не могу узнать. Но мне кажется, это вся та – же героиня любовного романа.

Я толкаю Надежду локтем под бок.

– Я не храплю!

– Да слышу, тише, ты слышишь, о чем там сейчас говорят?

А там уже:

– А можно потрогать другую? И интригующее молчание.

Надюша – прямо супермозг, сразу все поняла. И в этот раз сама со всей силы зафигачила мне локтем под бок.

– Иди!

А там – раннее туманное утро, роса по самые мои труселя, но я геройски иду по мокрой траве босиком. Как Бэтмен. Ветер развивает парусами мои семейные трусы – красные в белый горошек. Дубак, градусов двенадцать. С возгласом: Вашу мать! – распахиваю полог ближайшей палатки. Они в одном спальном мешке, увлеченные запретной игрой: хочу или дай посмотреть. Хватаю спальник с этой сладкой парочкой и волоком тащу к реке. Конечно – топить… Внутри испуганное молчание, а затем приглушенный визг, после того как я спихиваю спальник с небольшого песчаного обрыва – прямо в воду, там окруженная ивами заводь, сам проверял вчера – по колено. Мешок бултыхается и визжит.

– Бульк –ааа! Вы что делаете, бульк.

– Не орать! Люди спят, – грозно шепчу я, и помогаю выбраться новоявленным Ромео и Джульетте из прохладной утренней воды. – Чтобы к завтраку спальник был сухим! – командирский приказ. И иду спать. Но уже не до сна. «Дети, мать их» Решаю отправиться за хлебом в ближайшую обитаемую местность. Вчера галчата горестно вопрошали весь вечер: А хлеба нет? Так что вспоминался, прости меня господи, голодающий Ленинград времен блокады.

– Да, нет! Весь утопили, даже сухари, вчера отвечал им я.

А сегодня, решил исправить это недоразумение.

– Как ты тут, братан, один? А где тут ближайшая деревня? – спрашиваю я у зевающего Ильи. Очередной раз, без разрешения заглядывая в его одинокую палатку. «Интересно, чего он так не выспался…»

– За тем леском, км три, – Илья ткнул своим пальцем в сторону очередного бесконечного поля, за которым начинался хилый лесок.

Захватив в вожатской палатке свой рюкзак, я лечу вместе с ветром – прямо по полю. А ветер заколыхал нас вместе с высокими травами и от этого колыхания на душе возникает покой и усмирение всех глупых – ненужных желаний, хотений и мечтаний. Главное – просто быть, стоять на земле и парить, идти по этому полю вдаль светлую.

Я даже не спросил названия этой деревни, на мою удачу торговая лавка, больше похожая на сарай с окном и с разваливающимся крыльцом находилась на ее окраине и начинала работу с семи утра, функционируя до десяти дня, подчиняясь особому ритму местной жизни. Отчего так? Я не знаю…

Запихав в свой рюкзак десяток буханок хрусткого, пышущего теплом и оставляющего на пальцах следы подсолнечного масла белого хлеба, я задумался о бутылочке холодного пива. Чисто для снятия стресса. Однако в этом местечковом продуктовом раю из всех видов пива был лишь один – Балтика №9.

На мой вопрос:

– А не найдется ли у вас чего ни будь другого кроме вот этого пойла?

Милая, молодящаяся продавщица лет сорока, ответила, что другого не держим, так как: не берут.

И я решил взять что есть. Быстренько проглотил эту гадость, чтобы не чувствовать вкус. Меж тем утреннее солнце начало наливаться зноем летнего дня и я опьянел. Причем мгновенно и сразу – в зюзю. То есть, перед глазами золотистый туман, в ушах шум, ноги заплетаются и пытаются от меня убежать. Пришлось искать реку. Не знаю как я ее нашел, как разделся… отмокал наверное с полчаса, а может минут сорок. Значительно протрезвев, я вдруг понял, что не понимаю в какую сторону вдоль реки мне идти – вверх или – вниз, такой вот «географический кретинизм», обостренный негативным воздействием алкоголя.

И все – таки я пошел вниз, как мне тогда казалось, шел долго, и в один момент даже засомневался в правильности выбранного пути.

– Кукушка, кукушка, сколько мне еще идти осталось, – спросил я у леса.

– Ку, – ответил лес.

Вскоре, я вышел к полю, и увидел наш лагерь. Вернее, сначала услышал – родные голоса, а потом уже – вышел.

*

Они уже позавтракали и собирались отдать концы. В смысле спускать каты на воду и отчаливать. Но была еще одна маленькая проблема, кроме хлеба, которая могла стать – проблемой большой.

Вчера мы готовили ужин на последней, оставшейся минералке. А сегодня на воде из речки, но пить ее, даже в кипяченом виде детям не давали.

А все потому что, по словам Ильи, «вода в Ирени – плохая, что-то попадает в нее из болот, десятилетиями в нее скидывали отходы с многочисленных карьеров и колхозных хозяйств». «Теперь она практически не закипает, в ней с трудом разваривается крупа на кашу и овощи для супа. Возможно, просто много кальция. Поэтому, нужно брать кат и идти на противоположный берег км два – там есть жилая деревня». До деревни, в которую я ходил за хлебом км 3 тащить десятилитровые канистры, «мы не потянем».

– Хорошо, – я киваю. – Оставим девчонок в лагере, возьмем троих пацанов – постарше и покрепче. И три канистры по 10 литров, как ни будь дотащим.

Для того, чтобы доставить воду в лагерь, мы выбрали самый ходкий кат – Попугай.

*

Идем по большой воде, справа по течению появляются живописные скалы, состоящие из темного песчаника. В некоторых из них маленькие пещеры со струящимися хрустальными ручейками.

– Такие красивые места. Может, прямо здесь воды наберем? – спрашиваю я у Ильи, показывая на берег со скалами.

Илья мотает головой:

– Не будем, фиг знает, откуда она тут течет…

Искомая нами деревня появляется внезапно, прячась за очередным скалистым мысом.

Деревня небольшая, по виду очень старая, все дома черные, оплывшие от времени бревенчатые срубы. Не дымка ни людей. Только посаженная на толстую ржавую цепь алюминиевая плоскодонка на берегу и наличие заборов, указывают на то, что здесь еще есть жизнь.

Двоих оболтусов, один из них недотопленный – Наиль, другой длинный Сашка, мы оставляем на берегу, присматривать за катом, чтобы наш Попугай не улетел.

Ребята сначала рвались идти вместе с нами, но увидев эту самую деревню, резко передумали. Впрочем, и оставаться на берегу, и охранять катамаран большого желания у них не было.

– В чем проблема? – спросил я у Наиля.

– Очкуем, – вздохнув, за Наиля ответил длинный Саша.

А Наиль, лишь кивнул, подтверждая слова своего товарища.

– Ну, вы тут того, не очкуйте, – я улыбался. Однако ребята не оценили моей улыбки.

Как только мы вступили в деревню по широкой хорошо утрамбованной тропинке, почувствовали запах тлена, нас окружили невидимые с берега упавшие изгороди палисадов, заросших лопухами и крапивой. Но вот окна в домах целые, и все завешаны занавесками или заменяющими их расшитыми красной нитью тряпками, на некоторых окнах резные деревянные ставни, все в чудных птицах.

И заборы, везде глухие, крепкие заборы.

Мы стучим, в окна, калитки, двери…, но нам никто не открывает.

– Может они все на работе, в поле там, – шепчет себе под нос Илья. – Картошку садят, или пшеницу?

Никого…

И вот удача, из-за одной двери нас глухим, скрежещущим басом послали на хуй. Значит люди здесь есть, или нелюди. На старом дереве ржавыми гвоздями прибит скелет кошки и зарубки, как будто туда метали нож или топор.

А вокруг ни кошек, ни собак, и даже птицы не поют, только давящая на уши тишина. Слышно лишь как шумят деревья от ветра и скрипят незакрепленные ставни: свииии-свииии-и-ии. Как ржавым гвоздем по сердцу.

Мы ищем. Нет не одно общественного колодца…., ни колонки.

Мы идем, а все местные тропики регулярно выводят нас в тупики, когда дорога плавно переходит в траву высотой по пояс и выше, или поля, заросшие ядовитым борщевиком.

И вдруг, из двух пугал, торчащих посреди запущенного огорода, одно оказалось бабкой, лет под девяносто на вид. Одета она, в засаленный мужской пиджак, свисающий до скрюченных артритом колен, длинную застиранную юбку, и татарские калоши. У бабки округлое морщинистое лицо, посеревшее, уже совсем какое-то – отжившее, и только глаза – бойкие, с хитринкой, бледно голубые.

– Чего ребяты. Водицы.

– Ага, – это мы с Ильей отвечаем дуплетом.

– Да заходите в калитку, чего вам тут глаза мозолить.

– Да кому? – Спрашиваю я. У вас тут вообще люди то живут?

– Человек пятьдесят, – отвечает бабулька. – Да все не живые, мертвый у нас тут народ проживает то, – тяжко вздыхает она.

Мы с Ильей, и притопавшим вместе с нами крепким пацаном – Денисом, стоим и офигеваем от такого ответа. По спине скребутся ледяные мурашки. Конечно, хочется знать… Но, вопросов на эту тему, больше не задаем.

– Вы одна живете? – Спрашивает, зачем – то, Илья.

– Да нет, шепелявит бабка, – с братом. Прибился лет десяток назад, а раньше все по городам куролесил. Говорит, что брат, я уж сама то и не помню, брат не брат, до этого посчитай, его пятьдесят лет не видела. Так живем дружно, не ругаемся, да и делить нам нече, теливизора и того – нет, он у нас почитай и не ловит, вот радиво слушаем.

Мне становится жалко бабку, видимо поговорить ей не с кем, да и живется худо. И одновременно хочется отсюда побыстрее уйти:

– Бабуль, – спрашиваю я, воды то дадите?

– А как же, сынки, вот колодез во дворе, набирайте, сколь снесете.

Мы с Ильей по очереди крутим скрипучий ворот. Заливаем канистры и пьем ледяную ключевую воду прямо из проржавевшего ведра. А потом, не сговариваясь, начинаем шарить по своим карманам, нагребя рублей сто мелочью, стрельнув до кучи еще полтинник у Дениса, обещая отдать в лагере, когда вернемся.

