Агния Александровна Кузнецова

Моя мадонна

(сборник)

Под бурями судьбы жестокой…

~~~

Я держу в руках пожелтевшие от времени тетради в самодельных переплетах. Это дневники моих предков: прапрадеда, прадеда и деда. Каким-то чудом были они написаны, таким же чудом сохранялись полтора столетия и протянули живую нить из прошлого…

Если бы не эти тетради, не стоять бы мне вот так, как сейчас, на носу быстроходной «Ракеты», не глядеть бы на красавицу Каму.

Ильинское… Каким-то шестым чувством я узнаю это село издали. Взобравшись на взгорок и разметавшись задними дворами по берегу небольшой речушки Обвы, стоят дома, и окна их с наличниками, украшенными удивительной старинной резьбой, глядят на широкую улицу. Наверное, некоторые из них и тогда стояли…

На пристани встречают школьники с цветами. Жители села уже всё знают и с любопытством глядят на меня — потомка крепостных графов Строгановых. Усадьба Строгановых и по сие время сохранилась в Ильинском.

Здесь в 1851 году мой прадед получил «вольную», в которой было написано:

«Я, генерал-лейтенантша, графиня Наталья Павлова дочь Строганова, отпускаю вечно на волю крепостного моего дворового человека Петра Яковлевича Кузнецова, с женою Олимпиадою, дочерью Федорова, и сыном Николаем, доставшихся мне в 1845 году, после кончины родительницы моей генерал-лейтенантши Софьи Владимировны Строгановой, урожденной княжны Голицыной… И впредь ни мне, ни моим наследникам как до них, Кузнецовых, так и до будущих потомков их дела не иметь».

Из толпы встречающих ко мне приближается древняя старуха — вся в черном, похожая на монахиню. В ее темных морщинистых руках чуть увядший стебелек с редкими листьями. Она протягивает его и смотрит на меня мудрым и пристальным взглядом.

— Ты, милая, воткни его хошь в горшок с цветком. Он и разрастется. Это тебе с родины дедов память — ивушка плакучая.

Я хожу по Ильинскому без провожатых. В дневниках моих предков село описано так зримо, что я пугаюсь возникшего ощущения: я когда-то уже бывала здесь.

Вот место, где стояла Ильинская церковь, именем которой названо было село. В этой церкви крестили, венчали, отпевали моего прапрадеда, крестили моего прадеда и деда.

Мысленно я поднимаю из небытия деревянные стены, увенчанные куполами с позолоченными крестами, сияющими над селом.

Вот старое здание церковно-приходского училища.

Оно много раз ремонтировано за время своего существования. В нем и сейчас помещается Ильинская школа. Здесь учился мой прадед и, закончив ее еще мальчишкой, работал в управлении Пермского неразделенного имения Строгановых, как он писал в дневнике, «по письменной части».

В здании управления теперь размещен Строгановский музей.

Я провожу день в музее. Его сотрудники, страстные энтузиасты изучения родного края, находят фамилии моих предков в строгановских приказах. Они заражены моим волнением так же, как ильинские школьники. С какой завистью, с каким немым восхищением смотрят ильинцы на пожелтевшие тетради, которые дали мне возможность узнать больше, чем документы Ильинского, Пермского, Московского, Ленинградского архивов.

Эти тетради сделали меня волшебницей. С их помощью я могу остановить время. Я могу повести его вспять. Я могу, если хотите, привести вас в Полотняный завод Гончаровых и показать маленькую Наташу, двоюродную племянницу графа Григория Александровича Строганова. Хотите побывать на обеде в честь свадьбы Екатерины Гончаровой и Дантеса-Геккерена, происходящем в доме Григория Строганова почти накануне гибели Пушкина?

Могу показать вам старую княгиню Голицыну, которая, по уверению ее потомков Строгановых, владела тайной трех карт, и божественный Пушкин даровал ей вечную жизнь в «Пиковой даме».

Я так ярко вижу своего далекого прадеда, что постараюсь помочь и вам представить в воображении никем не написанный и не отснятый портрет крепостного дворового человека Строгановых.

В «вольной» написано так:

«А росту он 2 аршина 5 вершков. Лицо чистое, глаза большие, карие, нос прямой, волосы и брови черные, подбородок круглый, зубы белые, ровные. От роду ему тридцать пять лет».

Таким мой прадед вышел на свободу. Еще добавлю из дневников:

«Он был красив, хотя и не велик ростом… На него заглядывались девушки на деревне… Он был быстр в движениях… Смеялся громко, заразительно… Имел обыкновение очень внимательно приглядываться к человеку, с которым встречался впервые… Открытые темные глаза долго не отводил от глаз незнакомца, а потом, не стесняясь, разглядывал его с ног до головы… Наверное, так было ему привычно, потому что он пуще всего на свете любил рисовать, — вспоминает его отец, мой прапрадед Яков Петрович, — а способности к этому мастерству даны были ему самим богом».

* * *

В Ильинском старики не помнили таких суровых крещенских морозов. Словно в сказке, недвижимо стояли в палисадах и за селом белые, заиндевевшие деревья. И так же, как в сказке, дым из труб поднимался в небо ровными, будто нарисованными столбами и чуть розовел под холодными лучами солнца, еле пробивающимися сквозь морозную мглу.

А в избе тепло. На печи густо храпит дед Семен. Иногда, затихая и набрав воздух в могучую грудь, дает такие зычные переборы, что внучка его, семнадцатилетняя Акулина, испуганно вздрагивает и крестится.

Мать и отец сладко посапывают, тоже спят на широкой самодельной кровати в горнице, прикрывшись лоскутным одеялом. Тихо спит старший брат Иван, разметавшись на соломе, прикрытой дерюжкой, набросив на себя полушубок.

На табурете, положив голову на скрещенные на столе руки, вздыхает и стонет во сне старшая сестра Евлампия — полудурок.

Акулина — пухлая девка с широким смешливым лицом, упругими и яркими щеками вместе с подружкой Дашкой, худобой и смуглотой напоминающей галчонка, только что научившегося летать, гадают. Льют воск в деревянную плошку, чуть освещенную светом лучины.

Младший братишка, Петька, тоже не спит. Любопытно ему, что нагадают девки.

Дашка шепчет с присвистом:

— Взамуж выйдешь. Гляди — парень…

— Вроде бы и сани, — неуверенно соглашается Акулина.

— Увезет парень в чужое село! Зимой же этой увезет! — со страстью шепчет Дашка и от восторга закрывает глаза.

— А теперича, Петруха, тебе, — говорит брату Акулина, и тот склоняется над столом.

В избе снова водворяется тишина. Даже дед на печи на секунду замолкает, как бы вникая в судьбу внука, а потом обрушивается на всех таким громкоголосым рычанием, что Петька фыркает, Акулина крестится, а голова Евлампии вздрагивает на руках, лежащих на столе.

— И тебе, Петруха, дорога. Да дальняя-предальняя… — говорит увлеченно Дашка. — Смотри!

— Дорога, — соглашается Акулина, — самая разнастоящая. Куда бы это?

Петька смотрит на воск, пролитый в воду, и видит легкую, застывающую полосу.

«Дорога в самом деле! Эхма! Повидать бы, что там за Камой, за городом Пермью», — думает он, и бурная радость поднимается в сердце, горит надежда, и убежденная вера в гадание охватывает его.

В эту ночь светились окна по всему Ильинскому. Каждому, у кого жизнь впереди, хотелось заглянуть в будущее. Пусть все будет потом не так, как выпало в гадании, но хотя бы помечтать! Спали только те, у кого уже все было сгадано, кто прожил длинную, безрадостную жизнь крепостного, кому и оглянуться-то в прошлое было лихо, не то что гадать о будущем.

В эту ночь светились окна и в петербургской квартире Пушкиных.

Три сестры при свете тройного подсвечника лили в блюдце воск. Разговаривали шепотом: в доме спали дети и муж младшей сестры, Натальи.

— Таша, теперь тебе, — шепчет Катя, поднимая хорошенькую головку, и на стене колеблется тень от крупных завитков. Блестящими большими глазами Катя смотрит на сестру, морщит в улыбке маленький рот. Секунду выжидает, а потом встает со стула и обнимает Наталью, пытаясь посадить ее за стол. Но та освобождается движением плеч, и руки сестры скользят по цветастой шали. Темные волосы Натальи по-домашнему полураспущены, кое-как сколоты на затылке. На плечи наброшена шаль. Ночь морозная, а в доме не очень тепло.

— У меня все сгадано, — с улыбкой говорит она. Ей не надо снижать голос до шепота: он и без того у нее спокойный и негромкий. Это ее манера говорить. — Теперь Азиньке, — ласково глядит она на среднюю сестру золотисто-карими глазами. Они чуть косят. Настолько чуть-чуть, что косина их почти незаметна, чувствуется только необычность, какая-то загадочность взгляда.

— У меня тоже все сгадано, — с горечью шепчет Александра, отодвигая воск и вставая. — Пошли, сестрички, спать. Нагадали Катеньке не то свадьбу, не то похороны.

Она быстрым, нетерпеливым движением отшпиливает букли, почти срывает их, забирает в правую руку и встряхивает головой. В этот момент она вся какая-то угловатая, напряженная, некрасивая.

— Ну что-то ты, Азинька, сегодня не в духе, — пытаясь согнать следы беспокойства с прекрасного лица своего, говорит Наталья, убирает со стола блюдце, чтобы и следов от гадания не осталось к утру. Засмеет Александр Сергеевич. — Какие похороны? Свадьба! Настоящая свадьба!

Но всегдашний трагический излом левой брови, делающий страдальческим ее лоб, — признак глубокой душевной тревоги — не согнали ни улыбка, ни ободряющие слова.

Этот страдальческий лоб навеки запечатлел А. П. Брюллов в портрете Натальи Николаевны Пушкиной.

А ведь сбылось святочное гадание для Петьки! Широкий мир развернулся перед ним. От графини пришла управляющему депеша: направить в Петербург, к Григорию Строганову, во временное услужение грамотного по письменной части дворового. И выбор пал на Петра. Несмотря на свою молодость, превосходил он по письменной части всех писарей управления.

Святочное гадание сбылось и у сестер Гончаровых.

Была свадьба, странная, не разгаданная по сей день. Были и похороны, острой болью отозвавшиеся в сердцах не только близких, но всего русского народа. И по истечении полутора столетий не утихла горечь преждевременной, тяжкой утраты великого русского поэта. О ней пишут. О ней говорят, спорят, пытаясь разгадать то, что ушло в небытие.

Глава первая

От Ильинского до Петербурга путь далек и нелегок. Четыре возка снарядили в управлении Пермского неразделенного имения Строгановых. В одном везли всякую снедь на дорогу людям и фураж лошадям. В другом — гостинцы хозяевам, бочонки меда, варений, соленых грибов. Третий полон иконами, писанными в Ильинской иконописной мастерской. В последнем возке ехали конюх Софрон, временно направленный в распоряжение графа Григория Александровича Строганова, Петр и девка Анфиса. Куда и зачем ехала Анфиса, толком никто не знал. Тоже по требованию хозяев, видимо, кому-то в услужение.

Расставаясь с родным селом, с матерью и подругами, Анфиса ревела, как на похоронах. Мать и подруги тоже прощались с ней навеки. Не первый раз увозили крепостных из Ильинского в Петербург или в Москву, и редко кто возвращался в родное село — только по болезни или по старости. У Петра тоже бабку увезли к Строгановым в услужение. С тех пор пятнадцать лет минуло. Петр ее и не помнит.

Кроме Петра, Софона и Анфисы, надобно было еще доставить в Петербург одного из лучших рысаков строгановского имения. Белая, необыкновенной красоты кобылица, привязанная сзади второй повозки, шла тоже неспокойно, озираясь по сторонам и оглашая встречные поля, горы и леса тихим, надрывным ржанием.

Зареванная, молчаливая Анфиса сидела в углу повозки. А Петр дивился на себя. И село и родных покинул легко. Словно тяжесть какая свалилась с плеч — так он рвался в неведомое.

Май выдался холодным. Но это никого не беспокоило. Знали ильинцы, что еще в дороге захватят их знойные летние дни.

И все же, как ни рвалась душа Петра навстречу новому, старое, пережитое в родном Ильинском, не отступало. Оно то и дело беспокоило воспоминаниями.

Старый дом Кузнецовых, как у всех крестьян Ильинского, с пристроенным к нему вплотную амбаром стоял в центре села окнами на широкую улицу в глубоких рытвинах, с не просыхающими за лето огромными лужами, в которых бродили свиньи, купались утки и гуси. В ясные дни, на закате, прощальные лучи зажигали позолоту глав и крестов Ильинской церкви, и отсвет их багровым пожаром врывался через окна в маленькую горницу. С этим светом коротали сумерки, дольше, чем у соседей, не зажигали лучину.

С малых лет из всей семьи Петр выделял свою мать Аграфену Спиридоновну. Он помнил ее совсем молодой и красивой. Она была актрисой ильинского театра — единственной женщиной-артисткой, потому что женские роли тогда еще в большинстве играли мужчины. И может быть, Петру так казалось, мать его отличалась от всех крестьянских женщин. Она и ходила не так, как они, — легко и плавно. Говорила певуче и громко. И такое же простое платье, как у других женщин, на ней казалось нарядным. Свои длинные черные косы она обертывала вокруг головы и по-бабьи закрывала завязанным под подбородком платком. Но волосы все равно были видны. Они блестели, отливали какой-то удивительной синевой.

Для театра был построен в Ильинском просторный пятистенный дом со сценой, занавесом, кулисами и зрительным залом. Говорили, что и в городском театре все так же. Только и разницы, что дом побольше да понаряднее.

Отец Петра, смолоду потерявший ногу, ходил на деревяшке и, как все предки по отцовской линии, занимался знахарством. А дед — отец матери — так и остался в памяти внука вечно больным, стонущим, прикованным к печи, обременявшим всю семью бесконечными заботами.

Теперь вот, покачиваясь в повозке на изрытой проселочной дороге, невольно повзрослев от расставания с родными, от того нового, что вдруг появилось в его жизни, Петр наконец понял, что мать его была белым голубем в стае ворон. Жила она какой-то своей жизнью, чуждой отцу, деду, детям ее и односельчанам. Нерадивой хозяйкой называли ее дед и отец. Не матерью, а кукушкой величали соседи. А ей было все равно. Она с грустным равнодушием на рассвете вынимала лопатой хлеб из печи — когда пригорелый, когда недопеченный. Ухватом вытаскивала на шесток чугунок с наспех сваренной похлебкой. Молча обстирывала семью, скоблила полы. И все молча. И все со вздохом.

А на сцене была она совсем другой. Видел не раз Петр, как изображала она нарядных барынь, веселых девок, смеялась задушевным смехом, пела и плясала так, что зрители с упоением притопывали в такт. И узнать ее было невозможно.

Отцу было совестно за жену. Не было принято тогда женщинам играть на театре. Не раз на глазах у соседей волочил он ее по двору за длинные косы. Но запретить ей быть актрисой не мог. Крепостная баба не вольна в услужении. И хотела бы уйти — не отпустят. Но она не хотела.

Только теперь понял Петр, что там, на сцене, была ее жизнь, ее радость. Туда стремилась она от мужа, которого не любила, от отца, от детей, от соседей, которые ее не понимали.

А когда ильинский театр выезжал в Пермь давать представления, не было человека счастливее ее. Стараясь погасить в глазах радость, просила она соседок доглядеть за больным стариком, за дочкой-полудурком.

Отец и дети провожали возки актеров до поскотины. Возков было много: с костюмами, декорациями и актерами. Прощались. И Петру казалось: расставаясь с семьей, мать свободно вздыхала, распрямляла плечи и, наверное, сразу же забывала обо всех.

Вся семья, кроме деда и Евлампии, целыми днями была занята. Брат Федор — учитель, брат Иван работал в лесничестве, оба были женаты и жили отдельно. Акулина ухаживала за цветами в управлении.

А Петр…

От рождения его судьба была удивительной. Это о нем в управлении Пермского неразделенного имения Строгановых было заведено «Дело о пропущенном ильинском мальчике Петре Кузнецове». Это о нем в Ильинское управление направлялись рапорт за рапортом о том, что мальчик не вошел в «ревизскую сказку». Это им занималась пермская казенная палата и утвердила его имя в новой «ревизской сказке»… В три года вольный мальчик стал крепостным.

Это его дед Семен, единственный из всей семьи понимающий происходящее событие, пытался тайно увезти в Пермь. Он сговорился со знакомым купцом, чтобы тот увез ребенка к себе, изобразил, что мальчик будто бы подкинут ему, и потом передал бы его в сиротский дом. После того как узнала семья о том, что ребенок пропущен в «ревизской сказке», несколько дней подряд дед Семен пытался убедить дочь и зятя, что надо воспользоваться этим — немедленно отослать ребенка, пока не станут составлять новую «ревизскую сказку», и разыграть, что мальчик утонул.

Но родители Петра, так же как их предки, всегда были крепостными и другой доли не представляли ни себе, ни детям. Они не захотели отправлять ребенка в неизвестность. И дед решил взять грех на свою душу и пойти против воли родителей.

Не раз Петр слышал от родных страшный рассказ о том, как летней темной ночью возок купца остановился в условленном месте. Дед Семен трясущимися руками осторожно и все же неумело завернул ребенка в лоскутное одеяло. Мальчик на мгновение проснулся, всплакнул, забормотал что-то и заснул. А дед, легонько покачивая его, нащупывал в кармане с вечера заготовленные 30 рублей для купца — деньги, скопленные еще в молодые годы. Это первый взнос. Остальное — потом.

Он осторожно открыл дверь, так же тихо закрыл ее. Но она заскрипела. Миновав сени, дед вышел на крыльцо, и в это время с визгом распахнулась дверь и с оглушительным криком, в рубахе, с распущенными волосами выбежала Аграфена, а за ней Яков.

— Не дам дите! Не дам! Батя, что ты делаешь?!

В окнах соседей замелькал свет, и дед Семен, не скрывая слез, отдал ребенка в руки матери и постарался скорей закрыть двери сеней.

Ни мать, ни отец не поняли, что воля дороже даже родительской заботы. Не дали сына увезти в Пермь.

Ночное происшествие стало известно в Ильинском. Дед был наказан кнутом. И с тех пор с печи не слезал. Сам дед говорил, что не так его тело изувечили этим наказанием, как душу. Душа не стерпела.

А Петр стал крепостным. Но с младенчества за ним укрепилось прозвище «Вольный».

Кони тащат подводы по подсыхающим после весенних дождей дорогам. Уже миновали Пермь, где теперь мог бы жить вольный человек Петр Кузнецов… Знать, не судьба! В судьбу Петр верил. Но какое же злое дело совершила она с ним! Эти три вольных года, хотя и в младенчестве, не прошли бесследно. Они навсегда заронили в его душу тревогу, страстное желание воли, ненависть к своей крепостной жизни, не понятные ни родным его, ни друзьям. Откуда им понять? Они же не были вольными!

С девяти лет до четырнадцати Петр учился в приходском училище. Учился хорошо, окончил с похвальной грамотой и в четырнадцать лет уже работал в Вотчинском управлении, зарабатывал 36 рублей в год.

Вспоминалось ему, как однажды в управлении один из молодых служащих по привычке сказал ему: «Эй, Вольный, кончил переписывать?»

Случившийся тут заводской инженер заинтересовался этим прозвищем и рассказал Петру о страшной судьбе маленького царя Ивана VI, который всего несколько месяцев был царем.

Рассказ этот ошеломил Петра, Смешно было сравнивать себя с царем. И все же в этих двух судьбах, Ивана VI и его, Петра, было что-то общее.

Вспомнилась Петру встреча с управляющим. Софрон, тот самый, который теперь тоже ехал в Петербург, уже старик, блекло-рыжий от проседи, а когда-то, говорили, ярок был так, что посмотришь — глазам больно, пришел за Петром. Перешагнув порог кузнецовского дома, он закрыл за собой дверь, снял шапку, перекрестился на образ в переднем углу и сказал матери:

— Ну, Аграфена, повезло вашему дому. Управляющий Петьку пристроить решил в Вотчинское управление по письменной части.

Мать испуганно закрестилась. Со стоном заговорил на печи дед:

— Ну и слава богу! А то училище-то кончил. К делу надо! К делу!

Петька стоял с котелком в руках, собираясь на рыбалку, и толком ничего не понимал.

— Пойдем, чё ли? — сказал ему Софрон, глядя на мальчика выпуклыми, всегда веселыми глазами.

Мать и Петька молчали. Еще не опомнились. Потом Петька поставил под лавку котелок.

А мать спохватилась:

— Рубаху-то чистую!

Но другой рубахи не было. Обрядили Петьку в отцову рубаху. Подол запрятали подальше в штаны. Дыры не светятся. Значит, все в порядке. Босой? Так летом все босиком ходят.

Первый раз поднялся Петька по ступенькам в управление. Страшно было ступать грязными ногами по блестящему полу. Совсем оробел мальчишка, пока шел широким длинным коридором. Шел и думал: не дом, а дворец, о каких в сказках написано. Двери высокие, крашенные белой краской, из двух половин, как в церкви, массивные ручки на дверях сияют золотом.

А когда Софрон открыл дверь в кабинет управляющего, сердце Петьки совсем упало. Он остановился перевести дух, старик взял его за плечи и подтолкнул в большую светлую комнату, к столу, за которым сидел управляющий Волегов Василий Александрович…

И о судьбе управляющего Пермским неразделенным имением Строгановых задумался Петр в этот раз, вспоминая первую встречу с ним.

Не легок был путь Волегова, потомственного крепостного графов Строгановых.

Бегал он, как Петр, только много раньше, в приходское училище. Изучал чтение по таблицам и книгам церковной печати, учился письму и арифметике. Учил закон божий, священную историю, русскую грамматику. Знал, как и Петр, назубок молитвы: «Ко святой троице», «Честному животворящему кресту», «Отче наш», «Богородице, дево, радуйся».

А когда окончил приходское училище, в Петербурге, на Васильевском острове, Строгановы открыли частную горнозаводскую школу, которая готовила специалистов для горных заводов и соляных промыслов Пермского имения.

Василия Волегова определили учиться в эту школу. Окончил он и ее. А потом получил «вольную» и стал работать управляющим Пермским неразделенным имением Строгановых.

…Управляющий оторвался от бумаг, лежащих на столе, которыми он занимался. Взгляд умных светлых глаз так насквозь и прохватил мальчишку. От такого взгляда ничего не скроешь. Весь на виду.

И вот началась новая жизнь. С утра Петр уходил в управление в чистой сшитой матерью рубахе, с гладко зачесанными и смазанными репейным маслом волосами.

С уважением, а больше с завистью провожали его взглядом не только одногодки, но парни и мужики. А он не раз с тревогой сравнивал себя с матерью: тропа тоже повела его от общей дороги в сторону. К добру ли это?

Он думал, что к добру. Думал, что уродился в мать. Не по душе ему была работа на земле, не по душе и торговля, чем занимались многие крепостные.

Ильинское издавна было крупным торговым центром Прикамья. Каждую субботу проводились ильинские торжки. Они особенно помнились Петру, потому что в эти дни крепостные артисты показывали свои спектакли.

Над крышами низких крестьянских домов в Ильинском высились двухэтажные каменные дома купцов первой гильдии. Базару было отведено удобное, раздольное место на селе. Купцы торговали сибирскими кедровыми орехами, медом, различными бакалейными товарами.

Дом купца Беклемишева с детства поражал Петра своей красотой: от боковых крыш поднимался второй этаж. Над крыльцами были сооружены нарядные навесы, обшитые деревянным кружевом. Дом окружал белый забор в рост человека, сделанный из мелких резных столбиков. А забор обнимали закругленные, аккуратные плахи коновязей. В субботние и воскресные дни трудно было пробраться между подводами и конями к дому.

На все это интересно было поглядеть, полюбоваться красотой и необычностью построек, заглянуть в какую-то иную жизнь, но не оставаться ее принадлежностью.

Петр мечтал учиться. И мечта его осуществилась. Сам управляющий, наслышавшись о способностях и смекалке мальчика, определил его в приходское училище и все годы учения интересовался его успехами. Даже похвальные грамоты Петра Кузнецова учитель носил показывать управляющему.

И вот теперь Петр сам работает в управлении. Он взрослее своих одногодков. Уже потому взрослее, что за длинными столами управления его напарники не просто взрослые, а даже старые.

Работает Петр хорошо. Управляющий доволен им. Но душа рвется куда-то, чего-то хочет. А куда рваться? Чего хотеть? Ведь он, как и мать и отец, как сестры и товарищи, — крепостной, еще и дворовый человек. Только три года был он вольным. Но он и не помнит этих вольных лет. Был слишком мал. А теперь что захотят господа, то и сделают с ним. Мечтай не мечтай. Не человек крепостной — скот. Только обличье человеческое. И, несмотря на то, что Строгановы, почти никогда не заглядывавшие в свое неразделенное имение, жили в Москве и Петербурге и никакого зла Петру не сделали, вместо почтения, которому в церкви учил поп, в школе — учитель, дома — родители, в душе его, в общем-то, доброй и покладистой, поднималось вначале чувство недоумения, а затем, после того как он не мог объяснить себе таинственную разницу между графом и крепостным, — чувство неприязни, гнетущее и тяжелое.

Он часто смотрел на управляющего и думал о том, что тот тоже, как и его отец, деды и прадеды, был крепостным Строгановых. Он получил «вольную» не так давно. Говорили в народе, что купил он эту «вольную» согласием на вечное управление имением. Говорили еще, что в свободное время вместе с братом пишет он про жизнь Строгановых, начиная с тех древних времен, когда царь Иоанн Грозный выдал именитому человеку Григорию Строганову грамоту на управление пермскими землями. Все может быть.

И снова и снова вспоминал Петр дни, проведенные в управлении. Он переписывал документы. Это были человеческие судьбы. Сколько их прошло перед Петром!

Вот документ, который он переписывает с волнением: графиня Софья Владимировна Строганова отпускает на волю крестьянина Васильева с двумя сыновьями, четырьмя дочерьми, женой и сестрой за 2 тысячи рублей серебром. В документе ряд условий. Среди них и такое: «Если ильинское общество потребует от Васильева, то Васильев обязан поставить за него рекрута-наемщика, на основании заданных от меня правил», — пишет Петр красивым, четким почерком.

Но ильинское общество потребовало от Васильева не наемного рекрута: «Семейство Васильева хотя в настоящее время и не состоит на рекрутской очереди, но обязано внести в казну Ильинского еще 1000 рублей за сыновей, которые дорастут до рекрутов».

Итак, воля стоила Васильеву 3 тысячи рублей серебром.

«Откуда он взял такие деньги?» — думал Петр, переписывая эти документы.

«Откуда?» — думал он и теперь, вспоминая «дело» Васильева. Может быть, нечестным путем достал мужик эти деньги? Может быть, зарубил топором на пустынной ночной дороге денежного купца? Ради воли на все может пойти человек. От отчаяния бога забыть!

Симпатии Петра были на стороне не тех крестьян, что откупились, а тех, кто отважился бежать.

За то время, которое Петр провел в управлении, он переписал девятнадцать «дел» о побегах строгановских крестьян из Ильинского. Из них троих поймали. Наказали розгами, по тридцать ударов. Затем отдали в солдаты.

Как увлекательную книгу, читал Петр донесение в главное Ильинское управление о том, как бежал Никифор Нифонтов. Он заранее отправил якобы на учебу сына, заранее где-то припрятал коней с подводами, сказав, что они в заводе. За два дня до побега отправил «на богомолье» жену и дочь. А потом сам поехал «по делам».

Только через четыре дня спохватились, что нет на селе всей семьи Нифонтовых. Но мужик был с головой. Замел следы так, что лучший сыщик — крестьянин Амос Поносов не пронюхал, куда подался Нифонтов.

«Наверное, туда, — думал Петр, — где стоят скиты раскольников, куда собираются беглые крестьяне и бродяги, — в дремучие леса, между селением Ныробским и рекою Луньей, в двухстах верстах от этого селения, близ вологодской границы. Говорят в народе, что занимаются там они разработкой золотых руд, а подкупленные местные власти покровительствуют беглым и бродягам. Вот туда бы! Как Нифонтов! — Все чаще подумывал Петр о побеге. — Хочу быть вольным! Любой ценой хочу из крепости», — шептал он бессонными ночами. И может быть, привел бы в исполнение свое желание, если бы не этот путь в Петербург. Кто знает, как теперь сложится жизнь?

А дни сменяются ночами, дождливая хмурь — ясным теплом.

По изрытой колесами дороге тащат кони Ильинский обоз. Устало шагает белая красавица кобылица, вызывая восхищение встречных, когда подводы проезжают селами или городами.

Так же обреченно в углу повозки сидит угасшая и даже постаревшая Анфиса. Дед Софрон, всего повидавшим на своем веку, ко всему привыкший, как всегда, весел и разговорчив. Вспоминает молодость. Странно вспомнил, словно со стороны, не свою жизнь рассказывает, а чью-то другую. Петр, как ни силится, не может представить старика молодым.

Рассказы Софрона интересны юноше, но особенно интересно то, что открывается его глазам. Деревенские хаты удручают бедностью, города поражают многолюдьем.

И ждет он Петербург с таким нетерпением, точно от этого зависит, быть жизни его такой же горькой, как у всего рода Кузнецовых, или он, как орел, оторвется от вершины голой скалы и, грудью рассекая воздух, свободно и гордо поднимется в небо.

Петербург встретил ильинцев проливным дождем. В городе было пусто и тихо. Высоченные дома и узкие полоски свинцового, низкого нависшего неба несказанно поразили Петра. Ему вдруг захотелось на родные просторы Ильинского. Первый раз за всю дорогу захотелось домой. И опрятный домик Кузнецовых на широкой улице, и стонущий на печи дед, и сестра-полудурок с приоткрытым ртом в вечной улыбке своей, с нечесаными волосами, но все равно красивая яркими красками, молодые лица, которые пока еще не победила болезнь, — все показалось зовущим, милым, непонятно зачем брошенным. Он почувствовал гнетущее одиночество.

Кони свернули с дороги, процокали подковами по каменной мостовой и потащили подводы в открытые железные ворота, украшенные крупным орнаментом.

Глава вторая

Сестры Гончаровы возвращались с верховой прогулки. Все они с юности были отличными наездницами, и петербургская знать, отдыхающая на Каменном острове, а также кавалергарды, стоящие в летних лагерях по ту сторону Большой Невки, любовались наездницами.

Наталья Николаевна в это лето 1836 года не очень увлекалась верховыми прогулками. В мае у нее родилась дочь Наталья, после родов Наталья Николаевна долго болела, да и теперь, к концу лета, чувствовала себя не так уж хорошо. Она просто сопровождала сестер, как сопровождала их на балах. Девушки, хотя и великовозрастные, не могли появляться в свете одни.

Сестры ехали рядом. Вороной конь Натальи Николаевны шел спокойно и тихо. И такой же спокойной и тихой казалась его прекрасная хозяйка. Отпустив поводья, доверившись своему коню, она не глядела ни по сторонам, ни на дорогу. Она ехала в тихой и какой-то торжественной задумчивости.

Конь Александры Николаевны был норовист и горяч. Он не мог успокоиться и теперь, после быстрой получасовой рыси, изредка ржал, раздувая ноздри, точно призывал поглядеть на себя. Да и хозяйка его чувствовала на себе восхищенные взгляды встречных людей. И всем своим обликом, гордой осанкой, равнодушным лицом говорила: «Ну что же, любуйтесь. Таких наездниц не часто доводится встретить».

А Екатерина Николаевна — та собирала взгляды встречных радостным блеском глаз, кому-то улыбалась, кивала головой, кому-то рукой, затянутой в белую перчатку, посылала приветственные знаки. И конь ее то вырывался вперед, то отставал от двух других, изящно приплясывая.

Это лето Пушкины жили на Каменном острове. На усадьбе стояли два дома и маленький флигель. В одном доме разместились Пушкины, в другом — сестры Гончаровы. А в маленьком флигеле поселилась Екатерина Ивановна Загряжская, тетка Гончаровых по матери Наталье Ивановне. Она была сердечно привязана к своим племянницам и племянникам. А их было немало: Екатерина, Александра, Наталья, Дмитрий, Иван и Сергей. Говорят, что истинные друзья познаются в беде. Этой народной пословицей можно сказать о Екатерине Ивановне Загряжской. Когда великая трагедия разразилась в доме Пушкиных и по наказу умирающего Александра Сергеевича: «Ступай в деревню, носи по мне траур два года, а потом выходи замуж, но за человека порядочного», — Наталья Николаевна с детьми уехала в Полотняный завод, с ней, кроме Александры Николаевны, которая прожила там все время и с сестрой же потом возвратилась в Петербург, уехала и Екатерина Ивановна Загряжская. Она пробыла возле своей племянницы самые ее тяжелые дни.

…Из аллеи наездницы свернули на поляну, еще немного проехали уже в полном одиночестве. Поджидавший их дворник открыл ворота, они въехали во двор, спешились и направились к дому.

Граф Григорий Александрович Строганов не раз посылал Петра с поручениями к Гончаровым, своим двоюродным племянницам. И Петру и всем дворовым Строгановых и Пушкиных заметно было, что из трех племянниц он выделял Екатерину Николаевну, чем-то она была ему по душе больше двух других. Это ей в подарок из Ильинского прибыла в Петербург белая красавица кобылица, ей же предназначалась и девка Анфиса. Анфиса уже жила у барышни, а кобылицу Григорий Александрович придерживал у себя — видно, для какого-то торжественного случая в жизни Екатерины Николаевны.

Сегодня Петр ожидал на усадьбе возвращения наездниц. Надо было передать письмо Екатерине Николаевне от графа. Но та, весело болтая с Александрой Николаевной, быстро прошла в стороне от Петра. Он растерянно шагнул за ними, однако они взбежали на крыльцо и скрылись за дверью. Конюх взял коней под уздцы и повел в глубину усадьбы.

Наталья Николаевна на минуту замешкалась возле конюха. Она увидела Петра, заметила его движение.

— Тебе что? — спросила она негромко.

Петр никогда еще не видел Наталью Николаевну. Только слышал о ее необыкновенной красоте. Он взглянул на нее и был потрясен.

«Такой может быть только ангел», — решил он, разглядывая золотисто-карие ласковые глаза, удивительные черты лица, изумляясь простоте наклона головы, простоте всего ее облика.

Он молчал, не в силах оторвать глаз от Натальи Николаевны.

Она привыкла, наверное, к этому замешательству многих впервые видевших ее, тоже помолчала некоторое время, затем слегка улыбнулась и снова спросила:

— Что тебе?

Петр покраснел, растерялся, пробормотал невнятно:

— Их сиятельство граф Григорий Александрович просил передать этот пакет Екатерине Николаевне.

Он протянул пакет и еще больше смутился оттого, что все время оберегал бумагу, а в последнюю минуту от волнения помял ее.

Наталья Николаевна все поняла.

Она взяла пакет и, складывая его вдвое, сказала:

— Я передам его Екатерине Николаевне, немного помну, но это неважно.

Улыбка снова мелькнула в золотистых глазах, на удивительных губах и исчезла.

Она повернулась и пошла к дому, а он смотрел как завороженный ей вслед, видел, как она медленным движением поднятых рук сняла шляпку. Он любовался мягким разлетом ее плеч, нежной талией, тихой торжественностью ее походки.

Она поднялась на крыльцо и так же, как ее сестры, скрылась за дверью.

Видение исчезло.

Петр постоял еще мгновение в полной растерянности. Он тогда еще не понял, что случилось с ним.

Ночью он вынул из легкого деревянного ящичка с вещами голубоватую бумагу с гончаровского завода, перо, загородил сальную свечу, чтобы свет не падал на спящего напротив деда Софрона.

В памяти ярко всплыла картина: остановившийся конь и всадница. Удивительный жест руки, расслабляющий повод, ласковый взгляд золотисто-карих глаз. Он начал переносить на бумагу то, что жило в памяти и в сердце.

«Эх, кабы краски иметь! — с горечью думал он. — Не передать пером ее глаза, какую-то неточность взгляда, растерянность выражения и что-то горькое. Не передать!»

Он с раздражением бросил начатый рисунок на стол возле кровати. Задул свечу, разделся, лег. Потом, уже в темноте, протянул руку, смял бумагу, сунул под подушку.

Не дай бог, попадет кому! Доложат Строгановым, что их дворовый человек рисовать умеет. Они сейчас же пристроят в Строгановское художественное училище. Любят Строгановы обучать своих крепостных разным премудростям. Любят хвалиться этим. Вот-де как мы печемся о своих людях. А кто знает, что половину этих людей насильно загоняют в училище! Петр, когда жил в Ильинском, не желал рисовать хваленые во всей стране строгановские иконы. Он вообще желает рисовать только для себя. Один на один с бумагой. Рисовать — это развлекаться. А делом он хочет заниматься большим и сложным. Его увлекает врачевание. Все предки его по отцу были знахарями. Но он думает стать настоящим доктором, лечить не как деды и отец травой и заговорами, хотя в травы и заговоры Петр тоже верит. Он хочет по-научному знать устройство человека, хочет узнать все, чего достигла в России медицина.

А пока что Петр пишет своим каллиграфическим почерком разные бумаги, бегает на посылках. А в свободное время, когда остается один, рисует и рвет, чтобы не увидели.

Глава третья

Граф Григорий Александрович отправил Петра с поручением в Большие Вяземы, под Москву, в имение княгини Голицыной.

С кучером, тем же дедом Софроном, несколько дней трясся Петр по пыльной, изъезженной дороге. В Ильинском, еще будучи мальчишкой, слышал он постоянные толки о княгине Голицыной, матери Софьи Владимировны Строгановой. Ильинские ребятишки много говорили о картах, которые будто бы умела заговаривать княгиня и всегда выигрывала. Будто бы знала она три карты, на которые проиграть было невозможно. Звали ее в народе «оборотнем».

Княгиня Голицына была дочерью дипломата. С молодости жила за границей и была очень известна во многих странах. При дворе английского короля Георга III ее с удовольствием принимали как умную, интересную собеседницу. Когда Голицына жила во Франции, она была постоянным партнером по карточной игре королевы Марии-Антуанетты.

Страсть к картам преследовала ее всю жизнь, и уже в старости, когда она почти потеряла зрение — к тому времени у нее заметно отросли усы, ее прозвали в свете «усатой княгиней», — для нее были изготовлены специально большие карты.

В Петербурге Петр частенько приходил к углу Гороховой и Большой Морской посмотреть на дом княгини Натальи Петровны Голицыной. И теперь было ему очень интересно увидеть ее имение.

— А рядышком с Большими Вяземами, — с увлечением рассказывал дед Софрон, указывая кнутом на кособокие, облупившиеся дома вдалеке, — Захарово стоит. Бывшее поместье Ганнибалов — бабки того стихотворца, что женат на одной из сестер Гончаровых. Сказывают, когда Лексан Сергеич мальчишкой был, Пушкины живали тута, у бабки, кажное лето. Может, завернем в Захарово?

Петр согласился.

Проехали Большие Вяземы, свернули направо. Не спеша ехали по просторной улице. Дед Софрон, указывая кнутом куда-то в сторону, поверх провалившихся и поросших зеленым мхом крыш, рассказывал:

— Там вон, у церкви в Больших Вяземах, младший братейник Пушкина схоронен. Так и написано на камне: «Николай Сергеевич Пушкин». Сам видел.

Они проехали мимо добротного пятистенного дома с новыми воротами. Калитка открылась, и на улицу вышла пожилая женщина с расписным коромыслом на плече и болтающимися и поскрипывающими в такт ее шагов ведрами. Лицо женщины было некрасиво: подслеповатые, глубоко посаженные глаза, неожиданно большой, пористый нос и чуть заметные, брезгливо поджатые губы.

Софрон придержал коней.

— Здравствуй-ка, Марья, как жизня-то?

— Дед Софрон! — улыбнулась одними губами женщина. — Все катаешься, и годы тебя не берут.

— Вот, вот, катаюсь все, Марья, катаюсь. Чего мне сделается при таком житье? — нарочито весело ответил Софрон. — Ну, а как Арина Родионовна?

— Да ты что-й, Софрон, — перекрестилась Марья. — Матушка давно уж померла. Александр Сергеевич шибко жалел ее! Она всех Пушкиных нянчила, за Александром Сергеевичем в Михайловском, как за ребенком, ходила.

Петр догадался, что речь идет о няне Пушкина. Он вспомнил строки из стихотворения:

Наша ветхая лачужка

И печальна и темна.

Что же ты, моя старушка,

Приумолкла у окна?

Или бури завываньем

Ты, мой друг, утомлена,

Или дремлешь под жужжаньем

Своего веретена?

Выпьем, добрая подружка

Бедной юности моей…

Вспоминая эти стихи, Петр внимательно рассматривал Марью. Приметил, что одета она добротно. И дом, из которого она вышла, отличен от других домов — новее, больше, ухоженнее.