Всю собранную мелочь мы отдаем бабке. Та сначала отказывается, а потом аккуратно заворачивает ее в какую – то бумажку, которую достала из кармана своего мужицкого пиджака, улыбаясь беззубой улыбкой.

– Шпасибо, сынки.

Взяв по канистре, помогая по очереди свободными руками Денису, мы стараемся как можно быстрее покинуть столь не гостеприимное к живым людям место.

*

Течение Ирени, кажется уже поумерившее свой пыл, снова стало стремительным, то тут, то там возникали буруны и водяные воронки. Проходя уже со всем отрядом, снявшимся со стоянки, одно нехорошее место на стремнине, заросшее коричневыми водорослями, мы увидели в воде мертвого теленка. Не знаю, зачем он полез в воду, но его ноги опутали бурые водоросли и утянули на глубину. После этого случая мои пираты перестали снимать спас-жилеты, убеждая, что в них не жарко и вовсе ничего не чешется. Не снимали их даже на берегу, говорили, что так теплее. А снимали только тогда, когда ложились спать.

А я спас-жилет на сплаве вообще не одевал, вот такой вот дурак.

А все потому что, Илья не носил спас-жилет. И я не носил, чтобы не казаться смешным и поэтому два раза за этот поход чуть не утонул.

Первый раз, это когда я развалился на кате и сказал, что все, теперь ваша очередь грести. Пролежал так минут двадцать, пока пираты не налетели на торочащее из воды бревно, кат не перевернули, но уронили в воду весла, четыре штуки. Конечно, я за ними нырял. Первые три нашел быстро, они попали на мелководье и поблескивали под водой алюминиевыми бочинами, а четвертое никак не мог достать, под водой справа – серая муть, и вот когда в очередной раз, я занырнул поглубже, вдруг осознал что не могу нащупать дно, совсем, его просто нет. И тогда я запаниковал, нахлебавшись воды. Это уже потом после сплава бывалые иренеходцы объяснили, что эта река не простая, есть глубины – метров по десять – пятнадцать, а может еще больше, если под водой карстовые пещеры, куда тебя спокойно может затянуть, если вот так – будешь нырять, пытаться нащупать дно.

В общем, четвертое весло я так и не нашел, возместил потом его потерю незабвенному завхозу, Людмиле Октябрьровне пятью банками отличной белорусской сгущенки.

Второй раз мне пришлось тонуть, на следующее утро, уже после того как к вечеру мы стали на ночевку на одном каменистом берегу, и пол ночи пытались вбить колышки, плюнув, закрепили палатки камнями, связав их между собою тросиками. Т так наш лагерь стал похож на лагерь американских поселенцев времен покорения дикого Запада. Палатки стояли кругом, посреди – горел костер и мы рядом с ним.

Мои пираты – близнецы татарчатки умудрились в потемках грохнуть коробку с банками, в которых был персиковый компот. И впотьмах, под мой затихающий бубнеж, в волю наелись из разбитых банок этого замечательного – вкуснейшего продукта. И только утром мы разглядели, что наш берег весь густо усыпан коровьими какашками. Но моих героев даже не пронесло, зато эти орлы разглядели, что на противоположном берегу, метрах в пятидесяти весь склон и далее лесистый холм, на котором приютилась древняя церквушка, усыпан крупнейшей земляникой, больше похожей на садовую клубнику по своим размерам.

Те, кто постарше, предложили снарядить на противоположный берег кат.

– Нефиг, плывите так, – рассердился Илья. – Смотрите, какие там по берегу камни, продырявим посудину, кто будет клеить.

Плыть так старшакам было влом. А все из-за очень быстрого течения, которое в этом узком месте, кажется, стало еще сильнее.

А мелочь поплыла, вернее, решила поплыть.

– Не пущу! – теперь возмутился я.

Они застонали.

И мы решили плыть вместе.

На тот берег мы переплавились относительно хорошо. Конечно, нас снесло вниз по течению метров на сто. Но наполненные юношеским энтузиазмом, и желанием халявного сладкого, мелкие, справились, я тоже.

А вот обратно, все было не так, налопавшись ягод на берегу, мелюзга, среди коих два близнеца брата, Василиска, хвостик Ксю и еще пара товарищей, добыли где-то в кустах шиповника одноразовые картонные стаканы для кока–колы, и плыли, наполнив их ягодами до краев. Без помощи рук им плылось очень плохо. Я как мог, подталкивал их в спины, направляя к берегу. Но силы заканчивались. Хорошо, что с берега наше бедственное положение заметили старшаки, Алеся и Надежа, они зашли в воду и проплыв метров двадцать вытащили всех мелких, но не меня. Я плыл очень долго, чувствуя, что уже не могу. Уже у берега, мне помог выбраться на сушу Денис, делал я это ползком.

*

За первые дни наших странствий мы уже основательно вымотались, и поэтому Илья предложил побыть еще на этом берегу, дневать и ночевать, а выходить завтра днем. Все были за, даже не смотря, на то, что, берег каменистый, зато здесь были очень красивые и певучи сосны, они гудели от ветра, так шумит южное море в раковине рапана, если ее крепко прижать к правому уху.

*

Вечером у костра мы устроили ребятам посвящение в туристы. Они у нас, с завязанными глазами проходили специально созданные «страшные» препятствия, которые мы, конечно же, убирали с тропы, как только завязывали им глаза. Искали ночью в лесу хворост без света, хотя тут не было леса, одни сосны и достаточно ровная местность, все усыпано хвоей, ни ям, ни оврагов. Смотрели на Великую северную звезду в рукав камуфлы, в который в самый ответственный момент с радостным: Вай! – заливал целое ведро речной воды инструктор Илья.

Сидя у уютно потрескивающего и плюющегося искрами костра, мы весело смеялись, рассказывали анекдоты, и пили крепкий чай с печеньем, так как уже съели все запасы шоколадных конфет.

Наутро набралась целая группа желающих посетить противоположный берег и отведать лесной клубнички, любители клубнички, блин!

Как и в прошлый раз, туда мы переправились без проблем, налопались ягод, собрали с собой, и тут на берегу появился монах.

*

Монах лет шестидесяти, в своей развевающейся на ветру черной рясе, с длинным носом и острыми глазами был похож на старого мудрого ворона.

– Давай покормим твоих чад. Исть хотите? – спрашивает он у ребят.

– Да дружно отвечают те, – хотя только час назад завтракали гречневой кашей и салатом из огурцов.

– Сегодня у нас на обед щи из крапивы, овсянка с лесной малиной, и медовый кисель, будите, чада.

– Ага! – гогочут мои пираты и иже с ними.

Проследуем в трапезную, – улыбается в ответ монах, похожий на черного ворона.

Мои облизывали ложки в компании еще двух служителей бога, в деревянном пристрое, больше похожем на сарай, где стояла новенькая кирпичная печка неизвестной мне конструкции, как будто не едали ничего вкуснее, а я вдруг отказался, решил посмотреть храм.

Он был старый и облезлый снаружи, с выщербленными кирпичами, обвалившейся штукатуркой, но с целыми, кажется еще дореволюционными витражами. А внутри…. обитель, наполненная солнечным светом и небесной прохладой. Я замер меж золотых теней, создаваемых витражами чувствуя настоящую благодать, гляди в глаза и на лики святых. Из них всех к своему стыду опознал только Спасителя и Богородицу, подошел к ним и неумело перекрестился.

Здесь чувствовалось течение силы и казалось, что там за оконными витражами в рост человека, толстыми каменными стенами, какой – то неправильный мир, потому что, там нельзя ощутить всего того, что можно почувствовать здесь, наверное, поэтому там нет покоя…

За моей спиной кто – то зашуршал, старый ворон.

– Батюшка благослови, – неожиданно для самого себя попросил я.

– На что, отрок…?

– На путь…, – заулыбался я.

В этот раз, мы переплыли реку без происшествий. Тем более всю лесную клубнику галчата склевали за обедом в трапезной, а собирать снова, ленились, на сытый то желудок.

9. Незваные гости. Буря. Нам, нужно возвращаться…

Я проснулся в туристической палатке и не сразу понял, где нахожусь. Справа, периодически раздавались повизгивания и еще какой – то подозрительный писк, затем подо мной промчалось, что – то живое, от ног к пояснице, вернее к тому месту, на котором я обычно – сижу.

– Пи.

– Ииии.

– Ой.

Такая вот ерундень…

Как оказалось, пищали мыши, шнырявшие под палаткой, видимо, по своим – мышиным делам или просто грелись. По ощущениям, того, на чем я обычно сижу – целое семейство, штук десять. Пииикала – Алеся, а ойкала – Надежда. Девчонки не открывали глаз и выражали протест данному вмешательству в их личное пространство – во сне. Думаю, что если бы они вдруг внезапно проснулись, то не обошлось бы без настоящего заливистого женского визга и возможно легкого девчачьего варианта ненормативной брани и попытки упасть в обморок. Чтобы этого всего не случилось, я нашел свой резиновый сланец и стал как можно тише, колотить им по дну палатки, изгоняя бесцеремонных грызунов, чувствуя себя настоящим экзорцистом.

– Ты чего это делаешь? – Проснулась Надежда, глядя на меня с полным непониманием происходящего. Вся такая безумно – сонная и взлохмаченная, как ежик после баньки.

– Спи, – это комары,– улыбаюсь я. Я их ловлю…

– Ты точно не сошел с ума?

Это уже проснулась Алеся, вернее только делает вид, что проснулась, ее полуоткрытые глаза – спят.

– Ага, просто мыши.

– Где? – на лице Надежды все тоже выражение – непонимания и сомнения в происходящем.

– Под нами, – смеюсь я.

Завизжав, Алеся с Надеждой, выскакивают из палатки, голыми пяточками скача, как зайцы по мокрой от росы траве.

– Выгони их, ты же мужчина, – Просит Алеська.

– Уже, – я продолжаю работать своим тапком, отваживая мелкую нечисть.

–Ты все? – спрашивает кто – то из них, шепотом. Ага, Надька, вон ее взлохмаченная тень у входа в палатку.

– Возвращайтесь девочки, я пойду ставить чай и воду на кашу.

*

Как выяснилось позже, это были не единственные наши нежданные гости.

Чтобы приготовить завтрак, обед или ужин у нас уходила уйма дров, которые нужно было собрать в близлежащем лесу, желательно – сушняк иначе дрова не будут гореть. Детишки в принципе уже сами справлялись с этим процессом. Но я был не прочь снять накопившийся стресс или усталость.

Как?

Брал самый большой топор, шел в лес, там выбирал высохшее или упавшее дерево и отрывался в рубке, фигача так, что во все стороны летела щепа.

Одевался соответственно процессу, шорты, резиновые сапоги, бандана.

Иногда со мной увязывались два хулиганистых брата близнеца, веселые татарчата. Им нравилось смотреть, как я машу топором, наблюдали они за этим процессом – молча, без комментариев и смеха, поэтому не мешали, потом я нагружал их ветками, а сам волок в лагерь ствол сушины.

И в это раз я шел обратно с двухметровым бревнышком на плече, представляя, что я Шварцнегер, сзади семенили мои чертята, вернее Надины хвостики. «Как бы она не заревновала», от этой мысли меня отвлек девчачий визг. «Что, снова мыши?!» Когда я подошел к нашему лагерю, то увидел картину похожую на год этак 1941, «внезапное прибытие фашистских захватчиков в советский населенный пункт». Одна из палаток повалена и трепещется на ветру, большинство ребят попрятались, и испуганно выглядывают кто из своих палаток, кто из ближайших кустов или из – за деревьев. А по лагерю носятся ржущие мотоциклисты в количестве трех штук – идиотов, гоняясь соответственно за нашими визжащими и отчего – то полуодетыми дивчинами самого смачного возраста. Ильи не видать. Хреново. Иду спокойно, как будто ничего не случилось, как будто случайно роняю свое бревнышко под колеса мотоцикла новоявленного байкера, тот скотина успевает затормозить, громко матерясь, весь смысл матюков, «че надо?»

Я отвечаю, стараясь не кричать:

– Это вам, че тут надо, ребята?

– Эта наша земля, – надменно пялится на меня длинноволосый дылда товарищ лысого шкета, которому я бросил бревно под колеса. Третий, цыганистой внешности, жилистый, с горящими глазами, молчит, только лыбится, возможно вожак.

– Какая ну хуй ваша земля, вы че тут творите, – поднимаю топор. Я вот за этих вот всех отвечаю, и если что случится то одному двум из вас отхуярю башку, всосали?

Где то из-за спины, появляются и становятся рядом два брата татарчонка, у одного в руке небольшой туристический топорик, у другого здоровый охотничий нож – тесак, где интересно он его все время прятал..? Больше никого, только у вожатской палатки с веслами наперевес маячат Надя и Алеся.

Лысый и длинноволосы хотя стараются казаться крутыми, после моих слов взбледнули с лица, а похожий на цыгана только осклабился:

– Щя, посмотрим…

Не знаю, чем бы закончилась вся эта история, если бы внезапно не пошел дождь, вернее, начался настоящий ливень.

Лысый и длинноволосый, застонали:

– Жэка, нужно валить, иначе дорога раскиснет, и мы застрянем.

Им явно хотелось быстрее слинять, а цыганистый Жека – лет двадцати, еще покидал грозные взгляды, впрочем, разбивающиеся о мое показное безразличие, и газанул, крикнув:

– Мы, вернемся.

Потрепав по вихрам своих собратьев по оружию, я отправился в вожатскую палатку, глотнуть из фляжки остатки спирта.

– Что будет? – ко мне подлетела взволнованная Алеся.

– Ничего, сейчас соберемся, и как дождь начнет стихать, пойдем вниз по реке.

Однако дождь и не собирался заканчиваться, а только набирал обороты, поднялась настоящая буря, дождь шел стеной, ветер отламывал ветки деревьев и уносил те вещи, которые мы не успели убрать внутрь палаток. Мы вытащили каты повыше, и примотали их тремя тросами к большой сосне, палатки в принципе унести не могло, в них забились все дети, мы с Алесей и Надеждой только укрепили их снаружи как могли, бревнами, ящиками с тушенкой и сгущенкой, вбили дополнительные колышки и поставили внутри как каркасы весла.

Через полчаса в лагере объявился Илья, подозрительно осведомленный о происшедшем и тоже заявил, что нам нужно уходить.

– Ага, – я кивнул, – вот буря уляжется и пойдем.

А буря не прекращалась, река превратилась в стремительно несущийся поток, вода была везде. Так мы встретили вечер. Кое как нам удалось разжечь костер в специально выкопано яме под большой елкой и вскипятить воды на чай, ужин раздавали сухим пайком, хотя пока его доносили до палаток с детьми, на вряд ли, его уже можно было именовать – сухим. Салат, консервированная рыба, хлеб, сгущенка, ребята были довольны, пока палатки не начало заливать. Мы с Ильей, вооружившись веслами и топорами, прорыли вокруг палаток отводные каналы, на какое – то время, это решило проблему, но ночью воды стало еще больше и она снова пошла внутрь палаток. А галчата, измотавшись и нанервничавшись, спали как убитые. Я бы тоже, наверное, заснул, если бы не Илья, за ночь он будил нас раз пять, в шуме дождя ему все мерещилось, что к нам крадутся враги. Он заскакивал к нам в палатку с двумя фонариками и мы, с ним вместе вооружившись ножом, позаимствованным у татарчат – топором, обходили лагерь дозором. Лишь под утро он угомонился. Илья, а не дождь. А я под утро провалился в беспробудный сон, перед этим самым счастливым мгновением успев мысленно сказать «спасибо» Христу или Одину, все равно, того кто сниспослал эту стихию.

*

Наутро, все было по-старому. Дождь не утихал, ветер бушевал, река кипела. Илья предлагал уходить. Все палатки за ночь залило.

На этот раз костер разжечь не удалось, вокруг хлюпающая грязью земля больше похожая на болото, все насквозь пропиталось водой.

Завтракали мы всухомятку печеньем, яблоками и сыром.

Устроив совет: я, Илья, Надюшка и Алеся с несколькими старшаками, все же решили выходить. И причиной данного решения была не столько боязнь продолжения нехорошей истории, сколько нежелание, чтобы нас за еще одну такую ночь нафик смыло в реку.

Собрали все снаряжение, одели все самое теплое и пошли в стену дождя. Уже через час мы все вымокли насквозь и от холода стучали зубами, пришлось сделать стоянку, на которой мы переоделись в купальные плавки – парни и купальники девчонки, все это добро брали с собой заранее, думая купаться в реке. Также, на весь отряд нашлось больше десятка пленочных плащей, которые разделили на двоих, и в них было как в парнике, если долго грести, тепло от жара собственного тела или двух создавало нужный эффект.

*

Белая акула стремительно шла по волнам, руководимая Ильей и желанием взрослых девчонок быстрее оказаться в безопасном и теплом месте.

Попугай тоже не отставал, старались Алеся с Надеждой.

А вот мои пираты сдулись, устали, я честно тоже.

Никогда не думал, что на реке бывают шторма. Конечно, этому шторму было далеко до морского, волны всего сантиметров тридцать иногда до полуметра, но нам хватало, кат захлестывало и заливало, тем более изматывал ветер, который постоянно пытался вынести нас к берегу. В отчаянии, я даже решил поставить самодельный парус из трех весел и куска полиэтилена, примотав их к раме катамарана. И получилось, около часа мы шли под парусом достаточно бойко, мне только приходилось усевшись сзади, выполнять – роль руля, с помощью все того же весла.

Однако очередным порывом ураганного ветра, пленку сорвало и унесло, в неизвестном направлении, хорошо, что удалось сохранить весла.

Гребя на автомате и впав в полную прострацию, я продержался еще пару часов, а потом отчаялся, кроме меня давно никто не греб. И нас закружило и понесло, благодаря Богу или удаче, не вынесло на берег, какую ни будь корягу или острые камни или ветки. Так продолжалось до того момента, пока с берега отчаянно не закричали:

– Стой!

Это был Илья, он додумался нам помочь.

Вдвоем мы гребли еще пару часов и уже в сумерках к своему собственному удивлению догребли до лагеря Ирень.

Еще час мы с ним и парой помощников на шатающихся от усталости ногах таскали снаряжение и катамараны по бесконечной лестнице вверх, чуть не сдохнув.

*

Конечно, нас так рано никто не ждал, мы должны были заявиться только через пару дней. Поэтому, места для нас в жилых корпусах не нашлось, нас заселили в крытый спортивный зал. Прямо на полу мы расстилали сушить свои спальники. Людмила Октябрьровна притащила какую-то подозрительную пушку – обогреватель, похоже, военной модификации. А затем, мы все отправились в баню, вернее нас туда послали.

Какая прелесть, эта настоящая баня, мы с парнями отправили вперед девчонок, а сами томились на веранде, перед предбанником, наблюдая за дождем, он и не думал заканчиваться.

Не смотря, на усталость, все смеялись, шутили и рассказывали анекдоты. Мы были по настоящему – счастливы, ибо плохая история закончилась и значит, сейчас должна была начаться хорошая.

Девочки, не заставили нас ждать долго. Вылетев стаей щебечущих птиц, минут через тридцать. А мы, с парнями, зависли в баньке на час, долго парились, пока нас не позвали ужинать в большую столовую, где специально для «потерпевших от бури и внезапно вернувшихся страдальцев», по-быстрому, сварганили суп из консервов «Балтийская килька в томате». Никогда не ел ничего вкуснее, божественное тепло разливалось по желудку, как благородный французский коньяк.

К нам пожаловал сам Вотан, объявив, что жить мы можем в спортзале, а еду готовить будем самостоятельно на берегу, долопывая выданные нам продукты, бонусом на завтра обещали очередную Вселагерную дискотеку.

*

Ночью мы втроем: я, Алеся и Надежда, Илья слинял, у них был свой специальный корпус для инструкторов, засели в углу спортзала, отгородившись от других самодельной ширмой из одеяла изничтожать, выданную нам бутылку водки. Надя сказала, что никогда ее не пила, я честно сказать тоже не любитель, и Алеся созналась, что кроме того спирта что я ей наливал, раньше пробовала только пиво и вино, дважды. Однако все были настроены воинственно, нужно пить, снимать стресс и будь что будет. Только заглотнули, морщась по полстаканчика, как к нам проявили интерес неспящие детишки, заявив, что им «тоже бы нужно».

Вообще – то, бутылок водки было две, их выдал Вотан, сказав надо, и вторая предназначалась именно нашим детям для протирки и прогрева их тщедушных телишек.