Позднее Софрон рассказывал, что Арина Родионовна, получившая вольную, осталась служить у Пушкиных. Она вырастила Пушкина, его сестру Ольгу, брата Льва. А Марью, несмотря на ее непривлекательную внешность, выдала замуж за зажиточного крестьянина.

Весь путь от Захарова до Больших Вязем Петр думал о том, что вот бывает же так: барин называет подружкой свою няньку, бывшую крепостную. Для него она такой же человек и даже чем-то очень близкий.

— Бывает же такое! — со вздохом вслух сказал он.

— Какое такое? — поинтересовался Софрон.

И Петр открыл ему свои мысли. Дед Софрон, конечно, не знал стихов Пушкина. Но о Пушкине слышал многое от их дворовых людей, людей графа Строганова.

— Жизню прожил я длинную, — сказал он, — вечно был я и мой родитель и дед в крепости. Знаю, не лютовали Строгановы над своими людьми, как другие лютуют. Особливо Софья Владимировна. Сказывают, ум у нее мужичий. Все знает. Кавалерственная дама, — запинаясь, выговорил дед труднопроизносимое слово, — орден святой Екатерины второй степени имеет.

Да, Петр знал и по документам, и по разговорам в управлении, и по слухам в Ильинском, что Софья Владимировна из всех хозяев Пермского имения была самой заботливой и в какой-то мере справедливой. Это ее слова повторяли служащие управления: «Больше всего заботиться о благосостоянии вверенных вам крепостных людей, затем уж о доходах с имения». Это она организовала в Петербурге школу горнозаводских и лесных наук для своих и чужих крепостных людей, установила правила для пенсий служащим, страховой капитал. Учредила третейский суд. Особенно последнее казалось Петру очень важным. В Строгановском неразделенном имении не имел власти один человек. Все решал третейский суд, состоящий из трех членов, одного секретаря, его помощника и четырех писцов. Избирались члены третейского суда всем обществом. На блюде выносили шары, и каждый должен был положить шар или за избираемого, или против. Если суд не мог вынести решения, за помощью обращались к графине Софье Строгановой…

Нет, не лютовали Строгановы. Но за людей крепостных не считали. Если кто и вышел в люди, получил «вольную», как Волегов, или заграничное образование, как Теплоухов, так хозяевам в том выгода большая потом была. Волегов пожизненно вел строгановское поместье. Теплоухов — большой ученый — занимался строгановским лесным хозяйством.

— Нет веры у меня, чтобы Пушкин вожатку свою за подружку почитал, — покачал головой Софрон, — нет веры! Да и стихи небось не об ей писал.

Петр пожал плечами:

— Всякие бары бывают.

Дед Софрон остановил прохожего и спросил, где живет доктор, к которому ехали они с поручением от графа. Тот махнул рукой в переулок.

В переулке тянулись невысокие заборы, а над ними поднимались единственные почерневшие от времени, снега и дождей ворота. Тут и остановили коня.

Во дворе стоял двухэтажный деревянный дом. Внизу над большим окном и дверью, закрытой на замок, висела вывеска: «Аптека».

— Ступай, Петруха, — сказал Софрон, указывая на узкую лестницу, ведущую наверх. — А я табачком побалуюсь!

Петр вошел во двор. Лестница привела его к двери на небольшой площадке с окном.

Петр потянул железку с рукояткой. Задребезжал звонок. Дверь сейчас же открыла молоденькая горничная в белом передничке и наколке.

— Письмо доктору от графа Строганова, — сказал Петр, показывая конверт. — Просили передать в руки.

— Заходи, что ли, — не очень приветливо сказала девушка и, подняв руку над плечом Петра, закрыла дверь на крючок. — Обожди тут, — сказала она и исчезла в двери.

Со света Петр долго ничего не различал в темном коридоре, потом заметил два стула с изогнутыми спинками, между ними — круглый столик, накрытый скатертью из плетеных кружев. На столе стояла статуэтка, изображавшая трех вроде бы танцующих обнаженных женщин. Но Петра уже трудно было чем-то удивить. Наверное, он отнесся бы как к обычной барской причуде, если бы эти три грации были живыми.

В открывшуюся дверь выглянула седая голова доктора, прищуренными ярко-синими глазами он посмотрел на Петра.

— Ты от графа Григория Александровича? Зайди.

Петр вошел в небольшой кабинет. Подал доктору пакет.

Тот вскрыл его, долго читал письмо, бурча что-то под нос, потом начал рыться в ящиках письменного стола, искал что-то в шкафу, переставляя какие-то склянки, бутылки, пакеты. Что-то он не мог найти, на кого-то сердился.

— Подожди, — сказал он. — Присядь вот тут. — Он указал на белый табурет около двери. — Я сейчас.

Петр остался один. Он оглядел кабинет. Шкаф. Стол. Кресло у стола. Два белых табурета и узкая лежанка, покрытая сероватой льняной накидкой.

«Не богато живет доктор, — подумал Петр. — У нашего, в Ильинском, в доме побогаче». А все же этот доктор — барин. Но не все бары, как Строгановы и Голицын, миллионами ворочают. Да вот, к примеру, сестры Гончаровы. Не раз Петр слышал, как Григорий Александрович Строганов в разговоре поминал, что все время племянницы его письма старшему брату, Дмитрию, в Полотняный завод строчат — денег просят. И замужняя Наталья Николаевна тоже просит, вроде с приданым ее обидели.

Петр задумался. А доктора все не было. В доме, в коридоре стояла тишина. Петр приподнялся на табурете, чтобы взглянуть на стол доктора, и увидел открытую книгу. Увидел и замер. На столе лежало то, о чем он мечтал уже несколько лет. Это был рисунок человека, со всеми его внутренними органами, венами, мышцами, нервными сплетениями.

Сжимая в руках картуз, Петр на цыпочках подошел к столу и жадными глазами уставился на рисунок.

Вот сердце, почки, легкие… Человек спереди и со спины.

«Бог мой! Мне бы эти изображения хотя бы на два дня, чтобы перерисовать. Как бы я знал, где что у человека находится! А то ведь вслепую, вслепую… Может, попросить у доктора, побожиться, что пришлю назад, как только перерисую? Да нет, не даст!»

И вдруг дерзкая, страшная мысль мелькнула в голове Петра, мелькнула и подчинила всего его себе: он понял, что больше никогда в жизни не подвернется такой случай. Надо рисковать.

Петр шагнул к столу, дрожащими руками осторожно вырвал страничку с рисунком, сунул под рубаху, за пояс, перевернул страницу в книге, чтобы сразу не заметно было; и только сел на табурет, как вошел доктор со свертком в руках.

Он подал сверток вскочившему Петру, не замечая его трясущихся рук. Сел за стол, захлопнул открытую книгу, отодвинул ее на край стола и долго писал ответное письмо графу.

А Петр в это время стоял, обливаясь потом, молил бога, чтобы время шло быстрее.

Доктор наконец дописал, запечатал письмо, подал Петру и, провожая его взглядом, сказал:

— Ну, с богом, кланяйся его сиятельству господину Строганову. Лекарства не потеряй.

Большие Вяземы значительно отличались от Захарова. Это была усадьба с барским домом, правда, не очень роскошным, зато с просторным, тенистым, ухоженным парком, с прудом и чистенькими домиками дворовых. Что было внутри этих домов, неизвестно. Но внешний лоск, видно, был главным для управляющего имением.

Не успели проехать и нескольких минут по улице села, как где-то сбоку послышались шум, звуки голосов и из-за угла вывернуло несколько экипажей. В первом сидела старуха с трясущейся головой и белыми буклями.

— Княгиня Голицына, — успел шепнуть Софрон, поспешно подгоняя коня к забору, соскакивая и стаскивая картуз с головы. Петр и сам догадался. Он тоже слез с телеги и снял картуз. И в то время как дед Софрон старательно прятал глаза в землю, чтобы не встретиться взглядом с «оборотнем», Петр, напротив, с живым любопытством разглядывал княгиню, хотя и чувствовал, что сердце его суеверно дрогнуло.

Вот она проехала перед ними, сгорбленная, усатая, сморщенная, когда-то всемогущая фрейлина. Опять вспомнилось, как в детстве ильинские ребятишки любили в ночи пугать княгиней друг друга, рассказывали про три карты, на которые нажила она огромное состояние.

Знал Петр, что Пушкин, которого так и не удалось ему увидать ни на его петербургской квартире, ни на даче, написал про княгиню Голицыну книгу и назвал ее «Пиковой дамой». Вот бы достать эту книгу! Почитать бы!

Экипажи пересекли улицу и переулком скрылись.

Софрон уселся удобно на облучке и молча стал раскуривать самодельную трубку. Только через некоторое время он заметил, что Петр все так же погружен в свои думы и не собирается садиться. Софрон ворчливо сказал:

— О чем ты? Очумел? Аль княгиня сглазила?

Петр махнул рукой и полез на телегу.

Доктор из Захарова, возможно, и не заметил пропавшего анатомического изображения человека. Он знал свое дело слишком хорошо для того, чтобы изо дня в день обращаться к рисунку. А может быть, он заметил исчезновение страницы после ухода Петра, но мог ли он заподозрить крепостного парня? Зачем тому анатомия? Не все ли равно ему, где сердце, где почки, где печень? Не строение человеческих органов надлежало ему в жизни изучать, а выполнять приказы и прихоти графов Строгановых — всю жизнь, пока есть сила, пока, как говорится, ноги носят.

Нет, скорее можно было обрушиться на хорошенькую горничную, которая все время слышит разговоры о болях в печени, в сердце, в горле. Ее еще может заинтересовать это. Или бездумно напакостили малолетние внучата с товарищами в отсутствие деда и нерадивой горничной.

Но Петр жил эти дни как в тумане. Вздрагивал от внезапного стука, мороз пробегал по коже, если замечал нахмуренные брови графа или тень недовольства на его лице.

Ночами, когда дед Софрон заполнял храпом маленькую комнату с двумя койками, Петр зажигал огарок свечи, ставил его на пол, на полу же расстилал выпрошенный у писца лист бумаги и, лежа, срисовывал рисунок, украденный у доктора. Так он провел много ночей и только тогда, когда убедился, что изображение человеческих органов скопировано предельно точно, сжег в печи лист, вырванный из книги доктора. Жаль было очень. Но зато улик не осталось.

Есть в дневнике моего прадеда такие строки:

«Я окончил приходское училище и принес домой похвальную грамоту. Все порадовались за меня. А мне почему-то было грустно. Я спросил отца, как выучиться на доктора. Отец жалостливо поглядел на меня и ответил, что и сам, когда был молод, такую думу держал в голове.

— Но сперва надо в городе в гимназии учиться. А в гимназию крепостных не берут, сынок.

— Почему не берут? — спросил я. — У меня вон похвальная грамота!

— И сто грамот не помогут, — ответил отец.

И дед с печи, вздыхая, сказал:

— Из крепости, Петруха, податься некуда. Не забивай голову пустыми мыслями».

Время шло к осени. Желтой проседью погрустнели аллеи парков Каменного острова. Многоцветными стали сады прекрасных дач и дворцов. Вода в канале потеряла свой солнечный блеск, стала свинцовой, как Нева.

Театр Каменного острова опустел. Его покинула французская труппа, игравшая весь летний сезон, вносившая особое оживление и шик: вечерами площадь перед театром заполняли экипажи, высший свет съезжался на спектакли из Петербурга и с соседних дач. Прекратились веселые пикники, свидетелями которых остались пожелтевшие от времени письма. В письме С. Н. Карамзиной написано:

«Сегодня после обеда едем кататься верхом с Гончаровыми, Эженом Балабиным и Мальцевым… Завтра всей компанией устраивается увеселительная прогулка в Парголово в омнибусе».

Сохранилось письмо сестры С. Н. Карамзиной, написанное брату назавтра после этой прогулки:

«Мы получили разрешение владелицы Парголово княгини Бутера на то, чтобы нам открыли ее прелестный дом, и мы уничтожали превосходный обед-пикник, привезенный нами с собой, в прекрасной гостиной, сверкающей свежестью и полной благоухания цветов».

И верховые прогулки стали теперь уж редкими. Зарядили дожди. В эту пору второй раз приехал Петр на Каменный остров по поручению графа Строганова.

Екатерины Николаевны дома не было. Сказали, что она на верховой прогулке, в парке. Петр походил по парку, посмотрел на отцветающие клумбы. На улице было сыро, с мутного неба спускалась на землю влага, ощутимая только руками и лицом.

Запах трав и деревьев, цвет стволов и поникшей от влаги листвы напоминал милое сердцу Ильинское. Вот его внимание привлек уединенный пенек, окруженный перезрелыми, с большими шляпками опятами. Он присел, привалился спиной к могучему и сырому стволу дуба, потом повернулся, смерил его глазами и сказал вслух:

— Сколько же тебе годов, старина?

В это время начал накрапывать дождь, небо, и без того темное, заволокло тучами. Стало совсем темно.

Меж стволов, по аллее для верховой езды изредка мелькали возвращавшиеся всадники. Петр знал, что Екатерина Николаевна была здесь. А вот та, портрет которой по памяти пытается писать он в ночные часы, здесь ли она? Поглядеть бы еще раз на ее божественное лицо, схватить бы грустный, растерянный, странный взгляд, в чуть косящих глазах — загадка. Такая же неразрешенная и тяжкая, как жизнь, его жизнь, Петра, ее, этой красавицы, ильинских дворовых людей и этих богачей, веселящихся на Каменном острове во дворцах, на пикниках, едущих в золоченых колясках, скачущих на роскошных рысаках… Все вперед, все вперед, к неизбежному концу.

Вдруг с аллеи донесся звук падения, легкий вскрик и отчаянный возглас:

— Катенька!

Петр вскочил и побежал на аллею. Скользя копытами по прибитым дождем листьям, старалась подняться на ноги упавшая серая лошадь. Другая, вороная, спокойно стояла с краю дороги, мягкими губами обрывая пожелтевшие листья кустарника.

Наталья Николаевна пыталась поднять лежащую на мокрой траве стонущую сестру. На аллее не было ни души. А крупный дождь переходил уже в ливень.

Петр побежал на помощь. Он сразу же увидел неестественное положение отброшенной руки Екатерины Николаевны, ее ладони, распухающей на глазах.

— Скорей! Доктора! Катенька! — растерянно твердила Наталья Николаевна, умоляюще протягивая руки к Петру.

Он наклонился над старшей сестрой и сказал успокаивающе:

— Это обычный вывих. Можно, я вправлю? Я умею.

— Нет, нет! Доктора! — испуганно вскричала Наталья Николаевна, с ужасом замахала руками на парня, неизвестно откуда взявшегося.

— Вправляй, — со стоном сказала Екатерина Николаевна. — Ташенька, это строгановский человек.

— Будет больно, — сказал Петр, вставая на колени. — Один момент только будет больно, и все пройдет. — Он обеими руками умело взялся за руку Екатерины Николаевны. Та вскрикнула.

— Что он делает? — закричала Наталья Николаевна, в ужасе хватаясь за голову.

Но лицо сестры уже яснело. Морщинки страдания разглаживались.

— Помоги встать! — сказала она Петру. — Как зовут тебя?

— Петр.

Он поднял Екатерину Николаевну, поставил на ноги. На мгновение он почувствовал себя не дворовым, а доктором, завершившим удачное лечение. Жесты его стали уверенными, в голосе появились властные нотки.

— На лошадь не садитесь. Домой идите пешком. Я поведу коней.

— Спасибо, милый! Спас ты меня! — весело заговорила Екатерина Николаевна. — Такой молодой и вот умеешь помощь оказывать. Ну прямо доктор!

— А все же сейчас надо вызвать доктора! — с беспокойством сказала Наталья Николаевна.

— Как, Петруша, вызвать доктора или не стоит? — уже шагая по дороге и оборачиваясь, спросила Екатерина Николаевна.

— Как хотите. Но это очень простой вывих. Его уже нет. Только опухоль. Она подержится еще немного и пройдет. Следов не будет.

— Откуда ты это знаешь? — опять обернулась Екатерина Николаевна.

— Катя, осторожнее, скользко! — умоляюще сказала Наталья Николаевна.

— У нас в Ильинском многие знахарством занимаются. И отец лечит.

— А разве в Ильинском доктора нет?

— Есть в Ильинском доктор, у него есть помощники. Есть больница в Ильинском, аптека. А народ больше верит своим знахарям. Меня тоже учили… — неожиданно для себя сказал Петр и пожалел.

Екатерина Николаевна засмеялась.

Дома она велела прислуге отвести Петра в кухню, напоить чаем обязательно с чем-нибудь вкусным.

А Наталья Николаевна спросила:

— А может быть, у тебя есть какое-нибудь желание, чтобы я могла его выполнить?

Желание? Боже мой! Сколько было у Петра несбыточных желаний, которые находились в ее власти! Мгновение подумав, он сказал самое легкое:

— Могли бы вы дать мне почитать книжку «Пиковая дама»?

Лицо Натальи Николаевны выразило крайнее изумление. Видимо, не только само желание дворового парня поразило ее, но и гладкая речь. И умение вести себя перед господами.

Екатерина Николаевна, заметив изумление сестры, опять звонко расхохоталась.

— Ташенька! Александр Сергеевич-то прав: «И назовет меня всяк сущий в ней язык, и гордый внук славян, и финн, и ныне дикой тунгус, и друг степей калмык».

Петр все понял. Страшная обида кольнула в сердце. Он поклонился и быстро пошел к воротам, не оглядываясь на восклицания, несшиеся вслед:

— Куда же ты? А чай? А книга?

И тихий голос Натальи Николаевны:

— Катенька, вместо благодарности мы его обидели…

В тот же вечер, видимо по настоятельным просьбам племянниц, граф Григорий Александрович Строганов вызвал Петра к себе.

Григорий Александрович в домашней куртке сидел в кресле перед камином, спиной к двери и курил трубку.

Возле камина на стене висел портрет его отца, барона Александра Николаевича. Да и вся комната была увешана портретами Строгановых — именитых людей, баронов и графов.

Строгановы кичились своим древним родом, своими заслугами перед царями и отечеством.

Вот в овальной раме еще совсем молодая и красивая жена Александра Николаевича — Елизавета Александровна Загряжская, мать Григория Александровича. С этой стороны в строгановское «родословное древо» ворвалось родство с Гончаровыми.

Сам Григорий Александрович в государстве человек влиятельный. Бывший посланник в Испании, Швеции, Турции. Член верховного суда, выносившего приговор декабристам. Он и действительный тайный советник двора его величества. Обер-камергер, член Государственного совета и андреевский кавалер. Его первая жена, Анна Сергеевна Трубецкая, умерла, оставив пятерых сыновей и дочь. Сын Сергей Григорьевич, генерал-адъютант, в 1818 году женился на своей двоюродной сестре Наталье Павловне Строгановой. Это ему потом по доверенности жены перейдет в управление имение Строгановых. И на «вольной» Петра Кузнецова после подписи графини Натальи Павловны будет стоять и его росчерк: «Граф Сергей Строганов руку приложил». А пока полновластной хозяйкой Пермского неразделенного имения Строгановых является Софья Владимировна, урожденная княжна Голицына, жена рано умершего графа Павла Александровича, брата Григория Александровича.

На стене висел гобелен, изображающий, как Строгановы — «именитые люди» — снабжали в 1581 году Ермака людьми и оружием.

На другой стене гобелен изображал сцену выкупа Строгановыми, «именитыми людьми», великого Московского князя Василия Васильевича Темного из татарского плена, еще в первой половине XV века…

На шаги Петра граф круто повернулся и первый раз с интересом посмотрел на своего слугу, вроде бы удивляясь, что разглядел в нем что-то по-человечески стоящее внимания.

— Так ты, Петр, — он первый раз назвал его по имени, — оказывается, врачеванием занимаешься? Спасибо тебе за племянницу. А вон возьми журнал «Библиотека для чтения». В нем найдешь «Пиковую даму», — кивнул он в сторону столика.

Петр шагнул, склонился, взял журнал. Радостно улыбаясь, он сказал:

— Очень благодарен и вам и Наталье Николаевне. Очень.

Барин посмотрел на своего человека с таким же изумлением, как вчера Наталья Николаевна, и у Петра так же кольнуло в сердце. Он боялся, что сейчас услышит смех, как вчера, и, быстро поклонившись, пошел к дверям.

— Постой, — сказал барин.

Петр напряженно остановился.

— А зачем тебе «Пиковая дама»?

— Читать, — удивленно ответил Петр.

— Я понимаю, что читать, но почему именно «Пиковую даму»? Впрочем, думаю, я понимаю верно. О княгине Голицыной всяких нелепостей ты с детских лет в Ильинском наслышан. Так ведь?

— Так, ваше сиятельство…

— Говорят, ты рисуешь неплохо? Может быть, хочешь поучиться? — вдруг перевел граф разговор на другое.

Петр испугался и поспешно заверил:

— Плохо я рисую, да и душа не лежит к этому делу.

— А к чему душа лежит? — спросил Строганов и встал. Так удобнее было ему рассматривать это «крепостное чудо».

«Сказать или нет? — мелькнуло в мыслях Петра. — Нет!»

Он пожал плечами. Опустил глаза. Некоторое время в комнате было тихо.

Граф утратил интерес к крепостному.

— Можешь идти, — холодно нарушил он тишину.

Петр молча поклонился, тихо ступая, вышел, осторожно прикрыл за собой дверь.

Дневники моих предков, чудом уцелевшие в течение полутора столетий, передавались из поколения в поколение, от прапрадеда — к прадеду, от прадеда — к деду.

Петр Яковлевич писал:

«Пусть же осуществится горячее желание мое. И как я продолжил запись отцовских дневников, так мой сын, внук, правнук и праправнук продлят наш век хотя бы на бумаге».

Но поколение моего отца не внесло в дневники своей жизни. И вот, минуя одно поколение, я продолжаю записи предков.

Мой дорогой прадед! Ты и не подозревал, что далекую правнучку заинтересует прожитая тобою жизнь настолько, что она войдет в эту жизнь увлеченно. Отбросив все дела, помчится в те края, где ты жил, будет месяцами рыться в архивах, чтобы восстановить, как ты жил, в каком окружении, почему то, что дано было тебе, как говорится, от бога, — а дано было немало, — не стало ни профессией твоей, ни радостью, не принесло пользы окружающим тебя людям.

Нас, прямых потомков твоих, осталось совсем немного. И я жалею, что написанное больше сотни лет назад так поздно заинтересовало меня, когда и сил-то не так много, и здоровье подводит…

Думаю я и о том, как любопытно было бы тебе заглянуть в наш век. Поглядеть на тот путь, что прошагало излюбленное тобой врачевание человеческих недугов. Со многим бы ты, верно, и не согласился. Многое доставило бы тебе радость.

Как любопытно было бы тебе посмотреть на твоих потомков. Заглянуть в нашу семью, в которой есть писатели, а судя по дневникам, эта область работы не была для тебя чужеродной; есть актеры, продолжающие путь твоей матери.

Твоей младшей праправнучке, возможно, от тебя через века передалась любовь к рисованию, а младший праправнук, может быть, унаследовал от тебя темно-карие глаза, круглый подбородок и тот внимательный взгляд, о котором писал твой отец Яков Петрович. Но вот медициной пока не увлекается никто, на этом ваша мужская ветвь Кузнецовых оборвалась на тебе, Петр Яковлевич!

Глава четвертая

Рано утром Петра разбудил дед Софрон:

— Петруша! Сошли!

Петр со сна ничего не понимал, а дед стоял перед его койкой в полосатых подштанниках, полосатой рубахе и совал ему в лицо руку, в другой руке держал зажженную свечу.

«А-а!» — дошло до Петра.

Он сел, спустил ноги, взял свечу, осветил руку старика. Оглядев морщинистую, неровную кожу, с удовлетворением покрутил головой. Безобразных бородавок, гнездами покрывавших руку Софрона, не было.

Еще в Ильинском, несколько месяцев тому назад, Петр сводил бородавки старику обычным способом, как отец, дед и прадед. Над каждой на отдельной суровой нитке завязывался узелок. Потом нитки эти зарывались в землю возле свинарника, где земля посырее, — чтобы поскорее сопрели. Нитки сгнивают за несколько месяцев, и бородавки сходят.

До сих пор многие не верят этому странному врачеванию, смеются. А в популярной медицинской энциклопедии издания 1968 года все же записано: «Бородавки. Лечатся симпатическими средствами».

Дед Софрон был счастлив. Хотя Петр с трудом уговорил его на это несложное лечение.

— Чего я? Девка, чё ли! Не мешают мне бородавки. Есть али нет — все едино, — не раз говорил он Петру. — И чего пристал, парень, как банный лист?..

Но однажды, когда соседский мальчонка побрезговал взять старика за руку и сказал: «У тебя, деда, как у жабы — бородавки!» — Софрон сам попросил Петра: «Свел бы, парень, мне эту погань».

И вот — сошли.

Назавтра вся прислуга Строгановых уже знала об исчезновении бородавок. А еще через несколько дней Петра снова позвали к графу.

Григорий Александрович сидел в своем кабинете. А напротив стола, в кресле, разместилась графиня Юлия Павловна — в темном блестящем платье, тонкая, как девушка, красивая нерусской красотой, смуглая и черноволосая.

Петр поклонился барыне, потом барину и остановился у дверей.

— Подойди ближе, — сказал Григорий Александрович Строганов.

Петр подошел к столу и встал боком, чтобы видеть обоих, вернее, чтобы они могли видеть его лицо.

Барыня Юлия Павловна, урожденная графиня Ойенгаузен, была вторая жена Григория Александровича, по национальности португалка; говорили, что в юном возрасте была она любовницей наполеоновского генерала Жюно и занималась шпионажем. Но самым важным было для Петра то, что Юлия Павловна была приятельницей Натальи Николаевны и время они постоянно проводили вместе.

Барыня, никогда прежде не замечавшая Петра, теперь глядела на него с любопытством.

И вдруг Петр поймал себя на мысли, что эти встречи с барами его волнуют не тем, о чем говорили многие слуги: «Не знаешь, куда глядеть, как руки держать». Нет, он держался так, как надо. Он умел держаться в присутствии бар. Но он, как это ни странно, чувствовал всем существом своим, что они сидят, а он стоит перед ними, как виновный в чем-то. Он чувствовал в их присутствии особенно остро всю непонятную несправедливость своей судьбы. Он никогда никому не говорил об этом. Товарищи и родные засмеяли бы его, ответили одной фразой: «Мы все родились крепостными, крепостными и умрем». И в этом для них ничего не было ни удивительного, ни позорного. Так шло из поколения в поколение.

— Ну, Петр, а ты все врачуешь? Говорят, деду Софрону бородавки свел?

— Да, свел, ваше сиятельство, — ответил Петр.

— Бородавки сводишь! Вывихи вправляешь! Что же еще ты умеешь делать? — спросила графиня.

Что еще? Он мог бы перечислить немало. Мог бы рассказать, как заговором излечивает грыжи, останавливает кровотечение, как запаром трав снимает боли печени, как уговором, взглядом и массажем унимает сердечные боли. Как приказывает человеку смириться перед злосчастной судьбой. И пожалуй, этой силе приказа отдает предпочтение во всем врачевании.

Но ему не хотелось говорить об этом. Пошлют учиться? Вряд ли! Знал Петр: не прямой хозяин его Григорий Александрович Строганов. По какой-то непонятной прихоти Софьи Владимировны Строгановой попал Петр в услужение к Григорию Александровичу. Да и история с рисунком, похищенным у доктора Голицыных, могла бы тогда открыться.

— Ничего не умею больше, — убежденно сказал Петр, к общему разочарованию хозяев. — А бородавки у нас в Ильинском почти все умеют сводить.

— Ну, а «Пиковую даму» прочел? — спросила Юлия Павловна.

— Прочел.

— Не подумай, что в самом деле там написано про княгиню Голицыну, — усмехнулась она. — Пушкин все выдумал. В книжках всегда вымысел. Читать-то интересно было?

— Интересно! — горячо отозвался Петр. — Хорошо описано все. Словно в этой жизни побывал. Всему веришь.

— Действительно, всему веришь, — как-то многозначительно сказал граф жене.

Знал бы Петр, что в этот же вечер в гостиной той, о которой думал он все время с болью и страхом, которую мысленно называл ангелом, речь шла о нем.

Семья Пушкиных 12 сентября вернулась с дачи, а в октябре поселилась в новой квартире, на Мойке Наталья Николаевна и Юлия Павловна сидели вдвоем в небольшой гостиной Пушкиных.

— Он, Натали, прочел «Пиковую даму» и отозвался весьма одобрительно, — по-французски говорила Юлия Павловна, перемежая речь свою гортанным смехом. — Сказал, что интересно, хорошо все описано и всему веришь.

Но Наталья Николаевна не смеялась. Она сказала серьезно:

— Александру, наверное, будут приятны слова читателя из народа.

Она помолчала и, вспомнив случай в парке, представила молодого парня, быстрые, уверенные движения его рук, вправляющих вывих, его волевое лицо.

— У него хорошее лицо. Красивое. Смышленое. Что-то выделяет его из слуг. Не пойму что. И держится он как-то не так, как они…

Но Юлия Павловна уже болтала о том, что в моду все больше входит прическа «греческий узел» и что, по ее мнению, он очень к лицу и ей, и Натали, и Александрине. А вот Катрин решительно не идет. У нее не тот овал лица. Ей по-прежнему придется носить букли.

А за окном воцарилась осень. Стекла окон блестели от чуть приметного дождя. К углу рамы ветер припечатал крохотный оранжевый листок клена.

«Как это Александр любит осень? — думала Наталья Николаевна. — Сколько же в ней дополнительной тоски…»

Петр очень любил выезды из Петербурга. Вот и теперь по сердцу пришлось ему задание выехать в Полотняный завод Гончаровых.

В день отъезда он совершенно неожиданно для себя получил распоряжение заехать на городскую квартиру Пушкиных, где ему должны были вручить письмо для Дмитрия Николаевича Гончарова.

По завещанию прадеда, Гончарова Афанасия Абрамовича, завод, бумажная фабрика и все поместья Гончаровых были превращены в майорат, то есть неделимое имение, передаваемое из поколения в поколение старшему в роде. Таким вначале был внук Афанасия Абрамовича, Афанасий Николаевич, женатый на Надежде Платоновне Мусиной-Пушкиной. У них был единственный сын Николай, получивший по тем временам блестящее образование. В Петербурге Николай Афанасьевич встретил красавицу фрейлину Наталью Ивановну Загряжскую и женился на ней. Позднее Николай Афанасьевич — отец трех девиц, Екатерины, Александры и Натальи, и трех сыновей, Дмитрия, Ивана и Сергея, — стал старшим в роде, но ненадолго. Вскоре он заболел тяжелым психическим расстройством. Его жена Наталья Ивановна навсегда переселилась в свое поместье Ярополец. А Николай Афанасьевич, снедаемый недугом, медленно угасал в Москве, на руках старого слуги, в большом старом доме, холодном и сыром. А вокруг погибал такой же старый, заброшенный, некогда прекрасный сад. Усадьба Гончаровых когда-то занимала целый квартал между Большой и Малой Никитскими улицами и Скарятинским переулком.

Вскоре старшим в роде стал Дмитрий Николаевич Гончаров. Он выплачивал наследственные деньги сестрам на содержание. Александре и Екатерине ежегодно по 4500 рублей, а Наталье Николаевне— 1100–1500 рублей. Приданого, выходя замуж за Пушкина, Наталья Николаевна не получила. Ей его только пообещали, но так и не дали.

Наталья Николаевна часто обращалась к Дмитрию Николаевичу с просьбами о деньгах, лошадях, прислуге, о бумаге для мужа. Вот и теперь она писала брату, передавая просьбу мужа прислать для него бумаги, за которую заплатить пока он не мог.

Привезти бумагу было поручено Петру.

Петр остановил свою повозку на Мойке. В этот осенний день весь Петербург был серым. Серая Мойка рябью била в серый гранит. Лица прохожих были серыми, раздраженными, и на душе у Петра лежала глубокая осень.

Он направился во двор, чтобы отыскать черный ход, и остановился, пораженный. Прямо к нему шла Наталья Николаевна. В черной шляпке, в черных перчатках, в просторной накидке. И, несмотря на темные одежды, Петр явственно различил вокруг нее светлое сияние. Оно, это сияние, отделяло ее от всех окружавших предметов. Так, обязательно так он и нарисует ее. Петр заметил уже давно, что предметы от фона всегда отделяются каким-то другим, более светлым тоном.

Наталья Николаевна шла и улыбалась. Она узнала Петра.

Он остановился, чувствуя, что задыхается и бледнеет. Почему-то при встрече с ней сердце его не радовалось, а сжималось болью. Может быть, потому, что он понимал всю невозможность, нелепость своего чувства, даже в какой-то мере преступность его. А может быть, потому, что, привыкнув проникать в чужие души, облегчая страдания словом и взглядом, он научился улавливать душевное неравновесие человека. А Наталья Николаевна вызывала в нем, помимо всего, жалость, жалость щемящую.

— Петруша, — сказала она своим спокойным приглушенным голосом, — ты едешь в Полотняный завод? Тебе говорил Григорий Александрович, что следует привезти для Александра Сергеевича бумагу?

— Да, говорил.

Не в силах глядеть в неспокойные золотисто-карие загадочные глаза, смотрящие куда-то в сторону, видеть так близко около себя продолговатый овал прекрасного лица с ослепительным нежным румянцем, тон которого может дать только природа, а не покупные румяна, не в силах видеть трагический излом левой брови, как бы говорящий о каких-то больших грядущих бедах, Петр опустил глаза.

В ту пору известная всему высшему свету Долли Фикельмон, внучка Кутузова и жена австрийского посланника графа Шарля-Луи Фикельмона, приятельница Пушкина, имела прозвище «Сивиллы Флорентийской», предсказательницы будущего. Если бы прадед мой в то время прочел записи из ее дневника, он поразился бы сходству мыслей ученой графини Долли Фикельмон и его, дворового человека Строгановых, в тех восприятиях, которые вызывала Наталья Николаевна.

Долли Фикельмон писала:

«Жена его (Пушкина) прекрасное создание; но это меланхолическое и тихое выражение похоже на предчувствие несчастия. Физиономии мужа и жены не предсказывают ни спокойствия, ни тихой радости в будущем. У Пушкина видны все порывы страстей; у жены вся меланхолия отречения от себя… Пушкин у Вас в Москве, — писала Долли Фикельмон Вяземскому. — Жена его хороша, хороша, хороша! Но страдальческое выражение лба заставляет меня трепетать за ее будущее… Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого моего сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике — эта женщина не будет счастлива, в этом я уверена! Сейчас ей все улыбается, она совершенно счастлива, и жизнь открывается перед ней блестящая и радостная, а между тем голова ее склоняется и весь ее облик как будто говорит: „Я страдаю“. Но какую же трудную предстоит ей нести судьбу — быть женою поэта, и такого поэта, как Пушкин».

— Значит, только этот наказ. Больше ничего не будет? — откашливанием смахнув внезапную хрипоту голоса, спросил Петр и осмелился, поднял глаза, взглянул на «ангела», впервые перехватил ее чуть косящий взгляд. И показалось ему, что видит он Наталью Николаевну в последний раз. И он действительно не ошибся в своих предчувствиях.

Наталью Николаевну Петр больше никогда не видел. Помнил же всю жизнь. Не одна страница его дневника испещрена страстным признанием себе самому в неповторимом, удивительном чувстве. Часто заканчиваются эти признания пушкинским стихом:

Я пережил свои желанья,

Я разлюбил свои мечты,

Остались мне одни страданья —

Плоды сердечной пустоты.

Под бурями судьбы жестокой…

Петр писал в своем дневнике о чувстве к Наталье Николаевне и тогда, когда сватался за Олимпиаду Федоровну, и тогда, когда у него появились дети, и тогда, когда он спас от тяжелого недуга сына влиятельного петербургского князя и за это получил деньги, которых хватило купить свободу.

Я мысленно обращаюсь к тебе, мой далекий предок: твое желание, чтобы никто не знал, кто он, этот князь, я выполняю. Не назову не только имени его, но не притронусь и к внешнему его портрету. Спи спокойно! Да будет земля тебе пухом, как говорили в старину.

Помнил Петр о своем безнадежно грустном и прекрасном чувстве любви, о котором писал он в дневнике, и уже будучи служащим Билимбаевского завода:

«Две неосуществимые, страстные и прекрасные мечты мои делают жизнь мою человеческой, а не животной. Одну зовут Наталья. Другую — Воля».

Думаю, что пронес он это прекрасное чувство, так редко дающееся человеку, до того дня, когда Олимпиада Федоровна подвела черту под его дневником безграмотной записью:

«2 сентября муж мой Петр Яковлевич опосля двухлетнею страдания животом помер. Хоронили 4 ч. Дай Бог царства небесного. Соборован и приобщен святых тайн. Помер по-христиански».

В гончаровских владениях Петр пробыл несколько дней. С интересом смотрел он на то, как делают на фабрике бумагу, пачки которой — зеленые, белые, голубые — видел уже на столе графа Строганова и сам не раз выпрашивал у слуг заветные листки.

Побывал Петр и в Полотняном заводе — знал он, что прапрадед Натальи Николаевны, потомок горшечников, имевших гончарную лавку недалеко от Калуги, на реке Суходреве, построил полотняную и бумажную фабрики. Петр Первый в те времена создавал русский флот. Ему нужны были паруса. И полотняная фабрика Гончарова выпускала парусные полотна. Они и за границей имели огромный спрос.

«Весь английский флот ходил на гончаровских парусах», — говорили в народе.

Старый слуга, в комнате которого за широкой лестницей ночевали Петр и дед Софрон, всю жизнь прожил в этом доме.

Вечером, дымя с Софроном табаком, лысый старик слуга потчевал гостей жидким чаем и до полуночи заговаривал рассказами о Гончаровых.

— Прежде фабрика куды богаче была! И дом барский не сравнить! Теперь что трехэтажный, белый, что твоя казарма, полупустой. А прежде-то мебель какая была, кругом, куда глаз ни брось, бронза, люстры, фарфор, серебро фамильное… Боже мой! А какой парк был! Какие гроты, беседки! Статуи! В оранжереях даже ананасы выращивались! А на конном заводе были? Видали, какой манеж там? Кони и теперь на славу! Наши барышни отличные наездницы с детства были. Говорят, и теперь в Петербурге лучше из всех.

Петру все было здесь мило сердцу. Здесь росла она.

Старый слуга показал ему в комнате деда портрет маленькой Наташи. И он долго смотрел на тоненькое, печальное личико, уже тогда предвещавшее замечательную красоту.

В свободное время Петр бродил по парку. «Здесь ходила она, по этим аллеям. Бывала в этой церкви».

— Барыня Наталья Ивановна детей в большой строгости держала, — вечерами продолжал свои рассказы старый слуга. — Била детей по щекам. Боялись они ее шибко. Особливо Наташа. Если мать кого из детей к себе в комнату зазывала, так дочь али сын долго перед дверью стояли, не решаясь войти.

В день отъезда Петр встретился с Дмитрием Николаевичем Гончаровым. Тот принял посыльного в кабинете управляющего бумажной фабрикой.

Дмитрий Николаевич был наслышан от сестер о строгановском крепостном — очень грамотном, читающем Пушкина, отличном лекаре.

Он принял посыльного приветливо. И Петр заметил опять тот же взгляд, полный любопытства, и вопрос в глазах, но в данном случае он не испытывал обычного унижения — стоять перед сидящим барином. Дмитрий Николаевич стоял. Может быть, не случайно стоял. Нарочно.

Он улыбнулся приветливо, и улыбка чем-то напоминала ее. Да и внешность брата Натальи Николаевны, несмотря на удивительную непохожесть, все же говорила Петру о том, что он ее брат.

Дмитрий Николаевич был молод, красив, энергичен, порывист в движениях. У него были, как у сестры, прекрасные черные волосы, только с другим отливом. У нее в красноватый тон, у него — в синеватый. Глаза его были темно-карие, без золота, как у нее. И разрез глаз другой. Его губы резко очерченные, полные, чувственные. У нее губы — алые лепестки несорванного цветка, чистые, нетронутые.

Вчера старый слуга рассказывал, что Дмитрий Николаевич влюбился в богатую графиню Надежду Чернышову, поместье которой с роскошным дворцом было в соседстве с Яропольцем, родовым поместьем его матери, Натальи Ивановны Гончаровой, в девичестве Загряжской.

— Хоть и богатые Чернышовы, — рассуждал старый слуга, — а баре-то не сильно, видно, их почитают. Брат Надежды Чернышовой декабрист был. А сестра Александра замужем за Никитою Муравьевым. Вот вам и баре! Вот вам и графы! — И, доверчиво понижая голос, оглядываясь на дверь, старый слуга шептал: — Дмитрий-то Николаевич боялся, что беден для Чернышовой. А Наталья Николаевна, сказывают, отписала ему, что, мол, постарайся, братец, понравиться Чернышовой. Для нее не имеет значения, богатый или бедный жених. Но вот, видно, не понравился все же. Погрустил, погрустил наш Дмитрий Николаевич да и женился на княжне Назаровой. Ничего. Славная женщина.