– Хорошо, в очередь, буду выдавать каждому по глоточку и в ладошки для растирания, – заулыбался я, уже основательно поплыв.

В очередь выстроились практически все.

Ночью, сквозь полупьяный сон, я чувствовал себя на кате посреди бури, меня качало, в лицо дул ветер и колотил дождь.

А утром, буря затихла сама собой, как будто и ничего не было, всю землю залил жаркий летний зной. Уже не во сне.

10. Прощанье. Подарок

До конца этой смены оставалось еще сегодня, и завтра – до двух дня, кажется, еще есть время потихоньку собраться, пробежаться по лагерю, искупаться, до дороги домой – еще целая вечность, но прощаться с лагерем мы начали уже сейчас. Дети, я, Алеся и Надюша, все неосознанно бросали вокруг свои прощальные взгляды, от них прям холодок меж лопаток и в сердце поселилась серая грусть. Наверное, это еще, потому что мы чувствовали, что это лето скоро закончится, а за ним осень.

Конечно, мои орлы, вернее галчата хорохорились, то ли не замечали этого состояния, в которое мы погрузились, то ли просто не хотели это видеть.

Пока же девочки готовились к вечерней прощальной дискотеке, наводя марафет, выискивая самый на их вкус сексуальный и сногсшибательный прикид, среди вороха грязной одежды, прошедшей огонь и воду, метались по всему лагерю в поисках помады и туши для ресниц.

Парни, вознамерились, раздобыть на прощальный вечер бухла. И, даже в наглую подкатили с этой идеей ко мне: «типа, не схожу, ли я с ними в соседнюю деревню, за пивом». Я ответил, что: «фиг», и показал им большой кулак.

В соседнюю деревню мы с пацанами все же пошли. Просто у меня осталось тысячи две с половиной денег, предназначенных на экстренный случай. Я как честный товарищ пошел сдавать их Вотану, тот выгнал меня в шею, с криком:

– Ты что – ли – дурак!? Иди и потрать.

Я выдал Алесе, и Надюше, по пятьсот рублей, оставив и себе пятисотку, а тысячу решил потратить на своих вредителей, то есть на отряд.

– Пацаны, – позвал я, – пошли тратить деньги в деревню, кто со мной?

Увязались почти все, шли, держась поближе ко мне, все же сказались наши последние лихие приключения.

А я, совсем не думал, о плохом. В душе блестючий задор:

– Не дрейфить, прорвемся по лезвию ножа, – шутил, лохматя их обросшие затылки.

И ничего плохого не случилось. В поселковом сельмаге, мы купили коробку импортного мороженного, коробку сникерсов и несколько баллонов пепси-колы. А когда притопали в лагерь и позвали девчонок, устроили час сладкоежки. Что удивительно, ни у кого не слиплось. И от обеда, приготовленного на костре у реки – супа из тушенки и макарон с луком, никто не отказался.

*

Вечерняя дискотека затянулась до часа ночи. Просто, когда по приказу Вотана, вырубали электричество, никто не желал расходиться, и все дружно скандировали:

– Еще – еще!

Видимо Вотан был в духе, и позволил продолжаться сему безобразию, но в час ночи свет все – таки отрубили.

Все медленные танцы, и белые и не очень чистые мы провели вместе с неизвестно откуда появившейся Наташей. Я прижимал к себе ее горячее податливое тело и как будто случайно тихонечко целовал в шею, она млела, мурлыкая мне что – то невразумительно приятное в левое ухо.

А Алеся?

Она где-то пряталась, и категорически отказалась идти на «эту дурацкую дискотеку».

Правда и продолжения у нас с Наташей на этот раз не случилось, виной тому ее напарница Марина, которая совсем разболтавшись, сказала мне по секрету, что дома Наташу ждет муж – бравый майор милиции и двое малых детей. Это меня здорово охладило. Я в то время был чрезмерно правильным, аж, до тошноты иногда, ну, куда себя денешь, от себя не уйдешь, даже сейчас.

*

Утро промчалось стремительно как табун степных лошадей, топоча своими четырьмя неподкованными копытами, в облаке пыли, запорошив глаза, оставив лишь впечатления и запах горячего терпкого пота.

Все по плану:

Подъем.

Зарядка.

Завтрак.

Сбор чемоданов, вчера их так никто и не удосужился собрать, все прощались с лагерем и готовились к дискотеке.

Последняя линейка.

Обед.

И вот уже через час нас всех заберут большие желтые «Икарусы» и отвезут в разные стороны края.

Алесиного чемодана не было на месте. Когда я это осознал, в нашу вожатскую комнату с растерянно – хмурым видом заглянула, Надежда:

– Ищешь…? Ее уже нет. Родители приехали на машине и увезли. Она плакала, чтобы ты знал.

Я же не знал ничего, хотя все прекрасно понимал. И уже пожил достаточно, чтобы не воспринимать случившееся как вселенскую трагедию. Да, мне было больно. Да, я безумно хотел, чтобы она осталась, и мы помирились. Да, я мог попробовать еще, что – то сделать, чтобы все исправить. Но я не стал этого делать. Когда мы молоды, то так глупы и тщеславны, мы мним себя пупом вселенной и не умеем прощать, время меняет все, хотя некоторые не спешат меняться.

*

Постепенно на моем сердце стала образовываться корка льда в качестве анестезии, чтобы его совсем не разорвало на тысячу мелких атомарных частиц.

Устав смотреть на стены и спорить с ними – такими безответными, я выглянул в окно вожатской, глотнуть свежего воздуха, и увидел там Арни. Конечно не Шварца, это была кличка одного подростка из отряда детского дома г. Чайковского. На первый взгляд – типичный качек, но очень даже неплохой паренек. Я держал в своих руках, так и незапихнутую в сумку книгу Сапковского о ведьмаке Геральте, и сразу решил, что ее необходимо ему подарить. То есть качку Арни, эту самую книгу.

Почему или зачем? – спрашиваешь ты.

Не знаю, я захотел, чтобы его жизнь вдруг пошла другим путем, втолковать идеалы рыцарства и благородства этой безликой массе накачанных мышц. Пока, его добродушие и недалекий ум использовали старшаки из детдома, периодически вовлекая его в какие – то свои авантюры: со гоп-стопом, кражами из столовой, многочисленными разборками между собой и теми, кто вне их мира. И он никогда не отказывал, возможно, ощущая таким способом свою нужность в этом мире. Хотя в детдом он попал из дома ребенка в возрасте семи месяцев и конечно толком ничего об этом самом мире не знал, его миром был – детский дом.

Арни, конечно же, удивился, прижал нежданный подарок вверх ногами, к накачанной груди, и, улыбаясь, пожал мне руку:

– Спасибо…

– Нема, за что, – я положил ему свою руку на правое плечо, – держись, брат.

– Мне того, это…

– Надо идти? Конечно, давай…

*

Зачем, я рассказываю эту историю?

Потому что, у нее было продолжение…

Года четыре или пять лет спустя, мы, вместе с моей очередной внеплановой любовью, по-моему, ее звали Настя, гуляли по вечерней набережной у реки Кама. И зависли в одном милом открытом кафе, не замечая ничего вокруг, поглощенные друг – другом, а стоило осмотреться. Потому что за соседним столиком сидела пара – урок, видимо, отмечающих выход на волю. Толи им не понравился я, толи, наоборот – очень понравилась моя девушка Настя, брюнетка с большими такими глазами. Когда один из них, лысый, небольшого роста и весь какой-то дерганный, вскочил из – за стола и подскочив к нашему, выбил из под меня пластмассовый стул. Не знаю, как я не упал, но от растерянности заявил:

– Что ты делаешь, сука?…

Лысый тут же выдернул из кармана нож, и криво заулыбавшись, осклабился:

– Ктоооо сука?…

Я уже готов был сказать, что – я. Я никогда раньше не стоял вот так, чувствую настоящую смерть, притаившуюся на кончике чужого ножа, в полуметре от себя, и жутко боялся обмочить свои штаны. Когда рядом, резко затормозил черный БМВ, до этого нагло разъезжающий по пешеходной дорожке. Я не видел, как из него вышли четверо быкообразных личностей. Двое из них со стволами.

– В чем проблема?

Я смотрю, как хмурые быки умело запинывают двоих уголовных, и только когда они развернулись, чтобы молча уйти, в одном из них, я узнал Арни, который мне подмигнул, уходя.

Вот так вот и думай о пользе правильных книг, и все же она была, эта самая польза….

Еще года три-четыре, спустя, когда я встретил в подъезде собственного дома наркомана с ножом, то, уже не было так, что я просто застыл, как в первый раз.

Заскочив на ступеньку выше, я пытался левой рукой придержать его руку с ножом, а правой – сжатой в кулак, со всей дури хреначил его по лицу. Так, что минуты две спустя, он, весь в крови, рванул назад, на выход. Только тогда я понял, что он достал меня пару раз. Неопасно – полоснул в области живота, и разрубил гад, коленный сустав, это когда я прикрывался коленом, забравшись ступенькой выше. Мама визжала и плакала, пока я уговаривал ее разрезать ножницами штанину джинсов и перетянуть свернутым в жгут бинтом ногу ниже и выше раны, сам наблюдая зачем – то белым и пульсирующим, торчащим из сгустков крови. Полгода, я провел в специальной гипсовой повязке, и еще полгода учился ходить. Мне попался хороший хирург, который правильно сшил сустав и все сосуды. У них тогда не было нормальной анестезии, и я навсегда запомнил эту боль. Но боль не прошла, сустав нужно было растягивать, там образовались рубцы. Я делал специальную гимнастику и много ходил, постоянно ощущая боль от ходьбы, поняв, наконец-то, как хреново, было бедной Русалочке, когда ведьма подарила ей новые ноги. Но все проходит, и это – прошло…

11. Дом. А теперь, я вернусь. Блудный попугай… Садом и Гоморра. Общество проклятых карликов

Дома все казалось каким-то непривычным, как будто я в гостях у хороших знакомых у которых не был тысячу лет, а не в родных пенатах. Я долго ходил по комнатам и прикасался к привычным вещам. Трогал стены, брал любимые книги, часа два просидел на кухне, глядя в окно сквозь синие ажурные занавески с изображением бабочек, на ветру они трепетали как живые, точно также трепетало мое сердце или душа.

Я с трудом мог перейти дорогу без светофора, отвыкнув от стремительных потоков машин, уши резал шум, генерируемый большим городом и ужасающим скопищем человеков. Я останавливался, чтобы по – учительски – шикнуть на излишне шумящих, или конкретно матерящихся посреди улицы детей, и дети и взрослые смотрели на меня при этом как на сумасшедшего или – придурка.

А я ощущал свою неприкаянность, меня как будто вырвали из ставшей привычной среды и поместили в условия близкие к зоопарку.

Все так и было.

Почему зоопарк? – спрашиваешь ты.

А потому что в большом городе везде клетки, на каждом шагу. У каждого здесь своя клетка, многие носят ее с собой, у некоторых она не одна.

Наверное, поэтому, очень хотелось вернуться.

Но я был упрям:

Не вернулся. Что, мне там, делать? Там, тоже все стало чужим. Другие дети. Другие люди будут рядом, вместе смеяться, крутиться волчком. Переживать, грустить, идти сквозь бурю, видеть журавлей в небе и дорогу, которая по воде и там, на линии горизонта – сливается на грани вод с небесами и тонет в алом мареве заката, под спудом черного бархата, пронзенного колючими желтыми звездами, глядя на которые так хорошо мечтать.

Прошли сутки, вторые, и вот – нужно было выехать в шесть утра, чтобы успеть к началу последней осенней смены, но я проспал, а следующая электричка прибывала в окрестности лагеря «Ирень» лишь к десяти вечера, и добраться до лагеря получалось уже ближе к ночи.

Я вернулся на последней электричке, и без каких – либо приключений дотопал по готовящемуся к осенним листопадам, затаившемуся зверем в преддверии череды дождей, лесу, лишь в потемках, кутаясь в серый сумрак как плащ.

У ворот пионерлагеря маячила большая серая тень – Филин, с красной точкой – искрой в районе рта.

Филин курил сигарету:

– Вернулся, блудный попугай? – спросила задумчиво эта серая тень.

– Ага, – я пожал его правую, протянутую для приветствия ладонь, холодную как кусок льда.

– Шагай к Вотану, он у себя…

– Хорошо, – я помахал Филину, на прощание.

Позже, когда я рассказал Вотану, об этой встрече, тот удивился, сказав, что: Филин уволился пару дней тому назад и кажется, подался на историческую родину. А я не стал спорить.

Может, показалось.

*

Директор лагеря, снова, как и в прошлый раз – послал меня в баню. Не то, чтобы просто послал. Просто в бане по его уверенью находились две мои соседки на эту ночь, а завтра мне уже найдут постоянное жилье и подберут новый отряд.

Я долго топтался у входа в баню, вдыхая запахи пара, дыма и близкого леса. Пахло папоротником, хвоей и сосновой смолой, а еще, чем-то, неуловимым. Так пахнет близкая осень.

Зачем топтался?

Ну, стеснялся я, чего спрашиваешь то. Там девочки моются. Как я ворвусь. Прошло, наверное, с полчаса, а может и все сорок минут. Меня спас от бесцельного топтания кочегар Витя, исполняющий в лагере и обязанности хранителя бани, или просто – банщика:

– Хрена стоишь? – спросил он. – Заходь, тут все свои.

И действительно в бане были все – свои: фельдшер Геннадий, инструктор – Горшок, на пару с двумя нашими гусями, лагерными мачо – Олегом и Денисом. А с ними четыре незнакомых девчонки, в возрасте от семнадцати до двадцати с хвостиком на первый взгляд. Да, все они были совершенно голые, ну кое – где небрежно наброшено полотенчико, но скорее для виду, чем для того чтобы скрыть те самые отличия между мальчиками и девочками. Честно, я к такому не привык, и поэтому стою растерянно и молчу.

– Чего, – смеется Гена, – замер? Раздевайся! Сейчас еще Галина с Валей подвалят, выберешь сам, которая тебе поуютней будет.

Гуси тоже улыбаются, благожелательно. А Горшок уже пьяный в стельку, зря к нему привалилась та рыженькая, не будет ей толку.

– Мне того, – продолжаю смущаться я, – ключики от троечки, Вотан сказал там ночь перекантоваться.

Парочка блондинок сидящих рядышком с Олегом и Денисом нахмурились.

– Да ладно, – хлопнул по оголенной попе блондинку ту, что была справа от него Олег, – Дай ему ключики.

И уже мне:

– А ты Кирюха, брат, закинь шмотье и погуляй где – ни – будь, часика три, нам хватит. Да? – он обнимает свою блондинку. И я получаю свой ключ. Прямо тут. Интересно, где она его тут прятала то?

*

Тройка пустует, дети, почему то сюда еще не заехали, а вот вожатская занята. В ней по уверенью Вотана четыре койки, и две из них свободны: выбирай любую.

Но не все так просто, по факту, спальных места всего два, просто кровати сдвинуты вместе по две и на них разложены по четыре матраса – наперекрест, «рабочий трахадром», сказал бы мой приятель – известный пошляк – Медведь. По сути, он прав. Вокруг такой творческий беспорядок: фантики от конфет и блестяшки от шоколада на полу, в углу пустые бутылки и картонные пакеты из-под вина, на подоконнике подсыхает открытая банка сгущенки, тут же помада, тени и тушь, и распечатанная пачка презервативов. На дверцах шкафчиков и спинках кроватей висят женские трусы, лифчики и штук пять грязных футболок.

– Блин, попал. Я ищу чистый угол, чтобы кинуть туда свои вещи и отправляюсь гулять, «часика три» как видимо…, а лучше – четыре.

*

После пребывания в логове любовниц наших гусей, сразу хочется помыть руки с ног до головы и вычистить зубы. Не то, чтобы я такой святой – зануда, просто, стоящие там ароматы вовсе не похожи на запах любви и девичьей кельи, скорее так пахнет зоопарк, где ленивые уборщики не чистят клетки бедных животных.

Тьфу ты блин, опять мне эти клетки мерещатся!

Я обхожу свой лагерь дозором, он уже спит, только кое – где шорохи тихих разговоров, мелькают теплые огоньки редких уличных фонарей. Филина нет на посту, как будто действительно никто меня и не встречал. Нагулявшись вволю, по знакомым местам, я спустился к лестнице, ведущей к реке. Сто ступеней, крутых, деревянных и шатких, на этой старой лестнице были и два десятка фонарей, но их никогда не зажигали. Все осталось, как было.

На половине спуска с лестницы, я вдруг замер, лагеря уже не видно, за спиной, ни одного огонька. Впереди – лишь речная даль, а там за деревьями на невидимом берегу слышен смех, переливы гитарных струн, и чувствуется настоящий уют, тот, что бывает у костра на природе, рядом с хорошими и надежными людьми, когда мир накрывает звездная ночь.

Бардовский слет на Ирени, я слышал это краешком уха, когда слушал старый приемник дома, там по другую сторону этой вселенной.

*

А я – посредине пути. Я уже знаю, как тихо присяду у костра посреди веселых бородачей, две задорные дивчины протянут мне пластиковый стаканчик с чем – то обжигающим душу и бутерброд с сырокопченой колбасой. Я буду слушать, и жмурится на огонь, протянув ноги к теплу. Когда запоют разудалистую и смешную песню – про вино и монаха, начну подпевать. Потом позовут купаться во тьме, река встретит водой похожей на парное молоко, плеском отраженной луны и запахами цветущих трав, снова – греться у костра. – Не уходи, ты прикольный, сиди с нами… Да, мне пора.

*

А пока я ложусь на узкую лавку, на прогретое за летний день дерево и буду смотреть на большие августовские звезды, смакуя, то, что будет.

*

Обратно в лагерь я заявился часов в пять утра, в вожатской, в корпусе тройка оказалось пусто. Не раздумывая, я занял одну из двух соединенных вместе коек, разбудили меня звуки горна и возвращение блудных хозяек сего приюта – блондинок – подружек гусей. Оказалось, что еще только восемь утра, скоро физзарядка, линейка и завтрак, я проспал всего три часа, однако практически выспался, все, что случилось этой ночью, казалось мне сном, хорошим, которые редко снятся дважды, в отличие от разных кошмаров…

*

Вотан встретил меня дежурной улыбкой:

– Выспался, герой?

– Ага.

Старый бог, кажется, ждал совершенно другого ответа.

Однако и он сумел меня удивить.

– Поступаешь в распоряжение Марины и Наташи, кизеловский детский дом.

Хотелось спросить, почему этот старый мууудрец не послал меня туда сразу, еще вчера, но я, не спросил. Я отправился к своим, почти не нужно привыкать, я так сложно привыкаю к новым людям и обстоятельствам бытия.

*

Наташа при виде меня удивилась, но тут – же – заулыбалась, а Марина просто начала дико ржать.

– Вот так встреча.

– Да не специально я, я пытался оправдаться. – Вотан послал.

– Ну, если послал, продолжала хихикать Маринка, – то заходи. Жить будешь вместе с нами, вон видишь, третья койка в девичьей келье простаивает. Займешься воспитанием девчонок, они у нас ченто распустились. А с парнями мы сами справимся, – хихикала как сумасшедшая противная Марина.

Я разложил свои вещи, Наташа принесла мне новый комплект постельного белья.

Потом меня повели знакомить с ребятами. На первый взгляд нормальные люди: девочки, мальчики. Особо выделялись троица мальчишек на вид лет шести семи, самые тут маленькие по росту и возрасту, в среднем, большинство – двенадцалетки и до четырнадцати, а также темноволосые двойняшки девочки – лет десяти, напомнившие мне отважных братьев татарчат, и еще – очень высокая и худая блондинистая девица, держащаяся независимо, по ходу знакомства раздававшая Ц/У остальной мелюзге.

– Знакомьтесь дети, это Кирилл. Он будет нам помогать.

– Здравствуйте, – ответил ей или мне неровный хор голосов.

– А пока все на завтрак. Кир, а ты что застыл, пойдем за нами.

– Конечно, Наташа, – и я пошел.

*

В тихий час, я спросил валяющуюся у окна на своей кровати Наташку:

– И что мне со всеми вами делать?

Наташа разулыбалась и промолчала.

А Марина сказала:

– Цыц.

– В смысле, цыц?

– Ну, будешь помогать нам – загонять их спать, присматривать, можешь устроить детям какое – ни – будь развлечение, – ответила за Наташку Марина.

– А какое?

– Ну, хоть двенадцать записок, – рассмеялась Маринка.