На чаек к гостям заглянул и швейцар. У дверей стоял он всегда важный, подтянутый, а тут — словно другой человек вошел. Пуговицы ливреи расстегнул, развалился в старом кресле.

— Ну, какие новости о наших барышнях? — прежде всего спросил он.

Петр пожал плечами.

Дед Софрон промолчал.

— Так-таки и не знаете? — захихикал швейцар. — Думаете, наверно, что у вас по-особому людские живут? Ничё не знают? Нет, братцы, шалишь! В людских все известно становится скорее, чем у бар. Не знаете рази, что в доме Пушкина такое творится, что хошь святых выноси? Сестер-то у себя зазря приютили Пушкины. Там и без них-то неразбериха шла по всем правилам.

Швейцар с нехорошей улыбкой рядом с именем Натальи Николаевны поставил имя императора Николая.

Петр пытался перевести разговор на другое. Но швейцар с упоением поведал какую-то путаную историю, в которой, кроме Натальи Николаевны и красавца корнета Дантеса, была замешана и Екатерина Николаевна.

Петр ничему не поверил. Только понял, что та, которая была для него святыней, опутана сетью грязных сплетен и в свете и в людских.

Он не спал ночь. Образ Натальи Николаевны не исчезал из его воображения. Он никогда не видел Пушкина, но она не могла допустить нечестности. В людских о Пушкине говорили хорошо. Даже здесь, в поместье Гончаровых. Чужих бар слуги обычно обливали грязью, о своих говорить побаивались. Петр много читал книг Пушкина. В Ильинском ему давали книги управляющий, поп и учитель. Сказки Пушкина с детства он знал почти все на память. Знал и многие стихи.

В Москве, читая Пушкина, сжег он не одну свечу, а в Ильинском — бесконечное множество лучин.

Не знал Петр вещего письма Пушкина, написанного жене 14 июля 1834 года:

«Но обеих ли ты сестер к себе берешь? эй, женка! смотри… Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети — покамест малы, родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберешься и семейного спокойствия не будет!»

Из поместья Гончаровых уехал Петр мрачнее тучи. Софрон, понукая крепкого в яблоках жеребчика и покручивая в воздухе кнутом, пытал парня о его плохом настроении. Петр не выдержал, осадил старика крепким словцом. Долго ехали молча.

К вечеру устроили привал на берегу неизвестной речушки, покрытой у берега нежным ледком, окаймленной кустарником с пожелтевшими и уже почти облетевшими листьями. Разожгли костер. Вскипятили воду, пили, сидя на поваленном дереве и перекладывая из руки в руку обжигающие железные кружки.

Памятуя дневную вспышку Петра, Софрон первый не начинал разговор. Молчал.

Петр неожиданно разговорился по душам:

— Дед Софрон, а семья-то была когда-нибудь у тебя?

— Как же, Петруша, жена была. Сыночек. Дак вот, когда два годика ему сполнилось, нас с женой и разлучили. Вишь ли, графине горничная понадобилась в Петербург. Была жена моя на глаз ладная, а уж хозяйка из нее — редкая. Все умела. Руки золотые. А меня в Билимбаевский завод отправили. Сначала вроде бы ненадолго. А потом забыли. Сыночек у сватьи остался. Не углядели — в колодце утонул. А с женой через тридцать лет в Петербурге я встретился. Ну, прибыл в Петербург, тогда еще первый раз, думаю, дай-ка с женой повидаюсь. Особливого желания уж не было. Все перегорело, переболело. Но графиня-то вроде нарочно в Петербург меня привезти велела, поближе чтоб к жене. Вспомнила!

Жена моя теперь при внуках графини. Ну, встретились.

В комнату даже впустили меня, вдвоем с Настей оставили. Смотрю и дивлюсь — чужая баба. Не сильно старая, а не узнаю — и только. Вот когда заговорила — по сердцу точно пилой провела. Голос-то тот же, тонкий, с придыхом. «Что, говорит, сынка нашего не уберег?» И в глазах слезы. «Как уберечь-то? Я же в Билимбае был». Оказалось, баба ничего и не знала. Вот такая жисть, Петр! Мой наказ тебе — не женись. Нам, дворовым, семейными быть никак нельзя. Если, конечно, баре не оженят. И так ведь бывает. Им не резон, чтобы дворовые потомства не имели. Не резон. Один убыток.

Петр выплеснул остывший кипяток из кружки, бросил ее в полотняный мешок и спросил:

— А ты, дед, о Пугачеве слыхал?

— Слыхал. Только веры во все это не имею. Ежели он в самом деле был царь, так поиграл бы с народом и снова придавил. А коли сам из беглых, судьба ему не могла улыбнуться. Бог его рабом сотворил. Против бога пошел — не получилось добра. И нас с тобой бог рабами сотворил. Стало быть, обиду держать не на кого. Одних бог богатыми сделал, других обездолил.

— Да разве я о богатстве, дед Софрон? Я бы согласен нищим сидеть на паперти, только бы вольным быть. Вот ведь нашему управляющему выпало же такое счастье.

— Может, и тебе выпадет. Бог, он знает, кому что положено.

— Знает, — не то подтвердил, не то усомнился Петр.

— Ну, а как тебя встретил барин в Полотняном заводе? Поприветил ли? — поинтересовался старик, ощупывая увязанные стопы бумаги.

— Приветил, — сказал Петр, вспоминая красивое лицо Дмитрия Николаевича.

— А младшую сестричку, сказывают, мамаша ихняя без приданого выдала. Вроде бы сам Пушкин за нее на приданое деньги давал.

«И этот все знает», — с неприязнью подумал Петр.

Софрон продолжал:

— Пушкина-то они, Гончаровы, во всем вокруг пальца обвели. И с приданым. И сестер жены подсунули — живите, мол, в Петербурге вместо Полотняного завода, авось женихи-то и найдутся. А они, эти сестры-то, и взамуж не вышли, и, говорят, весь дом взбаламутили.

— Ты же сам, дед Софрон, говорил, что на все воля божья… — с отчаянием сказал Петр.

— Оно, конечно, воля божья. Но муж должон жену в строгости держать. Баба-то Наталья Николаевна красоты необыкновенной. А сам-то он ни лицом, ни статью не вышел. Человек он, все сказывают, хороший, но опять же какой жене по ндраву придется, когда муж и днем и ночью бумагу марает, на стихи переводит. Вот мы ему везем сколько! — кнутом показал Софрон. — Воз цельный. А думаешь, надолго ему?

— А ты, дед Софрон, видел Пушкина?

— Видел не раз. А как-то и поговорил. Было это в тех местах, куда мы с тобой прошлый раз ездили. В Захарово барин меня посылал, к княгине Голицыной. Пакет отвозил и какой-то ящик. Тяжеленный. Одному не поднять. Ну вот, слухай: я решил поехать до Захарова. Марья в Петербурге вещицу одну купить заказывала и денег давала. Ну вот, отвез я ей вещицу-то, от Захарова повернул на большую дорогу, что из Москвы до Звенигорода. Еду. Чую: лошаденка что-то прихрамыват и прихрамыват. Слез я с телеги. Глянул. Вроде на заднюю правую хромат. А так ничего и не видать. Подкова крепко держится. Пальцем подавил. Не больно, видно, не брыкатся. Только хотел влезть на телегу — смотрю, из леса Пушкин выходит. Лопотина на ем фартовая: на плечах крылатка распахнутая, в руке листья разных цветов. Хошь рисуй!

«Здравствуй, говорит, добрый человек, откуда путь держишь и куда?» Ну, сказал я, кто меня послал, куда еду, про Марью не помянул. «Знаю я барина твоего, — говорит Пушкин, — и княгиню Голицыну знаю». Лицо у него стало, как у мальчишки, озорным, и он рукой изобразил подле лица своего усы и бороду. Обоих нас смех тут взял. Да так весело стало, да так просто-запросто, будто и не барин стоит возле меня…

«А ты-то ее знаешь?» — спрашивает. «Я, барин, наслышан о ней с молодых лет, говорю. Ее дочь, Софья Павловна Строганова, — наша госпожа. А про ее матушку много сказов разных по селу ходило». — «О том, как она знала три карты, на которые проиграть невозможно было?»— спросил Пушкин. «Точно так, барин. И оборотнем ее считали. Челядь непослушную ею пугали». Пушкин засмеялся. «А вы, барин, в Большие Вяземы? Подвезти вас?» — спросил я. «Нет, добрый человек, мне туда теперь путь заказан, — смеется Пушкин. — Княгиня на меня гневается. Увидит — еще велит собак спустить. Я вот родные места навестить приехал. — И стал вдруг Пушкин грустный такой. — Последний раз, говорит, побродить хочу там, где мальчишкой бегал. Ну, прощай, добрый человек. Лошади-то отдохнуть подольше дай. Это она от усталости хромает. — И он погладил коня по морде. — Что, старая, отдыхать не дают? Так на ходу и испустишь дух». Я залез на возок, понукнул лошадь и поехал. А потом оглянулся. Пушкин стоял на дороге, голову поднял и смотрел куда-то поверх деревьев. А верхушки от солнца горят, кажется, их лучиной подпалили. Картина, да и только!

Глава пятая

В дневнике моего прадеда записано:

«Нет, не может быть, чтобы ошибался я в мечте моей. Не так уж много лет прожил я на белом свете, но даже по врачеванию убедился, что глаза, как в народе говорят, — зеркало души. Нет, не могу я ошибиться. Она женщина не только с красивым лицом, но и с красивой душой. Об этом говорит ее тихий взгляд, ее тихий голос, ее движения, отличные от движений других женщин. Я не учен. Я не могу иногда найти нужные слова. Но я хочу сказать, что каждый шаг, каждое движение ее так красивы, не нарочиты для показа людям: „Смотрите, мол, как хороша я!“ А напротив: „Не глядите, не глядите на меня, мне совестно от красоты моей“. Ее слуги говорили мне, как она заботится о детях своих».

И действительно, очень требовательна была Наталья Николаевна к няням, отчего те часто менялись.

Дальше в дневниках, наверное, были еще записи о его возвышенном чувстве к Наталье Николаевне, но страницы вырваны чьей-то безжалостной рукой. Может быть, сам Петр Яковлевич счел неудобным оставлять дневники поколениям с такими признаниями. Может, уже после его смерти малограмотной Олимпиаде Федоровне прочел кто-то эти страницы, и она решила из ревности их уничтожить. Может, кто-то потомков счел ненужным оставлять в дневнике эту сердечную исповедь. Но так или иначе, в тетради, искусно переплетенной в картонные корки, отсутствует много страниц.

Читая записи Петра Яковлевича, я поражаюсь, как удивительно верно почувствовал мой прадед светлый облик той, которую он любил всю жизнь. Ведь ей он сказал всего несколько слов, в людских и среди бар слышал о ней так много осуждающего. Но ничто не поколебало его веры в душевную красоту и чистоту Натальи Николаевны.

Увы! Не только многие современники Пушкиной из разных кругов осуждали и обвиняли ее. Эти обвинения звучали и в воспоминаниях современников о ней, и в художественных произведениях — и в те времена и в наши дни! И только не так давно найденные и опубликованные «Неизвестные письма Н.Н.Пушкиной и ее сестер Е.Н. и А.Н.Гончаровых» дали возможность нам представить Наталью Николаевну совсем другой.

Нет, не напишет пустая светская красавица, увлеченная только нарядами и балами, таких вот строк:

«Тесная дружба редко возникает в большом городе, где каждый вращается в своем кругу общества, а главное — имеет слишком много развлечений и глупых светских обязанностей, чтобы хватало времени на требовательность дружбы».

Только своему другу, жене, увлеченной литературными делами мужа-поэта, находящейся в курсе всех его дел, понимающей и умной, Пушкин мог давать такие поручения:

«Мой ангел, одно слово: съезди к Плетневу и попроси его, чтобы он к моему приезду велел переписать из Собрания законов (годов 1774 и 1775, и 1773) все указы, относящиеся к Пугачеву. Не забудь… Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу и привезу тебе пропасть всякой всячины. Надеюсь, что Смирдин аккуратен. На днях пришлю ему стихов».

«При сем пакет к Плетневу для „Современника“; коли цензор Крылов не пропустит, отдашь в комитет и, ради бога, напечатать во 2 №».

«…Благодарю и Одоевского за его типографические хлопоты. Скажи ему, чтоб он печатал как вздумает — порядок ничего не значит. Что записки Дуровой? пропущены ли цензурой? они мне необходимы — без них я пропал. Ты пишешь о статье гольцовской. Что такое? Кольцовской или гоголевской? — Гоголя печатать, а Кольцова рассмотреть. Впрочем, это неважно (1836 г.)».

«Ты спрашиваешь меня о „Петре“? идет помаленьку; скопляю матерьялы — привожу в порядок — и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок. Вчера видел я Сперанского, Карамзина, Жуковского, Вильгорского, Вяземского — все тебе кланяются».

«Так как теперь к моим прочим достоинствам прибавилось и то, что я журналист, то для Москвы имею я новую прелесть. Недавно сказывают мне, что приехал ко мне Чертков. Отроду мы друг к другу не езжали. Но при сей верной оказии вспомнил он, что жена его мне родня, и потому привез мне экземпляр своего „Путешествия в Сицилию“. Не побранить ли мне его en parent? (по-родственному…) Письмо мое похоже на тургеневское — и может тебе доказать разницу между Москвою и Парижем» (11 мая 1836 г.).

В первом томе «Современника» были опубликованы письма Н. И. Тургенева из Парижа «Париж (хроника русского)». В этих письмах сообщались новости парижской литературной, политической и театральной жизни. Вот Пушкин и сравнивает эти письма со своими. Ясно, что Наталья Николаевна в курсе писем Тургенева.

Или вот еще одна исповедь другу:

«Слушая толки здешних литераторов, дивлюсь, как они могут быть порядочны в печати и так глупы в разговоре. Признайся: так ли со мною? Право, боюсь. Баратынский, однако, — очень мил. Но мы как-то холодны друг к другу».

Годы донесли до нас всего несколько писем. Обвинить человека всегда легче, чем оправдать его. В чем только не обвиняли Наталью Николаевну: и в том, что она не интересовалась работой мужа, что дом и детей всецело поручила сестре Александре, была легкомысленной и неумной.

Но письма принесли большую правду, и теперь нетрудно убедить скептиков, что Наталья Николаевна читала сочинения мужа, помогала ему чем могла, интересовалась его работой и разбиралась в ней. Нетрудно теперь убедиться и в том, что Наталья Николаевна занималась детьми, домом, делами родных. Была энергичной, доброй и умной.

27 сентября 1833 года Наталья Николаевна пишет письмо брату Дмитрию:

«…Эти деньги мне как с неба свалились, не знаю, как выразить тебе за них мою признательность, еще немного, и я осталась бы без копейки, а оказаться в таком положении с маленькими детьми на руках было бы ужасно. Денег, которые муж мне оставил, было бы более чем достаточно до его возвращения, если бы я не была вынуждена уплатить 1600 рублей за квартиру; он и не подозревает, что я испытываю недостаток в деньгах и у меня нет возможности известить его, так как только в будущем месяце он будет иметь твердое местопребывание».

«…Затем, с твоего разрешения я заказывала ливрею для слуги моих сестер, что стоило 270 р. сюртук и 16 шляпа… Твои часы мне наконец передали; я поручила Ване ими заняться; часовщик взялся их починить… Скажи мне, пожалуйста, что происходит с этим несчастным сундуком с нашими вещами, который никак не дойдет до нас до сих пор… Начал ли ты заново переделывать коляску, можем ли мы надеяться ее иметь для катания на масленице…». (12 ноября 1834 г.).

«Твое письмо Мятлеву было послано в тот же день с запиской моего мужа, и вот его ответ Пушкину, который я вкладываю в это письмо. Уже давным-давно мы ему об этом говорили все трое; ответ был благоприятный, он даже обещал тебе написать по этому поводу, но сделал ли это — не знаю. Если он задержался с ответом до сих пор, бомбардируй его письмами, чтобы он был вынужден это сослать, если не из любезности, то, по крайней мере, чтобы отделаться от тебя. Я знаю, что Xлюстин с своей стороны старается заполучить эту мельницу. Впрочем, завтра я увижу Мятлева и настойчиво поговорю с ним об этом». (конец декабря 1834 г.).

«Вот твоя бумага, дорогой брат; что касается твоих книг, то я составлю список, но ожидаю визита г-на Кавригина, чтобы их отправить. Я полагаю, что к концу недели ты будешь на Заводе, почему и посылаю эту бумагу в твою столицу». (10 апреля 1833 г.).

«Я только что узнала, дорогой Дмитрий, что Нейгарт заменил в Москве князя Хилкова. Ты в таких хороших отношениях с княгиней Черкасской, что тебе стоит только сказать ей слово, чтобы она попросила генерала обратить внимание на Сережу, и этим путем можно было бы перевести брата в один из полков, стоящих в Москве. Посмотри, нельзя ли это сделать, и постарайся вытянуть Сережу из трясины, в которой он увязнул. На бедного мальчика тяжело смотреть, он даже потерял свою обычную жизнерадостность…

Ради бога, вытащи его из Новгорода. Будь он в Москве, квартира и содержание ничего не будут ему стоить, он сможет жить в нашем доме… Эти проклятые деньги, деньги, деньги и всегда деньги, без них никогда ничего нельзя достигнуть». (начало лета 1833 г.).

«Мой муж поручает мне, дорогой Дмитрий, просить тебя сделать ему одолжение и изготовить для него 85 стоп бумаги по образцу, который я тебе посылаю в этом письме. Она ему крайне нужна и как можно скорее; он просит тебя указать срок, к которому ты сможешь ее ему поставить». (18 августа 1833 г.).

«Теперь я хочу немного поговорить с тобой о моих личных делах. Ты знаешь, что пока я могла обойтись без помощи из дома, я это делала, но сейчас мое положение таково, что я считаю даже своим долгом помочь моему мужу в том затруднительном положении, в котором он находится; несправедливо, чтобы вся тяжесть содержания моей большой семьи падала на него одного, вот почему я вынуждена, дорогой брат, прибегнуть к твоей доброте и великодушному сердцу, чтобы умолять тебя назначить мне с помощью матери содержание, равное тому, какое получают сестры, и, если это возможно, чтобы я начала получать его до января, то есть с будущего месяца. Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам, и, следственно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна… Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение; по крайней мере содержание, которое ты мне назначишь, пойдет на детей, а это уже благородная цель. Я прошу у тебя этого одолжения без ведома моего мужа, потому что если бы он знал об этом, то, несмотря на стесненные обстоятельства, в которых он находится, он помешал бы мне это сделать». (июль 1836 г.).

Не знаю, как кому, но мне эти письма рисуют человека, о котором Пушкин так тонко сказал: «Гляделась ли ты в зеркало, и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете — а душу твою люблю я еще более твоего лица».

Красивую душу ее разглядел и мой прадед. Наверное, о Наталье Николаевне он знал много больше, чем записал в дневнике. Было у него основание говорить о ее красивой душе не просто по ее прекрасному лицу. В дневнике нет записей о дуэли, смерти Пушкина. Но он не мог не знать всего, что касалось тогда той, которую он боготворил. Ведь Юлия Павловна Строганова присутствовала при смерти поэта.

Известное письмо от 1 января 1837 года, написанное Пушкиным барону Геккерену, тот показал графу Григорию Александровичу Строганову. А граф в свете считался особым знатоком в вопросах чести. Строганов счел, что оскорбление, которое Пушкин нанес Геккерену этим письмом, может быть смыто только кровью. И Дантес вызвал Пушкина на дуэль.

Так граф Григорий Александрович Строганов оказался причастным к этой трагедии. Естественно, что в эти дни в доме Строгановых было тревожно. Не потому ли Петр неоднократно обращался к графине Софье Владимировне с просьбой вернуть его в Ильинское, на прежнюю должность в управление и послать в услужение к кому угодно, что не желал находиться при ненавистном ему барине?

10 января 1837 года была свадьба Дантеса с Екатериной Гончаровой. Венчание совершалось дважды, поскольку жених и невеста были разного вероисповедания. В римско-католической церкви св. Екатерины и в православном Исаакиевском соборе.

День выдался по-петербургски мрачным. Падал снег вперемешку с дождем. Изредка появлялось солнце, непривычно слепило глаза и снова закрывалось темными тучами. Иногда с надрывным воем поднимался ветер, метался по улицам и затихал.

Через три дня в доме Григория Строганова состоялся обед в честь свадьбы Екатерины Гончаровой и Дантеса.

Петр обычно занимался письменными делами и разъездами. Но в этот день на него надели ливрею, и велено было ему прислуживать гостям. Петр, наверное, сказался бы больным или в самом деле совершил над телом своим какое-нибудь насилие, но его удерживало одно: он мечтал увидеть ее. Правда, в людской уверенно говорили о том, что Пушкины и родные Екатерины Николаевны на обеде не будут. Но Петр знал, что в Исаакиевском соборе на свадьбе присутствовали Наталья Николаевна, Александра Николаевна, Дмитрий Николаевич и Иван Николаевич. Матушка невесты, Наталья Ивановна, не приехала. Пушкина тоже не было. Была еще тетушка — Екатерина Ивановна Загряжская.

И Петр надел на себя ливрею с чувством, которое, верно, испытал тот, кому доводилось облачаться в арестантский халат.

Петр стоял у хрустальных канделябров роскошного строгановского вестибюля, когда с хоров грянула музыка и в широко открытых дверях появились молодые. С них торопливо сняли верхние одежды. Двери долго не закрывались, впуская прибывших гостей.

Петр жадно оглядывал каждого.

Ее не было. Не приехала мать невесты. Не было братьев. Из родственников невесты присутствовали только усталая и сосредоточенная не по-праздничному Александра Николаевна и пытавшаяся быть приветливой и веселой, с нервным ярким румянцем, разнаряженная тетушка Загряжская.

Петр понял, что все толки прислуги о неблагополучии в семье Пушкиных имели какое-то основание. Но где была правда, где вымысел, он не знал. Только чувствовал, что странная была свадьба.

Петр смотрел на невесту в белом богатом платье со шлейфом, похудевшую, с лихорадочно-взволнованными и счастливыми глазами на бледном лице. Она была очень хороша.

Я читаю записку Е. И. Загряжской к Жуковскому:

«Слава богу, кажется, все кончено. Жених и почтенной его батюшка были у меня с предложением. К большому щастию за четверть часа перед ними приехал из Москвы старшой Гончаров и он объявил им родительское согласие, и так все концы в воду».

Что означала эта фраза: «все концы в воду», — остается загадкою и по сей день.

Петр, конечно, ничего не знал о записке тетушки Загряжской. Он рассматривал жениха, которого видел впервые. Красив был и жених: утонченное лицо, изящно загнутые усы, густые волосы, разнятые на косой пробор. Как и невеста, он был бледный и взволнованный, только в отличие от нее счастье не оживляло его угасших глаз. Он, как и Екатерина Николаевна, нервно оглядывал гостей вокруг себя, словно оба кого-то искали, растерянными улыбками отвечая на поздравления и поцелуи.

Слава богу, Петру не поручили носить подносы с кушаньями и винами. Он не умел этого делать. Ему было велено находиться в вестибюле и коридорах. Но через открытые двери он видел часть зала, белую скатерть стола, слышал непонятные, на французском языке, речи барона Геккерена, Григория Строганова и еще чьи-то. И русское «горько».

Петру казалось, что смех, выкрики, звон бокалов, речи — все было искусственно. Этот свадебный обед больше походил на поминки.

После свадьбы несколько дней слуги Григория Александровича Строганова рассуждали о происшедших событиях. Кое-кто намеренно находил заделье сбегать на Мойку, в дом Пушкиных, посудачить с охочим на пересуды, всезнающим слугой барышень Гончаровых. И каких только разноречивых версий не приносили оттуда!

Говорили, что замуж пошла Екатерина Николаевна, спасая семью Пушкиных, потому что Пушкин вызвал Дантеса на дуэль, и, конечно, не ему соревноваться в стрельбе с военным человеком.

Дуэль не состоялась в связи со свадьбой.

Говорили, что Дантес волочился за Екатериной Николаевной для отвода глаз, прикрывая этим ухаживанием свою любовь к младшей сестре, и предложение Екатерине Николаевне сделал, чтобы избежать дуэли, которая испортила бы его карьеру и карьеру приемного отца барона Геккерена.

Говорили, что Екатерина Николаевна должна была родить ребенка от Дантеса. И надо было срочно покрывать грех. Чего только не говорили в людских! Даже поминали о приказе царя Дантесу жениться на Екатерине Гончаровой.

Эти версии высшего света попадали в людские, и до сих пор остаются они версиями. История не вскрыла, что же произошло в семье Пушкиных, с открытой душой принявших к себе сестер Гончаровых. Почему родные Екатерины Николаевны не пожелали присутствовать на свадебном обеде? И только Александра Николаевна да тетушка Загряжская, может быть скрепя сердце, выполнили эту миссию перед светом.

Мой прадед в своих дневниках обходит все эти толки молчанием. Да и что мог он написать — одно из предположений? Фактов у него не было. Они были у Натальи Николаевны, у Дантеса, у Екатерины Николаевны и, может быть, у Пушкина. Но о таких фактах обычно молчат.

1 февраля 1837 года мой прадед писал в своем дневнике:

«Если б мог я сейчас находиться подле моего ангела, я уверен, что силою любви своей сумел бы во взгляде передать ей покорность судьбе… Я был около Конюшенной церкви, когда отпевали Пушкина. Сквозь толпу трудно было подойти к нему, да я и не стремился. Живым я его никогда не видел. Ее на похоронах не было. И я ушел, поскольку отлучился без спроса. Говорили, что она очень больна. А может быть, какой-то добрый человек посоветовал ей не ходить — не вызывать гнев не понимающей ничего толпы».

Глава шестая

Морозными февральскими вечерами Петр находился в комнате один. Дед Софрон был в поездке, и Петр свободно располагался за маленьким столом. Прикалывал во весь стол склеенный лист бумаги и увеличивал анатомическое изображение человека.

Поздно вечером дверь, закрытую на крючок, кто-то осторожно подергал, и незнакомый женский голос, задыхаясь, сказал в щель:

— Петр Яковлевич, открой-ка!

Петр вскочил. Аккуратно снял со стола бумагу, положил на кровать и прикрыл подушкой.

Одернул рубаху, пятерней пригладил волосы и откинул крючок. В дверях стояла незнакомая пожилая женщина. Голова ее была повязана теплым платком. Глаза красные — видно, что не от мороза, а от слез. Она закрыла за собой дверь, оглядела комнату и, видимо убедившись, что, кроме Петра, в ней никого нет, опустилась на колени и запричитала полушепотом:

— Только ты, Петр Яковлевич, сказывают, можешь помочь моему горюшку. Не откажи, всю жисть мы с дочкой за тебя бога будем молить.

Петр, ничего не понимая, бросился поднимать женщину.

— Да чья ты? Что случилось? Чем я могу помочь тебе?

Она долго судорожно всхлипывала и, не в силах вымолвить ни слова, давилась слезами. Наконец немного успокоилась.

— Я няня Пушкиных деток. А дочь моя в горничных у них… После смерти Лександра Сергеича надумала Наталья Николаевна навсегда в Полотняный завод ехать. А тут, как помер Лександр-то Сергеич, у меня вдруг все руки и ноги сыпью засыпало. И парила я, и кто что подскажет делала. Все хуже да хуже. Барыня говорит, с такими руками при детях нельзя оставаться. «Поезжай, говорит, обратно в Михайловское». А дочку Степаниду с собой берут. Теперича-то мы верняком на всю жизнь расстаемся. А у меня, окромя ее, никого на белом свете!

И женщина снова зарыдала, грубыми рукавицами размазывая по лицу слезы.

— Сними-ка рукавицы, нянюшка, покажи руки! — сказал Петр.

Она сняла, и Петр увидел покрасневшие руки, все в прыщиках, из которых сочилась жидкость. Между пальцев темнели застарелые корки.

«С такими руками действительно невозможно находиться в барских покоях, особенно при детях», — подумал Петр.

— Экзема это. Лекари городские не умеют лечить такое заболевание… Она у тебя, верно, давно.

— Давно, сынок, с детства, только все не шибко было, так, чуток. А когда и совсем проходило. Барыня-то и не примечала.

— Ну, а смерть барина горем на всех обрушилась. И на тебя также. Вот хуже и стало.

— Горем, горем, сынок, — снова заплакала женщина.

— Завтра приди в этот час, дам я тебе лекарство.

— Неужели вылечишь, сынок? — обрадованно спросила женщина, вся устремляясь к Петру.

Петр подумал: «Вылечу ли, не знаю. Но она должна верить. Это поможет и ей и мне».

— Непременно вылечу.

Женщина снова заплакала и упала на колени.

— Ну поди, поди, — поднимая ее, тихо сказал Петр.

И когда она ушла, он закрыл на крючок дверь, достал корзинку с травами и стал выбирать нужные и мельчить их в деревянной плошке.

«Обещал вылечить, значит, должен вылечить, — сказал он твердо сам себе. — В нашем роду немало чудес сделано. Да и чудеса ли это? Просто поколение за поколением наблюдало, интересовалось, думало да людей любило. Вот и вся мудрость. Обещал вылечить — вылечу».

Больная наведалась на другой день, получила лекарство, а через две недели снова в потемках пришла к Петру. Был дома и Софрон.

Женщина без стука открыла дверь и с громким плачем опять повалилась в ноги Петру, срывая варежки и протягивая к нему руки с розоватой, свежей, очистившейся кожей.

Потом, когда она успокоилась, стала рассказывать, обращаясь почему-то больше к Софрону, чем к Петру, как она мазала руки, как первый и второй день стало хуже, а на третий полегчало. Барыня согласилась недельку подождать, не отправлять ее в Михайловское. Барыне не хотелось разлучать детей с няней. Не хотелось и самой расставаться с ней.

— Мне-то нечем заплатить тебе, сынок. Вот рази крестик этот возьми — мужнин был, — протянула она серебряный крестик на медной цепочке.

— Не надо, я и так рад, что помог тебе, — отказался Петр.

— Ну и ладно, — поспешно согласилась женщина, — память же у меня одна от мужика осталась. — И она торопливо спрятала крестик в карман. — А вот барыня вроде бы и не скупая, а деньгами тебя не одарила. Барышне Александре Николаевне сказала, чтобы нашла она в кабинете Лександра Сергеича книгу и передала тебе.

Из-за пазухи она вытащила завернутую в бумагу книгу.

Петр трясущимися руками развернул посылку.

«Учебник медицины», — прочитал он. Боже мой! Двойное счастье! Послала она! В такие минуты вспомнила о нем! И такую книгу!

Он забыл о женщине, забыл о Софроне, подошел к столу, на котором стояла в подсвечнике свеча, и стал перелистывать подарок. Вот и не надо было вырывать рисунок из книги доктора. Не надо было копировать его месяцами. Это самое анатомическое изображение человека здесь было. Да и каждый внутренний орган на отдельной странице.

— Какое счастье! — не в силах сдержать радость, сказал он. — Какое неожиданное счастье! — Он повернулся к женщине: — Скажи барыне большое спасибо. — Он помолчал и добавил: — Скажи, что век ее не забуду, кланяюсь ей в ноги и молю бога, чтобы легче ей было пережить свое несчастье. А ты сама меня отблагодари тем, что всегда будь радива к барыне и ее сироткам.

Женщина мелко-мелко закрестилась:

— Вот те крест святой, сынок, все сделаю, ночи спать не стану, блюсти буду и деток и барыню.

Когда она ушла, Софрон долго и шумно удивлялся мастерству Петра. Так хотелось ему бежать к народу, рассказать эту новость. А потом вдруг остановился среди комнаты и сказал:

— Однако же не пойму я, чё ты печешься о пушкинской барыне? Вроде на бар ты неласково смотришь. Да и барыня Пушкина грех-то какой на душу взяла — через нее муж помер. А ты — «всегда будь радива к барыне»!

Петр не стал оправдываться. Молча махнул рукой, закрыл дверь и снова взялся за книгу.

Много месяцев все свободные часы занимался Петр изучением учебника.

За это время много прошумело событий. Уехала в Полотняный завод Наталья Николаевна с Александрой Николаевной и тетушкой Загряжской. Дантеса судили, разжаловали в солдаты и выслали из России. Екатерина Николаевна некоторое время жила еще в Петербурге, а потом уехала к мужу. Перед отъездом она приезжала проститься с сестрами. Ни мать, ни брат не приехали проводить Екатерину Николаевну. Было ясно, что семья от нее отвернулась.

Прибегала к Петру и деду Софрону прощаться и Анфиса, в слезах обнимала земляков, прощаясь с ними, — прощалась с Ильинским, с родиной. Белую кобылицу граф Строганов подарил к свадьбе Екатерине Николаевне. Но ее пока что хозяйка с собой не взяла. Видимо, было не до этого.

Вскоре — третий и последний раз — вызвал барин Петра к себе.

В этот раз Петр шел спокойно. Графиня Софья Владимировна пообещала отправить его работать на Билимбаевский завод. Это все же на родину!

Строганов и какой-то лысый мужчина средних лет стояли в кабинете, когда вошел Петр. Незнакомец сразу же, как только появился Петр, стал разглядывать юношу с головы до ног. Петр поклонился и остановился у дверей. На душе, как всегда при подобных встречах, стало нехорошо.

— Петр, подойди ближе, — сказал Строганов. — С тобой желает поговорить доктор Пушкиных. — Он назвал его имя, но Петр от волнения не расслышал, сделав несколько шагов, остановился перед доктором.

— Каким лекарством ты, Петр, вылечил няню детей Натальи Николаевны от экземы? Если желаешь сохранить в тайне, не отвечай. Но это очень любопытно. Я, профессор, не мог этого сделать. Не умею. И никто из медиков нашего времени не умеет. Пока что для нас, специалистов, это загадка. Мне говорили, что вправляешь вывихи, сводишь бородавки. Но это не так удивительно. А вот экзема…

— Травой, господин доктор. Запаром разных трав. Их пятнадцать. Мне неизвестно, как они называются в ученых книгах. Я знаю названия народные, нигде не записанные, как слышал их от отца, как называл дед. Вас еще могло бы удивить, что у детей я излечиваю падучую — тоже травой.

Доктор с изумлением поднял брови. В это время слуга принес на подносе письмо. Строганов прочел и заспешил куда-то.

— Располагайтесь как дома. А я на время удалюсь. Дела.

Хозяин вышел, и первое, что сделал доктор, — указал Петру на кресло напротив своего.

— Спасибо, — сказал Петр, краснея. — Я привык стоять.

Доктор почувствовал ударение на слове «привык».

— Садись, Петр. Мне неудобно так разговаривать с тобою.

Петр сел. Первый раз в жизни он сел в кресло в барском доме. Сел и подумал: «Если сейчас войдет барин, как унизительно будет вскочить с этого кресла». Но через минуту он уже не помнил ни о барине, ни о кресле. Он был увлечен интересной беседой с доктором. Он забросал его вопросами, рассказывал о своих предках, из поколения в поколение занимавшихся врачеванием.

— Я так думаю, — увлеченно говорил Петр, — что дело не только в лекарстве, дело в вере в это лекарство, в лекаря. А если это так, то человек сам над собой большие чудеса делать может. Я по своим наблюдениям знаю, что это так. Я не раз сам словом вылечивал, без всяких лекарств. Заставлю словам поверить, и болезнь отступает…

…Эти слова Петра Яковлевича я доподлинно взяла из дневника.

Он понял тогда, что собеседника не убеждают его мысли. Он верил только в силу лекарства.

Знал бы Петр, что через полтора века его вера в силу слова, в самовнушение станет девизом значительной части медицины мира!

Я вспоминала слова Петра Яковлевича, когда под Москвой, в клиническом санатории, под руководством доктора Юлиана Пантелеймоновича Померанцева приступила к занятиям аутогенной тренировкой: расслаблению мышц и самовнушению.

Я оказалась ученицей способной. Отлично расслаблялась, а со временем научилась в какой-то мере управлять своим настроением и даже снимать некоторую боль, так как страдаю тяжелым недугом, который может снять только операция. Но операция почти невозможна при моей тяжелой форме лекарственной аллергии, и я лечусь без всяких лекарств, только иглотерапией и аутогенной тренировкой, то есть тем самым словом, в которое так верил мой прадед.

Думаю, что в будущем этот метод лечения, который сейчас еще скептически встречают и многие врачи и многие пациенты, вытеснит лекарства, излечивающие одно заболевание и зачастую приносящие вред другому органу.

Мой прадед, уже в более пожилом возрасте, пишет в своем дневнике о том, что доктор должен знать весь организм человека и что он решительно считает неверным, когда врач начинает специализироваться только по сердцу или легким. «Не дай бог, если доктор в совершенстве будет знать только один орган. Сколько же лекарств, пагубных для другого органа, будет им прописано больному».

Глава седьмая

Вскоре после разговора Петра с доктором пушкинской семьи произошло событие, которое моему прадеду помогло осуществить одну его мечту — думаю, самую главную.

Произошла встреча с человеком, имя которого по неизвестным причинам он пожелал сохранить в тайне.

Видимо, доктор, с которым состоялась встреча у Строганова, безуспешно лечивший от эпилепсии малолетнего сына известного влиятельного петербургского князя N. честно заявил о своем бессилии помочь больному и указал на Петра.

Князь сделал вид, что не поверил в способности неученого дворового человека, но тайно от всех направил к Петру своего слугу — молодого белобрысого парня.

Доверенный изложил просьбу князя с приказом явиться к их светлости в семь часов в субботний вечер, сохранив это в тайне от слуг и от господ.

Петр много слышал о князе, о его несметном богатстве, о его жестокости, о влиянии его в великосветском обществе. Но он ничего не знал о несчастье, которое переживала эта на первый взгляд благополучная семья.

По темному Петербургу во дворец князя Петр направился с тревожным сердцем. У ворот, возле которых он прежде не раз замедлял шаг, чтобы разглядеть орнаменты и рисунки изящных завитков, теперь приостановился, обдумывая, что же скажет тому, кто его встретит. Но его ждал тот же белобрысый парень. Он кивнул, жестом приглашая Петра следовать за собой. Держал себя белобрысый так, точно здесь после князя он был первым лицом.

По роскошной дороге, выложенной четырехугольными ровными камнями, обнесенной с обеих сторон невысокими елями с заснеженными макушками и полосками ровно подстриженного, убеленного снегом кустарника, парень подвел Петра к дворцу. От главного входа они свернули к боковой лестнице. Поднялись. В небольшой комнате слуга велел Петру раздеться и ждать.

Петр сбросил купленный уже в Петербурге легкий полушубок, снял шапку, пригладил ладонью непокорные густые волосы и стал ждать, предварительно шепотом сказав себе: «Спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Полный покой. Я спокоен».

И он действительно ощутил знакомый покой, пришедший в душу от слова.

Тотчас же появился белобрысый парень, почему-то более предупредительный и менее самоуверенный.

— Князь зовет, — сказал он почти с полупоклоном. И зашептал, дотрагиваясь ладонью до спины Петра: — Да ты спокойнее, спокойнее, парень.

— А я спокоен, — ответил Петр и двинулся вперед по блестящему многоцветному паркету коридоров, поглядывая на стены, украшенные картинами в дорогих золоченых рамах.

Коридор привел в просторную комнату, пол которой был застлан огромным ковром, стены увешаны овальными портретами. Хрустальная люстра невероятной величины спускалась низко с расписанного потолка, освещая сидящего в кресле князя; он был в домашнем халате, с книгой в руках.

К барским любопытным взглядам Петр привык, но взгляд князя был не просто любопытным. Была в нем и какая-то отчаянная надежда, которую мгновенно отметил Петр, привычно кланяясь и останавливаясь у дверей.

Князь сделал знак рукой слуге, и тот бесшумно исчез.

— Подойди ближе, — мягко прозвучал голос князя.

Петр подошел.

— Я много слышал о тебе, Петр, и не буду задавать лишних вопросов. Вопрос один: мой шестилетний сын от рождения страдает тяжелой болезнью. В народе зовется она падучей. В медицинских книгах — эпилепсией. Знаешь ли ты эту болезнь?

— Знаю, ваше сиятельство.

— Можешь ты вылечить сына?

— Для того чтобы ответить вам, ваше сиятельство, на этот вопрос, мне нужно поглядеть на вашего сына.

— Осмотреть его?

— Нет. Осматривать его я не буду. Верю, что болезнь определена верно. Да ее и невозможно спутать с другими болезнями. Но мне нужно… не знаю, как сказать это вам… Нужно в душе почувствовать отношение к вашему сыну… Нужно знать, как он отнесется ко мне. Это очень важно.

Князь взял со стола колокольчик. Серебряный язычок мелодично ударил в серебряную стенку.

Открылась боковая дверь. Появился добродушный толстяк в ливрее, с седыми редкими бакенбардами и с тускло-голубыми старческими глазами.

— Приведите молодого князя.

Толстяк поклонился, попятился и скрылся за дверью.

Через некоторое время в комнате появился худенький мальчик с хорошеньким бледным личиком, с задумчивыми черными глазами, не по-детски серьезными и даже строгими. Он что-то сказал по-французски отцу и внимательно поглядел на Петра.

Князь привлек мальчика к себе, поцеловал в русую головку.

Ребенок вдруг высвободился от отца и смело подошел к Петру. Он остановился подле него и широко открытыми глазами долго глядел в его лицо, так долго, как это умеют дети, а потом спросил по-русски (он понял, видно, что перед ним не барин, а слуга, с которым не разговаривают на французском языке):

— Тебя как зовут? Ты ко мне пришел?

Петр не знал, как назвать себя. В деревне он сказал бы — дядя Петя. А здесь не положено.

— Зовут меня Петром.

— У меня в комнате икона святого Петра висит, — задумчиво сказал мальчик.

И ни отец, ни Петр не улыбнулись.

Петр опять был в затруднении — как называть ребенка, ведь здесь так нелепо с детских лет его величали «сиятельством».

— Ваше сиятельство, а вас как зовут?

— Меня? Аличка. Без всяких «сиятельств». Просто Аличка. Хорошо? Ты мне очень, очень понравился. Ты немного походишь на икону святого Петра. Сядь вон в то кресло, а я залезу к тебе на колени. Хорошо?

Петр вопросительно поглядел на князя. Тот кивнул головой. Казалось, он был рад этому мгновенному контакту сына с Петром, который, видимо, и нужен был этому странному лекарю.

Петр сел в светлое шелковое кресло и с удовольствием посадил на колени ребенка, с жалостью ощутив его невесомость.

— Знаешь, Петр, — доверительно сказал Аличка, — я болен. Поэтому я не такой, как все мои товарищи. Я вдруг ничего не помню. А потом у меня так сильно болит голова… И знаешь, мне всех жалко — и кошек, и собак, и слуг наших…

— А знаете, ваше сиятельство, — уже забывая о присутствии князя, отодвигая мальчика от себя и заглядывая в его страдальческие глаза, напоминающие ее взгляд, твердо и властно сказал Петр, — я и пришел для того, чтобы вас вылечить. Я не одного вот такого же вылечил. Только аккуратно надо пить лекарство, которое я дам.

— Я так и подумал, что ты пришел, чтобы меня вылечить. Сразу же так и подумал! — весело засмеялся, захлопал в ладоши Аличка и соскочил с колен Петра. — Я буду пить лекарство, даже если оно очень горькое. А скоро ты меня вылечишь?

— Скоро! — опять твердо сказал Петр и погладил ребенка по голове. — Очень скоро вы будете как все здоровые дети. — Голос Петра стал властным. — Не будет болеть голова. Никогда не будет и такого, словно бы вы ничего не помните. Все пройдет, ваше сиятельство, вы будете совсем, совсем здоровы. Вы верите мне? — А сам с горечью подумал, что травы-то нужной у него с собой слишком мало, а достать ее можно только в Ильинском, и для этого потребуется время.

— Я очень верю тебе, Петр. И я знаю, что ты меня вылечишь. Только бы поскорее!

Князь с изумлением смотрел на сцену, происходящую перед ним, и сам начинал верить в этого молодого колдуна, который обещал вылечить сына.

— А теперь идите играть, — на ухо сказал мальчику Петр, — а мне нужно поговорить с их сиятельством.

Аличке очень не хотелось уходить, и он только тогда решился оставить комнату отца, когда взял с Петра честное слово, что завтра тот придет и принесет лекарство. И они вместе будут кататься с горки на санках.

Назавтра, на рассвете, с письмом Петра к родным на лучших лошадях помчался посыльный князя в Ильинское, за травами.

А когда Петр уходил, князь сказал ему, протягивая деньги:

— Это пока. А если ты, Петр, вылечишь моего сына, я озолочу тебя. Понимаешь, озолочу!

Петр отвел руки за спину и ответил князю голосом с металлическими нотками:

— Спасибо, ваше сиятельство. Но я не доктор. А в народной медицине есть одна великая заповедь: если взять плату за лечение — оно не поможет.

Князь опустил руку. Гнев мелькнул в его лице и разочарование.

— Но потом, когда больной вылечится? — спросил он. — И уже не надо будет его лечить?

— Тогда… тогда видно будет, — ответил Петр. — Мне платой станет излечение вашего сына.

Князь отвел взгляд. Казалось, он получил незабываемый урок, узнав, что не все покупается на деньги, что для бедняка крепостного, которого он и за человека-то никогда не считал, иметь большие деньги не главное его желание.

Отказаться от такой суммы, которая сделала бы этого парня человеком среднего достатка?! Это представлялось князю невероятным, и ему было немного не по себе, потому что ставило его в какую-то не изведанную еще им в жизни зависимость.

— Ну что же, — сказал князь, — с народной мудростью посчитаемся. Расчет за труд отдалим. Но я повторяю: если ты вылечишь сына — ничего для тебя не пожалею. Запомни это. Князь слов на ветер не бросает.

В Ильинском княжеская повозка остановилась возле управления Пермского неразделенного имения Строгановых.

Из нее вышел светлоглазый, безбровый молодой человек, несмотря на весеннюю холодную пору легко и модно одетый. Прохожие сразу угадали в нем человека из города. И пока он поднимался по ступеням, мимо колонн, ильинцы останавливались и провожали его глазами до дверей. А когда приезжий скрылся в управлении, постояли, посудачили о том, что сразу видно — приезжий не из Перми, скорей, из Москвы или Петербурга. Вон и повозка не пермская.

Так бы стояли и рассуждали ильинцы долго, если б не появился важно шествующий в управление вотчинный член Пищалкин, решающий все крестьянские просьбы, рассматривающий справки и именные учетные выписки на крестьян по сбору денежных и хлебных налогов.

— Ну, чего собрались… — начал было Пищалкин и, увидев необычную повозку, махнул рукой. — Разойтись!

А сам, не скрывая любопытства, застучал сапогами по лестнице.

Своему посланцу, Илье, князь нашел заделье побывать с поручением у управляющего, а к Кузнецовым с письмом от сына Илья зашел будто бы так, между прочим, по просьбе приятеля, вместе с ним проживающего в Петербурге. Илья сам был крепостным князя, помнил нравы своей деревеньки, из которой взят был не так давно, и ждал, что здесь родители Петра встретят его, как обычно, причитаниями, жалобами на тяжкую долю и злую разлуку с сыном. Но все оказалось не так.

Встретила его красивая, еще довольно молодая женщина с некрестьянской осанкой. Ее косы, тоже не по-крестьянски, короной уложенные вокруг головы, отливали синевой. Илья, сбитый с толку — туда ли он попал, — поздоровался с ней, как с барыней, и спросил:

— Где живут Кузнецовы?

— А кого вам нужно? — спросила женщина.

— Кого-то из родных Петра Кузнецова.

— Я его мать.

И тут Илья заметил тревогу в ее глазах.

— Я из Петербурга от Петра. Вот письмо.

Женщина взяла письмо и совсем по-городскому пригласила его в дом.

Он миновал сени, просторную кухню, где, свесив с печи седую кудлатую голову, с ним приветливо поздоровался старик. Вошел в опрятную горницу с широкой кроватью и пышной горой подушек. Кроме кровати, посредине горницы стоял стол, накрытый льняной скатертью. Горницу украшали распустившиеся цветы в горшках на окнах, любовно ухоженные.

Илья ждал просьбы прочесть письмо, но, к его удивлению, женщина привычным жестом указала ему на деревянный стул с резной спинкой. Сама села напротив на такой же стул и принялась читать письмо. Она улыбалась и кончиком платка, лежащего на плечах, вытирала слезы. И сразу вдруг стала матерью сына, по воле хозяев увезенного в тридесятое царство.

— Тятенька, от Петруши письмо. Живет неплохо. Траву от падучей для кого-то просит на полное лечение, — громко сказала она, поворачиваясь к двери. — Да немедленно, травы-то! И еще пишет, чтобы держать ото всех в секрете, что письмо получили и траву с посланным отправили. А так живет хорошо. Надеется в этом году приехать.

— Ну что ж, пошлем травы. Вечерком придут дети, подберут. Ты когда, мил человек, в обратный путь?

— Завтра на заре, — сказал Илья. Поднялся и пошел в кухню.

— Садись, мил человек, на скамейку, — приветливо пригласил старик.

И начались расспросы про Петра. Как он да что? А Илья всего раза четыре мельком и видел Петра-то. Тут только пожалел парень о своем глупом задиристом поведении перед Петром. Подумаешь, он, Илья, у князя в услужении. А князь сам, видно, в Петре нуждается. А мать у Петра — что барыня и читать умеет…

Убедившись, что Илья действительно не знает Петра, дед и мать перешли к расспросам о Петербурге. Мать, к удивлению Ильи, поинтересовалась театром. Какой он там? Но Илья никогда не бывал в театре, знал только, что господа его часто ездили туда. Кузнецовы искренне удивили Илью тем, что их интересовало все происходящее не только в селе, в городах, но и в мире.

Вернувшись в Петербург, Илья совсем по-другому стал относиться к Петру.

— И откуда такие люди в деревне? — с искренним удивлением сказал он Петру о его родных. — Таким в городе жить нужно.

Илья понял, что Петр знает намного больше его и, несмотря на то что служит у графа Строганова так же, как он у князя, умудряется жить какой-то своей, особой жизнью.

— Ну, Петр, давай подружимся! — сказал Илья, встретив его как-то возле дворца князя.

— Подружимся? — удивленно переспросил Петр. — Разве можно дружить по решению разума? Дружба возникает сама собой…

— Значит, отказываешься? — обидчиво спросил Илья. — Или и без меня у тебя много товарищей?

— У меня нет товарищей. И я не отказываюсь от дружбы. Только ты не спеши. Она, дружба, сама возникает, без уговоров. А я очень хотел бы иметь такую дружбу. Понял?

— Понял! — снова обидчиво ответил Илья, так ничего и не поняв. Но больше не стал подкарауливать Петра.

Вскоре графиня Софья Владимировна Строганова сдержала свое слово. Петру дано было разрешение уехать в Ильинское, в распоряжение управляющего, который намеревался направить его на Билимбаевский завод.

…После года пребывания в Петербурге Петр возвращался домой. Софрон понукал пару коней, и телега тащилась по скверной весенней дороге с глубокими колеями, рытвинами и лужами, преграждающими путь. И когда Софрон сворачивал в лес, в объезд, кони с трудом волочили повозку по прошлогодней траве, меж деревьев и пней.

В тот первый путь воспоминания об Ильинском заполнили мысли Петра. Теперь же он жил Петербургом. Один год! Сколько принес он волнений! Петр чувствовал себя не просто повзрослевшим. Он многое понял. Он увидел господ, которых знал главным образом по рассказам и книгам. Он присматривался к их жизни. Жизнь графа Строганова он узнал достаточно близко и лично и по рассказам слуг.

В памяти Петра неожиданно встал восхищавший его дом Строгановых на углу Невского и набережной Мойки. Этот дом был построен еще в 1752–1754 годах бароном Сергеем Григорьевичем Строгановым. Строителем его был знаменитый Растрелли. Петр был в этом доме, восторженно рассматривал картинную галерею. Ездил на Выборгскую сторону, к Черной речке, на летнюю дачу Строгановых.

Много же было Строгановых в Москве и Петербурге! Не зря в отдалении от высшего света их родословной занимались братья Волеговы. Но многое и без них знал теперь Петр. Он знал, например, что в 1781 году по высочайшему соизволению граф Александр Сергеевич Строганов ездил в Пермь для открытия губернии, которое и совершено было 18 октября 1781 года.

Граф ездил в свои Пермские имения, а с ним малолетний сын его Павел Александрович, будущий хозяин этих имений.

Для сына своего Павла и его потомства в мужском поколении граф установил родовое командорство ордена св. Иоанна Иерусалимского с залогом из Пермского своего имения 572 душ мужского пола, с обязательством ежегодно платить в казну ордена по 10 процентов с верного годового дохода.

А 11 января 1800 года император Павел, великий магистр сего ордена, пожаловал графа Александра Сергеевича почетным командором этого ордена. 23 января этого же года граф был назначен президентом Академии художеств, директором Публичной библиотеки и главным начальником экспедиции мраморной ломки и приискания цветных камней в Пермской губернии. Кроме того, он был сенатором.

Граф Александр Сергеевич при сооружении Казанского собора находился в Петербурге как первоприсутствующий в особо учрежденной комиссии. Строителем же собора был его воспитанник из крепостных людей Андрей Никифорович Воронихин.

Сын графа Александра Сергеевича, Павел Александрович, по воле отца четыре года путешествовал за границей, с ним ездили учитель француз Ром и Андрей Воронихин, тот самый, который потом воздвиг Казанский собор.

Граф Павел Александрович, муж графини Софьи Владимировны, был близок ко двору. Он некоторое время жил в Петергофском дворце. Сверх всех наград от императора он имел оригинальный подарок — яхту с двенадцатью матросами и одним унтер-офицером, которые во время нахождения на яхте считались на действительной службе. Яхта стояла на воде перед загородным домом, на даче, на Выборгской стороне. Петр видел эту яхту.

Петр видел и графиню Софью Владимировну, которую иначе не называли, как «высокообразованной», «замечательной русской женщиной». В самом деле, она была наделена редкими качествами. После смерти мужа двадцать восемь лет самостоятельно распоряжалась Пермским имением, ввела немало новшеств с целью улучшения жизни крепостных.

Петра поразила внешность Софьи Владимировны. Была она уже немолодой, очень властной, решительной в манерах и, видимо, страстно хотела сохранить ушедшее обаяние молодости, которое, очевидно, было когда-то по-настоящему сильным, и поэтому чрезмерно красилась. Петр, как художник, сразу же подметил, что, если бы румяна на лице ее были бледнее, они соответствовали бы возрасту, а следовательно, молодили бы ее. Видимо, в молодости была она красивой, стройной, женственной. И теперь ее лицо было приятным. Глаза смотрели внимательно. Улыбка привлекала доброжелательностью, и глубоко западавшие морщины на лбу свидетельствовали о том, что женщина эта мыслит, думает и над каждым словом своим, и над всем, что видит. Петр почувствовал даже уважение к графине. А она, по-видимому, заметила это и хорошо улыбнулась ему на прощание.

Кроме графини Софьи Владимировны, Петр неоднократно видел ее дочь, Наталью Павловну, ту самую графиню, которая в 1818 году вышла замуж за своего двоюродного брата Сергея Строганова и имя которой пожизненно сохранилось в «вольной» Петра, полученной уже от нее. Белокурая, моложавая графиня, вся какая-то неестественная, почти не умеющая говорить по-русски, с заметным французским акцентом и нарочитой картавостью, вызвала в Петре чувство раздражения.

Чем ближе подъезжал Петр к родным местам, тем чаще вспоминал он все, что было услышано от людей и прочитано из книг о Строгановых. На клочке бумаги он берег выписанное им место из пожалованной грамоты царя Иоанна Васильевича Грозного от 4 апреля 1558 года. «Именитым людям Строгановым на земли в Перми Великой по реке Каме: ниже Великой Перми (Чердыни) за восемьдесят верст, по Каме реке на сто сорок шесть верст» — это в пределах всей Пермской губернии.

Именитые люди Строгановы, пожалованные с 1558 года обширными землями по реке Каме и Чусовой с притоками, были независимы в своих вотчинах и, как феодальные бароны, не подлежали ничьему суду, кроме личного суда царского.

Именитые люди Строгановы были очень деятельными колонизаторами пермских земель и, владея пожалованными им землями, содействовали правительству московскому в завоевании Сибири.

Не случайно же крестным отцом барона Николая Григорьевича Строганова (1700 год) был Петр Великий. Отец же младенца Григорий Дмитриевич Строганов пожертвовал Петру Первому два военных фрегата, построенных и вооруженных на собственные средства. А за это великий крестный 2 мая 1702 года «на зубок» крестнику пожаловал в вечное владение ему и потомству в Перми Великой реки Обву, Инову, Косьву с жившими по ним пермяками, 14 003 души.

Деятельными, богатыми и почтенными были и теперь графы Строгановы. Это Петр увидал сам.

Узнал в какой-то мере Петр и жизнь сестер Гончаровых, но здесь все было непонятно. Можно было бы порасспросить всезнающих слуг, но Петр не хотел не только расспрашивать, но и слушать, когда те сами начинали говорить о Гончаровых. Здесь была замешана его душевная тайна, чувство, трагически прекрасное в своей безнадежности и молчаливости. Ему казалось, что за Наталью Николаевну он с радостью отдал бы жизнь.

Он узнал в Петербурге еще одного барина. И Гончаровы и все Строгановы в великосветском обществе были ничто по сравнению с князем N. Он обладал великой властью. И несчетным богатством. И вот с ним судьба столкнула Петра, да так удивительно, что князь вынужден был просить дворового человека Строгановых о великом одолжении — спасти от недуга его сына. Но князь был умен. Он быстро все поставил на свое место, и Петр, несмотря на отказ от платы за лечение, попал все же в зависимость к князю.

В одно из своих посещений Петр гулял с Аличкой в небольшом парке, прилегающем к княжескому двору, играл с ним в мяч, выслушивал его новости, которые произошли за ту неделю, что они не встречались. И главное, старался укрепить в нем веру в лекарство. Ведь, возможно, скоро Петр уедет из Петербурга, и только трава будет лечить Аличку от тяжкой болезни.

Мальчик пил отвары уже второй месяц. Первые две недели ему стало хуже. Приступы мучили его ежедневно, и князь в гневе срочно вызвал Петра.

Сдерживая желание избить Петра, он процедил сквозь зубы:

— Мальчику стало хуже. Не забудь, что ты отвечаешь за ребенка.

— Ваше сиятельство! — ответил Петр, превозмогая желание сказать: «Ну не давайте же ему больше мое лекарство, ежели не верите в него, не зовите меня! Прекратим лечение. И мне будет покойно». — Ваше сиятельство, травы лечат медленно, годами. Ухудшения поначалу бывают, но это не страшно. Травой я лечу вашего сына безобидной. Худо от нее никому не бывало.

Но только Аличка убедил князя. Он сказал:

— Мне хочется пить эту травку. Она меня вылечит. Я знаю. Петр очень хочет вылечить меня.

И князь решил ждать. Прошло две недели, и приступы стали реже, а вскоре и вовсе приостановились.

В предпоследнюю встречу князь сказал Петру:

— Значит, уезжаешь? А что, если я поговорю с графиней? Ты пришелся по душе моему сыну, и мне хочется, чтобы ты был при нем всегда.

«Он хочет причислить меня к своим дворовым людям», — с горечью подумал Петр. Почему же, почему не пришла другая мысль в голову человеку, по гроб жизни обязанному Петру, мысль сделать его вольным и уж тогда предложить служить у себя?

Нет, эта мысль даже не мелькнула в голове князя!

— Что, не хочешь? — с издевкой спросил князь.

— Ваше сиятельство! Не лишайте меня единственной радости, — опуская глаза, сказал Петр, — в Ильинском у меня родные, там прошло мое детство…

— Ну, если не хочешь, я не принуждаю, — поспешно согласился князь. — Поезжай.

Прощание с князем и его сыном тоже не раз вспоминал Петр. Оно оказалось сложнее, чем можно было ожидать. Мальчик привязался к Петру, да и он к мальчику тоже, и потому пришлось скрыть от ребенка, что их встреча последняя.

— Ты знаешь, Петр, — сказал Аличка, как всегда, не по-детски серьезно, — мне кажется, что ты меня уже совсем вылечил. У меня больше не будет этой болезни. Никогда не будет. Ты радуешься, Петр?

— Я очень рад, ваше сиятельство. И я знаю наверное, что болезнь ваша бесследно пройдет.

— Ты скоро придешь ко мне снова? — вдруг забеспокоился ребенок, точно предчувствуя разлуку.

— Скоро. Но и без меня вы должны верить, что будете совершенно здоровы. И все равно пить траву.

И когда мальчик ушел, Петр поклонился князю и сказал:

— Ваше сиятельство, я буду просить вас как-то извещать меня о здоровье вашего сына.

— Будь уверен, когда он вылечится и придет время расплаты, ты об этом узнаешь, — усмехнулся князь.

— Ваша светлость! Не о деньгах речь, — вспыхнул Петр. — Мне важно знать о здоровье вашего сына. Я говорил уже вам, что его здоровье для меня лучшая награда. Кроме того, я верю, что мое желание сделать его здоровым будет передаваться через огромное расстояние от Ильинского до Петербурга. Из моей избы в ваш дворец. Потому в первый же день лечения мне нужно было поглядеть спальню мальчика внимательно, чтобы представить его в постельке и передать ему мои наставления на ночь. Я ведь это делаю каждый вечер, с тех пор как взялся лечить его. В этом тоже заключается лечение. Теперь еще и разницу во времени нужно подсчитать.

Князь внимательно поглядел на Петра, и взгляд его выразил ясную мысль: «Не то колдун, не то юродивый».

— Ну, а о том, что ты лечишь моего сына, помни, Петр, знать никто не должен.

— Этого никто не узнает, — сказал Петр. — Иначе лечение не поможет.

Он поклонился князю и вышел с пылающими щеками. И это в благодарность за все! Как бы не узнали, что их светлость не побрезговал услугами крепостного! Человек, человек, как глух и слеп ты! Как ты сам обкрадываешь себя, и твоя и без того короткая жизнь на земле становится мелкой и скучной! Нет, там, в Ильинском, люди с отнятой волей живут шире, красивее, глубже!

Будь Петр немного ожесточеннее, он бы со злорадством мог сказать себе: «Князь зависит от меня так же, как я от него».

Но Петр не знал этого чувства. Он с радостью ехал на родину, любовался широко раскинувшимся небом, по-весеннему набирающим синеву. Вдыхал родные запахи земли: в бурых прошлогодних бурьянах, поднимающихся зеленых побегах трав, набухающих почках. Слушал забытое за этот год пение птиц.

А когда на заре на привале в полуголых весенних деревьях защелкал, засвистел свой гимн восходящему солнцу скворец, Петр уткнулся в рукав полушубка и заплакал горькими и сладкими слезами.

Глава восьмая

До Ильинского Петр и Софрон добрались в базарный день. В селе было по-праздничному людно. Большую базарную площадь в центре села окружали кони, впряженные в телеги крестьян и купцов, приехавших из других деревень и городов.

На сколоченных из досок мостках с навесами на случай дождя чем только не торговали! Стояли мешки с кедровыми орехами, обычными и калеными, лежали пласты жмыха, туесы меда удивляли размерами и выдумкой исполнения. Рамы сотового меда привлекали пчел, которые слетались к ним тучами. Тут же торговали деревянными изделиями: ушатами, кадками, табуретками, стульями, а дальше — свежими, отлично сохранившимися овощами, поражавшими своей сочностью и живым цветом в весеннюю пору.

Приветливо были открыты двери всех лавок. «Торговый дом» купца Беклемишева так же, как и базар, был окружен телегами приезжих, в открытые двери магазина туда и обратно сновали люди.

И Петр, может быть, в первый раз с гордостью подумал о своем селе, где почти все были грамотны. Приказом графа Александра Сергеевича Строганова, горячего покровителя науки и искусства, Ильинское приходское училище открылось раньше других в Пермской губернии, еще в 1794 году.

В 1820 году это училище имело три класса, и к нему присоединялась певческая школа, в которой было пятьдесят учеников. Из них сорок находились на господском содержании и жили в особом «столовом» доме, которым заведовал смотритель — учитель.

Село Ильинское было знаменито и духовым оркестром и хором. Регенту хора надлежало добиваться, чтобы ильинский хор усвоил себе манеру церковного придворного пения, и потому он обязан был избегать «пиэс крикливых, театральных», выбирая такие «пиэсы», которые возбуждали бы в молящихся «не смех или смутные нечистые помыслы, а благолепие, умиление, чувство сознания своего ничтожества и греховности».

Ильинцы не очень почитали церковные обряды, не были они особо верующими. Вероятно, в этом сказалось и развитое сектантство в тех краях. Православные называли эти секты старообрядческими, староверческими, кержацкими, странников-бегунов-красноверов. В имениях Строгановых, помимо православных церквей, было 14 старообрядческих часовен.

В селе Ильинском была и больница. Еще в 1820 году Софья Строганова прислала в село лекаря Ламонша, а через три года вместо него доктора медицины Николая Романовича Лейхтвельда, который женился на дочери Федота Алексеевича Волегова и, как говорится, осел в Ильинском.

Петру больше всего хотелось видеть мать. Он знал, что во время торжков театр обязательно дает представление. Петр наскоро попрощался с Софроном, попросил отвезти вещи домой и пошел в открытую дверь театра, возле которой толпился народ. Дежурил у дверей рыжий Севка. Он узнал Петра, заулыбался, показывая крупные желтые зубы.

— Ступай, ступай, мать на сцене.

Петр осторожно протиснулся между теми, кому не досталось места на длинных скамьях, пробился в угол и сразу же увидел мать. В театре было душно. Но все же не так душно и дымно, как вечерами, когда зажигались сальные свечи. Мать играла барыню. На ней была широкополая шляпа с цветами, из-под которой на открытую шею опускались черные кудри; на длинное белое платье, все в оборках, накинута пестрая шаль. На руках до локтей — кружевные перчатки. Ее говор, внешность, движения — ничто не выдавало крепостную. Она была настоящей барыней, каких только что видел Петр. Все было так правдиво, так естественно, что Петра захватил талант актрисы. Он сжал веки, чтобы предательские слезы скорей вылились из глаз, а со щек смахнул их ладонями.

Артист, а это был сосед Кузнецовых Михайло Сибирцев, роль свою исполнял плохо. Играл старательно, но барина в нем не чувствовалось, и движения его были скованны, и зрители явно ждали выхода матери Петра. И вот она появилась в черном костюме наездницы, в шляпе, с хлыстом в руке, тонкая, как тростиночка. Появилась и напомнила Петру образ той наездницы на аллее парка Каменного острова… Как она теперь? Что приготовила ей судьба? Ведь он, Петр, больше никогда не увидит ее и не услышит о ней.

Мать, указывая в зрительный зал, говорила партнеру о дороге, по которой они поскачут на конях. Она остановилась, будто что-то разглядывая в зале. И вдруг глаза ее встретились с глазами сына. По тому, как дрогнул ее голос, как ласково засветились глаза, Петр почувствовал, что она узнала его; какой-то момент молчала, собирая силы.

Петр понял, что допустил ошибку, внезапно явившись сюда, и медленно стал выбираться на улицу.

Родной дом встретил его так, точно уехал он только вчера. В сени выскочила Акулина, она прибежала, узнав о приезде брата. Она недавно вышла замуж, но была все такая же — пухлая и яркая, только светлые волосы повязаны платком. Появилась Евлампия — широколицая и краснощекая, как сестра, с глазами, удивленно и непонимающе глядящими на мир, с полуоткрытым в добродушной улыбке ярким ртом, и трудно было понять, узнала ли она Петра; может быть, и узнала, но вряд ли понимала, что это ее брат, человек ей близкий.

В объятия схватил Петра старший брат Иван, долговязый, узколицый. В семье его недолюбливали, за расчетливость прозвали Лавочником, и это прозвище перекочевало в деревню. Теперь он работал на большой должности — контролером.

Радостно заговорил на печи дед, свешивая седую кудлатую голову. Вот уж поистине был он и горем и радостью для семьи: всякую малость рассматривал как великое благо, умел радоваться и радовать других.

— Совсем мужиком стал, Петруха, — с гордостью заговорил дед. — Ну, рассказывай, рассказывай, как жил в Петербурге. Что видел?

И до ночи в доме Кузнецовых не прерывалась беседа. Вернулась из театра мать, со слезами обнимая сына, твердила: «Я узнала, узнала, что здесь ты». Пришел с работы всегда угрюмый, молчаливый отец. Теперь он был учеником доктора Лейхтвельда и работал в больнице. Петр с уважением расспрашивал отца о работе, но тот, как всегда мрачно, отвечал: «На побегушках, сынок, на побегушках».

Пришел и второй брат, Федор, с женой Катериной.

Федор был учителем, работал с удовольствием. С детства отличался особой рассудительностью, желанием всех поучать. К наукам имел большую склонность.

Лицо у Федора был доброе, улыбка мягкая и душевная. Дети его любили. Жену Федора Катерину Петр считал женщиной ничем не примечательной. А вот жена Ивана прежде Петру казалась непревзойденной красавицей. Теперь же, после того как он увидел подлинную женскую красоту, она показалась ему расписной куклой.

На столе шумел пузатый медный самовар. Стояла четверть браги, принесенная Михайлой, мужем Акулины, кудрявым, совсем еще мальчишкой, — он был сиротой и с детских лет отирался в доме Кузнецовых.

Все сели за стол. Только дед остался на печи да Евлампия равнодушно присела на порог.

Разлили по стаканам брагу.

— За сына Петруху, — покрякивая, с каким-то смущением сказал отец, одной рукой поднимая стакан, а другой подавая кружку деду на печь.

Все молча чокнулись, молча выпили. Захрустели солеными огурцами и капустой. И тут должно было пойти обычное русское веселье. Но веселья не было. И Петр вдруг вспомнил — вот такое же невеселое торжество там… Он стоит в коридоре. Слышит французскую речь. Русское «горько». Но не чувствует, чтобы кому-то было весело. Будто туча нависла над собравшимися людьми и вот-вот разразится громом и молниями. И сейчас Петр почувствовал эту нависшую тучу.

— Батя! Что случилось-то? — громко спросил Петр, отставляя стакан.

Точно ожидая этого вопроса, мгновенно заголосила мать, запричитали женщины, отвернули головы братья.

И тут только узнал Петр, что согласие графини Софьи Владимировны Строгановой на отъезд его, Петра, из Петербурга в Билимбаевский строгановский завод было с трудом выпрошено родителями.

По закону один из братьев, которым подходила пора рекрута, должен был идти на военную службу. Оба брата Петра были женаты, имели детей. Как же им оставлять семью на долгие годы? Значит, должен идти Петр. Но Петра брали на завод вместо нерадивого работника, того же отправляли в рекруты вместо Петра.

Плакала мать. Горевал отец. Неловко чувствовали себя братья. И Петру было не по себе: стыдно за родителей, братьев, еще за кого-то… Но он отчетливо понимал, что это самое верное решение. Иного пути нет. У каждого брата на руках по трое детей. И ему, Петру, идти в солдаты куда хуже, чем в Билимбай.

Петр поднял полупустой стакан, прищурившись посмотрел сквозь него, оглядел все застолье, задержал жалостливый взгляд на свернувшейся на пороге Евлампии, на старике, проводившем жизнь на печи, и, тряхнув головой сказал:

— Ну, с этим все! Других путей нет. Налей, Михайла, еще понемногу!

И туча поднялась, разошлась облаками в разные стороны. небо очистилось, и глянул в окно серебряный ковш месяца.

И пошли и пошли обычные, близкие сердцу с детства разговоры. Тут и о выгодной поденщине на расчистку Сретенского и Кривицкого болот. И о раздаче крестьянам заимообразно по весне и лету из запасных магазинов хлеба на посевы и пропитание, да и мало ли еще о чем.

Петр давеча, входя в избу, приметил в сенях новую литовку.

— Откуда литовка? — спросил он.

Ответил за всех дед:

— А как же, внучек, ты помнишь, еще в то лето на господских покосах ввели кошение травы литовками? И тогда много народу обучалось. А теперь вот четырнадцать литовок для домашнего употребления дали. И нам досталась.

— Ну, и в самом деле литовки лучше кос-горбуш?

— Куда там! — восторженно ответил Иван. — Косит чисто.

— Ну, а ты как в контролеры-то угодил? — поинтересовался Петр.

— Да повезло! — загорелся Иван. — Помнишь контролера Петра Власова, так его за слабое поведение отрешили. И меня вместо него назначили.

— А он что?

— А он? Он после отрешения остается праздным, на своем содержании.

— Так у него же ребята мал мала меньше!

Иван равнодушно пожал плечами.

— Трудно живут. Ох как трудно, — вступил отец. — Петр-то Власов не лентяй какой. Больной он. Вот и не мог с работой управиться. Я его много лет лечил. А теперь с хлеба на квас перебиваются: то пособие по бедности в обществе получат, то от налогов освободят. Соседи помогут. Трудно живут, ох как трудно! — повторил отец и с укором посмотрел на старшего сына.

— И что, батя, смотрите! Будто я из-под него для себя дело вытряхнул. Назначили меня, — размахивая длинными руками, радостно сказал Иван. — Назначили!

— Знамо, назначили, — подал с печи голос дед. — А жалости у тебя к нему нет.

— Ты отколь знаешь, дед, есть или нет жалость? — с неохотой возразил Иван. — В сердце мне глянуть сумел, что ли?

— Ни к кому у тебя жалости нет, — сказала Акулина и посмотрела при этом почему-то на жену Ивана. А та вздрогнула, закуталась покрепче в шаль и глаза опустила.

— Цыц! — прикрикнул на сестру Иван, но ее прорвало.

— Ты старших ребят хочешь на Добряжский металлургический завод отдать… Вместо того чтобы в школе учить.

— В токарной тысячи полторы, а то и больше парнишек работают, ничего им не делается, — оправдывался Иван. — И в столярной — без малого шесть сотен. Наши что, хуже?

— Да ты выучи их сначала, брат, — подал голос Федор. — Мальчишки способные, пусть в школу походят. Зачем неучами их оставлять?

Разговор этот, видимо, заводили часто. Плакала жена Ивана, возмущалось все семейство Кузнецовых. А Иван стоял на своем. Лишняя копейка в дом!

Мать решила перевести разговор на другую тему.

— Вот опять к ответу потянут нас за выжиг угля близ селения. Кабы плетей не схватить, — сказала она.

— Да чего вы, мамаша, — успокоила ее Катерина, — вон Иван говорит, почти вся деревня в этом виновата. Как быть-то? Где время возьмешь на выжиг? За версты уходить? Куда ребят девать? Обойдется!

А серебряный ковш месяца уже заглядывал в кухонное оконце: время перевалило за полночь.

Назавтра Петр посетил управляющего. Ему очень был по душе этот знающий человек, разумный и спокойный. И не раз Петр думал: какое это счастье для строгановских крестьян, что во главе поместья стоит Василий Александрович Волегов. Был бы другой — задохнулись бы в слезах, в горе, а то и в крови крепостные мудрой и доброжелательной Софьи Строгановой, никогда не заглядывавшей в свои поместья. Иногда казалось Петру: потому и возложил на себя это бремя Волегов, что хотел облегчить долю своих земляков. Но, возможно, Петр и преувеличивал.

— Ну, здравствуй, здравствуй, Петр, — весело приветствовал его управляющий. — На родной земле, значит. Как послужилось у графа?

Петр почтительно поклонился управляющему, так же низко, как кланялся барам, но только в этот поклон вложил он истинное уважение.

— Служба есть служба. Всякое бывало.

— Граф доволен тобой, просил Софью Владимировну оставить тебя, да вот тут такая история с Билимбаем разыгралась. Ну, да ты не расстраивайся. Годика два отработаешь, а там, коли по душе, можно снова в Петербург к графу Григорию Александровичу.

— К графу Строганову я не хочу. Не по душе мне он, не по душе мне дела его, — неожиданно для себя сказал Петр.

— Ну, осуждать барина не советую, Петр. До добра это не доведет. Найдутся выслуги — передадут ему. Тяжко будет тогда.

— А я только вам сказал, Василий Александрович… Я молчу, как полагается молчать дворовым людям. — И губы Петра дрогнули.

Управляющий внимательно поглядел на молодого человека.

— Тяготит крепостная доля? Что делать — и деды и прадеды твои были крепостными. И у тебя судьба такая. И дети будут…

— Не надо детей, коли такую же долю им бог сулит!

— Ну-ну, Петр, — как-то горько сказал управляющий и склонил голову над бумагой. — Говорят, ты успешно лечишь от падучей сына князя N?

Петр вздрогнул:

— Вам это известно? Откуда?

— Ну, откуда, не стану говорить. А известно. «Ибо ничего нет тайного, что не открывалось бы, и сокровенного, чего не было бы узнано», — сказано в святом писании. Так и получается. Так вот, Петр, послушай меня: я знаю, что народные лекари не берут плату за лечение. С давних пор бытует убеждение, что лишь то лечение, которое без мзды, поможет человеку. Ты, верно, не преступил этого закона?

— Я отказался от денег, — подтвердил Петр.

— Но потом, если даст бог и мальчик станет здоров, князь, надо полагать, всю жизнь будет безгранично благодарен тебе. Не упусти случай. Проси денег на выкуп. Другого случая в жизни у тебя не будет. Неужели ты сам не подумал об этом?

— Я о другом думал, когда князь предлагал деньги. Почему, почему он не догадался отблагодарить меня волей? Ведь он-то мог сделать это и без денег. Графиня рада была бы что угодно сделать для князя. Неужели так черство его сердце? Неужели не представляет он жизни крепостного дворового человека?

— Ты слишком большого благородства захотел, Петр, от его сиятельства, — взволнованно и, видимо, также неожиданно для себя сказал управляющий. И в этом срыве его, в этом волнении почувствовалось, что он тоже когда-то был крепостным. — Однако не забудь моих слов на будущее. Такого случая больше в жизни у тебя не будет. А что может быть дороже воли?

— Был бы я на воле, — мечтательно сказал Петр, — стал бы учиться медицине… Очень влечет меня эта премудрость, и силу к ней в себе чувствую отменную… А так что же — дедовская мудрость да какие-то собственные догадки… Вот еще одна барыня в Петербурге, — голос его зазвучал мягко, и управляющий с удивлением поглядел на юношу, — за то, что я ее няньку от экземы вылечил, учебник медицины мне послала… Хорошая барыня, красоты неописуемой и очень несчастная. И как помнила она о том, что у меня интерес именно к таким книгам имеется?

— Ну, ты же лечил ее няньку, нетрудно догадаться, что интересуешься этим.

— Нет, я не о том. В тяжелом состоянии она тогда находилась. Муж ее на дуэли был смертельно ранен. Может, слышали, поэт Александр Сергеевич Пушкин?

— Слышал, конечно, — с волнением сказал управляющий, — слышал и о том, что жена его красоты необычайной, она-то и была во всем виновата.

— Это неправда! — горячо воскликнул Петр. — Оплели ее такими небылицами, что доказать ничего невозможно. Ни в чем она не виновна!

— Так вот, значит, с какими людьми ты в Петербурге встречался! Пушкин — это наша гордость!

— Нет, Пушкина я не видел. Я знал его жену Наталью Николаевну, — взволнованно сказал Петр, и Волегов опять внимательно и понимающе взглянул на молодого человека. — Знал ее старших сестер. Они племянницы графа Григория Александровича. А граф, я считаю, причастен к смерти Пушкина. Он настаивал на дуэли. Если б не он, может, Пушкин был бы жив. Вот ведь как иногда один человек влечет за собой столько зла и несчастий. Нет, я не люблю графа. Я не желаю ему добра. Пусть бог накажет меня за это. Я устал благословлять злые помыслы тех, кои считаются моими благодетелями!

Управляющий с изумлением глядел на Петра. Впервые он услышал свои собственные мысли от крепостного. Но сам-то он никогда никому не высказывал их. А этот не боится открыть душу перед человеком, который далеко ему не ровня; теперь к нему обращаются: «Господин!»

— Хватит, Петр, излил душу — и хватит. Стены тоже имеют уши. А тебе еще жить и жить. Перейдем к делу. — И он заговорил о работе на Билимбаевском заводе.

Несчастье, разразившееся в семье Кузнецовых, на несколько дней задержало отъезд Петра на Билимбаевский завод.

Утром в доме не обнаружили полудурка Евлампии. Обычно она поднималась раньше всех, выходила на крыльцо ловить солнечные зайчики… Это было любимое ее занятие, о чем-то с ними толковала, посмеивалась…

Отсутствие Евлампии поначалу не вызвало особого беспокойства. Бывало, уходила она из дома, бродила по деревне, а то и по лесу, и только в полдень голод загонял ее домой.

Но ни в полдень, ни к ночи Евлампия не пришла. Заявили местным властям, оповестили население. На второй день Евлампию обнаружили дети на гумне, удушенную обрывком веревки.

Долго судили и рядили в Ильинском, кому перешла дорогу убогая, пока доктор не установил, что через несколько месяцев она должна была родить младенца. Следовательно, кто-то попытался грех свой скрыть. Кто же? У кого совести хватило посягнуть на слабоумную?..

Суд словесный, избранный из трех человек из своей же среды, познакомился с «делом Евлампии Кузнецовой», пришел к выводу — апелляцию не подавать на решение третейского суда, а постановить: «Предать воле божьей».