Вспомнив свое счастливое детство, я сначала написал, а затем отправился прятать эти самые записки. Главный приз – книгу «Хоббит, туда и обратно» Толкиена и шоколадку засунул под большой валун у реки, завернув их в целлофановый пакет.

Я переживал, что такие взрослые дети поднимут меня на смех с этими двенадцатью записками, но они удивительно воодушевились, собралась целая ватага поисковиков, во главе длинная и блондинистая Лена, затем сестры – близняшки, троица мелких гномов и еще четыре ребятенка.

О, как они неслись словно ветер, не замечая препятствий, перепрыгивая газоны, как горели их глазки. Один из троицы мелких – рыжий Валерка, оказался настоящим следопытом, именно он вышел к валуну с призом, хотя из двенадцати записок – пять отыскала – высокая Лена.

Шоколадкой Валерка благородно поделился со всеми, конечно их троице досталась священная половина, я за это добавил к книге перочинный ножик. Хорошую книжку, конечно, было жалко, как оказалось позже, Валерка не умел читать и делал из страничек «Хоббита» самокрутки. А Лене за деятельное участие я подарил фигурку трогательно улыбающегося – Смурфа из чешского Лунопарка, которая невесть, каким образом завалялась в моей старой джинсовке.

Никаких чудес, мне кажется, этим детям просто не хватало внимания. По дороге обратно, я лохматил то один то другой затылок, и хвалил каждого, кто принял участие в нашем скромном мероприятие, больше всего похвалы, конечно, досталось Валерке и Лене.

*

Вечером после того как мы криком, бранью, уговорами и обещаниями растолкали детей по их комнаткам и убедились, что они изображают активный сон, мы вожатской сели пить чай с коньяком.

Ну как тебе наши дети? – спросила, глядя на меня своими светлыми глазками Наташа, протягивая мне пачку печенья «Юбилейное».

– Нормальные дети, – ответил я, не задумываясь. Не хуже и не лучше других.

Нормальные? – опять захихикала Маринка. – Да среди них почти нет нормальных.

– Может не нужно! – Наташа явно хотела прикрыть рот Марине, но ту уже понесло, впрочем, такова была вся ее натура.

– Нормальные…, – в голосе Марины больше не было смеха. Сестры близняшки, их мамка за бутылку водяры продавала, своим корешам и так пришлым, когда им исполнилось семь в первый раз. После этого у них бывает всякое, вытворяют, так, что мама не горюй. Ленка – длинная, та, которая заводила, впервые на панель в четырнадцать вышла, год назад. Ей мамка обувку, к школе даже не покупала, и есть дома нечего было, так она все сама, да сама, пока в детский дом не забрали во второй раз.

А троица эта…. Мелюзга. Ты думаешь, сколько им лет? – обратилась ко мне Марина.

– Ну, думаю лет шесть – семь, – ответил я.

– А четырнадцать не хочешь. Они просто карлики. Родители их сильно пили, вот они такими и уродились, какое то генетическое отклонение. Поэтому вместе и держатся. А еще…

– Заткнись, – шепотом попросила Наташа, глядя в стену.

– Да пусть знает, нормальные. Так вот, двое Валерка и Дениска были самые младшие в семьях, а там одни братья и папка с мамкой вечно бухие, и сами детки старшие, все уже кто бухает, кто ворует, отмороженные напрочь, как набухаются или обкурятся, этих младших насилуют. Третий к ним прибился такой же – порченный. Теперь они вместе, и спят вместе, и с друг -другом, тоже… Мы их, и лупили, и, из койки общей вынимали, бесполезно, – заплакала Маринка.

Я встал, выплеснул чай в открытое окно и разлил на троих остатки коньяка, раздавая девочкам кружки. Но выпить мы не успели….

– Да, мы проклятые карлики, мы никому не нужные проклятые карлики, – заверещал, кутаясь в застиранную простыню и стоящий напротив нашей двери Денис.

Наташа вскочила, чтобы его успокоить, но он, матерясь, вырвался и убежал в свою комнату.

– Блин, я же дверь в их комнату закрывала, – ругалась Марина.

– Выпьем, – предложил я. И мы выпили. Стало немножечко легче.

Всю ночь я проворочался, а завтрашний день все разрешил, началась жизнь со своим порядком и правилами, где не было места всяческим переживаниям.

Подъем – дети не желают вставать.

Зарядка – кто тут смотался и курит в кустах?

Завтрак – не ешь не свою порцию, сейчас принесу добавки.

День – дети, кто не умеет плавать – я научу.

Обед – кто поможет мне накрывать, про нас снова забыли.

Дети, завтра чертов конкурс рисунка, кто тут среди нас умеет рисовать.

Ужин – чертовски устал. Как вы девочки?

Отбой – я сказал отбой, фига, кто тут не хочет спать.

*

Двое суток спустя, после того как я попал в отряд Наташи, меня вызвал к себе Вотан. Он долго мялся, теребя небритый подбородок, а потом как обрезал:

– Что у тебя там с этой троицей карликов?

– Да нормально все…

– Что нормально, говорят они того, с друг – другом…, – вздохнул Вотан.

– У меня в отряде никто никого не насилует, – я вышел, хлопнув дверью. Больше мы к этому вопросу не возвращались.

А через три дня эта сладкая троица заберутся через форточку в фельдшерский пункт и украдут там спирт и какую-то спиртовую микстуру, спрячутся на чердаке старого клуба и нажрутся до потери сознания. Их отыщет высокая Лена. Чтобы не устраивать скандала мы по просьбе Наташи и Марины, замнем эту историю, отпаивая мелкую нечисть водой и кислым компотом, оттаскивая всю ночь их тазики с блевантином, нахлопывая их по щекам, чтобы не теряли сознания, и, отмачивая, поутру в реке. В этот раз, все обошлось.

12. Падение Вотана. Партизан. Цирк приехал. Катание на лошадях. Ты – моя звездочка

Привычка привычкой, но в начале, после рассказа Марины, если честно, я долго не мог относиться к этим детям как прежде. Внутри меня начало зреть и расти какое-то ледяное отстранение, и даже гадливость. От этого становилось еще хуже. Я чувствовал как будто что-то липкое и холодное как змеи или пауки находится постоянно рядом со мной и вокруг, как будто эти дети носят маски, а за ними иные существа. И за все это сам себя тихо ненавидел.

Лишь на третий день новой смены, я проснулся с полным ощущением собственной дурости. «Они дети, обычные дети и никак иначе….». Я снова трепал их затылки, хвалил, ругал, спрашивал о чем то. Например, допытывался у рыжего Валерки, откуда, он приволок, целую связку бананов и щедро угощал ими меня и своих собратьев по клану. Уже потом Наташа расскажет, что Валерка через день в шесть утра бегает пять км до железнодорожной станции, где делают трехминутную остановку поезда дальнего следования и попрошайничает там, или пытается что-то украсть. Еще, он собирает на станции брошенные пассажирами поездов чибоны, из которых потом делает свои знаменитые самокрутки – из смеси всевозможного табака. Наташа сама их пробовала покурить:

– Забавная штука, – смеется она, кладя свои теплые ладошки на мои плечи.

Я хмурюсь:

– Не надо….

А она продолжает улыбаться, впрочем, сделав, как я прошу – убрав свои руки.

А Дениска при каждой встрече просит меня сделать мельницу, он всегда вместе с Валеркой или с Игорем. Эта их троица.

Что такое мельница? – спрашиваешь ты.

Ну, это я сам придумал такое название. Просто однажды Валерка и Денис позвали меня пойти с ними купаться на речку вместо тихого часа. Я сказал:

– Нет. Фиг, вам…

В ответ, эти оболтусы вцепились в мои руки, один – в левую, другой – в правую. А я? Я начал их крутить вокруг себя, подняв над землей. Они визжали и смеялись как сумасшедшие, позабыв о своей недавней просьбе. И только просили:

– Еще! Еще!!! Дядя Кирилл!!!!

И я крутил, пока не устали руки, а они не начали падать на землю от головокружения, как созревшие яблоки, валяясь на траве, они весело сучили ногами в небо. Ну, дети, что с них взять, даже если им четырнадцать лет.

Когда в очередной раз, поотбрыкиваясь, я делаю мельницу, стоящая невдалеке Марина делает большие глаза и качает головой, явно – осуждающе. А я, в ответ, кручу пальцем у своего виска и уже не думаю о том, что это какие-то не такие дети. Такие – обычные как все….

Если верить в реинкарнацию книг, то, вполне возможно, что Валерка все-таки впитал в себя всю историю Хоббита, похожего на него маленького человечка, вместе с дымом своих самокруток…

*

Высокая Лена, спрашивает:

– Как учиться в институте? и Сложно ли поступать?

Я рассказываю, она смеется. Я не хочу, чтобы она теряла веру, даже такую глупую…..

– Я хочу быть актрисой…, – говорит она по секрету. В институте культуры учат на актрис?

– Только на режиссеров, но говорят, что можно перевестись в Питер, на актерский факультет из нашего вуза, если хорошо будешь учиться.

Высокая Лена кивает:

– Хорошо, буду, и улыбается, зажмурив глаза.

Я не разрушу ее мечту, пусть вырастет для начала, вдруг у нее получится, случаются же в жизни чудеса…

*

Я не знаю как пал Вотан. И, наверное, никто в лагере не знал причин его падения, кроме нового директора лагеря. Наверное, его в очередной раз предали…

И все же, я думаю, что тут, еще были замешаны Инистые великаны, одного из них мы и видели, когда гуляли вместе с Алесей ночью у реки, когда – то в прошлой жизни, по другую сторону вчерашнего дня.

Факт остается фактом. Вотан исчез, ни с кем из нас так и не попрощавшись, как будто его и никогда не было.

Новый директор пионерлагеря Ирень напомнил мне братца Локки, нет, он не был рыжим, – темноволосый, смуглый и круглолицый, невысокий, но какой-то весь кошачий или звериный в своих повадках, Локки в нем выдавали хитрющие зеленые глаза и улыбка, полная превосходства и тысячи брошенных в этот мир насмешек. В общем – вечный лис.

Новый директор привел за собой трех замов. А эти замы, несли нашему малому, сложившемуся во всех отношениях мирку свободных любителей чистого воздуха и приключений, новые правила. Теперь, мы были должны… и достаточно много. В общей столовой на специальном лобном месте каждый вечер всем отрядам, их воспитателя и вожатым вывешивались оценки:

За поведение…

За внешний вид…

За культурную программу….

И утреннюю зарядку…

И еще…, черт знает за что….

Нам вменялось: соответствовать и повиноваться.

Предлагалось – соревноваться с друг – другом, отряд с отрядом, а иначе! А иначе, все эти дурацкие баллы, должны были напрямую повлиять на нашу будущую зарплату.

Начался психоз и раздрай, недовольство и возмущение, как казалось большинству – «незаслуженными оценками», расцвело буйным цветом жополижество в отношении трех замов директора, которые ставили эти самые оценки, а также, разрабатывали усердно, теперь все наши культурные мероприятия и регламентировали распорядок всей жизни в лагере.

Знаком и клеймом нашего отряда стала картонная коричнева черепаха, расчерченная окошечками для оценок.

Не знаю, что бы сказал по сему поводу Роланд, по – своему трактуя все знаки – посылаемые нам мирозданием.

Я помнил из этой длинной истории про стрелков, что Черепаха хранитель одного из лучей, а еще, символ – фундаментального движения вперед.

Я искренне радовался, что Алеся и Надежда ушли и не видят сего безобразия, в которое превратилась наша, ранее – размеренная, обустроенная, и уютная в некотором смысле, жизнь.

*

И никого я не подговаривал, Валерка сам предложил стырить нашу черепаху с оценками и порвать. Я только скорректировал сей преступный план:

–Черепаху утырить и не рвать, пусть висит над моей кроваткой как ценный трофей.

И тут же вспомнил, что когда то был партизаном.

Первое дело настоящего партизана – подрывная работа.

За вечер я написал около двух десятков листовок с требованиями:

– ДОЛОЙ НОВОГО ДИРЕКТОРА И ЕГО СВИТУ!!!

– ХОЧУ ВЕРНУТЬСЯ В СТАРЫЙ ЛАГЕРЬ!

– ОКУПАНТЫ – ПОШЛИ ВОН!

– НАМ, НЕ НУЖНЫ ВАШИ ОЦЕНКИ!

– ВЕРНИТЕ ЛЮБИМЫЕ САПОГИ, ПОДАРОК ГОРЯЧО ЛЮБИМОЙ БАБУЛИ!!! (конечно любимые резиновые сапоги у меня сперли просто так, без всякого политического умысла, как я думаю, но вот душа четто просила, и этот лозунг против новой власти я решил оставить, ограничив его всего тремя экземплярами)

И вот, я расклеил эти листовки ночью на деревьях, стенах жилых корпусов, заборах и пищеблоке лагеря Ирень. Стоит ли говорить, что мне с большим удовольствием помогала наша троица мелких любителей пакостить?

Утро после ночи партизанстства прошло мирно, видимо новые власти выясняли: что это вообще такое и может быть в этом просто замешаны дети? Скандал разразился к обеду. А все проклятущие сапоги, историю их пропажи с директорского крыльца, где я их оставил, перед тем как зайти к новому начальству на утреннюю планерку: «ну куда ты прешься, в сапогах то!!?», знали многие сознательные товарищи, которые меня и сдали.

Как результат меня вызвали к директору на разбор. Я думал, он будет ругаться, пугать, или просто предложит уволиться. Но Локки лишь улыбался, и в целом, выглядел довольным, как будто он зритель и вот конец спектакля и можно уже хлопать, он так и сделал, захлопал в ладоши, когда я зашел, и рассмеялся:

– Ну, здравствуй партизан. Все знаю. Все понимаю. Зачем нам война. Листовки, конечно, твои мы сняли, а ты…. С тобой мы будем дружить. Пойдешь ко мне в замы?

Я, не задумываясь, покачал головой.

– А че так? – Локки слегка похмурел.

Да мне на моем месте хорошо, – в ответ улыбнулся я.

– Вот и сиди на своем месте, – взгляд Локки стал острым как заточенный японским мастером клинок.

– Хорошо, – я вздохнул. – Можно идти?…

– Иди, у меня и без твоей самодеятельности куча дел.

Я вышел, забыв попрощаться, но дверью хлопать не стал. Просто, не хотел уходить от своих, из за такой ерунды.

Из всей этой истории был один большой плюс и никаких минусов, мои сапоги нашлись, их подкинули вечером на крыльцо моей новой вожатской и все эти баллы конечно никуда не исчезли, но отчего то больше никто не обращал на них больше внимания и как оказалось – правильно, зарплату все получили стандартно в зависимости от количества трудодней и детей в соотношении со взрослыми в отряде, так посчитала главбух тетя Зина, никто не решился поспорить с ее ста тридцатью килограммами живого веса и десятилетним опытом работы в этом лагере в данной должности.

*

А на следующий день к нам в лагерь приехал настоящий бродячий цирк. Шатер и три жилых фургончика, клетка с коричневыми пуделями и голубями, выкрашенными под райских птиц. Еще были три домашних кошки, но они не участвовали в представлении, их возили с собой для того чтобы ощутить домашний уют, и конечно – для тепла и ласки, которых так часто не хватает в бесконечной дороге и постоянных переездах, по одной мурлыке на каждый жилой фургон.

Говорят, что цирк, это – большая семья. В данном случае, все было именно так. Из десяти человек труппы, семь являлись родней. Жена, главы циркового семейства – дрессировщица птиц, ее муж – повелитель пуделей. Двое их детей – воздушные эквилибристы. Дедушка – отец главы циркового семейства и бабушка его мама – цирковые клоуны, работающие в паре и дядя – брат отца семейства – мастер на все руки, без которого в цирке, даже таком бродячем не обойтись.

Каждый фургончик, это – полностью обжитое пространство. Труппа бродячего цирка проводит в дороге всю свою жизнь, колеся от одного города к другому, возвращаясь, большой домой, если он есть, только на три месяца зимы. И большую часть года или всей жизни, их основной дом, этот самый фургон.

Вы видели, когда – ни – будь, настоящих клоунов без грима?

Клоуны без грима, самые грустные на свете люди, в этом я убедился, наблюдая за парой этих цирковых пенсионеров. Но вот, они уже на арене, расстеленных на деревянной площадке для танцев коврах. И, вершится чудо – искрометные шутки и горящие фейерверками глаза, улыбки как весенние бабочки порхают на их лицах, взлетая и рассаживаясь на лица собравшейся вокруг многочисленной публики: дети, вожатые, воспитатели, практически все свободные работники лагеря, какие – то заезжие гости, все смеются по настоящему как в компании хороших друзей.

Мне кажется, в клоуны уходят, как уходят в монастырь. И в том, и в другом случае, от того, что, что-то сломалось внутри. И в том, и в другом случае – лучшее лекарство – нести добро людям, быть одиноким – отшельником, сам в себе и служить изнутри, этому миру, чтобы дарить радость, особенно маленьким человечкам.

После выступления клоунов, насмеявшись в волю, уже и забыв как я видел их без грима, я вдруг почувствовал страшную усталость, и, сказав Наташе и Маринке, что мне нужно уйти, буквально дополз до своего спального места, где благополучно отрубился, погружаясь в благословенную тьму наполненную цветными вспышками падающих звезд.

*

Очнулся я от того, что кто – то тряс меня за плечи и дико ругался. Оказалось, это Маринка:

– Ты вот тут спишь, а там настоящий цирк!!!!

– Ну конечно цирк, а что еще, – я ничего не понимал.

– Да он еще и ничего не понимает, – словно прочла мои мысли наша крикливая воспитательница.

Оказывается в корпусе, где я спал в наказание, кажется, за то, что бросались за обедом кашей, оставили двоих наших сестер близняшек. А следует сказать, что наш отряд расквартировался в зимнем каменном корпусе, занимая практически весь второй этаж, и окна части палат выходили прямо площадку для танцев, где и шло цирковое представление. Обидевшись, что их заперли и не пустили в цирк, разбойные сестры решили устроить небольшую диверсию, ничего больше придумав как, разрисовав лица йодом скакать голыми на подоконнике, изображая, по их мнению цирковых обезьян, чем сорвали, настоящее представление. Хотя, конечно представление никто не сорвал, ну поорали, посмеялись, подождали, когда буйным близняшкам всыпят по их голым попам и отведут под надзор Наташи в другую комнату, а потом представление продолжилось, хотя то тут, то там вспыхивал безудержный смех, кажется, без всякой на то причины, просто так вспоминались наши обезьянки.

Такой вот цирк без коней. Хотя кони были, вернее одна чудная лошадка, на следующий день, когда меня отправили на берег реки, катать наших детей там на лошадях. Одна лошадь на отряд.

*

Нам досталась Звездочка, черная как ночь и с белым пятнышком во лбу, грациозная и такая красивая, вместе с ее лошадеводительницей, хозяйкой – Ингой, безумно рыжей и веселой дивчиной подросткового еще возраста.

Инга шутила с моими детьми, уговаривала очередного трусишку залезть на эту добрую лошадку, а я технично закидывал в седло очередного героя, и разнимал вспыхивающие ссоры, по поводу того, чья очередь теперь кататься.

Каждое дите успело проехать по два круга, когда Инга хлопнула меня по правому плечу и спросила:

– А ты?

– Чего я?

– Ну, ты что ли не будешь кататься?

– Что я – дите?!

– Боишься?

– Нет, просто никогда не сидел в седле.

– Попробуй….

Тогда, я в первый раз в своей жизни сел на коняшку. Нет, не было никакого страха, и особого восторга, пока запрыгнул в село, устроился там поудобней, сел – как влитой. А потом, появилось странное чувство де жа вю, как будто я сидел так не единожды, и мчался по морю трав и выжженным алым солнцем степям, там, за Каменным поясом, когда – то – очень давно. После получаса езды по аллее кленов вдоль берега реки, под возмущенные возгласы детей, я прошептал в ее правое ухо Звездочки:

– Божечки, как же я скучал по тебе все эти тысячи лет и спрыгнул на землю. Лошадка одобрительно заржала и положила мне свою голову на плечо.

– Все, катание на сегодня закончено, – заявила рыжеволосая и по милому – курносая девица, хозяйка Звездочки.

– Почему? – Снова заныли дети.

– Мамка дома ждет, ругаться будет, что поздно…, – улыбнулась эта дивчина – породы лисовых.