Евлампию похоронили на местном кладбище. Выросла еще одна могила, крытая дерном. И словно не жил человек. Забыли скоро. Только мать дольше всех терзалась злой долей, выпавшей на ее дите. На коленях стояла она перед свежей могилкой и шептала, утешая себя: «О господи, за что наказана? Нет, неисповедимы пути господни!»

Глава девятая

Путь от Ильинского до имения Строгановых в Екатеринбургском уезде, где расположены Билимбаевские заводы, недолгий. Это не дорога из Петербурга в Ильинское. Через неделю ильинская повозка с кучером, Петром и братом Иваном, посланным управляющим по каким-то делам, прибыла к месту назначения.

Билимбаевский чугуноплавильный завод был открыт Строгановым в 1730 году по указу государственной берг-коллегии. В хозяйстве Строгановых он занимал видное место. Не случайно в 1824 году сам император Александр посещал завод.

Железом и чугуном Билимбаевского завода торговали во всех городах России, в Средней Азии и даже в Америке.

Знал Петр и то, что в Нижнетагильской даче находились три Галашенских железных рудника, принадлежавших издавна Билимбаевскому заводу. Но присвоило их Нижнетагильское управление Демидовых. Из года в год шла тяжба по поводу этих рудников между Демидовыми и Строгановыми, и только в 1848 году дело окончилось в пользу Билимбаевского завода.

Петр тоскливым взглядом оглядел заводские корпуса, бедные домишки улиц. И подумал, что жизнь у него тут будет похуже петербургской. Там то на Каменный остров съездишь, то в Полотняный завод или в имение Голицыных за Москвой. Полюбуешься на зеленые просторы, вспомнишь Ильинское, и на душе полегчает. А здесь все покорено заводом. Корпуса заводские — тоскливые, мрачные. На заборах, на воротах, на крышах домов толстым слоем лежит заводская пыль. Она ощущается и в воздухе.

Встречные люди тоже казались Петру замкнутыми и мрачными. Знакомых не было. Но особенное одиночество ощутил он с отъездом Ивана. Однако Петр знал по опыту, что первое впечатление проходит. Верил, что обживется, привыкнет.

Он действительно довольно быстро обжился. Работал в заводском управлении помощником бухгалтера. Жалованье получал приличное: 140 рублей в год.

Понемногу стали появляться знакомые, завязывалась дружба. И вот на пути Петра встретился человек, сыгравший большую роль в его жизни.

Это был Кольцов Федор Никитич, тоже крепостной Строгановых, человек умный, грамотный и деятельный. Крупный золотопромышленник предложил ему пост управляющего одним из золотых приисков в Сибири и обратился к графине Строгановой с просьбой об этом. Видимо, сделка чем-то была выгодна графине, и она отпустила Кольцова на службу к золотопромышленнику. Петр познакомился с Кольцовым в те дни, когда тот уходил с завода и оформлял бумаги.

Добротный дом Кольцова, перешедший ему в наследство от отца, стоял рядом с тем домом, где Петр снимал маленькую полутемную комнатушку. Он часто встречал Федора Никитича по дороге домой, встречал и в канцеляриях завода, где тому оформляли бумаги. Петр сам подсчитывал задолженности Кольцова заводу, вычитал их из жалованья. Так и познакомились.

Как-то осенним вечером шли они вместе с завода домой. Кольцов — сорокапятилетний светло-русый красавец и совсем еще молодой, черноглазый, тоже красивый Петр. Оба одеты по-городскому, не подумаешь, что крепостные люди.

Рассказал Кольцов Петру, что решил пойти он на эту трудную работу не по велению сердца. Это единственный путь заработать деньги, откупиться и стать вольным, откупить жену и дочь.

— И тебе, Петр Яковлевич, надо эту цель в жизни перво-наперво поставить, — сказал Кольцов. — Человек ты молодой, способный, изыщи средства стать вольным. На примете-то у тебя ничего нет? — поинтересовался Кольцов.

— Есть, Федор Никитич, и у меня небольшая надежда…

Кольцов только было начал расспрашивать Петра о его планах, как из переулка вышла красивая, еще молодая, но грузная женщина цыганского типа и с ней юная зеленоглазая девушка с розовыми щеками.

— Папаша! А мы тебя встренуть! — бойко сказала девушка, метнув смеющийся взгляд на Петра.

— Это моя дочь Липочка — Олимпиада, — ласково сказал Кольцов. — А это моя жена Марфа Даниловна.

Петр молча поклонился женщинам, попрощался с ними, с Кольцовым и, уже переходя на другую сторону, где стояло здание школы и почтового отделения, обернулся на окрик Кольцова:

— Петр Яковлевич! Заходи вечерком почаевничать!

Откуда мог знать тогда Петр, что умный Кольцов в этот миг уже прикинул и способности Петра, и возможность освобождения его от крепостной зависимости, и то, что он, Кольцов, вот-вот уедет и когда-то еще удастся ему забрать жену и дочь единственную — свет в окне. А тут появился жених подходящий, и будет на кого оставить семью.

Вечером Петр пришел в гости к Кольцовым. Их дом был небольшим, уютным и опрятным.

При входе он со смущением ступил на белые половики, боясь оставить следы на них, на полу, выскобленном тоже добела.

В кухне Петр заметил, как сияли днищами начищенные кастрюли, вместе со сковородками развешанные на стене.

В горнице было так чисто, точно до этого вечера в нее никто не входил. Бревенчатые стены издавали свежий запах леса. Передний угол горницы блестел иконостасом, горели лампады.

На столе, покрытом льняной скатертью, на медном подносе шумел до блеска начищенный самовар. Четыре аккуратные скамейки как бы окружали стол.

Кроме Петра, гостей не было. Он сидел по правую руку хозяина. Липочка и ее мать — напротив. Липочка раздражала Петра своей манерностью. Видно было, что ей очень хотелось понравиться ему. Она то и дело тихонько хихикала, прикрывая маленький рот пышным рукавом пестрой кофточки. Широко открывала красивые зеленоватые глаза и быстро опускала густые стрельчатые ресницы. Видно было, что не один день обучалась Липочка этому искусству.

В памяти Петра возник образ той: золотисто-карие, чуть косящие глаза, трагический излом левой брови. Неземной по своему совершенству овал лица.

И ему стало страшно. Как смел он, крепостной, дворовый мальчишка, боготворить эту женщину! Нет, почему же не сметь? Да и разве хотел он этого чувства! Оно само пришло, захватило, наполнило страданием и осталось навечно. И что ему теперь Липочка и другие девушки?! Все они смешны по сравнению с ней.

— О чем-то задумались, Петр Яковлевич? — медовым голоском тянула Марфа Даниловна. — Уж не влюбимшись ли вы? — стрельнула она цыганскими глазами на Липочку.

Дочь хихикнула в ответ, прикрывшись широким рукавом.

Но слишком хитер и умен был Федор Никитич, чтобы не окрутить Петра.

Молодой человек вскоре почувствовал в нем не просто друга, но и руководителя, его перестали раздражать хихиканье Липочки и елейный голосок ее красавицы матери.

Он с удовольствием проводил вечера в их доме. И однажды, оставшись один на один с Липочкой, с улыбкой спросил ее:

— А что ответили бы вы мне, Олимпиада Федоровна, если бы я к вам сватов заслал?

Он ждал, что Липочка, по обыкновению, хихикнет и закроется рукавом. Но она вдруг побледнела, опустила глаза и серьезно сказала:

— Это уж как маменька с папенькой решат.

— А вы ко мне питаете какое-нибудь чувство, Олимпиада Федоровна? — продолжал Петр, улыбаясь.

— Питаю, — сказала все так же серьезно Липочка и подняла глаза, полные слез.

Петру стало жалко ее. И в эти минуты ему показалось, что именно Липочка — его судьба, его доля. С ней будет жить легко и просто.

Он взял ее руки в свои, привлек к себе, обнял и поцеловал в щеку.

Она вырвалась, убежала из горницы в свою комнату и закрыла дверь.

И снова недоступный образ той, с золотисто-карими глазами, предстал в памяти, заслоняя собою все.

И он сказал ей: «Прощай!»

И он сказал ей: «Прости!»

«Прости за то, что в жизни так не бывает, как хотел я. Жизнь есть жизнь. Но тебя я буду помнить вечно. Ты выше всех жизненных обстоятельств. Ты над ними. Ты для меня святая, я буду молиться тебе. Искать у тебя забвения от горестей жизни. Прощай и прости!» Он не помнил, подумал ли так или сказал это вслух, как молитву.

Свадьбу Петра и Олимпиады Федоровны Кольцов пытался устроить как можно быстрее в связи со своим отъездом в Сибирь и все же не успел: только дал жениху и невесте свое родительское благословение. А свадьба состоялась без него.

Каменная церковь Билимбая была гордостью прихожан. Построенная давно неизвестным умельцем, каких на Руси было немало, она украшала городок, придавала ему особое степенство.

Внутри церкви изгибы купола, крашенные в голубой цвет, изображали небо, отороченное кое-где пушистыми белыми облаками. На одном из них был нарисован золоченый трон, и на троне восседал бог — создатель мира. А вокруг как бы парили ангелы в облике наивно-приветливых младенцев с крылышками. Стены церкви, как водится, были разрисованы библейскими сюжетами. Тут и Голгофа с распятым Христом, и одинокий ковчег Ноя на грозном гребне волны всемирного потопа. Висели и иконы строгановских умельцев-крепостных, привезенные из Ильинского. На двери в алтарь мудреная резьба по дереву изображала картины Страшного суда.

Все это разглядывал Петр задолго до свадьбы. Он был, в отличие от большинства ильинцев, религиозен и каждое воскресенье посещал церковь. В то время, когда совершалось венчание с Олимпиадой, Петр ничего уже не замечал.

Отец Григорий благословил молодых тяжелым серебряным крестом, дрожащим в его слабых старческих руках.

Грянул хор.

Олимпиада откинула фату, отвела в сторону руку с горящей свечой и подняла лицо для поцелуя. И Петр почувствовал, что побледнел, испытывая болезненное изумление, увидел чужое лицо, чужую женщину, которая отныне всегда и всюду пойдет с ним по жизни.

Он встретил ее зеленоватые растерянные глаза, на секунду они потемнели, блеснули золотыми искрами, и какой-то иной взгляд, чуть косящий, загадочный, вдруг с болью проник ему в душу.

Он неловко поцеловал жену, и наваждение покинуло его. Снова, как тогда, когда первый раз он коснулся губами щеки Липочки, в нем поднялась уверенность: это его судьба, его доля. Жить с ней будет легко и просто.

Это была действительно его судьба, его доля. Но жить с Олимпиадой Федоровной оказалось не так-то легко.

Петр переехал в дом Кольцовых. И поначалу, после неустроенной холостяцкой жизни, после неуютного быта в родной семье ему был удивителен тот порядок и неторопливая размеренность быта, которые умели создать теща Марфа Даниловна и приученная с детских лет к тому же Олимпиада. Он отдыхал. Был, пожалуй, даже в какой-то мере и счастлив.

Федор Никитич с прииска аккуратно посылал письма и деньги. Олимпиада всегда бурно радовалась и деньгам и весточке от отца. Марфа Даниловна, как заметил Петр, радовалась главным образом деньгам и поспешно прибирала их в свой ларец, хотя в письме, написанном для всех, было обычно сказано, что деньги подлежат расходам семьи.

Как-то вечером Петр услышал разговор тещи с женой.

— Мамаша, вы бы на пропитание хоть какую-то часть отцовских денег давали. Он же пишет, что посылает всей семье, а к именинам мне пишет, чтоб я от него себе в подарок шаль купила, — сердито говорила Олимпиада.

Марфа Даниловна ответила елейным голоском:

— На шаль дам, доченька. А на пропитание не дам. Зачем ты взамуж выходила? На отцовской шее висеть? У тебя муж теперя имеется. А мне много ли надо? Да и тещу положено содержать. Деньги же хранить надо. Мало ли что приключится! Без денег никак нельзя. Учись жить, Липочка, учись, доченька, мужнины деньги себе забирай. Сама счет веди.

Олимпиада очень быстро воспринимала материнскую мудрость. И Петр, привыкший самостоятельно распоряжаться жалованьем, начисто лишился его. Это вначале Петра забавляло, потом стало обижать. Но Олимпиада оказалась хозяйкой радивой, экономной, и он сдался.

А время бежало быстро. Прошел год. Письма Федора Никитича становились тревожными. Он стал часто болеть. Звал жену к себе. Но она не спешила. Отговаривалась тем, что ждет внука. Кто его будет нянчить? Кто поведет хозяйство?

Однако вскоре Петр убедился, что не ожидание внука привязывало тещу к Билимбаю. Она за последнее время очень изменилась, к хозяйству стала нерадива, все заботы по дому переложила на Олимпиаду и нанятую в услужение хромоногую Агашку, тоже крепостную девку Строгановых.

Еще молодая, красивая теща увлеклась безмужней вольной жизнью. От молодых стала она держаться поодаль, словно жиличка. Из комнат на первом этаже переселилась в мезонин.

Она и прежде любила наряжаться, но была домоседкой, а теперь почти каждый вечер уходила к подруге-вдовушке, где собиралось небольшое общество картежников.

Когда возвращалась Марфа Даниловна, ни дочь, ни зять не знали. Верно, поздно, потому что оба они уже спали.

Однажды ночью Петра разбудил странный шум в прихожей. Он прислушался, узнал приглушенный смех тещи и, осторожно ступая босыми ногами по шершавым, скобленым половицам, вышел в горницу, приоткрыл дверь в прихожую. По лестнице в мезонин, прихватив одной рукой нарядную оборчатую юбку, другой поднимая над головой зажженную свечу, поднималась Марфа Даниловна, а за ней шел лавочник Гаврила Сальников, стараясь ступать на носки, чтобы не скрипели новые, смазанные дегтем сапоги. Он пьяно спотыкался, хватаясь за стену растопыренными красными пальцами.

Петр не стал рассказывать жене о ночном госте. Подумал, что это может подорвать уважение к матери и послужит плохим примером для жены. Петр всегда учитывал отношение друг к другу в семье, душевное состояние человека.

На рассвете кто-то настойчиво постучал сначала в дверь, потом в окно.

Первой проснулась Олимпиада, разбудила Петра. Он услышал стук, скрип снега возле окна и уловил слабое движение в мезонине.

«Женка лавочника, — мелькнуло в мыслях. — Быть скандалу на весь околоток». Он быстро оделся, вышел в сени, отбросил крючок, готовясь как-то сгладить предстоящую неприятность, но на крыльце стояла незнакомая женщина, занесенная снегом, закутанная в серую пуховую шаль, в добротном плюшевом черном пальто, в новеньких светлых с красными узорами валенках.

— Я, Петр Яковлевич, пораньше, чтобы захватить, — сказала она. — Винюсь, может, разбудила. Болею я. Полечи, ради бога. Доктор не помогает. А соседи уши прожужжали: брось доктора, иди лечиться к Петру Яковлевичу.

Петр открыл дверь. Пропустил незнакомку. В щель двери горницы заглядывала неодетая Олимпиада.

— Ко мне, на лечение, — сказал он жене и обернулся к пришедшей: — Раздевайтесь.

Женщина мгновенно сняла шаль, пальто, скинула валенки, в горницу прошла в чулках.

В прихожей послышались крадущиеся шаги с поскрипыванием. Хлопнула входная дверь, стукнул о петлю крючок, и Марфа Даниловна торопливо прошлепала по лестнице ночными туфлями.

Олимпиада ждала мужа в постели.

— Что же, теперь они и ночами будут шляться? — и, не дожидаясь ответа, спросила: — Сколь дала-то? Али опять не взял?

— Не взял.

Олимпиада села на край постели. Лицо ее стало злым и некрасивым. Она заговорила быстро, чуть пришепетывая:

— Нет уж, хватит! Засмеют и тебя и нас! Тоже доктор нашелся! Доктора деньги берут, да еще какие! А тут только полы топчут да спать не дают.

— Она у порога сняла валенки, — тихо сказал Петр. И подумал: «Та, узнав о моем влечении к медицине, послала мне книгу. Поняла все, даже тогда, в такие для нее трудные дни… Эта не хочет или не может понять…»

И Петр ожесточился.

— Нет, Липа, лечить я не перестану. Так и знай. Не перестану, что бы ты мне ни говорила.

Он резко повернулся и вышел из спальни.

Ссоры с женой повторялись все чаще.

Еще оба не остыли от вчерашнего недоразумения, вызванного безобразным обращением Олимпиады с Агашей. А сегодня вот опять.

Вчера девка уронила поднос и разбила красивые, недавно купленные чашки с блюдцами. Она ползала по полу, собирала осколки. Петр видел, как на кухню, услышав звук разбитой посуды, выбежала Олимпиада. Она сначала схватилась обеими руками за голову, будто произошло что-то ужасное, потом присела и принялась хлестать по щекам ползающую Агашку.

Петр вбежал в кухню, схватил за руку жену, оттащил от Агашки, но Олимпиада изловчилась и сумела еще пнуть девку ногой, а та, схватившись за живот, хрипло и громко закричала.

Петр втащил Олимпиаду в спальню, толкнул ее на кровать, закрыл дверь.

Его трясло от негодования. И он некоторое время не мог и слова вымолвить.

Олимпиада же разразилась притворным плачем.

— Мои чашки, мои любимые чашки! — восклицала она.

— Слушай, Липа, — грозно сказал Петр, и жена замолчала, оторвала руки от сухого лица и с любопытством уставилась на него. Таким мужа она еще не видела. — Ты же сама крепостная баба. Как быстро забыла ты, что такое насилие… Ты сама еще можешь оказаться в положении Агашки.

— Как это? — встрепенулась Олимпиада.

— Да так. Ты пойми, что ты крепостная. И завтра тебя может потребовать к себе в услужение графиня Софья Владимировна или ее дочь Наталья Павловна. Только они, я знаю, не позволят себе пнуть тебя в живот и хлестать по щекам, когда ты разобьешь их любимые чашки!

Наконец суть слов мужа дошла до Олимпиады.

— Но ты же обещал отцу, что мы откупимся… но ты же… — Она замолчала и, вдруг поняв весь ужас своего положения, заплакала уже настоящими слезами.

А Петр в это время думал о том, как быстро человек забывает свои невзгоды и перестает понимать невзгоды других.

Он вспомнил жену Василия Александровича Волегова Анну Максимовну — женщину властную, энергичную, о которой по всему Ильинскому ходили недобрые слухи.

Петр видел сам, что Волегов жил богато, не скрывая этого ни от кого. По распоряжению Софьи Строгановой он имел право тратить определенные суммы денег «на гостеприимство». Но он тратил немало и личных денег на приемы и балы.

16 июля, в его «день ангела», в белый дом с колоннами собиралась вся губерния, играл оркестр крепостных, пел хор. А за неделю до этого Анна Максимовна самолично отбирала лучших охотников на покосы в Слудке (на Каме) бить дичь к именинам. Когда охотники возвращались с хорошей добычей, их ждала похвала Анны Максимовны, и по ее повелению не одну чарку водки подносили им. Но горе, если охота была неудачной. Властная всемогущая жена управляющего награждала охотников пощечинами. И жаловаться на нее было некому.

В народе говорили по-разному: одни считали, что Волегов не знал о жестокости своей жены, другие утверждали, что управляющий все знал, но ничего не мог поделать с властной, сумасбродной женщиной и только старался, чтобы о поведении его жены не стало известно в главной Петербургской конторе и не дошло бы до Софьи Владимировны Строгановой.

Петр вспомнил об этом и думал, что подобные выходки Олимпиады надо пресечь немедленно и любыми средствами.

Петр вышел в кухню.

Разбитые чашки лежали на подносе; сидя на полу, закрыв руками лицо, плакала Агашка.

Петр постоял около нее, не зная, что сказать в утешение. Положил руку на ее голову, обвязанную нечистым белым платком, с выбившимися рыжими прядками волос.

— Ничего, Агашка, я в обиду тебя не дам.

Девка подняла курносое лицо, мокрое, пестрое от веснушек, как сорочье яйцо, и горько завыла на весь дом.

— Ушла бы от вас… Давно ушла бы, — с трудом выговаривала она. — Да уйти некуда… Кому я, хромоногая, нужна?!

Петр достал из шкафчика бутылку с отваром валерианы, налил в кружку и заставил Агашку выпить.

Она выпила и сейчас же успокоилась.

На лестнице, ведущей в мезонин, молча наблюдая за происходящим, стояла Марфа Даниловна — в нарядной юбке, в цветастой шали. Ее черные блестящие волосы были умело уложены в красивую прическу. Круглые цыганские серьги блестели в ушах.

Она метнула взгляд в сторону проходящего мимо Петра и широко улыбнулась, открывая такие же, как у дочери, плотные и белые зубы. Петр не понял ее улыбки: не то она поощряла его поведение, не то смеялась над ним. Однако теща ничего не сказала, прошумела юбками и исчезла до ночи.

«Дорожит каждым мгновением жизни… Ох, чует, что недалек тот час… — подумал Петр и спросил себя: —А знает ли Федор Никитич, как без него проводит время жена? — И решил: — Нет, не знает, иначе настоял бы на ее приезде к нему». Рассказать ему обо всем? Но писать тестю, волновать его не хотелось. Да и не было права у него, а Олимпиада словно ничего не замечала. Или привыкла к этому? Может, и при муже мать умудрялась вести такую же развеселую жизнь?

После службы весь вечер Петр занимался приготовлением запаров и отваров из трав. Он пришел к выводу, что именно такого рода приготовления лекарства особенно полезны человеку. Конечно, готовить их было канительно Куда проще было делать растворы на спирту. Но Петр окончательно отказался от них. Даже для домашних нужд из такой травы, как валериановый корень, он готовил отвары.

В кухне Петру были предоставлены шкаф и стол для работы.

К вечеру, к неудовольствию Олимпиады, понаведались еще двое больных, и даже поздно вечером, когда молодые уже легли спать, в дверь постучала Марфа Даниловна:

— Петр Яковлевич. К тебе!

Под яростное ворчание жены Петр оделся и вышел в прихожую.

— Батюшка, Петр Яковлевич, век за тебя буду богу молиться, — запричитала на весь дом соседка. — Дочка моя родит в бане. Со вчерашнего дня разродиться не может. Совсем обессилела.

Петр молча стал надевать шубу, шапку, валенки. Прихватил баул с инструментами.

Марфа Даниловна, как и вчера, стояла на лестнице и улыбалась. Только теперь была она в капоте, и две длинные черные косы опускались на грудь, удивительно молодя ее.

Петр вернулся, когда в доме все спали. Он осторожно лег, стараясь не разбудить жену. И долго не мог уснуть. Старухе удалось все же всунуть ему в карман шубы деньги. И он, уставший в этот день от службы, от приготовлений лекарств, от недовольства жены, от тяжелых родов соседкиной дочери, которые только что принял: родилась девочка, — еще там, у постели больной, подумал, что Олимпиада права. Такой труд вершить изо дня в день бесплатно — просто нелепо.

Грустно было ему от этого решения, но пришел он к нему твердо. И с тех пор стал брать деньги от пациентов. Видимо, пришла зрелость и покорила чудесную романтику юности. И с этих пор Петр стал подумывать о расплате с ним князя.

Прежде всего нужно было узнать о здоровье молодого князя. Это можно было сделать, только побывав в Ильинском. Сведения обо всем и обо всех стекались к управляющему Пермским неразделенным имением Строгановых. Нужно было поговорить с ним.

Но не успел Петр переслать с попутчиками просьбу Волегову вызвать его на несколько дней в Ильинское, как вдруг от управляющего пришел вызов. Неужто догадался он о просьбе Петра, почувствовал ее?

Тревожно было Петру уезжать. Олимпиада вот-вот должна была родить, но и не ехать было невозможно.

Он приехал в Ильинское морозным днем, часов в пять, но зимний день короток, сумрак уже окутывал землю, и на небе так знакомо, как это бывало в детстве, обозначилась еще неяркая круглая луна.

Он размышлял, куда ехать — в здание управления? Или к родителям?

Но дорога вела мимо управления, и Петр вначале зашел туда. Как всегда, в дверях он низко поклонился управляющему, сжимая в руках меховую ушанку.

Волегов как-то поспешно вышел из-за стола навстречу Петру.

«Видно, помнит мое признание о том, как тяжко мне было стоять перед сидящим барином», — подумал Петр.

Но не потому встал и вышел навстречу ему управляющим. Другое чувство руководило им.

Он только ответил на приветствие Петра и сразу же спросил:

— Дома был?

— Нет еще…

Рука управляющего легла на плечо Петра.

— Иди. Завтра поговорим. Дома у тебя большое несчастье…

Он не сказал какое, и Петр, почувствовав, как забилось сердце и слова не складывались в связную речь, повернулся и вышел. Он заметил, как около одной из дверей мелькнули знакомые, но отступили в глубину комнаты, чтобы не встретиться с ним.

«Наверное, умер дед», — подумал Петр, и такая боль поднялась в его сердце, такое раскаяние, что он, внук, больному старику так мало уделял внимания.

Но случилось худшее: больному деду так и так пора было умирать, а он еще жил… Умерла же мать Петра Аграфена Спиридоновна. Умерла скоропостижно, от разрыва сердца, на сцене, в Перми, куда выезжал ильинский театр давать представления. Она играла роль слепой нищей, которая, от истощения свалившись под забором, умирает. На этом заканчивался спектакль.

Когда на горячие аплодисменты публики подняли занавес, артистка не встала. Занавес опустили. Подумали, что она еще не успела подняться, не вышла пока из роли. Еще раз подняли занавес, и снова она не встала… Вызвали доктора, тогда-то и выяснилось…

За три дня до приезда Петра, когда он был уже в дороге, Аграфену Спиридоновну похоронили на Ильинском кладбище, рядом с могилой дочери Евлампии.

И снова Петр сидел в кабинете управляющего и, несмотря на согнувшее его горе, так внезапно свалившееся на их семью, говорил о своих делах.

После бессонной ночи, полной горестных дум, Петр еще больше ожесточился против своей подневольной жизни.

— Ну кем же, кем? Богом, что ли, определено так: одни безвольные, бессловесные рабы, другие хозяева, имеющие право купить, продать, подарить, избить и даже убить своего крепостного? И ни перед богом, ни перед людьми ответа не держат? Ну почему же, почему так?

Это был крик души.

И управляющий так же, как сделал это прежде, остановил Петра:

— У стен есть уши. — И, понизив голос, добавил: — Не тяни с расплатой за лечение молодого князя. Мальчик здоров, а сам князь плох. Садись вот туда, — он указал на небольшой стол в углу, — и пиши письмо его сиятельству. Я обещаю доставить письмо князю в его собственные руки, посланный мой — человек надежный.

Петр колебался.

— Не откладывай. Ведь и я не всегда буду сидеть за этим столом…

Волегов не знал тогда, что досидит за этим столом до самой смерти, не знал, что переживет графиню Софью Владимировну Строганову. И когда строгановское имение перейдет к старшей дочери Софьи Владимировны — Наталье Павловне, она даст доверенность на управление своему мужу Сергею Григорьевичу Строганову, но и тот в 1864 году, приехав в имение, снова назначит Волегова управляющим. Он не знал, что на его долю выпадет проведение великого акта раскрепощения крестьян в Пермском имении Строгановых. В Ильинском наделению подлежало тогда 30 389 душ крестьян. А дворовых наделом обошли…

Петр взял бумагу, обмакнул перо в чернила и стал писать:

«Ваше сиятельство! Вас смеет беспокоить известный Вам лекарь, крепостной дворовой человек графини Софьи Владимировны Строгановой Петр Яковлевич Кузнецов. В первый же день моего посещения Вас, когда я дал согласие лечить молодого князя, Вы предлагали мне деньги, от которых я отказался, ссылаясь на народное поверье, что только тот лекарь поможет больному, который будет лечить его безвозмездно.

Я знаю, что Ваш сын теперь здоров, и я согласен, Ваше сиятельство, принять за мой скромный труд то вознаграждение, которое Вы сочтете нужным определить.

Податель этого письма может и привезти мне деньги, за которые Вам, Ваше сиятельство, я буду благодарен всю жизнь».

— Ну что, Петруша, готово? — спросил Волегов.

— Готово. Но что-то так тошно на душе, что охота порвать письмо на мелкие клочья…

— Не глупи, — строго сказал Волегов. — Помни, речь идет о всей твоей жизни. Да не только твоей. Хочешь, чтобы и сын твой рабом остался?

Петр ничего не ответил.

Он думал о матери. Вспоминал ее на сцене… Бог дал ей великий дар, но осталась она в неизвестности. Крепостная актриса! Что могло быть страшнее этого?

Он тяжело переживал, что старого деда, умного, доброго, но больного, прикованного к постели, вчера увезли в богадельню. Петр обещал приехать за ним, забрать к себе… Хотя знал, вряд ли согласится Олимпиада взять старика в свой дом. Зачем он ей?

Волегов, не нарушая задумчивости Петра, взял его письмо, перечитал и остался доволен. На случай — а вдруг Петр раздумает — он положил его в стол.

— Теперь все будет зависеть от благородства его сиятельства, — сказал он и подумал: «Нет, не от благородства, а, скорей, от самодурства». Он хорошо знал князя.

В это время служащий принес управляющему пухлую папку с подшитыми в нее письмами. Волегов присел к столу, перелистал бумаги. И, отрываясь от них, сказал Петру:

— Жалобы на меня графине Софье Владимировне, точно это я придумал борьбу с раскольниками-староверами. Мне велено следить, чтобы крестили детей, иначе родителям грозит наказание до ста плетей, вот я и слежу.

— Значит, и на вас жалобы? — спросил Петр. — Хорошо, что они к вам попали.

— Пока что ко мне. Не все, конечно…

«Да, и Волегов не всемогущ», — подумал Петр. И вдруг с неприязнью вспомнил, как в народе зло говорили об управляющем, будто тот за горячее участие в ликвидации раскоха, за наказание раскольников плетьми получил архипастырскую благодарность.

В то время когда Петр был в Ильинском и горевал о смерти матери, о беспросветной судьбе деда, Олимпиада родила сына.

Его нарекли Николаем.

(Это был мой дед, Николай Петрович Кузнецов, чьей рукой испещрена третья тетрадь нашего родового дневника.)

Младенец лежал в пестрой оборчатой люльке, подвешенной к потолку, и Олимпиада, продев ногу в петлю, спускавшуюся к полу, качала его. Ребенок был неспокойный и крикливый, но как радовался, как гордился им Петр: «Сын! Первенец!»

В доме с рождением сына все стало иначе, будто бы и светлее и теплее. И жена Петру сделалась дороже и ближе. В комнатах пахло сладковато-нежным запахом ребенка, запахом жизни, покоя и счастья. Петру хотелось быть дома. Он только теперь понял ощущение дома, своего дома, своей семьи…

Даже теща и та вроде бы присмирела. Помогала Олимпиаде купать, пеленать ребенка.

Покой семьи нарушило мрачное письмо Федора Никитича. Он писал, что болен серьезно, что предчувствует близкую смерть и мечта его выйти на волю вряд ли осуществится. Денег, заработанных для этой цели, еще немного, но он их так же, как и дом в Билимбае, завещает Петру с Олимпиадой и умоляет Петра любыми путями доставать деньги для выкупа себя, семьи, внука. В конце письма он просил приехать за ним и привезти его в Билимбай. Одному жить стало не под силу.

Петр прочитал письмо жене и хотел позвать тещу, чтобы посоветоваться, но Олимпиада отрицательно покачала головой.

— Не к чему, — сказала она. — Маменька тотчас же соберется и поедет за отцовскими деньгами. Скажем ей, что с завода посылают тебя на прииски с поручением.

«И откуда в ней эта рассудительность, эта трезвость?» — подумал Петр, приглядываясь к жене.

Она сильно переменилась. Кокетливая девочка, манерная хохотушка превратилась в степенную женщину. Располнела и, кажется, стала выше, появились повелительные жесты, властный голос. Тугой узел густых волос на затылке, сменивший кудряшки, придал серьезность ее удлиненному белому лицу. Она теперь редко смеялась, даже редко улыбалась. Петр отметил, что характерным для нее стало выражение озабоченности. Светлые, чуть заметные брови часто сдвигались к переносью, и между ними залегала легкая складка. Когда-нибудь потом она станет морщинкой. Подозрительность таилась в ее холодных зеленоватых глазах, в тонких, недобро поджатых губах.

Марфа Даниловна знала все секреты дочери и зятя. Как только Олимпиада закрывала дверь в горницу, она подкрадывалась к двери, прикладывала ухо к замочной скважине. И в этот раз она выслушала письмо мужа. Вечером никуда не пошла, за ужином сидела у самовара и разливала чай. Будто бы между прочим сказала своим молодым медовым голоском:

— Думаю к Феде поехать. Душа изболелась, сон плохой про него видела. Негоже одному жить. Вы теперича и без меня управитесь.

Светлые брови Олимпиады гневно сошлись к переносью, блеснули и померкли зеленые глаза.

Марфа Даниловна глядела на дочь с издевкой, весело продолжала:

— Кому же, как не жене, при муже быть, когда бог здоровье у него отбирает? Завтра же закажу возок. Сборы у меня какие? Послезавтра поутру и в путь.

Петр подавленно молчал. Что мог он возразить теще? Зато Олимпиада, как всегда несдержанная, разразилась криком:

— Что же вы, мамаша, раньше-то не ехали? Не знали, что ли, что папаша болеет? Не раз ведь он об этом в письмах сообчал. Некогда было? В карты играли? В гостях до рассвета веселились? Ночами мужиков в мезонин приводили?

— Липа! Перестань! — ужаснулся Петр, с малых лет воспитанный в почтении к родителям.

Но Олимпиаду удержать уже было невозможно. Она криком частила какие-то непонятные слова и не замечала, что в дверях, разинув рот, стоит Агашка, а из спальни доносится истошный крик сына.

Но то, как отнеслась Марфа Даниловна к словам дочери, еще больше изумило Петра.

Она вдруг встала, одернула платье, поправила шелковый платок на плечах и, улыбаясь, сказала:

— А ты и на коленях перед мужиком ползать будешь, звать к себе — не придет, ей-богу, не придет. Один вот, — она кивнула на Петра, — такой дурак нашелся. Так не ты, а отец его окрутил. Другого такого не будет! Попомни меня — никогда не будет! Кому такая злая белобрысая крыса нужна?!

И она, играя бедрами, пересекла горницу, прихожую и стала подниматься по лестнице.

Уехала на прииски Марфа Даниловна, и вскоре пришло от нее сообщение о смерти Федора Никитича…

Похоронила она его на приисковом кладбище. Сама осталась пока жить в поселке среди старателей и беглых каторжников.

Через несколько месяцев до Петра и Олимпиады дошли слухи, что Марфа Даниловна вышла замуж за нового управляющего прииском. Живет в довольстве и холе…

В архиве села Ильинское сохранился подлинник повеления графа Сергея Григорьевича Строганова от 22 октября 1848 года.

«…За Никитою Кольцовым считается по ведомости 99 руб. 293/4 коп., которые должен платить Петр Кузнецов, наследовавший в имении Кольцова. Но в счет этого дома не взыскано ничего в 1849 январе [1] между тем Кузнецов имеет хорошее состояние и предлагал мне через Билимбаевское же управление тысячу рублей серебром за отпускную! И так открывается, что должник имеет дом в заводе и капитал; об уплате мне долга и не думает, а местное начальство, оставляя его в покое, довольствуется лишь отметкою на ведомости, не заслуживающей никакого уважения.

Поставляя на замечание таковые послабления богатому должнику, приписываю немедленно взыскать с него означенную сумму наличными, в случае же дальнейшего уклонения его взять дом Кольцова под арест и занимать под квартиры служащих.

Граф С. Г. Строганов»

Наверное, графу, в те времена уже ставшему — по жене Наталье Павловне — наследником Пермских владений Строгановых, было удивительно, откуда у его крепостного дворового человека Петра Кузнецова такие деньги.

Пожалуй, об этом судачили и в Билимбаевском управлении и во всем Билимбае. Ведь, кроме жалованья да незначительной платы за лечение, дохода у Петра не было.

Кто же мог знать ту давнюю историю в Петербурге, когда Петр Кузнецов вылечил сына князя? Кто мог знать, что, отказавшись в свое время от платы, Петр позже попросил у князя деньги, и просьба его осталась без ответа? Однако через несколько лет после смерти князя Петр все же деньги получил. Кто вспомнил о крепостном лекаре? Кто щедро расплатился за его великую услугу?

В дневнике есть только краткая, сухая запись:

«Деньги на выкуп из крепости у меня теперь есть. Труд мой оплачен».

Перед этой страницей вырвано не менее десяти листов.

Но тайное, спрятанное под семью замками порой становится явным.

Перебирая материалы в одном из архивов, я обратила внимание на заметку в газете «Мануфактурные и горнозаводские известия», в которой поминается, что в 1848 году сын князя N. посетил Билимбаевский завод.

И мысленно я восстановила несколько страниц, уничтоженных в дневнике моего прадеда…

…Уже не хотелось и вспоминать о тех надеждах, которые по молодости лет когда-то связывал Петр с деньгами князя. Надежда окончательно рухнула, когда до него дошли слухи о смерти князя.

А время шло.

Однажды Петр сидел за столом в канцелярии завода и вдруг услышал произнесенное в комнате: «Его сиятельство». Петр подумал вначале, что это игра его воображения. Но имя князя отчетливо произнес второй помощник бухгалтера Антон Петрович.

— А ты и не знаешь, — сказал он, — какой именитый гость у нашего начальства? — и повторил имя молодого князя.

У Петра задрожали руки. Первая мысль была — не упустить случай, сейчас же пойти к князю и поговорить о деньгах. Но тут же пришло другое решение: князь, возможно, не знает о разговоре с его отцом, об обещании старого князя? И получится, что Петр вымогает… Нет, он никогда не унизится! В нем, как в каждом человеке, живет чувство человеческого достоинства. Природа отпускает этот дар каждому — будь он сиятельством или крепостным, ученым или безграмотным. В суете жизни, случается, человек теряет его, но Петр сберег этот дар как святыню. И горд этим.

И все же, когда кончился рабочий день, Петр медлил уходить. Он ждал чуда. Но чуда не произошло.

Петр вернулся домой и ни о чем не рассказал Олимпиаде. Но он был в таком состоянии, что она несколько раз с беспокойством спросила:

— Ты захворал? Ты кого-то ждешь? У тебя на службе плохо?

— Нет, не жду никого. Здоров. Плохого ничего нет. — И, помолчав немного, он все же сказал с тоской в голосе: — Знаешь, Олимпиада, я жду чуда!

Олимпиада Федоровна мелко-мелко закрестилась: боже мой, рехнулся мужик!

И в это время раздался тихий стук в дверь.

Петр посмотрел на жену странным взглядом, одернул рубашку, пригладил волосы и пошел открывать.

В темноте он разглядел высокого молодого человека в городской одежде. А когда тот вошел в прихожую, узнал его: то же милое, доброе лицо, те же серьезные, страдальческие черные глаза, до боли в сердце напомнившие ее глаза…

— Ну что, Петр, узнаешь?

— Узнаю, ваше сиятельство, — склонился Петр в низком поклоне.

Олимпиада изумленно глядела на пришельца.

— Удивлен?

— Удивлен, — признался Петр и, овладев собой, протянул руки, чтобы принять одежду князя. — Проходите. Я так счастлив видеть вас, ваше сиятельство…

Олимпиада бросилась наводить порядок в горнице.

— Это моя жена Олимпиада Федоровна, — остановил ее Петр.

Олимпиада низко поклонилась. А потом быстро собрала разбросанную детскую одежду, игрушки, утащила в спальню. И, как это умеет женщина, через несколько минут вышла преображенная: в новом платье, ботинках, тщательно причесанная.

— Может быть, чайком не побрезгуете? — несмело спросила Олимпиада. Но ответа не было, и она пошла в кухню ставить самовар.

А гость уже сидел на скамье у стола — красивый, спокойный, уверенный… Уверенность — вот что особенно отличало его от здешних людей. И как же она, эта уверенность, украшала человека!

Казалось, князь понял мысль Петра и сказал ему проникновенно:

— Все это дал мне ты, Петр! Не считай меня неблагодарным. Я просто был мал. И только недавно я узнал, что отец так и остался твоим должником… Я не специально сюда ехал, Петр. Я мог бы послать нарочного, но ехал я почти мимо. И мне захотелось увидеть тебя. Знаешь, мое воображение последние годы захватили жены декабристов. Просто в голове не укладывалось, как можно было бросить Петербург, роскошь, почет и поехать за мужьями в ссылку — в Сибирь. Мне захотелось повидать этих женщин. Убедиться, что они действительно есть на свете. Повидать их мужей. Сказать им, что они счастливы, когда подле них такие женщины. Свернуть в Билимбай было не так далеко. Я сделал вид, что заинтересовался заводом.

На скамье подле князя лежала туго набитая кожаная папка. Он не стал поднимать ее, только подвинул в сторону Петра.

— Вот это твое. Я прикинул: на что потребовались бы тебе деньги больше всего? И решил — на волю! Я просил уточнить, сколько может стоить воля для троих членов семьи. Мне назвали цифру в три тысячи серебром. Здесь эти три тысячи. Твои три тысячи, Петр!

Олимпиада, слыша разговор в горнице, схватилась за сердце. Она вбежала, рухнула в ноги князю, принуждая и мужа стать на колени.

Но князь поднял плачущую Олимпиаду, усадил рядом Петра и сам, взволнованный не менее их, сказал:

— За что же? Мы всего-навсего квиты. Ничего же не произошло. Просто в ваших глазах мы с отцом остались порядочными людьми. Это же естественно. Человек должен быть порядочным. Вот поехать за мужем в Сибирь, оставив все, — это подвиг. Этому можно поклониться в ноги. и я это сделаю, поклонюсь.

Сколько же радости, сколько света и надежд принес этот юноша в дом Петра в тот вечер!

— Знаете, ваше сиятельство, мы, мальчишки, в детстве одолжим, бывало, у взрослых медяшку и играем, подбрасываем кверху — как упадет? Что сверху будет: орел или решка? Удача или неудача? Я думал, что всегда будет у меня решка. А вот выпал орел!

В Ильинском архиве хранится подлинник повеления графа С. Г. Строганова.

Письмо от ноября месяца 1850 года за № 179 главному управляющему Пермским неразделенным имением.

Вследствии представления Вашего… (от 19 августа сего года за № 470) об отпуске на волю билимбаевского служащего Петра Яковлевича Кузнецова даю вам знать, что я согласен с отпуском его с тем, однако, чтобы он внес в экономию нашу: за увольнение 900 руб. серебром, за долг деда его (по жене) Никиты Кольцова 99 руб. 29 коп. серебр. и за платеж в казну податей за 18 лет по 1 р. 463/4 коп. серебром в год, ибо Кузнецов записан в новую ревизию, кроме того, чтобы он внес за себя банковский долг, сколько будет причитаться. За чем главное управление обязано наблюсти и о сумме, какая будет Кузнецовым заплачена при засвидетельствовании отпускной, донести главной конторе, на каковой случай, препровождая при сем к вам отпускную Кузнецову, я поручаю вам распорядиться о взыскании с него при выдаче оной всех вышеупомянутых денег, следующих в господскую экономию.

На обратной стороне этого документа записано:

Повеление сие и при нем отпускная Кузнецову передаются в главное управление с тем, чтобы оно дало знать через кого следует Кузнецову о присылке сюда отпускной и новых условиях его сиятельства и потребовало бы с него деньги, что причитаются согласно повеления сверх полученной уже от него 1 тысячи руб. сереб. Также объявить Кузнецову, что свидетельствование отпускной в Пермской палате уголовного гражданского суда должно быть с его стороны, а не со стороны управления, он должен хлопотать или самолично, или поручить кому хочет.

Главный управляющий В. Волегов

22 ноября 1850 г. Ильинское.

И дальше:

Правление гр. С. Г. Строганова с 1848 г. по 1851 г. Письмо от 25 ноября 1850 г. Москва.

Главноуправляющему Пермским неразделенным имением.

Предоставленные служителем Петром Кузнецовым 1000 руб. серебром за увольнение его из крепости предлагаю вам перевести в Билимбаевское управление в счет суммы, назначенной в сем заваре на окончательное устройство Билимбаевских переведенцев.

Граф С. Г. Строганов

В дневнике моего прадеда записано:

«С неизъяснимою радостью, полный благодарностью к всевышнему и моему доброму святителю и чудотворцу Петру давно желаемую отпускную я, наконец, 22 числа генваря 1851 года получил вечером в 7 часов. Радость моя была неописуема».

Я представляю этот зимний день. Этот час, о котором несмело и тайно мечтал Петр Яковлевич, будучи еще мальчишкой, о котором мечтал юношей и мечтал, став уже семейным человеком. Какой же прекрасной, многообещающей показалась ему жизнь в это мгновение. Он стал вольным! Он мог делать все, что хотел! Он верил в свои силы! Он был счастлив!

1979 г.

«А душу твою люблю…»

Повесть о Наталье Николаевне Пушкиной

Подлинные письма и факты. Предположения. Раздумья

Гляделась ли ты в зеркало и уверилась ли ты, что с твоим лицом ничего сравнить нельзя на свете, — а душу твою люблю я еще более твоего лица.

А. С. Пушкин — жене из Павловского

Шел 1863 год. С деревьев на мокрую землю медленно падали последние листья. Они цеплялись за голые ветви, как за единственную надежду продлить жизнь. А безжалостный, холодный дождь, редкий, но крупный, сразу же впечатывал их в землю, как в могилу.

Жухлая трава, прихваченная инеем, жалко клонилась в прощальном поклоне. Солнце, не доброе и не щедрое, пряталось за раздраженными сизыми тучами. Плакал ветер, бессильно бросаясь в окна петербургской квартиры Ланских, где умирала Наталья Николаевна.

Она лежала на кровати с откинутым пологом, под голубым шелковым одеялом, на высоко поднятых подушках, отороченных кружевами, протянув вдоль тела бессильные руки, и ее белое-белое исхудавшее лицо, с трагическим изломом левой брови и чуть косящим загадочным взглядом, устремленным теперь в неведомое для окружающих, как и прежде, было прекрасно.

Она не верила в то, что умирает. Даже приезд всех детей ее и Пушкина, кроме Натальи, которая находилась за границей, не убеждал в этом. Последние годы она часто болела. Ее нездоровье началось с судорог в ногах, точно таких же, как тогда, когда умирал Александр Сергеевич. Малейшие неприятности, связанные с детьми и мужем, Петром Петровичем Ланским, она переживала во много раз тяжелее, чем прежде. Для нее была трагедией неудавшаяся личная жизнь младшей дочери ее и Пушкина, Натальи, и то, что старшая, Мария, в свои двадцать восемь лет была еще не замужем.

Началась бессонница. Ночами тихонько, чтобы не разбудить мужа, она соскальзывала с постели и босая, в одной рубашке прокрадывалась из спальни в столовую, там бросалась на диван и, вцепившись зубами в платок, старалась заглушить сотрясающие ее рыдания. Потом она подолгу стояла у окна, смотрела на спящие петербургские дома с темными окнами, а на рассвете уходила в свою маленькую молельню, застланную ковром, увешанную образами, вставала на колени и шептала: «Боже! За что ты наказываешь меня?»

Она вспоминала всю свою жизнь с детства до последнего дня. «Нет, никогда, никому сознательно я не делала плохого… Может быть, ты, господь, наказываешь меня за второе замужество? Но семь лет я выполняла данный себе обет. А Пушкин, умирая, велел блюсти траур всего лишь два года…»

К бессоннице примешивалась гнетущая тоска, охватывала порой до мучительной физической боли. Иногда хотелось закричать или сделать что-то с собою, чтобы не жить, не страдать бессонницей. Но она знала, что такие мысли — великий грех, понимала, какое горе принесла бы детям, мужу, родным, и жила, стараясь скрыть от всех свое состояние.

Все чаще и чаще жизнь сама по себе казалась ей бессмысленной и жестокой, сердце изнывало тоской за родных, обреченных на страдания. О внучатах своих она думала в такие мгновения с отчаянием: представляя огромный, страшный мир, в который вот-вот бросит их судьба.

Наталья Николаевна лечилась за границей, болезнь сваливала ее вновь, но она все-таки поднималась и жила. Казалось, и теперь все будет так же.

Несколько лет тому назад по совету врачей Петр Петрович Ланской решил отправить жену на воды, хотя и знал, что ради себя она не оставит семью.

Вечером по тайной договоренности задержался домашний врач Ланских. На диване сидела Наталья Николаевна, усталая, исхудавшая, равнодушная ко всему, что происходило в столовой. Мария и Александра играли в шахматы в углу, за круглым столиком. Ланской разговаривал с врачом, пожилым, добродушным и настолько грузным, что, казалось, тело свое он с трудом втиснул между двух ручек кресла.

— Вот послушай, Таша, что думает Порфирий Андреевич, — сказал Петр Петрович.

Наталья Николаевна затушила пахитоску в хрустальной пепельнице и неторопливо повернула к мужчинам бледное, изможденное лицо.

— Я думаю, Наталья Николаевна, что мадемуазель Марии неплохо бы провести какое-то время в Годесберге, попринимать ванны. Да и вам такое лечение пошло бы на пользу. Эти лечебные воды были известны еще древним римлянам. Проверено, как видите, временем.

— Маменька! Поехали! — с восторгом воскликнула Мария, смешав на шахматной доске фигуры.

— А я? — надувая губки, спросила Александра.

— Ну и ты, разумеется, тоже, — поспешно ответил отец, опасаясь, как это часто случалось, капризной вспышки его старшей дочери.

— За совет спасибо, Порфирий Андреевич, — с мягкой улыбкой сказала Наталья Николаевна доктору, мысленно прикидывая, сколько же будет стоить такая поездка, — мы подумаем.

И все же, как ни сопротивлялась Наталья Николаевна, Петр Петрович настоял, чтобы она с Машей, Александрой и своей старшей сестрой, Александрой Николаевной, которая с 1834 года всегда находилась при ней, поехала лечиться за границу.

Наталья Николаевна, видимо, страдала истощением нервной системы и переутомлением, хотя точный диагноз не был поставлен и за границей. Она писала мужу:

«Уверяю тебя, как только сколько-нибудь серьезно заболеешь, теряешь всякое доверие в медицинскую науку. У меня были три лучших врача и все разного мнения».

Из Бонна и Берлина Наталья Николаевна с семейством переехала в курортный городок Годесберг и поселилась в недорогом отеле. Она принимала ванны, пыталась любоваться природой, совсем не такой, как в родном Полотняном заводе или на петербургских дачах, старалась развлекать себя новыми знакомствами. Но тоска не отступала, и она писала мужу:

«В глубине души такая печаль, что я не могу ее приписать ничему другому, как настоящей тоске по родине».

«Родина, — думала Наталья Николаевна потом, вспоминая ту поездку, — какая бы она ни была, для меня всю жизнь была священна. Вряд ли я могла бы жить вне своей родины, как мои сестры».

Из Годесберга она писала:

«…личности, сидящие с нами за табльдотом, мало интересны, придется мне исправить эту ошибку. Мы, оказывается, были в обществе ни много, ни мало как принцев. Два принца… учатся в Боннском университете, старший из них — наследный принц. С ними еще был принц Липп-Детмольдский. Что касается этого последнего, то уверяю тебя, что Тетушка, рассмотрев его хорошенько в лорнетку, не решилась бы взять его и в лакеи… Эти дураки были бы очень удивлены, найдя в Петербурге такую роскошь, о какой не имеют и представления, и общество несравненно более образованное, чем они сами».

В 1862 году здоровье Натальи Николаевны стало еще хуже. К бессоннице и тяжелому настроению прибавился кашель. Ночи напролет она сидела в постели, опираясь на подушки, и засыпала только под утро. Уже без особых уговоров она провела зиму в Ницце, и ей полегчало. Окончательно здоровье ее было подорвано после поездки в Москву. Родные и близкие знакомые уговаривали не ездить. Но как же могла она оставаться в Петербурге, когда ее ждали на крестины внука, которого сын Александр в честь великого деда назвал Александром. Надо было посмотреть на младенца, сердцем матери порадоваться теплому уюту семьи сына, который женился на Софье Александровне Ланской — племяннице мужа Натальи Николаевны. Столько было тогда хлопот, связанных со свадьбой! Брак долго не разрешали, считая жениха и невесту родственниками. С просьбой об этом браке Наталья Николаевна обращалась к императору. Тогда она еще могла сделать это…

Брак оказался счастливым, не то что у дочери Натальи, которая разошлась с мужем, имея трех крошек-детей. Больше года сопротивлялась Наталья Николаевна браку Натальи с Михаилом Леонтьевичем Дубельтом, ей не хотелось отдавать за него дочь потому, что он был сын всесильного жандарма, и потому, что жених был старше на четырнадцать лет, и, главное, потому, что все говорили о тяжелом характере Михаила Леонтьевича, о его увлечении карточной игрой. Но дочь все же настояла на своем.

Тоска за дочь истомила Наталью Николаевну, горькие мысли не покидали ее, но выхода из создавшегося положения она не видела. Двое Натальиных малюток теперь здесь, у Ланских. Только дочь Анну отец не отдавал Наталье, а так как служба его была связана с частыми поездками за границу, он возил всюду с собой и дочь.

Как-то в горькую минуту отчаяния Наталья Николаевна детям сказала, чтобы потом… письма к ней Александра Сергеевича, которые хранятся у сына Александра, были переданы Наталье Александровне — это наследство дорогое. Знала бы Наталья Николаевна, что пройдут годы, и ее Таша, возвратившись на родину, выйдет замуж за приехавшего в Россию принца Николая Вильгельма Нассаусского! А перед венчанием ей будет пожалован титул графини Меренберг.

Но не дано человеку предвидеть будущее. Лежит Наталья Николаевна под голубым одеялом, по подушке разметались ее несобранные темные с проседью волосы. Часто приходит полузабытье. А в иные минуты ярким видением проносится прошлое. Вся жизнь. И особенно одно воспоминание неотвязно всплывает в памяти.

Тогда серое, серое петербургское утро, с ветром и мокрым снегом, сизое, угрожающее небо, нависшее над потемневшими домами, сменилось ясным холодным днем. Наталья Николаевна поехала за старшими детьми, которые были у княгини Мещерской — близкого друга Пушкиных. Обычно вещее сердце Натальи Николаевны в тот день не чуяло беды. Не заметила она и того, как, чуть свернув в сторону, ее сани пропустили встречные, в которых ехал Пушкин с Данзасом. Сердце-вещун и тут смолчало…

Александра Сергеевича ждали к обеду, а он опаздывал. Уже давно был накрыт стол. Из детской доносились мягкие удары мяча, грохот падающих игрушек, иногда голос няни.

Александра Николаевна, сбросив туфли, уютно устроилась в кресле в будуаре сестры, а та вспоминала со смехом, как вчера на балу у графини Разумовской сразилась в шахматной игре с иностранцем, о котором шла слава как о большом мастере, и обыграла его.

…Они сели за шахматный столик в небольшой комнате, друг против друга. Иностранец, пораженный красотою своей партнерши, некоторое время бездумно любовался ею. Потом опомнился и, быстрым, самоуверенным взглядом окинув окружавших их гостей, поглядывая на прекрасную русскую женщину, рискнувшую соревноваться с ним в шахматном искусстве, сказал снисходительно: «Ну что же, мадам, начнем?»

Наталья Николаевна молча кивнула.

И они начали играть. Когда он проиграл, графиня Разумовская, смеясь, сказала гостю: «Вот какие наши русские женщины!»

…И опять смолчало сердце-вещун. А в это самое время на Черной речке смертельно раненного Пушкина секунданты вели к саням.

В тревоге за приемного сына примчался к месту дуэли барон Геккерн. Пушкин не знал, что к дому привезли его в карете врага.

Наталья Николаевна подошла к окну и, узнав остановившуюся подле их дома карету Геккерна, в негодовании подозвала слугу:

— Передайте барону, что я не могу его принять.

Она возвратилась в будуар, собираясь рассказать сестре, что старик Геккерн, несмотря ни на что, снова приехал в их дом. Но вдруг сестры услышали поспешные шаги. «Это не шаги Александра Сергеевича», — подумала Наталья Николаевна, и в первый раз за этот день в тревожном предчувствии замерло ее сердце.

Александра Николаевна тоже прислушалась и побледнела. Она одна знала об оскорбительном письме Пушкина барону Геккерну, посланном вчера.

Пушкин писал:

«Барон!

Позвольте мне подвести итог тому, что произошло недавно. Поведение вашего сына было мне известно уже давно и не могло быть для меня безразличным. Я довольствовался ролью наблюдателя, готовый вмешаться, когда сочту это своевременным. Случай, который во всякое другое время был бы мне крайне неприятен, весьма кстати вывел меня из затруднения: я получил анонимные письма. Я увидел, что время пришло, и воспользовался этим. Остальное вы знаете: я заставил вашего сына играть роль столь жалкую, что моя жена, удивленная такой трусостью и пошлостью, не могла удержаться от смеха, и то чувство, которое, быть может, и вызвала в ней эта великая и возвышенная страсть, угасло в презрении самом спокойном и отвращении вполне заслуженном.

Я вынужден признать, барон, что ваша собственная роль была не совсем прилична. Вы, представитель коронованной особы, вы отечески сводничали вашему сыну. По-видимому, всем его поведением (впрочем, в достаточной степени неловким) руководили вы. Это вы, вероятно, диктовали ему пошлости, которые он отпускал, и нелепости, которые он осмеливался писать. Подобно бесстыжей старухе, вы подстерегали мою жену по всем углам, чтобы говорить ей о любви вашего незаконнорожденного или так называемого сына; а когда, заболев сифилисом, он должен был сидеть дома, вы говорили, что он умирает от любви к ней; вы бормотали ей: верните мне моего сына.

Вы хорошо понимаете, барон, что после этого я не могу терпеть, чтобы моя семья имела какие бы то ни было сношения с вашей. Только на этом условии согласился я не давать хода этому грязному делу и не обесчестить вас в глазах дворов нашего и вашего, к чему я имел и возможность и намерение. Я не желаю, чтобы моя жена выслушивала впредь ваши отеческие увещания. Я не могу позволить, чтобы ваш сын, после своего мерзкого поведения, смел разговаривать с моей женой, и еще того менее — чтобы он отпускал ей казарменные каламбуры и разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец.

Итак, я вынужден обратиться к вам, чтобы просить вас положить конец всем этим проискам, если вы хотите избежать нового скандала, перед которым, конечно, я не остановлюсь.

Имею честь быть, барон, ваш нижайший и покорнейший слуга.

26 января 1837 г. Александр Пушкин».

А за два дня до этого Александра Николаевна писала брату Дмитрию в Полотняный завод:

«Все кажется довольно спокойным. Жизнь молодоженов идет своим чередом, Катя у нас не бывает; она видится с Ташей у Тетушки и в свете. Что касается меня, то я иногда хожу к ней, я даже там один раз обедала, но признаюсь тебе откровенно, что я бываю там не без довольно тягостного чувства. Прежде всего я знаю, что это неприятно тому дому, где я живу, а во-вторых, мои отношения с дядей и племянником не из близких… Катя выиграла, я нахожу, в отношении приличия, она чувствует себя лучше в доме, чем в первые дни: более спокойна, но, мне кажется, скорее печальна иногда. Она слишком умна, чтобы это показывать и слишком самолюбива тоже; поэтому она старается ввести меня в заблуждение, но у меня, я считаю, взгляд слишком проницательный, чтобы этого не заметить».

В письмо это были вложены две неисписанные страницы почтовых листков. На обоих в середине написано:

«Не читай этих двух страниц, я их нечаянно пропустила и там, может быть, скрыты тайны, которые должны остаться под белой бумагой».

Дальше, на следующем листке, Александра Николаевна продолжала:

«Что касается остального, то что мне сказать? То, что происходит в этом подлом мире, мучает меня и наводит ужасную тоску. Я была бы так счастлива приехать отдохнуть на несколько месяцев в наш тихий дом в Заводе».

Дверь открылась без предупреждения, и возникший в ее проеме Константин Карлович Данзас в расстегнутой верхней одежде, взволнованно проговорил прерывающимся голосом:

— Наталья Николаевна! Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Александр Сергеевич легко ранен…

Она бросается в прихожую, ноги ее не держат. Прислоняется к стене и сквозь пелену уходящего сознания видит, как камердинер Никита несет Пушкина в кабинет, прижимая к себе, как ребенка. А распахнутая, сползающая шуба волочится по полу.

— Будь спокойна. Ты ни в чем не виновна. Все будет хорошо, — одними губами говорит Пушкин и пытается улыбнуться.

Потом были ночи и дни, но когда была ночь и когда день, — она не знала. Не знала с той поры, когда ее самое потряс ее же безумный крик: «Пушкин! Ты будешь жить!» — и его лицо — величественное, спокойное и прекрасное, какого она не знала в прежней его жизни.

Иногда она приходила в сознание, видела тетушку Екатерину Ивановну Загряжскую, с багровыми пятнами на щеках, видела свою близкую приятельницу Юлию Павловну Строганову в слезах, с опухшими глазами, видела Веру Федоровну Вяземскую. Мелькнули в сознании Владимир Иванович Даль, доктор Пушкиных Иван Тимофеевич Спасский, придворный доктор Арендт, склоняющиеся над ней.

Графиня Дарья Федоровна Фикельмон — приятельница Пушкиных, жена австрийского посланника при короле обеих Сицилий — писала тогда:

«Несчастную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое ее, казалось, неудержимо влекло мрачное и горькое отчаяние».

Наталья Николаевна первый раз заплакала, когда привели детей, испуганно жавшихся друг к другу, не понимавших, что случилось с матерью и что происходит вокруг. Еще бы! Ведь Сашеньке, белокурому любимцу Пушкина, всего четвертый год; Машеньке, как две капли воды похожей на отца и курчавыми волосами и глазами в голубизну, — только четыре; толстощекому кудрявому Гришеньке — еще нет и двух, а восьмимесячную Ташу, беленькую, похожую на ангела, изображаемого на стенах церквей, держит на руках осунувшаяся, потрясенная Александра Николаевна.

— Азинька! — заломила руки Наталья Николаевна. — Азинька! Как же мы теперь без него? Что же теперь я?!

Она не знала, что в эти дни народ толпился не только в прихожей, но и во дворе, у дома и на улице. Не знала, что петербуржцы брали извозчиков, давая им адрес: «К Пушкину!» А Жуковский на дверях вывешивал бюллетень состояния здоровья Александра Сергеевича.

«Так принять смерть мог только Пушкин, это одна из сверхчеловеческих особенностей, из которых складывался гений», — думает теперь Наталья Николаевна, вспоминая тот день, 27 января 1837 года.

Накануне Пушкины поехали на бал к графине Разумовской. Было весело. В разгаре танцев Наталья Николаевна как-то вскользь заметила, что Пушкин танцевал несколько раз. Это ее удивило и обрадовало. Последнее время он не танцевал на балах и был мрачен… Он всегда-то на балах вел себя так, точно отбывал повинность, будто попал совсем не в свое общество. В небольшой же компании близких друзей не было никого веселее, остроумнее, интереснее его. Как любила Наталья Николаевна эти незабываемые встречи с друзьями!

На том последнем балу у Разумовской Наталья Николаевна слышала, как Пушкин просил Вяземского прислать очередную статью в «Современник». А потом она узнала, что, занимаясь деловыми разговорами и танцуя с дамами, он еще и тайно ото всех искал секунданта для завтрашней дуэли…

Ночью к Пушкину приезжал секундант Дантеса д'Аршиак и передал вызов на дуэль. Он был подписан Геккерном, а внизу — приписка Дантеса: «Читано и одобрено мною».

Пушкин принял вызов.

Наталья Николаевна, утомившись на балу, крепко спала и ничего не слышала.

До 11 часов утра Пушкин работал, затворившись в кабинете. Читал сочинения Ишимовой. Написал ей письмо. В 11 часов позавтракал в одиночестве, потому что все завтракали раньше и уже разбрелись по комнатам.

Наталья Николаевна в своем будуаре подписывала счета. Она рассеянно перечитала их, не стала подсчитывать. Остановилась только на фразе: «Оплачено 222 рубля. Остается долга 314». Обмакнула перо в чернильницу, подписала: «Наталья Пушкина». И прислушалась: Александр Сергеевич был необычно весел, ходил по комнате и пел. В 12 дня она по голосу узнала, что приехал библиотекарь Цветаев. Из кабинета доносилась оживленная беседа. Дважды приносили письма. Наталья Николаевна не знала, что были они от секунданта Дантеса. Так она и сидела, подписывала счета и с улыбкой думала, что всегда быстрее, чем Пушкин, могла сосчитать большие суммы. Муж обычно удивлялся и говорил:

— У тебя, верно, немалые способности к математике. Вообще мужские способности — шахматистка, наездница… — И вспоминал, как в Лицее, когда преподаватель математики вызывал его к доске, он долго маялся с непонятными цифрами, не зная, что с ними делать. И когда тот с нетерпением спрашивал: «Ну, что в итоге, господин Пушкин?» — наугад отвечал: «В итоге нуль». — «У вас, господин Пушкин, на моих уроках все кончается нулем. Садитесь и пишите стихи!»

В 12.30 Пушкин вышел на лестницу, но, видимо, почувствовал, что на улице холодно, вернулся и вместо бекеши надел шубу.

«…Так принять смерть мог только Пушкин», — снова думает Наталья Николаевна.

Умирая, он просил составить список долгов и подписал их. Он попросил Данзаса при нем сжечь какую-то бумагу. Он вынул из поданной ему шкатулки перстни и раздал их друзьям. Данзасу — с бирюзой, тот, что подарил ему когда-то лучший друг Нащокин, подарил со значением, чтобы кольцо это спасало от несчастий; Жуковскому — кольцо, когда-то подаренное графиней Воронцовой.

Он в эти последние часы думал не о себе, не о страшной загадочности смерти, а о детях, о Наталье Николаевне. Доктора поражались его мужеству. Друзья говорили ей потом, что в те моменты Пушкин сотворил с ними чудо: он примирил их со смертью.

Умирая, он просил передать Николаю I его просьбу заступиться за Данзаса, принимавшего участие в дуэли. Он любил Данзаса за его удивительную храбрость и хладнокровие, ценил его остроты и детскую беспечность, его пренебрежение к благам жизни. А вину свою перед другом он чувствовал остро в минуты смерти.

Князь П. А. Вяземский писал Д. В. Давыдову:

«Еще сказал и повторил несколько раз Арендт <придворный врач> замечательное и прекрасное утешительное слово об этом несчастном приключении: „Для Пушкина жаль, что он не был убит на месте, потому что мучения его невыразимы; но для чести жены его — это счастье, что он остался жив. Никому из нас, видя его, нельзя сомневаться в невинности ее и в любви, которую к ней Пушкин сохранил“.

Эти слова в устах Арендта, который не имел никакой личной связи с Пушкиным и был при нем, как был бы он при каждом другом в том же положении, удивительно выразительны. Надобно знать Арендта, его рассеянность, его привычку к подобным сценам, чтобы понять всю силу его впечатления. Стало быть, видимое им было так убедительно, так поразительно и полно истины, что пробудило и его внимание и им овладело».

А вот свидетельство княгини Е. Н. Мещерской-Карамзиной:

«Посреди самых ужасных физических страданий (заставивших содрогнуться даже привычного к подобным сценам Арендта) Пушкин думал только о жене и о том, что она должна была чувствовать по его вине. В каждом промежутке между приступами мучительной боли он ее призывал, старался утешить, повторял, что считает ее неповинною в своей смерти и что никогда ни на одну минуту не лишал ее своего доверия и любви».

И еще, ее же:

«В течение трех дней, в которые его тело оставалось в доме, множество людей всех возрастов и всякого звания беспрерывно теснились пестрою толпою вокруг его гроба. Женщины, старики, дети, ученики, простолюдины в тулупах, а иные даже в лохмотьях, приходили поклониться праху любимого народного поэта. Нельзя было без умиления смотреть на эти плебейские почести, тогда как в наших позолоченных салонах и раздушенных будуарах едва ли кто-нибудь и сожалел о краткости его блестящего поприща. Слышались даже оскорбительные эпитеты и укоризны, которыми поносили память славного поэта и несчастного супруга, с изумительным мужеством принесшего свою жизнь в жертву чести, и в то же время раздавались похвалы рыцарскому поведению гнусного обольстителя и проходимца, у которого было три отечества и два имени».

…Худощавая, немолодая женщина Констанция — воспитательница детей Ланских, добрый друг Натальи Николаевны — склоняется над больной и осторожным движением промокает полотенцем холодный пот на ее лбу.

— Констанция, — говорит Наталья Николаевна, — его внес тогда, как ребенка, Никита… Его верный дядька, Козлов Никита Тимофеевич. С детских лет он был около Александра Сергеевича. Умел играть на гитаре, на балалайке, сам сочинял стихи на темы народных сказок… Пушкин любил его, Констанция. Очень любил. Однажды Корф, соученик Пушкина по Лицею, ударил дядьку палкой, и Пушкин вызвал Корфа на дуэль. К счастью, дуэль не состоялась…

Констанция снова склоняется над Натальей Николаевной. Жалостливо глядит на нее большими, часто мигающими черными глазами.

— Сыщик Фогель, — продолжает чуть слышно Наталья Николаевна, — попытался подкупить дядьку, чтобы тот дал ему почитать стихи Пушкина. Но Никита все рассказал Александру Сергеевичу… Никита вместе с Тургеневым вез гроб Пушкина в Святогорский монастырь. Ехал, обняв гроб, покрытый рогожей. Гроб, Констанция, обит был алым бархатом… Ехали в зимнюю стужу… Александр Иванович Тургенев рассказывал мне потом, что Никита не ел и не пил, не отходил от гроба своего барина… А когда после похорон Пушкина он возвратился в Петербург, то на коленях умолял опекунский совет взять его в опеку рассыльным. И его взяли. Поняли, что сердце старика не будет спокойным, если он не станет делать хотя бы что-то для семьи Пушкина.

Наталья Николаевна закрывает глаза, лежит молча, не выпуская из своей ладони руку Констанции, и та стоит перед кроватью в неудобной позе, склонившись, олицетворяя своей фигурой живое сострадание.

— И так же любила его няня Арина Родионовна. Как горевал Александр Сергеевич, когда она умерла. Я даже помню, Констанция, ее письмо, писанное под диктовку. Вот послушай: «Вы у меня беспрестанно в сердце и на уме. И только когда засну, то забуду вас… Я вас буду ожидать и молить бога, чтобы он дал нам свидеться… Приезжай, мой ангел, всех лошадей на дорогу выставлю… Остаюсь вас много любящая няня ваша Арина Родионовна». А какие сказки она рассказывала! У нее было четверо детей. Александр Сергеевич знал всех. Арина Родионовна была крепостная Ганнибалов. А потом ей дали вольную, но она все равно осталась у Пушкиных, нянчила Ольгу, Александра, Льва… Дядька Никита был женат на дочери Арины Родионовны Надежде Федоровне… А когда Пушкин возвратился из ссылки, из Михайловского, то Арину Родионовну взяла к себе его сестра — Ольга Сергеевна. Она вышла замуж против воли родителей: тайно обвенчалась с Павлищевым. Пушкин этот ее поступок называл «шалости Ольги…».

Наталья Николаевна забывается, разжимает руку Констанции, и ей снова вспоминается: Москва, вьюжный февраль 1831 года, церковь Большого Вознесения на Никитской улице. Она в венчальном платье, с длинным шлейфом; прозрачная фата ниспадает с головы, украшенной белыми цветами, скользит по открытым плечам на спину. Как она хороша, это чувствуется по восторженным взглядам родных и знакомых, собравшихся здесь. А Пушкин — тот ничего не замечает, кроме нее. Встретится с ее взглядом горящими голубыми глазами, и читает Наталья Николаевна в них счастье безграничное, любовь безудержную. И у Натальи Николаевны сердце замирает от счастья и какого-то неясного страха перед будущим. Она любит Пушкина. Она горда тем, что он — знаменитый русский поэт — выбрал ее подругою жизни.

Они меняются кольцами. Кольцо Пушкина падает, катится по ковру. Он поспешно наклоняется поднять его, и свеча в его левой руке гаснет, а с аналоя, который он задел, падают крест и Евангелие. Наталья Николаевна видит, как смертельной бледностью покрывается его лицо.

Такой же бледностью, думает она, как в самый последний день…

В квартире Ланских мертвая тишина. В гостиной собралась вся семья. Все в трагическом ожидании. Взрослые молчат, если перебрасываются словами, то тихо, вполголоса. Двери всех комнат распахнуты. Через анфиладу комнат видна дверь в спальню, где лежит больная. Врачи не скрывают от родных, что положение ее крайне серьезно: тело уже безвольно, а дух борется до удивления. Горячая материнская любовь, нежность к мужу, жалость дают ей силы. Не случайно же потом Александра Николаевна скажет о своей сестре, что у Натальи Николаевны была горячая, преданная своим близким душа!

В гостиной все дети Пушкиных, кроме Натальи. Вызванный из Москвы нарочным Александр Александрович, полковник в отставке; приехавший из Михайловского Григорий Александрович, ротмистр, адъютант командира гвардейского корпуса; только что прибывшая из тульского имения и еще не опомнившаяся от того, в каком виде застала мать, Мария Александровна Гартунг. Здесь все три девушки, дочери Ланских; Александра, Софья, Елизавета и сам генерал Ланской — заметно постаревший и поседевший за эти дни, как-то сразу потерявший свою военную выправку.

Наверху под приглядом нянюшки — переселенные теперь в самую отдаленную комнату маленькие внуки, дети Натальи Александровны, Леонтий и Наталья. Оттуда в эту мертвую тишину гостиной иногда доносятся неясные звуки: детский говорок, смех или плач, свидетельствующие о том, что жизнь идет по своим законам. А здесь — все в мучительном ожидании непоправимого человеческого несчастья.

Слуги бродят тоже как потерянные. В доме беспорядок, точно семья собралась к выезду.

Младшая, Лизонька, — с печальным, похудевшим и заострившимся личиком, с темными подглазьями от бессонных ночей, с прекрасной русой косой до колен — держит в руках снятые туфли и в чулках осторожно пробирается к матери, мимо комнаты врачей и сестер милосердия.

Наталья Николаевна лежит с открытыми глазами. Она видит дочь, и тепло загорается в ее отрешенном взгляде. Лизонька — олицетворение молодости, прекрасной, неповторимой поры человеческой жизни. Где она, ее, Натальи Николаевны, молодость?

Имение Гончаровых — Полотняный завод — неподалеку от Калуги. Еще в XVIII веке построили там трехэтажный «лазоревый дворец» в девяносто комнат. В поместье Полотняный завод — бумажная фабрика, конный завод с великолепным манежем. Густой парк с тенистыми аллеями там и тут украшают искусственные многоцветные гроты и двенадцать ухоженных, окаймленных болотными лилиями прудов. А в оранжереях, на удивление всем, выращивают даже ананасы.

В подвале дома хранилась огромная статуя Екатерины II, отлитая из бронзы еще в 1775 году, к посещению Полотняного завода императрицей. Много лет Наталья Николаевна возлагала большие надежды на эту статую. Дедушка Афанасий Николаевич, промотавший огромное состояние своими неуемными разгулами, хотел продать статую, чтобы деньги пошли на приданое Наталье Николаевне. Но покупателей не находилось. Позднее уже Пушкины неоднократно пытались совершить эту продажу, погасить долги, душившие семейство. И тоже безуспешно. Лишь в 1846 году бронзовую статую Екатерины II забрали из Полотняного завода и водрузили в Екатеринославле…

Наталья Николаевна силится пробудить самые первые воспоминания детства. Тогда вся семья жила в Полотняном заводе. Отец Николай Афанасьевич был еще здоровым и слыл отличным музыкантом. Часто вечерами играл на скрипке. В памяти Натальи Николаевны оживает его красивое, одухотворенное лицо, тонкие пальцы, обхватившие смычок. Отец любил литературу, сам сочинял стихи. Это его богатой библиотекой пользовался Пушкин во время приездов на Полотняный завод, уже будучи родственником Гончаровых, и с позволения хозяев увозил с собой перевязанные бечевой тяжелые стопы книг.

Николай Афанасьевич унаследовал от прадеда его деловитость и энергию. Он получил блестящее образование. В совершенстве владел немецким, английским и французским языками. И в отличие от других Гончаровых хорошо знал русский. Старшему сыну он чаще всего писал по-русски.

Наталья Николаевна вспоминает свою мать Наталью Ивановну. Говорили, что в молодости та была очень красива. Быть может, не менее красива, чем ее младшая дочь. Отец женился на ней в 1807 году, когда она, будучи фрейлиной, вынуждена была отойти от двора, потому что Охотников, фаворит императрицы, влюбился в нее. Вскоре после ее замужества родился сын Дмитрий, затем Екатерина, Иван, Александр…

В войну 1812 года, когда французы приближались к Полотняному заводу, Николай Афанасьевич Гончаров отвез семью в Кариан, поместье Загряжских, Тамбовской губернии. Там и родилась Наталья Николаевна. А в это время на Полотняном заводе уже размещался штаб русской армии во главе с Кутузовым.

После войны семья возвратилась на Полотняный завод, но ненадолго; отец упал с коня во время скачек, зашиб голову и после этого психически заболел. Так, во всяком случае, все это объяснялось. Семье пришлось переехать в Москву. Только пятилетнюю Наташу дед Афанасий Николаевич, как любимую свою внучку, оставил при себе с разрешения матери ее, Натальи Ивановны.

Афанасий Николаевич в это время немного остепенился. Привезенная им француженка мадам Бабе, которую — Наталья Николаевна помнила — все за глаза называли «парижской прачкой», жила на положении жены. А законная жена — бабушка Надежда Платоновна — поселилась отдельно.

Афанасий Николаевич души не чаял в своей внучке.

Ярко-ярко всплыло в памяти: лето, солнечный, теплый день; Наташа с дедушкой гуляет в парке. На ней нарядное розовое платье, кружевные оборки которого треплет легкий ветерок, закидывает на плечи розовые ленты от шляпки, шевелит белые, в кружевах, панталоны, спускавшиеся к белым ботинкам. Наташа держит в руках большую куклу, выписанную дедушкой из Парижа. Она тоже вся в розовом.

Дедушке подводят коня. Он не по возрасту легко вскакивает в седло, и нянюшка подает ему внучку.

Они едут по аллеям парка, едут медленно, но Наташе все-таки страшно с такой высоты смотреть на посыпанные красным песком дорожки, многоцветные клумбы. Страшно ехать вровень с ветвями цветущих лип, вровень с крышами беседок, отделанных нарядным деревянным кружевом.

Многие родные не верят, что Наталья Николаевна так рано начала помнить себя. Но память на прошлое у нее действительно необычная. Она, например, очень ярко представляет себе, когда ее — пятилетнюю — дедушка отпустил погостить к родителям и поручил ей увезти в подарок отцу фамильный перстень и письмо.

Она и теперь вспоминает утомительный путь из Полотняного завода в Москву, возок, в котором ехала она с нянюшкой и еще двумя женщинами. Кто они были?..

Позднее она узнала, что тот перстень отец передал старшему сыну Дмитрию, а с нею в обратный путь послал дедушке письмо, в котором благодарил за подаренное кольцо, но добавил, что считает себя из-за болезни недостойным носить его.

Наташе исполнилось шесть лет, и дедушка нанял учителей — обучать ее музыке, русскому языку, рисованию.

Дедушка нежно любил свою внучку, и она платила ему тем же. Он до самой смерти оставался ее добрым другом. Когда сватовство Пушкина было холодно встречено родными, Наталья Николаевна писала Афанасию Николаевичу:

«Сего 5 майя 1830 года. Любезный Дедушка! Узнав через Золотарева сомнения ваши, спешу опровергнуть оные и уверить вас, что все то, что сделала Маминька, было согласно с моими чувствами и желаниями. Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые вам о нем внушают, и умоляю вас по любви вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный Дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма и что вы согласитесь составить мое щастие, целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша

Наталья Гончарова».

И второе письмо.

«Сего 2 майя 1830 года. Любезный Дедушка! Позвольте принесть вам мою усерднейшую благодарность за вновь оказанное вами мне благодеяние. Никогда не сомневалась, любезный Дедушка, в вашем добром ко мне расположении и сей новый знак вашей ко мне милости возбуждает во мне живейшую признательность. Для дополнения щастия моего остается мне только, любезный Дедушка, просить вас о вашем родительском благословении…

Наталья Гончарова».

Письма ли подействовали, изменились ли какие-то обстоятельства, но Афанасий Николаевич благословил внучку и пригласил ее вместе с женихом в гости.

Вспомнился Наталье Николаевне и тот день, когда по желанию матери она возвратилась от дедушки в родную семью.

Была зима. Ее вынесли из возка, одетую в нарядную соболью шубку. Сбежались братья и сестры. Наташа испуганно смотрела на них и чуть было не расплакалась, когда мать, сердито сдвинув брови, сказала, сбрасывая с нее шубку, что дедушка зря приучил ее к такой роскоши.

Последний раз дедушку Афанасия Николаевича видела Наталья Николаевна, когда он приезжал на крестины ее старшей дочери Марии Пушкиной. В том же году он умер.

«Милый, милый дедушка!» — думает Наталья Николаевна, вспоминая его горячую привязанность к себе. Она прощает ему буйство молодости, разгульную жизнь зрелых лет. Она с нежностью представляет его сухую, сгорбленную фигуру, облысевшую, в венчике седых волос голову, сморщенное лицо, под старость ставшее совсем усохшим, и живые, нестарческие глаза.