На это, мои дети промолчали, они многие не знали такого понятия «мамка ждет…», но очень даже могли, хотели, желали всем сердцем, его ощутить когда – ни будь…

*

Новый директор – похожий на братца Локки больше никогда не появлялся в моей жизни, но его жизнь, я в течение пары месяцев мог лицезреть на ставшем тогда чрезвычайно популярном шоу «За стеклом». Не смотря на его хитрость и божественное провидение, Локки его проиграл.

Месть Вотана?

Нет, Старый бог не опустился бы до такой мелочевки как человеческие игры.

13. Мама… Письмо. Стакан взорвался. Электричка, это – маленький поезд. А что, потом…?

Почему – то я практически не помню как ко мне в «пионер» – лагерь «Ирень» приезжала мама вместе с сестрой…

Я знаю, что это – было, запомнился сам факт их приезда. А подробности, почти, нет. Возможно, в этом месте, я стукнулся головой об ледяную горку, с которой мы катались вместе с племянником, до искр из обоих глаз шесть зим назад… Или, это – удар кастетом в висок из одной нехорошей истории, сделал свое темное дело. Но я хорошо помню, воспоминая детей из нашего кизеловского отряда, оставшиеся у них от приезда моей мамы и сестры.

Какие мы все – таки глупые люди, конечно, каждый из этих ребят мечтал, чтобы их – забрали в семью. А я по своей личностной недоразвитости на тот момент, даже об этом ни разу не подумал. Помню лишь, как удивился, как они к ним бросились (к маме и сестре), окружили, закружили, защебетали, и долго не желали отпускать, до самого их отъезда. А где в это время был я сам, не помню… Но, могу вспомнить, что больше всех других, тогда старалась – полная Настя – коротко стриженная, жутко спокойная блондинка двенадцати лет. Она попала в интернат лишь год назад и поэтому в ней, не чувствовался этот лихой налет отчужденности, во всем сквозила домашность этого ребенка. Она еще не смирилась со своим положением и считала его временной константой, как будто, действительно, просто была в пионерском лагере и скоро вернется домой, когда закончится эта смена, и тогда, все будет по настоящему….. Первое письмо – полученное мной по приезду домой было от нее. Половина Настиного письма, самая теплая и душевная, со стихами собственного сочинения адресовалась моей маме. Возможно, в отличие от меня уже тогда, моя мама все это понимала и принимала с мудростью взрослого человека, но совершенно не была готова к какому либо решению об усыновлении, а я в свои двадцать сам еще оставался дитем.

*

Напарница Наташи, Маринка уехала неожиданно, сорвавшись под вечер, сказала, что повидаться, с также внезапно нагрянувшим братом в Пермь. Брат, по словам Марины, работал в Египте инженером и навещал родню раз в год, привозя целый мешок иноземных гостинцев.

Еще тогда, я решил, что это отсутствие подруги на ночь, организовала Наташа. Возможно, все так и было.

Начиная с вечера, Наташка начала ходить вокруг меня кругами словно кошка, невзначай прикасаясь особо выступающими частями своего тела, а я делал вид, что ничего не происходит. Наташка возмущенно фыркала и кидалась в меня то полотенцем, то лежащими на подоконнике яблоками, потом дефилировала у окна, в умопомрачительной кружевной ночнушке, да я до сих пор не знаю, как они правильно называются. А я из вредности и упорства никак не реагировал на распыленные в воздухе вожатской комнаты флюиды. Просто в один момент выключил свет и завалился спать под скрежет Наташкиных зубов и скрип ее пружинной кровати, она еще около часа ворочалась в своей койке, видимо не могла уснуть.

Проснулся я посреди ночи от взрыва и последующего:

Ой!!! Мама!!!!

В потемках я вскочил с кровати и почувствовал острую боль в правой ступне. Дотянулся до выключателя, а когда зажегся свет, увидел что весь пол усыпан мелкими осколками стекла, Наташка сидит на кровати, накрыв свою голову одеялом.

– Ты чего? Что это было?

– Наташа с большой неохотой приспустила одеяло:

– Не знаю…. Кажется, стакан взорвался. Он пустой на окне стоял.

– А может просто кто – то кинул в окно камнем и попал в этот дурацкий стакан, – спрашиваю я.

– Может…, Наташка свернулась в комочек, забившись в угол кровати, – только окошко закрыто было.

– Ну, я все равно схожу на улицу, проверю, посмотрю, что там у наших окон происходит.

– Не уходи…, – нервно шепчет Наташа.

А я иду, жутко вредный товарищ, тем более помню, что это «не уходи» уже, где – то слышал, нет так уж давно.

*

Я вышел в промозглую, хлюпающую предвестником больших осенних дождей августовскую ночь, захватив с собой здоровый такой охотничий нож – подарок близнят – татарчат.

Конечно, на улице ничего кроме непогоды не было, я еще немного поежился, вдыхая свежий воздух с реки, и отправился назад.

Когда я вернулся, Наташка уже занырнула в мою постель. Я возмутился и хотел ее выгнать, но увидев, как она вся дрожит, только обнял, и присев рядом, долго гладил ее по голове. Периодически хлопая по рукам, которые она тянула совсем не туда, или может, как раз туда, куда было нужно. И так, пока она не заснула, уже свернувшись домашней кошкой на моей груди. Похоже, этой взрослой девочке в жизни просто не хватало немножечко тепла и ласки, горсточки заботы и щепотки понимания. Повзрослев, она не знала иного способа их получить, или забыла о нем.

*

Сегодня, последний день этой лагерной смены…. За нами должны были послать автобус – старенький «ЗИЛ», но что – то у них там поломалось в этом Кизиле, и в итоге, мы все отправились к станции, ждать электричку дальнего следования, идет семь часов, почти половину дня в пути.

Маринка и Наташа, конечно, ворчали и даже пытались вытребовать у Локки лагерный автобус, но новый директор лагеря нам его не дал. А ребята были довольны – еще одно приключение, в их не то чтобы очень увлекательной жизни, воспитанников интерната.

Только высокая Лена переживала, она никогда не ездила на электричках.

– На что она похожа, эта электричка? – спрашивала она у меня.

Ну, ты когда – ни – будь, видела поезд?

– В детстве, мне было года четыре, мы, кажется, встречали отца на вокзале, я и мама.

Так вот, – отвечаю я, проглотив свою улыбку, – электричка, это такой маленький поезд.

Высокая Лена только кивает.

*

Мы заняли целый вагон, со своим барахлом, через час пути уже готовили бутерброды и раздавали пакеты сока, один на четверых.

Долго смотрели в окна, за которыми убегали из своего неоткуда в никуда незнакомые деревеньки и небольшие города, леса, реки, скоро появятся горы.

А пока, на одной из остановок я вижу скалу с водопадом, еще один заплутавший в истории топоним – Пугачевский камень или скала Емельяна Пугачева. Сейчас в озерце под водопадом плещется мелюзга – лет семи – восьми, они хохочут, уворачиваясь от ледяных брызг, десять лет спустя беспечные туристы – родители потеряют здесь своего пятилетнего сынишку и уже никогда не найдут. Но я еще не знаю этой истории, поэтому жмурюсь на солнышко, и, улыбаясь, машу разбаловавшейся мелюзге. Мои орлы смотрят на сие безобразие завистливо, им бы тоже порезвиться на воле – в пампасах, но сейчас их пространство ограниченно этим самым вагоном.

Мы играем в крестики – нолики и корабли. В 5 -ты ранен, Г – 7 ты убит.

– А где тут туалет? – громким шепотом в правое ухо Наташи, спрашивает наша Настя.

– Блин, лучше молчи! – начинает ругаться Наташка. – Самой бы сходить хоть по маленькому. Нет здесь туалета! – И смотрит на сделавшиеся такими большими глаза Настюшки.

Третий час в дороге.

– Не фиг! – к нам подходит Маринка. – Нет туалета, будет…, Кирюха вставай! Ты стоишь с той стороны тамбура и никого не пускаешь, я с этой присматриваю за обормотами. Чур, я первая. Но тут взгляд Маринки падает на Надюшу… – Ну ладно… иди, – вздыхает она.

После Нади, Маринка, потом Наташа, вообщем через тамбур прошло пол отряда и лучше после этого в тот тамбур было никому не входить, хотя бы потому что кто то из мелких не удержался только по маленькому и сходил по большому…

У остальной половины, включая меня, видимо оказались крепкие мочевые пузыри, либо глупое чувство собственного достоинства.

Между тем, после того как ребята и девчата избавились от излишнего отягощения, все повеселели, мы вспоминали разные детские и взрослые песни, и в отсутствие какого либо аккомпанирования, пели их дурными голосами, под стук колес неслаженным хором.

До Кизела оставался еще целый час пути.

*

А что потом?

Ребята, Наташа и Маринка будут просить меня остаться, и позовут за собой, в даль – светлую…

Может, поработаешь с нами? Мы к тебе так привыкли…, – это – Маринка.

– Просто останься…, – смущенно улыбается Наташа.

– Дааа, Кирилл Борисович, – шумно просят дети.

– Приезжай к нам следующим летом, или когда закончишь учиться, – предлагает Марина.

– Где бы, ты не был…, – шепчет Наташа.

Я?

Конечно, обещаю, но это совсем другая история…

*

Однажды, два года спустя, я случайно встретил на улице хвостика Ксю. Она со своей бабушкой – чрезвычайно строгой на вид, и совсем еще не старой женщиной – слегка за сорок, стояли у пешеходного перехода в ожидании зеленого сигнала светофора. Ксю долго смотрела на меня через проезжую часть, словно не решаясь…, а потом, бросилась ко мне через дорогу, не обращая внимания на ругань возмущенных водителей и «Стой, Ксюша!» – брошенное ей в спину как копье. Она все также – молча, обняла меня, прильнув как родная. Так, что родная бабушка с трудом смогла ее от меня, затем отлепить. А когда все же это сделала, я потрепал хвостика Ксю по макушечке:

– Все будет хорошо, – прошептал в ее правое ушко. – Не будьте к ней так строги…, – это уже ее бабушке.

Ее бабушка схватила Ксю за левую руку:

– Мы спешим, моя девочка.

А я стоял посреди улицы и махал им в след. Пока Ксю не прекратила оглядываться…. назад…

*

Этой ночью, мне снилась белоснежная чайка, парящая над бездной вод, это – символ надежды в бушующем океане жизни…

Content

Килунин Кирилл Борисович ВОЖАТЫЙ…