Жизнь в Москве в доме Гончаровых была совсем другой, чем на Полотняном заводе. Никто уже не баловал Наташу, не выписывал ей из-за границы игрушек, не прислушивался к ее желаниям.

Дети жили в постоянном ожидании психических приступов отца. В буйном состоянии он был страшен. Мать хотела отправить его в больницу, но, когда с этой целью приезжали врачи, он, словно предчувствуя это, вел себя почти как нормальный человек.

Отец обычно обедал с семьей. Когда в обширной столовой был накрыт стол и все рассаживались по своим местам, за Николаем Афанасьевичем посылали горничную.

Наталья Николаевна помнила, как однажды отец увидел на столе забытый графин с водкой. К ужасу матери и прислуги, которые знали, что спиртного ему нельзя, он торопливо сделал несколько глотков прямо из графина, и тотчас же опьянение перешло в буйный приступ: схватив нож, он бросился на жену. Замирая от страха, сидели дети. Они не имели права выходить из-за стола без разрешения матери, которую боялись не меньше отца. И только когда та подала знак салфеткой, дети кинулись спасаться в мезонин, где была тяжелая дверь со щеколдой.

Мать всегда требовала от детей полного повиновения. С возрастом ухудшался и без того тяжелый характер Натальи Ивановны. Она становилась религиозной фанатичкой и деспотом. В доме, помимо гувернеров и гувернанток, жили странницы, монахини, набожные приживалки.

Наталье Николаевне на всю жизнь запомнилась странница Татьяна Ивановна — в черном одеянии, высокая, с мохнатыми мужскими бровями и такими маленькими глазками, что их не было видно, только злой огонек мелькал в ее припухших веках. Она постоянно следила за детьми, подслушивала их разговоры и доносила Наталье Ивановне.

Наталья Николаевна теперь уж не могла вспомнить, о каком ее проступке донесла матери Татьяна Ивановна. У детей была гувернантка Софья Павловна — ласковая, немолодая, настолько полная женщина, что казалась мягкой, и детям доставляло удовольствие дотронуться до нее, будто бы невзначай, пальцем. Дети любили Софью Павловну. И вот она-то с сочувствием сказала девочке, что ее немедленно требует к себе Наталья Ивановна. Наташа перепугалась до слез, долго крестилась у дверей маменькиного будуара. За какую-то незначительную провинность Наталья Ивановна отхлестала девочку по щекам. Было не больно, но до боли обидно…

А в гостиной — тихий разговор родных.

— Никогда, — полушепотом говорила Мария, она сидела в кресле и, опираясь локтями о круглый стол, сжимала ладонями виски, — никогда от маменьки мы не слышали несправедливого или грубого слова. Вы, Петр Петрович, не напрасно всегда считали ее мудрой не по возрасту. Вы помните фразу из ее письма? Я часто ее напоминаю знакомым: «Гнев это страсть, а всякая страсть исключает рассудок и логику». Право, эти слова можно ставить эпиграфом к какому-нибудь роману. Я помню и другие фразы из ее писем: «Я никогда не могла понять, как могут надоедать шум и шалости детей, как бы ты ни была печальна, невольно забываешь об этом, видя их счастливыми и довольными». Это была удивительная мать! Терпеливая, кроткая…

— «Была»! Ты уже, Маша, говоришь «была»… — с упреком дрожащими губами произнес Александр и поднялся.

Мария уткнулась лицом в ладони и разрыдалась. Она очень походила на отца: тот же прекрасно очерченный, но великоватый для женщины рот, тот же нос, но более изящный, то же умное, проницательное выражение глаз, правда, более темных, чем у Пушкина. И волосы у нее совсем темные, разделенные на прямой ряд. Узел лежит низко, почти на шее, и длинные букли падают на грудь. Но она унаследовала во внешности многое и от матери, особенно матовую белизну кожи. Все это делало ее удивительно привлекательной: женственной и естественной.

С 1860 года Мария замужем за генерал-майором Гартунгом. Они жили в Туле, где потом и произойдет ее знакомство с Львом Николаевичем Толстым, который для образа Анны Карениной кое-что подглядит в Марии Александровне Гартунг своим всевидящим оком.

Тем временем Александр, осторожно ступая на носки, прошел в комнату матери. Он строен, высок, с отличной военной выправкой, и даже та печаль, в которой пребывал он теперь, не могла скрыть обычной живости его лица, блеска глаз с чуть неточным, как у матери, взглядом.

— Маменька, нужно что-нибудь? — ласково спросил он, останавливаясь в дверях.

— Ничего, милый, — тихо ответила она, — все хорошо. Хорошо, что все вы здесь. И Машенька приехала, только вот Таша…

Александр возвратился в гостиную. Они, дети, знали по рассказам, а старшие помнили о тех годах, когда мать, после смерти отца, осталась с четырьмя малютками на руках. Отец, умирая, сказал: «Поезжай в деревню. Носи по мне траур два года, а потом выходи замуж, но только за порядочного человека».

И Наталья Николаевна поехала с детьми на Полотняный завод. Она не выходила замуж не два года, а семь лет! И это с ее удивительной красотой, перед которой с изумлением и радостью застывали люди, как перед совершенным произведением искусства. Два года она носила траурные одежды и всю жизнь траур в сердце. Дети Пушкина знали, что, умирая, он оправдывал ее: «Она, бедная, безвинно терпит!»

Александр помнил, как в их доме, когда они снова переехали в Петербург, появлялся то один, то другой, то третий жених. И все получали отказ. Мать говорила, что им нужна была она и не нужны дети. А она жила детьми. В этом была ее жизнь и радость существования. Она не хотела отдавать мальчиков на воспитание в казенные учреждения, считая, что только «родной глаз матери может следить за развитием детского ума». Но вот появился генерал Ланской, который полюбил Наталью Николаевну и с большой нежностью отнесся к детям ее. Они поженились…

Наталью Николаевну проведывали ежеминутно. Теперь к дверям ее комнаты, стараясь шагать неслышно, направился Петр Петрович. Он десятки раз в день подходит к постели жены и каждый раз не может скрыть от нее захлестывающее его волнение, предательскую дрожь рук. Его обычно спокойное, внимательное лицо покрывается неестественным румянцем, а в глазах застывает страх.

Она лежала все так же с открытыми глазами и при появлении мужа сделала едва уловимое движение рукой. Он подошел к кровати, опустился на колени и прижался щекой к ее щеке.

Глаза ее наполнились слезами, приподнятая было кисть руки бессильно упала, словно хотела она прикоснуться к его голове и не смогла.

И он вспомнил ее письма к нему, написанные в 1849 году.

«Благодарю тебя за заботы и любовь. Целой жизни, полной преданности и любви, не хватило бы, чтобы их оплатить. В самом деле, когда я иногда подумаю о том тяжелом бремени, что я принесла тебе в приданое, и что я никогда не слышала от тебя не только жалобы, но что ты хочешь в этом найти еще и счастье, — моя благодарность за такое самоотвержение еще больше возрастает, я могу только тобою восхищаться и тебя благословлять.

Я слишком много страдала и вполне искупила ошибки, которые могла совершить в молодости: счастье, из сострадания ко мне, снова вернулось вместе с тобой.

Ко мне у тебя чувство, которое соответствует нашим летам; сохраняя оттенок любви, оно, однако, не является страстью, и именно поэтому это чувство более прочно, и мы закончим наши дни так, что эта связь не ослабнет.

…Несмотря на то, что я окружена заботами и привязанностью всей моей семьи, иногда такая тоска охватывает меня, что я чувствую потребность в молитве… Тогда я снова обретаю душевное спокойствие, которое часто раньше принимали за холодность, и меня в ней упрекали. Что поделаешь? У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства мне кажется профанацией. Только бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца».

«…Я, наверное, была бы хорошим педагогом, — неожиданно думает Наталья Николаевна, — дети с молодых лет были самой большой моей радостью». И она вспоминает, как часами писала полуписьма, полудневники о своих детях, пытаясь разобраться в их характерах. Ее старшая дочь, Александра Ланская, была очень трудным ребенком. Детей Пушкина, когда это было нужно, мать наказывала, но наказать Азю она не решалась — не показалось бы Ланскому, что к его ребенку она более строга.

Ночами Азя часто просыпалась, отталкивала няню и кричала:

— Мамочка, зажги свет! Посиди со мной! Расскажи мне сказку! Мне не надо няню! Я хочу тебя!

И Наталья Николаевна сидела с дочкой, тихонько уговаривая ее закрыть глазки и спать.

Наталья Николаевна вспоминает, как однажды она с детьми собралась на прогулку и няня одевала девочку. Но той показалось, что старушка слишком медленно застегивает ей пальто, и она крикнула ей:

— Ну что ты так копаешься, старая дура!

Няня расплакалась. И тогда педагогический такт Натальи Николаевны поборол все условности.

— Мы пойдем гулять. А тебя я наказываю. Попроси прощения у няни и сиди дома, — строго сказала Наталья Николаевна.

Прощения у няни Азя не попросила. Она была оскорблена тем, что ее вдруг наказали, и решила отомстить матери: выброситься в окно.

Она уже висела за окном, пальцами цепляясь за подоконник, когда ее увидела горничная.

— Не троньте меня! Я брошусь! Как смели меня наказать! Я им покажу! — кричала она, когда ее затаскивали в комнату.

Наталья Николаевна тяжело переживала этот случай, много думала, что предпринять дальше. И все же решилась поступить с дочерью строго.

Назавтра, в воскресенье, вся семья собиралась в церковь. Дети суетились, вертелись перед зеркалом. Взрослые наряжались.

— А ты, Азя, в наказание за вчерашнее — останешься дома, — сказала она дочери.

Та хитро улыбнулась:

— Но мне надо раскаяться в грехах!

Все рассмеялись. И Александра пошла в церковь замаливать вчерашний проступок.

Мальчиков все же пришлось отдать в Пажеский корпус. В 1849 году Саша Пушкин уже учился, а Гришу готовили поступать туда же. Маша и Таша учились дома.

Наталья Николаевна писала тогда мужу:

«Если бы ты знал, что за шум и гам меня окружают. Это бесконечные взрывы смеха, от которых дрожат стены дома. Саша проделывает опыты над Пашей, который попадается в ловушку, к великому удовольствию всего общества».

А «общество» было большое. Кроме семерых детей, в доме Ланских постоянно жил Левушка Павлищев — сын сестры Пушкина Ольги Сергеевны, которого особенно любила Наталья Николаевна. О нем она писала Ланскому:

«Горячая голова, добрейшее сердце. Вылитый Пушкин».

Часто жил у Ланских и племянник Петра Петровича — Павел. А потом и Нащокины попросили Наталью Николаевну брать к себе на праздники десятилетнего сына, который учился в Петербурге. Наталья Николаевна всем сердцем сочувствовала одинокому мальчику и с удовольствием брала его к себе.

«Я рассчитываю взять его в воскресенье, — писала она Ланскому. — Положительно, мое призвание — быть директрисой детского приюта: бог посылает мне детей со всех сторон, и это мне нисколько не мешает, их веселость меня отвлекает и забавляет.

У меня было намерение после обеда отправиться вместе со всеми на воды, чтобы послушать прекрасную музыку Гунгля и цыганок, и я послала узнать о цене на билеты. Увы, это стоило по 1 рублю серебром с человека, мой кошелек не в таком цветущем состоянии, чтобы я могла позволить себе подобное безрассудство. Следственно, я отказалась от этого, несмотря на досаду всего семейства, и мы решили благоразумно, к великой радости Ази, которая не должна была идти на концерт, отправиться на Крестовый полюбоваться плясунами на канате. Никто не наслаждался этим спектаклем с таким восторгом, как Азя и Лев Павлищев; этот последний хлопал в ладоши и разражался смехом на все забавные проделки полишинеля. Веселость его была так заразительна, что мы больше веселились, глядя на него, чем на спектакль. Это настоящая ртуть, этот мальчик, он ни минуты не может спокойно сидеть на месте, но при всей своей живости — необыкновенно послушен, и сто раз придет попросить прощения, если ему было сделано замечание. В общем, я очень довольна своим маленьким пансионом…

…Перед отъездом я попрощалась со Львом. Бедный мальчик заливался слезами. Я обещала ему присылать за ним по праздникам, и что он может быть спокоен — я его не забуду. Мы расстались очень нежно.

…Не брани меня, что я употребила твой подарок на покупку абонемента в ложу, я подумала об удовольствии для всех. Неужели ты думаешь, что я такая сумасшедшая, чтобы взять подобную сумму и бегать с ней по магазинам. Я достаточно хорошо знаю цену деньгам, принимая во внимание наши расходы, чтобы тратить столько на покупку тряпок…»

Когда Маше исполнилось 17 лет, надо было готовить ее к зимним «выездам в свет». Наталья Николаевна стала брать ее с собой к Строгановым и к Местрам. [2] Некрасивая в детстве, Маша с возрастом становилась все лучше и лучше. В свет выезжали год за годом, а женихов не было. И как же страшно становилось матери, когда она представляла судьбу Маши такою же, как у сестры Александры Николаевны!

Наталья Николаевна много размышляла и беспокоилась о воспитании детей своих и тогда, когда были они совсем крошками, и тогда, когда надо было девушек вывозить в свет, а мальчики заканчивали Пажеский корпус. Над ней даже посмеивались в связи с этим родные и знакомые.

— Ты у нас блестящий педагог, Таша, — не раз с улыбкой говорил ей муж.

Наталья Николаевна писала ему в июле 1851 года о дочерях:

«…Я всецело полагаюсь на волю божию, но не считаю преступлением иногда помечтать об их счастье. Можно быть счастливыми и не будучи замужем, конечно, но что бы ни говорили — это значило бы пройти мимо своего призвания. Я не решусь им это сказать, потому что еще на днях мы об этом много разговаривали, и я, иногда даже против своего убеждения, для их блага говорила им многое из того, о чем ты мне пишешь в своем письме, подготавливала их к мысли, что замужество прежде всего не так легко делается, и потом — нельзя смотреть на него как на забаву и связывать его с мыслью о свободе. Говорила им, что это серьезная обязанность и что надо делать свой выбор в высшей степени рассудительно…

Союз двух сердец — величайшее счастье на земле, а вы [3] хотите, чтобы, молодые девушки не мечтали об этом, значит, вы никогда не были молоды, никогда не любили. Надо быть снисходительными к молодежи, беда всех родителей в том, что они забывают, что они сами чувствовали, и не прощают детям, если последние думают иначе, чем они. Не следует доводить до крайности эту манию о замужестве, до того, чтобы забывать всякое достоинство и приличия, но предоставить им невинную надежду на приличную партию — это никому не принесет вреда».

О себе заботиться было труднее. Вот она стоит перед зеркалом в синем бархатном платье с широкими синими же французскими кружевами, волнами спускающимися к запястьям, и оборками, окаймляющими широкий подол, из-под которого видны кончики синих ботинок. Высокую прическу она украсила было золотым обручем, но, подумав, сняла его.

— В этом платье в прошлый раз я была при дворе, — задумчиво говорит Наталья Николаевна сестре, — правда, в белых ботинках… Я думаю через какое-то время снова появиться в нем на балу, только уберу внизу оборку, кружево, сделаю другого цвета и пояс — в тон кружева. Может быть, никто и не догадается, что платье не новое.

— Ну, мужчины явно не догадаются. А дамы подметят и позлословят, — говорит Александра Николаевна. — Но зато тебе не надо будет тратиться на новое платье.

— А сегодня на бал к графине я поеду в нем. Только сниму кружево.

— И набрось мою золотистую дымку, — с готовностью предлагает Александра Николаевна, идет в свой будуар, быстро возвращается, накидывает на плечи сестры легкий золотистый шарф.

— Вот и хорошо, — равнодушно говорит Наталья Николаевна и отходит от зеркала. — Как устала я от этих балов, визитов, приемов…

— Что же делать, Таша, ты обязана бывать при дворе, а Петр Петрович занимает такой пост, что общение с его кругом неизбежно.

— Неизбежно, — грустно подтверждает Наталья Николаевна, осторожно расправляя платье, садится в кресло. — Покурю — и за дело. — На столе уже лежат ножницы, нитки с воткнутой в них иголкой. — А в четверг я не поеду, Сашенька, во дворец. Не успею с туалетом, да и денег нет.

— Но как же императрица?

— А я не получала приказа… У меня есть оправдание.

Сестра уходит. Наталья Николаевна снимает платье и, сидя в нижней юбке, долго отпарывает кружево. Потом со вздохом опять надевает платье, набрасывает дымку и подходит к зеркалу.

Она вспоминает, что в годы молодости, когда она только что появилась в свете — у нее было тоже синее бархатное платье… Но уже не платье интересует ее. Она внимательно смотрит на свое лицо. Классические черты его сохранились, но обаяния молодости уже нет. Все эти изменения приходили постепенно. Она привыкла к своему лицу, и теперь ей уже безразлично, что не она первая красавица великосветского Петербурга.

В 1855 году во время Крымской кампании Петр Петрович поехал в Вятку — формировать ополчение. Его постоянные отъезды ставили Наталью Николаевну в трудное положение: надо было быть с мужем и невозможно бросить без присмотра семью.

— Пьер, что же делать мне? — в отчаянии спрашивала она Петра Петровича.

— Не знаю, Таша, сам теряюсь, — как всегда, покорно отвечал он. — Как решишь, так и будет.

На этот раз она рискнула оставить младших дочек Ланских на попечение старших. И уехала с мужем. Некоторое время они жили в городе Слободском. Наталья Николаевна вспоминает этот совсем маленький, деревянный городок, приветливых жителей его и появившееся у нее чувство раскованности, несмотря на беспокойство о семье.

Слободской протоиерей И. В. Куртеев отмечал 7 ноября 1855 года:

«Сегодня генерал-адъютант Ланской смотрел Слободскую дружину и остался весьма доволен… Теперешняя супруга Ланского была прежде женою поэта Пушкина. Дама довольно высокая, стройная, но пожилая, лицо бледное, но с приятною миною. По отзыву архиерея Елпидифора, дама умная, скромная и деликатная, в разговоре весьма находчива».

Общество и в Вятке тепло встретило Наталью Николаевну, и тут она прожила с удовольствием, у тех, с кем общалась, оставила о себе самое хорошее воспоминание как о женщине сердечной и простой и в то же время с достаточным аристократическим тактом, который так ценил в ней Пушкин.

В Вятке Ланские сдружились с семьей Пащенко, управляющего Палатой государственных имуществ.

Однажды вечером Наталья Николаевна сидела в небольшой гостиной Пащенко, беседовала с его женой, женщиной приветливой, простой и разумной. Была она немолода и некрасива — круглолица и полна чрезмерно. Но зато можно было залюбоваться ее чудесными руками с изящными пальцами, украшенными всего лишь одним недорогим, но, видимо, памятным перстеньком, ее стопами — узкими и приятными, не нарушающими форму даже исхоженной домашней обуви.

Они поговорили по-женски и о модах, и о детях, повздыхали о прошлом и только было перешли на темы, затрагивающие интересы отечества, как горничная доложила:

— Господин Салтыков.

— Просите, — отозвалась Пащенко и торопливо пояснила Наталье Николаевне: — Писатель, в ссылке за неугодное правительству произведение.

«Как Пушкин в Михайловском», — подумала Наталья Николаевна, и еще не успел войти Салтыков, как она прониклась к нему и уважением, и жалостью, и желанием помочь.

…Она действительно помогла. Возвратившись в Петербург в январе 1856 года, она деятельно взялась за дело Салтыкова, писавшего под псевдонимом Щедрин. Вскоре он был освобожден, возвратился в Петербург и в июне того же года был назначен чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел. В это же время Наталья Николаевна занималась судьбой Исакова, молодого человека из Вятки, якобы замешанного в каком-то заговоре. И он тоже был освобожден.

Все было бы хорошо в жизни Натальи Николаевны с Петром Петровичем Ланским, если бы не сестра Александра — она осложняла ее отношения со вторым мужем своим тяжелым характером и неприязнью к нему.

Однажды она с Александрой Николаевной и Машей собралась с визитом к Ивану Константиновичу Айвазовскому: Наталья Николаевна хотела поблагодарить его за присланный ей чудесный новогодний подарок — картину «Лунная ночь у взморья», на обороте которой было написано: «Наталье Николаевне Ланской от Айвазовского. 1-го января 1847 г. С.-Петербург».

Наталья Николаевна и Маша были уже одеты. Обе в белых платьях. В прихожую вышла Александра Николаевна, тоже нарядная, с нотами в руках, которые она обещала в прошлую встречу жене Айвазовского. Они оделись, направились к выходу, и в это время неожиданно появился Петр Петрович, порозовевший от мороза, видно, не в санках ехал, а шел пешком. Улыбаясь, спросил, куда направились, и, узнав, что к Айвазовским, с радостью воскликнул:

— И я с вами!

Александра Николаевна швырнула ноты на маленький стол:

— Прошу передать! — Быстро сняла шубу и направилась в свою комнату.

Петр Петрович помрачнел, стал молча раздеваться. Мир уже было невозможно восстановить. К Айвазовскому поехали Наталья Николаевна с Машей — обе в самом плохом настроении.

Ты знаешь, как я желаю доброго согласия между вами всеми, ласковое слово от тебя к ним, от них тебе — это целый мир счастья для меня, — писала Наталья Николаевна мужу 23 июня 1849 года. Но она все прощала сестре, жалея ее за неудавшуюся жизнь, за погубленную многолетнюю любовь к Аркадию Осиповичу Россету. Любовь эта началась сразу же, когда Александра приехала в Петербург, и закончилась через несколько лет после смерти Пушкина.

Аркадий Осипович был красив, скромен, умен. У него было все, кроме денег, которых не было и у Александры. И не раз после его ухода Наталья Николаевна заставала сестру в слезах. Она обнимала ее, утешала, как могла, а та упрямо твердила:

— Он не любит меня… Неужели нет выхода? Ну, уехать куда-нибудь подальше от света. Я готова давать уроки музыки. Он тоже найдет себе какое-то дело.

— Сашенька, но ведь появятся дети. Их надо учить, воспитывать. Нужны средства. Прав Аркадий Осипович, он понимает всю ответственность этого шага. Надо подождать.

А сама с отчаянием говорила Пушкину:

— Деньги, всюду эти проклятые деньги! Что же делать Сашеньке? Как быть? Но ведь живут же люди не нашего общества в вечном безденежье и бывают счастливы!

Потом разразилась трагедия в доме Пушкиных, и Александра Николаевна уехала с сестрой на Полотняный завод. Вначале Россет писал часто. Потом она успокоилась. Перестала отвечать на письма. Не стала даже вспоминать о нем. А по возвращении в Петербург старалась не встречаться с ним. Но он все же как-то пришел к ним ненастным осенним вечером. И все началось сначала. Александра ожила. Чудо как похорошела! Тогда она уже была фрейлиной императрицы, да и у Россета появилась надежда на улучшение материального положения.

Встречи, встречи, надежды… Но вот осенью 1850 года умерла Наталья Ивановна Фризенгоф, близкая знакомая сестер, и овдовевший барон, ее муж, стал часто бывать у Ланских. Наталья Николаевна с удивлением замечала, что он ухаживает за Александрой Николаевной. Это было непонятно и в какой-то мере даже неприятно. Так быстро забыть жену!

Как-то вечером, когда Фризенгоф ушел, заметив особый блеск глаз Александры Николаевны, Наталья Николаевна спросила:

— Сашенька, ты мне что-нибудь скажешь?

Сестра вспыхнула, помолчала немного и, сияя улыбкой, которая так редко озаряла ее лицо, ответила:

— Ты, Таша, все видишь раньше всех, всегда все знаешь. И я верю: ты будешь счастлива моим счастьем.

Так и случилось. Наталья Николаевна была счастлива счастьем своего верного друга-сестры, когда та вышла замуж за барона Фризенгофа. И, как всегда верно, предчувствовала она, что любовь и материнство изменят характер Александры Николаевны.

Ланской по-прежнему надолго уезжал в другие города. Наталья Николаевна все так же редко ездила с ним. Она писала мужу:

«Неужели ты думаешь, что я не восхищаюсь тем, что у тебя так мало эгоизма. Я знаю, что была бы тебе большой помощью, но ты приносишь жертву моей семье. Одна часть моего долга удерживает меня здесь, другая призывает к тебе; нужно как-то отозваться на эти оба зова сердца…»

Она не ехала к мужу лишь потому, что у мальчиков наступили каникулы и надо было побыть с ними, и потому, что в сентябре Гриша должен поступать в Пажеский корпус.

Ланской терпеливо ждал ее, предупреждал, что не может предоставить ей комфорта. И она отвечала ему:

«Не беспокойся об элегантности твоего жилища. Ты знаешь, как я нетребовательна (хотя и люблю комфорт, если могу его иметь). Я вполне довольствуюсь небольшим уголком и охотно обхожусь простой, удобной мебелью. Для меня будет большим счастьем быть с тобой и разделить тяготы твоего изгнания. Ты не сомневаешься, я знаю, в том, что если бы не мои обязанности по отношению к семье, я бы с тобой поехала. С моей склонностью к спокойной и уединенной жизни, мне везде хорошо. Скука для меня не существует».

Ей вспоминается: они вдвоем с Петром Петровичем; она сидит, он стоит перед ней, немного взволнованный.

— У меня впечатление, Таша, что ты просто не умеешь вести хозяйства. У тебя всегда не хватает денег.

— Не знаю. Может быть, Пьер, — рассеянно соглашается она, но знает, что это не так. Она очень экономна и думает о другом: почему никогда Петр Петрович не упрекнул ее в том, что ему приходится содержать детей Пушкина? Почему ни единого слова не сказал о тех 50 тысячах, которые она положила в банк за издание собрания сочинений Пушкина? Она ценит его такт, его понимание, что эти деньги законно предназначены детям поэта.

Наступал вечер, и в комнату, где они сидели вдвоем, приходили дети — младшие играли, старшие читали. Наталья Николаевна мастерила из своего старого платья одежду для дочери. Семья экономила свет.

Уезжая надолго, Ланской с некоторым беспокойством оставлял жену. Она была еще очень хороша собою и при желании могла иметь много поклонников. Наталья Николаевна по этому поводу писала ему:

«Ты стараешься доказать, мне кажется, что ревнуешь. Будь спокоен, никакой француз не мог бы отдалить меня от моего русского. Пустые слова не могут заменить такую любовь, как твоя. Внушив тебе с помощью божией такое глубокое чувство, я им дорожу… Суета сует, все только суета, кроме любви к богу, и, добавляю, любви к своему мужу, когда он так любит, как это делает мой муж. Я тобою довольна, ты — мною, что же нам искать на стороне, от добра добра не ищут».

И опять же невольно, наряду с этим письмом, память возвращала прошлое: она могла сказать те же слова Пушкину — что никакой француз не мог отдалить ее от него.

Петр Петрович поднялся, на ослабевших ногах, минуя гостиную, прошел в кабинет и там, скрываясь ото всех, плакал, как ребенок.

Зимой 1837 года он, ротмистр кавалергардского полка, был увлечен Идалией Григорьевной Полетикой, внебрачной дочерью Григория Александровича Строганова и графини д'Ега. Муж Идалии, которого в свете называли «божьей коровкой», — его начальник. В гостях у общих знакомых Идалия, взяв под руку Ланского, спросила значительно:

— Вам, Петр Петрович, могу я доверить чужую душевную тайну? И согласитесь ли вы из любви ко мне помочь в одном сердечном деле?

Он ответил красавице, что готов для нее на все и будет нем как рыба. Тогда Идалия пояснила, что ему придется в назначенный день охранять ее квартиру, в которой состоится свидание ее подруги и родственницы Натальи Николаевны Пушкиной и Дантеса.

Петр Петрович не был знаком с Натальей Николаевной, но когда Идалия назвала ее, соединив ее имя с Дантесом, ему стало не по себе (и до него дошли сплетни о Наталье Николаевне), но отказаться было поздно.

Квартира Идалии Полетики — в кавалергардских казармах, и Петру Петровичу было поручено прогуливаться около дома, чтобы вдруг не нагрянул тот, неусыпно следящий за четой Пушкиных, кому не следовало знать об этом свидании. Гуляя возле дома, он видел, как в окно, поднимая занавес, несколько раз выглядывала Идалия, делая ему знаки рукой, ободряюще улыбаясь и посмеиваясь. Видел, как за десять минут до условленного времени Дантес взбежал на крыльцо и исчез в дверях. Через некоторое время подъехала карета, и из нее неторопливо и спокойно вышла Наталья Николаевна. Вышла, не оглядывая улицу, — будто царица, привыкшая повелевать и верить в праведность своих поступков.

Эту царственность подметил в Наталье Николаевне Пушкин. Еще в 1834 году из Петербурга в Полотняный завод он писал ей:

«Будь молода, потому что ты молода — и царствуй, потому что ты прекрасна».

Свидание длилось не более десяти минут. Наталья Николаевна вышла из дома с таким же достоинством, как и вошла, только щеки ее пылали, а излом левой брови обозначился резче.

В эти десять минут мимо никто не проходил, только ломовые лошади провезли сани с кирпичом.

Ланской был глубоко убежден, что свидание это не было радостью для Натальи Николаевны, что для нее оно оказалось полной неожиданностью — по сговору Идалии Полетики и Дантеса — и она ни в чем не уронила своего достоинства. И когда разразилась трагедия в доме Пушкиных, когда до Ланского дошли слухи об анонимном письме, сообщившем Пушкину об этом свидании, ему снова стало не по себе. Знали об этом свидании он, Идалия Полетика, Наталья Николаевна и Дантес. Кто же решился на такое черное дело?

После этой истории Ланской охладел к Идалии, но стал внимательнее присматриваться к ней. Она была хороша. С роскошными рыжими волосами, цвета темной меди, каждый раз уложенными в новую замысловатую прическу, с зеленоватыми недобрыми глазами. Ланскому она напоминала хищницу, которая, изнеженно прищуриваясь, незаметно намечает жертву и внезапно кидается на нее, выпустив острые когти. В свете она была известна своей красотой. С Пушкиным общалась еще до его женитьбы, и многие утверждали, что когда-то была она страстно и безответно влюблена в него. Своих стихов он ей не оставил, как другим женщинам, с которыми его связывали нежные чувства. Рассказывали, что когда-то она настойчиво просила Пушкина написать в ее альбом. Он не отказался и написал. Идалия прочла стихи и осталась довольна выражением чувств к ней поэта. Но один из ее гостей обратил внимание, что за подписью Пушкина стояла дата, не соответствующая времени: «1 апреля». Значит, по народному преданию, не следовало верить написанным стихам.

После свадьбы Ланского с Натальей Николаевной они встречались с Полетикой у знакомых. Встречались не как друзья, а как малознакомые люди.

Ненависть к Пушкину у Идалии не проходила. Она проявлялась особенно в ее письмах к Дантесу. Ненависть к Пушкину и нежная дружба к Дантесу, скорее похожая на любовь:

«Бедный друг мой, при мысли о вашем заключении сердце кровью обливается. Не знаю, чего бы я ни дала, чтобы прийти немного поболтать с вами; мне кажется, что все, что произошло, это сон, но дурной сон, чтобы не сказать „кошмар“, так как в результате я лишена возможности видеть вас… До свидания, мой прекрасный и милый узник, я не теряю надежды увидеть вас до вашего отъезда.

У вас есть дар заставлять меня плакать, но на этот раз это слезы, которые облегчают, потому что ваш подарок на память меня донельзя трогает, он больше не покинет моей руки; но я сержусь на вас, друг, за то, что вы думаете, будто стоит вам уехать, и я забуду о вашем существовании; это доказывает, что вы меня еще плохо знаете, потому, что если уж я люблю, то люблю крепко и навсегда».

Писала она и Екатерине Николаевне, жене Дантеса, когда та уже жила с мужем за границей:

«Я вижу довольно часто ваших сестер у Строгановых, но отнюдь не у себя: Натали не имеет духа притти ко мне, мы с ней очень хороши: она никогда не говорит о прошлом. Оно не существует между нами; и потому, хотя мы с ней в самых дружеских отношениях, мы много говорим о дожде, о хорошей погоде, которая, как вы знаете, редка в Петербурге… Натали все хороша, хотя очень похудела. Ее дети хороши, мальчики в особенности похожи на нее и будут очень красивы, но старшая дочь — портрет отца; это великое несчастье».

Идалия Григорьевна Полетика прожила до глубокой старости. Она умерла в 1890 году, но ее странная ненависть к Пушкину не унималась до самой ее смерти. И даже когда еще при ее жизни Пушкину воздвигли памятник в Москве, она грозилась приехать и плюнуть на него.

…Венчался Ланской с Натальей Николаевной в Стрельне, где стоял его полк. Любила ли она его? Он твердо знал, что беспредельно уважала — за доброе отношение к ее детям, за любовь к ней. Она ведь так устала от одиночества, устала от долгов, трудностей быта, сложности воспитания детей, когда все надо было решать одной. Любовь пришла потом. Любовь глубокая, соответствующая летам, без страсти, как откровенно писала она ему, и от этого более прочная.

После свадьбы, как полагалось по этикету, ездили с визитами.

— Друг мой, — сказала Наталья Николаевна мужу, — я много думала о том, стоит ли к Плетневу ехать вдвоем? Не будет ли бестактным нам, счастливым, ехать к другу Пушкина?

Ланской согласился, и она поехала одна. Наталья Николаевна видела, как вначале обиделся Плетнев такому странному свадебному визиту и принял ее сухо. А провожал ее он с увлажненными глазами, целовал ей руки и от души желал счастья. Он понял ее сердечный такт, утонченное понимание обстоятельств.

Обстоятельства… Не они ли и свели Наталью Николаевну с Ланским? В Баден-Бадене, на лечении, он подружился с ее братом Иваном Николаевичем Гончаровым, который жил там с больной женой.

Наталья Николаевна заканчивала читать «Сказку о царе Салтане», в комнату уже пришла няня — приготовилась укладывать детей спать.

— Мамочка, а правда, что сказку эту придумал сам папа? — все еще не верила семилетняя Таша.

— Папа очень много сказок сочинял. Да еще каких! — за мать ответила старшая Мария.

Наталья Николаевна закрыла книгу.

— Мамочка, а можно мне ее взять с собой? — потянулся к книге Саша.

— Зачем, Сашенька? — удивился Гриша.

— А я поставлю ее на столик у кровати и ночью во сне увижу папу.

— Возьми. Только не запачкай и не помни, — с грустной улыбкой разрешила Наталья Николаевна.

И только няня увела детей, как вошла горничная и доложила:

— Петр Петрович Ланской.

«Какой Ланской? — подумала Наталья Николаевна. — Не знаю такого». И сказала с неудовольствием:

— Просите.

Она подошла к зеркалу, поправила прическу. Постояла у дверей, дав возможность горничной провести Ланского в гостиную, и вышла туда. Увидела генерала — он уже успел положить на стол, покрытый вышитой скатерью, большой сверток и конверт.

— Это письмо и посылка вам от Ивана Николаевича, с которым я имел счастье познакомиться в Баден-Бадене, — сказал Ланской и так хорошо улыбнулся, что у Натальи Николаевны мгновенно улеглось недовольство, вызванное его приходом.

Она попросила его сесть и сама села напротив, про себя отметив, что у него приятное, располагающее лицо, а манеры простые, без нарочитой развязности и мешающей скованности.

Неожиданно в гостиную, не зная, что там гость, с громким смехом ворвались дети:

— Маменька, спокойной ночи!

— Приятного сна!

— Будь здорова!

И, увидев гостя, дети смущенно замолчали.

Наталья Николаевна тоже смутилась. Она не знала, как Ланской расценит это внезапное появление детей. Но Петр Петрович встал, подошел к детям и, положив руку на кудрявую головку Гриши, сказал:

— Конечно, маман обязательно надо пожелать и приятного сна и здоровья. Тебя как зовут?

— Гриша.

— А тебя? — наклоняясь, спросил он самую маленькую.

— Я — Таша.

— Тебя, значит, назвали в честь мамы? Очень хорошее имя.

— А меня зовут Машей, — сказала старшая.

— Я знаю, — к изумлению детей и Натальи Николаевны, сказал Ланской и, посмеиваясь, указывая на Сашу, добавил: — А ты — Саша.

Дети вдруг почувствовали искренний интерес взрослого к себе. Они окружили Ланского и наперебой стали расспрашивать его, откуда он знает их имена.

— А я немножко колдун, — засмеялся Ланской, — все знаю. Знаю, что спальня у вас в самой дальней комнате. Знаю, что у Гриши есть лошадка, у Таши кукла. Маша очень любит рисовать, а Гриша умеет изображать слона.

Наталья Николаевна засмеялась и тоже подошла к детям.

— А вас как зовут? — уже смело спросила Маша.

— Петр Петрович.

В дверях стояла растерянная няня и подавала детям знаки — пора идти спать.

Наталья Николаевна почувствовала, что при этом незнакомом ей человеке она запросто, как мать, может раскинуть руки, обнять всех четверых, прижать к себе, расцеловать и отправить спать. И она это сделала.

— Приходите еще!

— Мы вам покажем свои игрушки!

— До свидания, Петр Петрович!

Генерал улыбался детям, приветливо помахивал рукой.

— Что может быть прекраснее детского общества, — сказал он Наталье Николаевне, когда они снова сели за стол друг против друга. И в словах этих она почувствовала искреннюю любовь к детям и какую-то легкую печаль, заблудившуюся в этом чувстве.

«Видимо, он бездетный», — подумала она и пожалела его, прониклась к нему горячей симпатией.

Так познакомилась Наталья Николаевна с Петром Петровичем.

Когда он уходил, она сказала с улыбкой:

— Дети приглашали вас, Петр Петрович, бывать у нас. Я присоединяюсь к их приглашению.

Ланской приезжал с визитами все чаще и чаще, он любил разговаривать с детьми, и те с удовольствием проводили с ним время, потому что детским чутьем угадывали искренность в общении с ними.

Ланской, которому тогда было 45 лет, считал себя убежденным холостяком и вначале бывал у Натальи Николаевны просто как у приятной знакомой, жалел ее, представляя, как трудно ей жить. А потом с удивлением поймал себя на том, что скучает по ней. И тогда появилась мысль о женитьбе, которую пока что он не открывал даже самым близким друзьям.

Наступила весна. Врачи посоветовали Наталье Николаевне поехать с детьми на морские купания, и она собралась вместе с Вяземскими в Гельсингфорс. Но вот и опять обстоятельства: уже были взяты билеты, в суете сборов Наталья Николаевна упала, подвернула ногу, и поездку пришлось отложить.

Ланской ежедневно навещал больную. Обычные разговоры стали задушевными. Ему, как другу, поверяла она свои заботы и тревоги.

В это время (опять судьба!) неожиданно царь назначает Ланского командиром лейб-гвардии конного полка. Ланской получает большую, отличную квартиру. Он делает предложение Наталье Николаевне.

Она часто потом вспоминала тот вечер; непонимание своих чувств, и тихую радость, и укор совести, желание подождать, разобраться во всем и лишь тогда сказать «да» или «нет». Он в присутствии Александры Николаевны сказал ей о своей любви, о нежных чувствах к детям, о том, что просит Наталью Николаевну осчастливить его и стать его женой.

Александра Николаевна нашла предлог оставить их вдвоем. Они сидели в гостиной в сгущающихся сумерках, растерянные и смущенные. Вошла горничная, зажгла свет. Ярко высветилась фигура Ланского в генеральской форме. Наталья Николаевна побледнела и пролепетала чуть слышно:

— Потом, завтра… Прошу вас, Петр Петрович, оставьте меня одну.

Ланской ушел взволнованный, не понимая, что случилось.

А Наталья Николаевна вспомнила: Пушкин стоит у зеркала, видит в зеркало ее, а она — его. И вдруг говорит тихим, прерывающимся от волнения голосом: «Я вижу рядом с тобой военного. Но это не Дантес. Наташа, кто это?»

Свадьба состоялась 16 июля 1844 года. Ланской, как положено было, просил у царя разрешения на брак. Тот поздравил его с хорошим выбором и пожелал быть посаженым отцом. Петр Петрович с радостью сообщил Наталье Николаевне о желании императора. Но ее это не обрадовало. Они сидели тогда в гостиной на диване, и она долго молчала. А потом сказала твердо:

— Петр Петрович, наша свадьба должна быть очень скромной. На ней могут присутствовать только родные и самые близкие друзья. Передайте императору — пусть он простит меня, иначе не простит меня бог.

Трудно было Петру Петровичу передавать царю просьбу невесты. Но царь понял или сделал вид, что понял, и простил. С улыбкой добавил, что на крестинах-то уж обязательно будет. И он действительно был крестным отцом первой дочери Ланских Александры.

— Папа опять плачет, — сказала — Соня, заглянув в замочную скважину отцовского кабинета.

Все три дочери, не сговариваясь, по душевному сигналу вошли в кабинет отца.

— В общем-то, она была счастлива с Петром Петровичем, — взглядом провожая дочерей Ланского, сказал Григорий. Теперь и он говорил о матери в прошедшем времени. — Человек, конечно, отличный. Но вы когда-нибудь видели маму веселой? Всегда затаенная грусть…

Григорий мельком взглянул на сестру и на брата и опустил темные глаза, чтобы никто не заметил подступающих слез. Он был удивительно моложав, порой казался совсем юношей, а своими кудрявыми, коротко подстриженными волосами, тонкой талией, быстрыми движениями напоминал отца.

— И все годы, до последнего января, — не отрывая рук от лица, сказала Мария, — она в дни гибели отца проводила в уединении и молилась… Но какая же наша маменька удивительная женщина! Она так сохранила, я бы сказала, свято сохранила память о нашем отце и сумела поставить себя так с Петром Петровичем, что это его не задевало, он во всем шел ей навстречу. И тоже уважает, я бы сказала, даже чтит память Пушкина. Мы не усыновлены, мы зовем его не отцом, а Петром Петровичем, хотя и уважаем и любим его. Так захотела мать.

Вошла горничная, ступая на носки, шепотом сказала:

— Владимир Иванович Даль.

Все заторопились навстречу старому другу Пушкина.

Даль безвыходно находился при умирающем поэте. Пушкин всегда любил его. В последние часы первый раз сказал ему «ты». Даль с горечью говорил потом: «Я отвечал ему тем же и побратался с ним уже не для здешнего мира».

Последнюю ночь Пушкин проводил вдвоем с Далем. Жуковский, Виельгорский и Вяземский отдыхали в соседней комнате. Врачи ушли, доверяя лечебному опыту Даля. Даль поил Пушкина из ложечки холодной водой, держал миску со льдом, и Пушкин сам тер себе льдом виски, приговаривая: «Вот и прекрасно!»

Не чью-нибудь, а его, Даля, руку держал Пушкин в своей уже холодеющей руке, не кого-нибудь, а его, Даля, он называл, умирая, братом. И не кто-нибудь, а Даль был с ним в его последних грезах: «Ну подымай же меня, пойдем, да выше, выше! Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу вверх по этим книгам и полкам, высоко, и голова закружилась. — И снова Пушкин слабо сжимал руку Даля уже совсем холодными пальцами. — Пойдем! Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе!»

И теперь, когда с того трагического дня прошло двадцать шесть лет и Даль отдал все свои силы созданию Толкового словаря русского языка, стал членом-корреспондентом Академии наук, он помнил тот день во всех подробностях. Даль не жил эти годы в Петербурге, но смертельная болезнь Натальи Николаевны глубоко всколыхнула прошлое, и он приехал проститься с нею.

Даль стоял в прихожей, опираясь на трость, прямой, высокий, красивый, с длинной седеющей бородой, разделенной на две прядки, с густыми, тоже седеющими и длинными волосами. Умными маленькими глазами, провалившимися в темных глазницах, он внимательно оглядел лица всех и по ним определил для себя состояние больной, поэтому ни о чем не спросил, только поздоровался. Но все посчитали нужным известить о ходе болезни.

— Все так же, — сказал Александр.

— Или в забытьи, или молчит и о чем-то думает, иногда вслух вспоминает прошлое, — добавила Мария. — А когда Петр Петрович около нее, больше плачет.

А в это время навстречу другу семьи уже шел из кабинета Ланской, и сзади него тихонько плелись его дочери.

— Когда вы здесь, дорогой Владимир Иванович, мне кажется все поправимым, — с надеждой сказал он, пожимая руку Даля.

Девушки присели в почтительном реверансе, тоже оживились. Да и у старших детей Натальи Николаевны в глазах затеплилась надежда.

Даль прошел в комнату Натальи Николаевны один, затворив за собой дверь. В гостиной воцарилась напряженная тишина.

Даль долго стоял у кровати и глядел на исхудавшее лицо больной, бледные, прекрасные губы, темные тени под глазами, на которых покоились длинные, густые ресницы. Он глядел на пожелтевшую кожу шеи и рук, прислушивался к тяжелому, хриплому дыханию. Осторожно подвинул пуф, сел и правой рукой вынул из кармана часы на золотой цепочке, левой осторожно взял руку Натальи Николаевны в свою и стал отсчитывать пульс.

Ресницы ее задрожали, губы шевельнулись, точно силилась она улыбнуться. Не открывая глаз, она сказала чуть слышно:

— Владимир Иванович!

И снова хлынули воспоминания. Стоит Даль, молодой, статный, красивый. Без бороды, без усов. Румяное, свежее лицо, взгляд грустный, умный. Он потрясен смертью Пушкина, как и все его друзья. Она, не вытирая слез, сбегающих по щекам на шею, в память великого друга дарит ему перстень с изумрудом, который Пушкин не снимал последнее время, называя его талисманом, и черный сюртук Пушкина с небольшой, с ноготь величиной дырочкой от пули Дантеса. Даль берет перстень и одеяние друга. Руки его дрожат. Берет как величайшие хрупкие ценности, осторожно и надолго склоняет голову, точно поклон этот предназначается не Наталье Николаевне, а ему, Пушкину…

Неожиданно эти воспоминания перебивает музыка марша. Это играет оркестр на открытой сцене в парке на Каменном острове, куда она приехала со своей старшей сестрой Екатериной. Здесь, в здании, расположенном в конце парка, через день Наталья Николаевна принимает лечебные ванны. Женщины выходят из парка, и шумная толпа молодых кавалергардов окружает их. Кавалергарды сыплют веселые, но не очень-то умные остроты и шутки. Один из них Дантес, красавец с дерзким взглядом светлых глаз, с белокурыми волосами и надменными манерами человека, сознающего свою неотразимость. Он говорит Наталье Николаевне, немного рисуясь, нарочито подчеркивая свое волнение и изумление:

— Я никогда не думал, что на земле существуют такие неземные создания! Слухи о вашей красоте идут по всему Петербургу. Я счастлив, что увидел вас. — Скрестив руки на груди, он склоняется в низком поклоне. — Но, увы, пеняйте на себя, я теперь не смогу забыть вас. Отныне и впредь буду подле вас на балах, вечерах, в театре… Увы, таков мой удел.

Наталья Николаевна ничего не отвечает, в досаде идет прямо на кавалергардов, и они расступаются перед ней. Екатерина Николаевна с легкой кокетливой улыбкой торопится следом за сестрой.

Этот случай сразу же забывается. Таких восторженных комплиментов Наталья Николаевна слышала немало, преклонение перед своей красотой видит ежедневно. Она устала от этого. Иногда ей хочется стать незаметной.

Но на балу у Карамзиных Дантес не отходит от нее. Не спускает с нее влюбленного взгляда.

В свете барон Дантес появился недавно. Он приехал в Россию в октябре 1833 года с целью сделать карьеру. Во Франции это ему не удалось. В Россию он привез с собой рекомендацию принца Вильгельма Прусского, шурина Николая I, и, несмотря на то, что русского языка он совершенно не знал, был сразу принят корнетом в кавалергардский полк. Дантес был красив, достаточно умен и хитер, умел нравиться, особенно женщинам, и в петербургском светском обществе вскоре стал одним из самых модных молодых людей.

И вот день за днем, месяц за месяцем — лишь бы представился удобный случай — он следует всюду за Натальей Николаевной, пишет ей отчаянные письма; во время танцев на балах шепчет жаркие слова; подкарауливает всюду: в магазинах, на лестницах, на прогулках.

Наталья Николаевна вспоминает о том, как сестры смеялись и удивлялись, что Дантес всегда там, где должна была появиться госпожа Пушкина. Однажды они завтракали: детей уже покормили, а Александр Сергеевич работал, к столу он выходил обычно позднее; вдруг, смеясь, Александра сказала:

— Я предлагаю сегодня проверить интуицию барона Дантеса. Поедемте вечером в театр.

— Поедемте, — согласилась Наталья Николаевна, — и никому об этом ни слова.

— И все же Жорж Дантес в театре будет, держу пари, — предложила Екатерина, протягивая руку.

Наталья Николаевна, смеясь, положила на ее ладонь свою. Александра, тоже со смехом, легким ударом разъединила руки сестер.

Вечером, заняв свои места в ложе, уже перед самым началом спектакля они увидели, как в партер торопливо вошел Дантес.

Екатерина навела на него лорнет и со смехом доложила сестрам:

— Красный, вспотевший, будто бежал…

Дантес встречался с Натальей Николаевной у Карамзиных, у Идалии Полетики, у Строгановых и других общих знакомых. На глазах всего света демонстрировал, что потерял голову от любви, и свет с любопытством и злословием следил, что будет дальше.

Вначале Наталью Николаевну занимает ухаживание Дантеса, потом раздражает. Затем она начинает жалеть его и удивляется его постоянству. А потом… потом он становится необходимым ей на балах, в гостях, на прогулках. Она все рассказывает Александру Сергеевичу, ничего не скрывая и не чувствуя вины перед мужем.

— Мне веселее, когда он подле меня, — смеется она. — Но люблю я только тебя. И ты знаешь силу моего чувства, долга перед тобой, перед детьми и перед собой.

Пушкин терпит это постоянное присутствие Дантеса возле жены. Он ждет, что вот-вот легкомысленный молодой человек устанет от бесплодных вздыханий и влюбится в другую женщину. Но минул год, пошел второй — все оставалось по-прежнему.

Атмосфера сгущалась. Кольцо интриг сжималось вокруг Пушкина и его жены, которая по молодости лет многого еще не понимала.

4 ноября 1836 года Пушкин получил по почте письмо — «Диплом светлейшего ордена рогоносцев», члены которого под председательством «великого магистра» Д. Л. Нарышкина единогласно избрали Александра Пушкина его «коадъютором» и «историографом ордена». Такие же письма были разосланы друзьям поэта. Некоторые промолчали. А друг Пушкина Елизавета Михайловна Хитрово, получив на свое имя конверт, в который было вложено письмо, адресованное Пушкину, удивилась, но сочла своим долгом, не распечатывая, переправить его по адресу.

Посыльный Хитрово передал это письмо Александре Николаевне на крыльце дома Пушкиных. Она только что возвратилась домой и, постучав в дверь кабинета Александра Сергеевича, вошла туда, еще не сняв даже мехового головного убора.

Как всегда, в комнате был идеальный порядок. Каждый предмет занимал свое место. На полках аккуратно подобранные по величине книги, корешками наружу, без каких-либо книжных добавлений сверху. Стол же был завален бумагами.

Пушкин сидел не за столом, где ожидала увидеть его Александра Николаевна, а на диване, с письмом в руках. Конверт лежал рядом. Точно такой же конверт, какой держала в руках она, с тем же адресом, написанным той же рукой. Все это сразу же заметила наблюдательная Александра Николаевна, как заметила и то, что письмо это необычайно взволновало Пушкина.

Она подала письмо, и рука его дрожала, когда он его брал.

— Что случилось, Александр Сергеевич?

Он знал, что это не праздное любопытство. Он верил в безграничную дружбу и преданность свояченицы как к жене, так и к нему.

— Только ни слова Наташе. Не будем волновать ее, Сашенька.

И он подал Александре Николаевне исписанный по-французски лист бумаги, а сам разорвал конверт нового письма. И, убедившись, что это копия первого, не стал перечитывать.

Она с волнением прочла письмо дважды. Гнев поднялся в ее душе, и какая-то вещая тоска охватила ее. Но она постаралась не показать этих чувств Пушкину, скрыть их под маской брезгливости.

— Мерзкий пасквиль! Разорвать и забыть! Бездарные негодяи завидуют вашему таланту. Завидуют красоте вашей жены! Разорвать и забыть! — повторила она и собралась было порвать письмо.

Но Пушкин, поспешно вскочив, отобрал письмо.

— Нет, Сашенька, так просто этого оставить нельзя! Здесь все куда сложнее, чем ты думаешь. Много сложнее и трагичнее…

Она поняла, что ему надо остаться одному, что-то обдумать, в чем-то разобраться. Но в дверях все же остановилась, обернулась и еще раз твердо сказала:

— Разорвать и забыть!

— Наташе ни слова! — вслед ей негромко сказал Пушкин.

Он уже тогда понял, о чем шла речь в этом пасквиле, что ускользнуло и от Александры Николаевны и от его друзей, получивших такие же письма. Он понял, кто был автором этих писем.

Жена «великого магистра ордена рогоносцев» М. А. Нарышкина была любовницей Александра I, и в письме намекали на связь Натальи Николаевны с Николаем I.

Еще некоторое время Пушкин в тяжелом раздумье стоял возле дивана с письмом в руках.

«Получается, — думал он, — что я, зная о связи жены с императором, пользуюсь разными благами от него…»

Пушкин быстро садится к столу, небрежно раздвигает исписанные листы, путает их, чего никогда не делал прежде. Но сейчас все это неважно. Он берет чистый лист и пишет о том, что желает немедленно возвратить в казну деньги, которые задолжал, и просит об этом не извещать государя, так как в случае его несогласия он, Пушкин, все равно откажется от этой милости.

Он вкладывает письмо в конверт. И снова мысленно повторяет гнусный пасквиль.

Да, это на руку барону Геккерну. Это его работа. Отвести подозрение от приемного сына. Нанести удар в самое сердце ненавистному поэту.

Он на минуту прислушивается к тихому разговору около дверей кабинета, он различает голоса Натальи и Александры.

«Неужели рассказала? Нет, она этого не сделает», — убеждает он сам себя.

Наташа не должна знать об этом письме. Она не виновна в том, что молода и прекрасна. Она не виновата в том, что ее окружают подлецы и предатели.

И Пушкин пишет письмо Геккерну, но пока не отсылает его. Черновик только потом, после смерти поэта, прочла Наталья Николаевна и поняла по этому письму и по всему поведению Пушкина, что он умер в полной уверенности, что пасквиль этот был задуман Геккерном.

Но Наталья Николаевна, конечно, не знала писем Дантеса своему приемному отцу, вошедших в историю ее отношений с Дантесом.

От 20 января 1836 года:

«…Я влюблен, как безумный.

Да, как безумный, ибо просто не знаю, куда от этого деться, имени ее тебе не называю, потому что письмо может до тебя не дойти, но ты припомни самое очаровательное создание Петербурга, и ты поймешь, кто это.

А всего ужаснее в моем положении то, что она тоже меня любит, видеться же нам до сих пор было невозможно, ибо ее муж безобразно ревнив. Вверяюсь тебе, дорогой мой, как лучшему своему другу, знаю, что ты посочувствуешь мне в моей беде, но, ради бога, ни слова никому и не вздумай кого-либо расспрашивать, за кем я ухаживаю, не то, сам того не желая, ты можешь ее погубить, и тогда я буду безутешен. Потому что, понимаешь, я ради нее готов на все, только бы ей угодить, ведь жизнь, которую я веду последнее время, это какая-то невероятная пытка. Это ужасно — любить и не иметь возможности сказать об этом друг другу иначе как между двумя ритурнелями в контрдансе…»

14 февраля 1836 года:

«…У нас с ней произошло объяснение в последний раз, когда я ее видел, ужасно тяжелое, но после мне стало легче. Невозможно проявить больше такта, очарования и ума, чем проявила она в этом разговоре, а ведь он был труден, потому что речь шла ни больше ни меньше, как о том, чтобы отказать любимому и обожающему ее человеку нарушить ради него свой супружеский долг; она обрисовала мне свое положение с такой искренностью, она так простодушно просила пожалеть ее, что я поистине был обезоружен и ни слова не мог найти в ответ.

Знал бы ты, как она меня утешала, ибо она видела, как я задыхаюсь, в каком я был ужасном состоянии после того, как она мне сказала: я люблю вас так, как никогда не любила, но никогда ничего не требуйте от меня, кроме моего сердца, потому что все другое принадлежит не мне и я не могу быть счастлива иначе, как выполняя то, что мне велит долг, пощадите меня и любите меня всегда так, как любите сейчас, и да будет вам наградой моя любовь.

Ты понимаешь, я готов был пасть к ее ногам и лобызать их, когда бы был один, и, уверяю тебя, с этого дня моя любовь стала еще сильнее, только теперь я люблю ее иначе, я благоговею, я почитаю ее, как почитают того, с кем ты связан всем своим существованием».

Но полно, было ли признание Натальи Николаевны ему, Дантесу, в своей любви, если действительно письма эти написаны о ней?

Было ли у нее в отношении Дантеса что-либо, кроме кокетства красивой молодой женщины, привыкшей быть в окружении влюбленных в нее поклонников? Было ли что-нибудь, кроме жалости к нему, когда она верила в искренность его чувств?

Не выдал ли Дантес в письме к своему приемному отцу желаемое за сбывшееся? Можно ли не усомниться в его безумной, самозабвенной любви к Наталье Николаевне, когда в то же время он женится на ее сестре и поддерживает самые нежные отношения с Идалией Полетикой?

Как же точно понял гениальный Пушкин все, что творилось в душе Натальи Николаевны. Постоянство Дантеса, его, казалось бы, великая и возвышенная страсть не могли оставить спокойным сердце молодой женщины! И потом, когда под угрозой дуэли, на которую поэт вызвал Дантеса, разыгралась эта комедия со свадьбой, чувство ее угасло действительно в отвращении самом спокойном.

И вот в доме Пушкиных предсвадебная суета. Жених предварительно имел длительный разговор с Дмитрием Николаевичем Гончаровым о том, какую сумму брат ежегодно будет переводить своей сестре Екатерине Николаевне и сколько даст денег на приданое.

Деньги получены. Приданое шьется.

Примеряя новые платья, Екатерина, счастливая и взволнованная, каждый раз бежит к младшей сестре. Фигура Екатерины хороша. Изящной талией всех сестер наградила мать, и каждое платье сидит отлично.

Наталья Николаевна одобряет, иногда дает советы что-то изменить, дополнить.

Пушкин старается меньше бывать дома, не нравится ему эта суета. Не верит он в то, что в последний момент жених и его приемный отец не придумают возможность увильнуть от свадьбы. Видимо, эти же мысли волнуют и Екатерину.

— Скорей бы, скорей шло время! — часто с отчаянием говорит она сестрам.

Но свадьба все же состоялась. И, к радости Екатерины и Дантеса, Пушкин не возражал, чтобы Наталья Николаевна присутствовала на венчании.

Григорий Строганов устроил свадебный обед новобрачных у себя. На обеде, кроме тетушки Загряжской и Александры Николаевны, из родных молодой жены никого не было. Не приехала мать Екатерины Николаевны. Не приехали братья. Не было Пушкиных.

Жалкая, жалкая судьба Екатерины — она ж все видела. Она же знала, что женился Дантес по необходимости.

После свадьбы Дантес снова возобновил свои ухаживания за Натальей Николаевной, говорил ей, что женился от отчаяния, что ему было все равно, на ком жениться. Он действительно вначале сватался к княжне Марии Барятинской, но ему отказали. Тогда он решил связать судьбу с Екатериной якобы потому, что через нее можно было чаще встречаться с Натальей Николаевной.

Но в свете шла и такая молва, что Николая I, а он — это видели все — был неравнодушен к Наталье Николаевне, раздражали ухаживания за ней Дантеса. 9 октября 1836 года Дантес был назначен конным ординарцем при особе императора. И якобы назначен не случайно. Во время личной встречи царь будто бы предложил Дантесу немедленно жениться либо на Екатерине Гончаровой, либо на другой.

Молва эта доходила и до Натальи Николаевны, но она не знала, верить ей или нет. Она видела, что нравится Николаю I, и боялась этого. Была с ним приветлива, но холодна. Какую же душевную силу, какой же разум нужно было иметь, чтобы держать такого поклонника, как царь, на расстоянии!

Да, жалкая, жалкая судьба Екатерины, отмечает в мыслях Наталья Николаевна. И ей опять вспоминается парк Каменного острова. Ясный, солнечный день. Зелень деревьев. Пестрые клумбы цветов. Она, Дантес и Екатерина медленно едут на конях по аллее, опустив поводья. Они проезжают мимо дачи Виельгорского, приятеля Пушкина. Тот стоит на балконе, приглашает зайти к нему, но в тоне его Наталья Николаевна не улавливает обычной приветливости.

Это Екатерина уговорила ее тогда поехать кататься. Это Екатерина уговорила ее и Александру накануне ехать в гости к Геккернам. В эти встречи Екатерина была не нужна Дантесу. Она оставалась в стороне со своей безумной любовью к нему, со своими, казалось, несбыточными желаниями. А он бывал даже неделикатен в отношении к ней.

Она умоляла Наталью Николаевну ехать в гости, на пикники, на балы, — всюду, где бывал Дантес.

— Катя, но ведь ты ему не нужна, — с грустью говорила ей Наталья Николаевна, — будь горда, ради бога!

Но та возражала:

— Пусть он смотрит на тебя влюбленными глазами, а я стану думать, что когда-нибудь этот взгляд будет принадлежать мне. Только бы видеть его, Таша.

«Наверное, Катя не любила меня тогда, — думает Наталья Николаевна, — а я любила ее так же, как Александру, как братьев, и не замечала, наверное, ее подлинного чувства ко мне. А потом ее — единственную несчастную Катю — выбросила из своей памяти. И не хотела ничего знать о ней».

Она и Александра Николаевна подарили Кате к свадьбе золотой браслет с тремя треугольными корналинами. На браслете было выгравировано по-французски: «На память вечной привязанности. Александра. Наталья».

А потом Наталья Николаевна уже не могла видеть корналина и однажды, обнаружив наперсток с корналином у себя дома, велела немедленно выбросить его.

— Да, я ничего не хотела знать о Кате, — шепчет теперь в присутствии Даля Наталья Николаевна, — но я ей все прощаю.

Она забыла, что Екатерина уже давно умерла.

В памяти опять Дантес. Он снова, после свадьбы, неотступно возле нее. Первое время он все же не решается танцевать с ней. Но однажды рискует пригласить ее на вальс. Она теряется и дает согласие.

— Не делайте этого больше, — умоляюще говорит Наталья Николаевна.

— Но теперь я ваш родственник, — улыбается Дантес и с прежней страстью смотрит на нее. — Свет осудит вас, Натали, если вы теперь станете избегать меня.

«Может быть, он прав», — сомневается Наталья Николаевна. Но муж думает иначе — не для того ли, чтобы оскорблять чувства его, Пушкина, делает это Дантес?

Снова и снова она вынуждена встречаться с Дантесом на балах и в гостиных знакомых. Он осмелел. Приглашает ее на танцы и клянется, что несчастлив в своей женитьбе, что все это разыграно ради его чувства к ней.

…Теперь, когда прошло столько лет, теперь, когда рядом с ней Петр Петрович Ланской, поздно говорить о том, что нужно было бросить все и уехать в деревню. Она, собственно, и не возражала тогда желанию Пушкина. Но обстоятельства, как нарочно, все время складывались иначе: Михайловское продавалось. Болдино находилось в таком состоянии, что жить там было невозможно. А на ремонт не было денег.

На балу во дворце, после танца, обмахиваясь веером, она села в кресло. Около нее остановился барон Геккерн. Она вспомнила, что его часто называют «старик Геккерн». Но он совсем не был похож на старика. Она только что увидела, как легко и изящно он танцевал с дамой, улыбаясь ей и, очевидно, рассыпая комплименты. Он неприятен Наталье Николаевне, и, может, оттого его внешность ей кажется тоже неприятной. Позднее Дарья Федоровна Фикельмон говорила, что у Геккерна «лицо хитрое, фальшивое, мало симпатичное; здесь его считают шпионом г-на Нессельроде».

— Наталья Николаевна! — быстро говорил Геккерн, склоняясь к ней. — Вы знаете, что у меня нет возможности поговорить с вами как подобает. Меня в вашем доме не принимают. Я говорю стоя и скороговоркой, потому что даже и говорить с вами не имею права. Вы убиваете Жоржа. Посмотрите на него. Он гибнет от любви к вам. Верните мне сына. Или выходите за него замуж.

Наталья Николаевна бледнеет, возмущенно поднимается. Но барон кланяется ей и поспешно отходит.

В это время грянул оркестр, и, не дав ей опомниться, подле нее появляется император. Она вынуждена приветствовать его улыбкой и танцевать с ним кадриль, разговаривать, будто бы ничего не произошло, тогда как сердце Натальи Николаевны разрывается от оскорбления, которое только что нанес ей Геккерн, а в мыслях страшная путаница. Как быть? Рассказать Пушкину? Но ведь дело снова может дойти до дуэли! Поговорить с Катей? Но какое же несчастье принесет ей это признание!

И она молчит. Только Дантесу как-то в мимолетном разговоре намекает, что его приемный отец ведет себя с нею непозволительно. А он умоляет ее о свидании, самом невинном. Он многое должен рассказать ей. Иначе он покончит с собой, и Екатерина, безумно влюбленная в него, не переживет этого — Наталья Николаевна станет виновницей двух смертей.

Снова жалость к Дантесу захлестывает Наталью Николаевну. Она видит его действительно измученное лицо. Она замечает ненавидящий взгляд Пушкина, которым он при встречах, не здороваясь, окидывает Дантеса. И уж тут-то, конечно, только по неопытности и молодости она выбирает себе такую неподходящую душеприказчицу: она доверяет свои терзания Идалии Полетике. О! У той никогда ни в чем нет ни трудностей, ни раздумий. Жизнь кажется ей веселой игрой. Все в ее руках.

Идалия и Наталья Николаевна на балу, уединившись, стоят в зале у окна.

— Надо встретиться с Жоржем и обо всем договориться. Что в этом плохого? — недоумевает Идалия. — Никто об этом не узнает. Я предоставлю свою квартиру для свидания. Опасности нет. Я никуда не уйду, буду тут же.

Но Наталья Николаевна не соглашается. Тогда Идалия поступает по-другому, хитрее: она приглашает ее к себе. Наталья Николаевна приезжает, и вместо Идалии в гостиной ее встречает Дантес.

Окна тщательно занавешены палевыми оборчатыми шторами. В доме тишина.

Жорж у ее ног. Он ломает руки, снова говорит о своей несчастной любви. Он готов порвать с Екатериной и жениться на Наталье Николаевне.

А Наталья Николаевна потрясена: за кого он ее принимает? Он — муж ее сестры, родной сестры… Она жена Пушкина… Она мать четверых детей. Когда же он, безумец, успокоится и даст ей возможность спокойно жить?!

Наталье Николаевне страшно находиться в комнате вдвоем с Дантесом, и она зовет Идалию. Идалия появляется на пороге.

— Прощайте, — говорит Наталья Николаевна. И не знает она в этот момент, что навечно прощается с Дантесом, что так и останется он в ее памяти: растерянный взгляд, всклокоченные волосы, умоляющая поза с очень уж изящно вытянутой дрожащей рукой. А в дверях прекрасная Идалия с лукавой улыбкой хищницы.

Расставшись с Дантесом и вспоминая о нем, она не раз задавала себе один и тот же вопрос: да любил ли он ее на самом деле? Может быть, вначале любил. А потом — зачем надо было ему, после женитьбы на Кате, так открыто проявлять свою страсть на глазах всего света? И позднее ей стало совершенно ясно, что этим Дантес хотел в первую очередь оскорбить ненавистного ему Пушкина. Ей стало совершенно ясно, что только с издевкой Пушкин писал тогда барону Геккерну о чувствах Дантеса, называя их «великой и возвышенной страстью». Он своим гениальным прозрением понял и оценил чувства Дантеса к ней гораздо раньше, чем сделала это она сама.

«Истинная любовь, — думает Наталья Николаевна, — способна на жертву. Зачем же понадобилось жениться на нелюбимой женщине? Что, не было другого выхода из создавшегося положения?»

Нет, никогда не любил ее Жорж Дантес, было вначале увлечение, а потом тонкая игра, притворство его и барона Геккерна, какая-то недоступная ее пониманию интрига, которую знал один только Пушкин и тайну о ней унес с собой в могилу.

В столовой глухо застучали приборы, осторожно задвигали стульями. Она поняла, что пришло время ужина и сейчас вся семья сядет за стол.

— Идите к ним, — тихо сказала Далю.

Вот так: все сядут за стол, кроме Таши и ее, Натальи Николаевны.

Вспомнилось: в Бродзянский замок Фризенгофов тем летом наехали гости из России. Была там и Наталья Николаевна с Петром Петровичем. Их дети: Александра, Софья и Елизавета; дети Натальи Николаевны и Пушкина: Мария, Александр, Григорий и Наталья. Приехали братья Гончаровы — Дмитрий Николаевич и Сергей Николаевич.

— Знаешь, Сашенька, — сказала Наталья Николаевна Александре Николаевне, — замок Фризенгофов чем-то мне напоминает наш дом на Полотняном заводе.

Александра Николаевна согласилась с сестрой.

Они шли в тот момент с прогулки по дороге, ведущей к замку, и вглядывались в его массивные очертания, поднимающиеся над небольшим селом Бродзяны.

— Вот смотри на это окно, — показала Наталья Николаевна белым кружевным зонтиком, — нет, не крайнее, а в середине, второе снизу. Так и кажется, что это окно маменькиного будуара.

Обе остановились и немного помолчали, охваченные воспоминаниями детства и юности в гончаровском доме.

— А помнишь, как в детстве мы боялись маменьку? — сказала Александра Николаевна.

— Боялись не зря, — ответила Наталья Николаевна, — теперь, с возрастом, я говорю спокойно об этом, все так далеко, точно не из моей жизни. А несколько лет назад я не могла вспомнить без волнения маменькиного отношения к нам, детям. Я прожила жизнь, имею семерых детей, а так и не поняла, как можно на свое дитя поднять руку. Как можно не болеть за судьбу своего ребенка, не заботиться о нем, даже тогда, когда он станет взрослым.

— Что и говорить, нрав у маменьки был жестокий. Чуждым ей было даже чувство жалости к больному, брошенному отцу. И о нас она не заботилась, особенно обо мне и покойной Кате. Ты-то рано вышла замуж. Если бы ты и Александр Сергеевич не взяли нас к себе, так мы бы и остались старыми девами.

Сестры снова двинулись к замку. Обе молчали, перебирая в памяти прошлое.

День стоял безветренный и ясный. Солнце поджигало окна замка, и они светились, переливаясь золотисто-перламутровыми отблесками, словно были сделаны из драгоценного камня.

— И все равно холодный и некрасивый, как на Полотняном заводе, — сказала Александра Николаевна, поглядывая на свой замок. Она шла, прихрамывая. У нее болели ноги.

«Стала сутулиться», — с болью подумала Наталья Николаевна.

Александра Николаевна словно почувствовала, о чем она думает, сказала:

— А про тебя художник, что вчера у нас был, сказал, что ты осталась такою же прекрасной, как была в молодости. Только тогда это был ласкающий глаз редкостный, пышный цветок, неожиданно выросший среди других, пусть красивых, но обычных. А теперь, заметил он, тебя нельзя сравнить с цветком, теперь ты скорее похожа на осеннюю березоньку! Как величествен ее стройный, белый ствол, просвечивающий сквозь окутывающее ее жаркое золото седины. Как прекрасно золотое сияние ее еще не тронутой морозом, непотемневшей, яркой листвы.

Наталья Николаевна слушала сестру, грустно улыбаясь, и неторопливо шла своей легкой походкой, стройная, как и прежде, в белом платье с воротничком, закрывающим шею, с длинными и пышными рукавами. Ее волосы, разделенные на прямой пробор, были заплетены в косу, уложенную и чуть приподнятую на затылке. Легкая проседь у висков. Карие с золотом глаза, едва косящие, так что косина их, почти незаметная, придавала лишь неточность взгляду, подчеркивала его загадочность. Асимметричность бровей, глубокая морщинка, залегшая между ними, легкий, чуть заметный, трагический излом левой брови и две горькие складки у маленьких бледных губ. А лицо так же свежо и прекрасно, несмотря на обычную бледность.

Около замка сестер встретили дети Натальи Николаевны: Александр и Наталья. Они особенно были дружны между собой. Подхватив под руки мать и тетушку, они вошли было в двери, но Александр весело воскликнул:

— Стоп! Здесь мы должны оставить память тетушке Александрине! Маменька, вставай спиной к дверной колоде! Так. Теперь спокойно! — Он положил на голову Натальи Николаевны тоненькую книжку, извлек из кармана карандаш и на колоде двери провел черту. Затем он предложил Таше занять место матери, отметил ее рост, а Таша отметила рост брата.

Так и остались по сей день в старом Бродзянском замке на одной из дверей отметки: рост Александра — 174 сантиметра, Натальи — 173, Натальи Николаевны — 173.

Владимир Иванович Даль пробыл в семье Ланских до позднего вечера. Тихо ужинали. Мадемуазель Констанция и Мария пытались покормить ужином Наталью Николаевну, но та решительно отказалась, и Даль сказал, чтобы не настаивали. Он не утешал мужа и детей. Они должны были знать горькую правду, как знали ее родные и близкие Пушкина, когда тот умирал.

Видимо, иначе не бывает: когда за дверью медленно погибает дорогой человек, близкие или молчат, или говорят о нем.

Они говорили.

Старшие дети Натальи Николаевны помнили тетушку Александрину с раннего детства, потому что ее и Екатерину Николаевну (дети Пушкина иначе ее не называли) Наталья Николаевна привезла к себе в Петербург еще в 1834 году, несмотря на вещее письмо Пушкина:

«Но обеих ли ты сестер к себе берешь? эй, женка! смотри… Мое мнение: семья должна быть одна под одной кровлей: муж, жена, дети — покамест малы; родители, когда уже престарелы. А то хлопот не наберешься и семейственного спокойствия не будет».

Но Наталья Николаевна очень жалела сестер и стремилась сделать все возможное для их благополучия. Сестры были дружны. Они не разлучались до замужества Натальи Николаевны. Они вместе учились. Получали хорошее образование: изучали всеобщую историю, изящную словесность, географию, мифологию, математику. В совершенстве знали русский и французский языки, говорили по-английски, по-немецки; изучали домоводство, музыку, танцы, рисование.

С детства были отличными наездницами.

Когда Пушкины снимали дачу на Каменном острове, сестры увлекались верховыми прогулками — коней прислал им Дмитрий Николаевич с Полотняного завода. Петербургская знать, отдыхающая на дачах, и кавалергарды, стоящие в летних лагерях по ту сторону Большой Невки, любовались наездницами.

Еще до замужества Натальи Николаевны все три сестры были горячими поклонницами таланта Пушкина. Они читали его стихи, заучивали, переписывали в альбомы, часто цитировали в разговорах между собой. Особенно хорошо знала стихи Пушкина Александра Николаевна. Она вообще имела большую склонность к искусству. Возможно, от отца унаследовала способность к музыке. И уже в Петербурге последние деньги тратила на учителей музыки и покупку нот. Она писала тогда брату Дмитрию:

«Часто даже я склоняюсь к тому, чтобы отказаться от уроков, но как только я об этом подумаю, мне делается просто страшно, потому что тогда у меня больше не будет возможности найти помощь в самой себе».

Дети Натальи Николаевны помнили, как часто мать, уже будучи вдовой, просила сестру:

— Сыграй, Сашенька, что-нибудь, развей мою грусть.

И тетушка Александрина садилась за фортепиано, некоторое время, положив на клавиши руки, оставалась неподвижной, а потом начинала играть. Всегда начинала с каких-нибудь грустных пьес, а потом намеренно переходила на веселую, бурную музыку.

Александр Сергеевич был дружен с Александрой Николаевной. Ему нравилось ее увлечение искусством, беззаветная преданность младшей сестре.

Старшая дочь Ланских, Азя, та, что названа была в честь Александры Николаевны, с малых лет недолюбливала и Пушкина и свою тетушку. Теперь она рассказывала шепотом:

— У тетушки Александрины был ужасный характер! Когда она жила с нами, то все время сидела в своей комнате и хотела, чтобы маменька не оставляла ее в одиночестве. А маменьке надо было всему уделить внимание: и нам, и папе, и хозяйством заниматься, и выезжать на балы. Тетушка не понимала этого.

— Ты немного преувеличиваешь, Азинька, — вступилась за тетушку Мария, — у нее были тяжелые приступы плохого настроения, это болезнь совсем как у дедушки Николая Афанасьевича. Только дедушка бывал буйным в такие дни, а тетушка Александрина — тиха и молчалива. Характер у нее был действительно не из легких. Но это же понятно. Она считала себя старой девой, а ведь она любила Аркадия Россета много-много лет.

Мария припомнила письмо Натальи Николаевны Петру Петровичу, написанное в 1849 году:

«Россет вчера пришел пить чай с нами. Эта давнишняя, большая и взаимная любовь Сашеньки. Ах, если бы это могло кончиться счастливо. Прежде отсутствие состояния было препятствием. Эта причина существует и теперь, но он имеет надежду вскоре получить чин генерала, а с ним и улучшение денежных дел».

А тяжелый характер сестры Наталья Николаевна всегда оправдывала. Она писала Петру Петровичу в том же 1849 году:

«Нет ничего более печального, чем жизнь старой девы, которая должна безропотно покориться тому, чтобы любить чужих, не своих детей, и придумывать себе иные обязанности, нежели те, которые предписывает сама природа. Ты мне называешь многих старых дев, но проникал ли ты в их сердца, знаешь ли ты, через сколько горьких разочарований они прошли…»

И еще:

«Увы, что ты хочешь, невольно я являюсь немножко причиной ее отчуждения в отношении тебя, что тут поделаешь: раньше я принадлежала только ей, а теперь тебе и ей. Не может быть, чтобы в глубине сердца она не отдавала тебе должное, не ценила благородство твоего характера».

— А маменьку тетушка Александрина любит искренне, — закончила Мария свое оправдание тетушки.

— Еще бы, почти всю жизнь провели вместе, — подтвердил Даль, — в самое тяжелое время она всегда была подле Натальи Николаевны.

— А мы обрадовались, когда нам сказали, что тетушка Александрина выходит замуж и уезжает от нас навсегда, — все же сказала Александра, — и удивлялись, как это Фризенгоф рискнул взять в жены такую некрасивую, раскосую и с таким характером.

Мария пожала плечами, но подумала, что Александра Николаевна действительно пыталась настраивать детей Пушкина против Петра Петровича. Может быть, дети Ланских почувствовали это и отсюда их нелюбовь к тетушке. Об этом же подумал Александр и Григорий.

— Я знал барона Фризенгофа, — задумчиво сказал Даль. — Я хорошо знал в молодости Наталью Ивановну — его первую жену. Она умерла в пятидесятом году, и, по-моему, у нее остался сын.

— Да, тетушка Александрина вышла замуж, когда моему тезке было двенадцать лет, — сказал Григорий, — но в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году он умер, восемнадцати лет от роду.

— Тетушка Александрина знала Фризенгофа давно, — сказала Мария, — когда умер папа и мы после двухлетнего пребывания в Полотняном заводе возвратились в Петербург, а тетушка Александрина всегда была с нами, мы сняли квартиру в одном доме с Местрами. А Наталья Ивановна Фризенгоф — незаконнорожденная дочь Ксавье-де-Местра. Знаете вы этого литератора и художника? — обратилась она к Далю, и тот утвердительно кивнул. — Так вот, — продолжала Мария, — он был женат на Софье Ивановне Загряжской — маменькиной тетушке. Они удочерили Наталью Ивановну, а потом она вышла замуж за австрийского дипломата — барона Густава Фризенгофа, будущего мужа тетушки Александрины.

— Когда же последний раз встречались сестры? — спросил Даль.

— В прошлом году мы все лето прожили у тетушки Александрины, — неожиданно вступила в разговор Лиза и смутилась. Она, как и Соня, походила на отца и добрым взглядом серых глаз, и округлостью овала лица, и румянцем, который до этих тяжелых дней сохранял и Петр Петрович.

— Тогда вот и произошла та неприятная история с Дубельтом: он явился к Таше, поднял скандал и был удален Фризенгофом, — сказала Александра, поднимая голову и прислушиваясь к тишине в спальне матери, там лишь беззвучно двигалась сестра милосердия.

Александра, не достигнув еще и 18 лет, держала себя совсем по-взрослому, всегда предпочитая молодежи общество старших. Она писала рассказы, иногда читала их матери, вела дневник, пряча его ото всех. Она не походила ни на отца, ни на мать. Лицо ее было волевым и довольно красивым, без следов беспечной юности. Она казалась старше своих лет.

— Я не совсем согласен с сестрами по поводу тетушки Александрины, — сказал Александр. — Характер у нее был действительно трудным, но ко всем нам, к маменьке она всегда питала и питает самые лучшие чувства. А как она любит родину! Вы помните, как кормила она нас русскими кушаньями и просила разговаривать только по-русски. Я никогда ничего плохого от нее не видел. А вот замок Бродзянский мне всегда был не по душе. Угрюмый. Зато вокруг какая красота! Чудесный парк. Река Нитра. Вдали синеют невысокие горы. Если б не случай с Дубельтом, мы славно провели бы лето. А это его вторжение окончательно подорвало маменькино здоровье.

Обращаясь к Далю, Соня сказала:

— У тетушки Александрины есть дочка. В честь нашей маменьки назвали ее Натальей. И красавица она, как маменька.

— А тетушка Александрина и не знает, что маменьке так плохо, — сказала Мария, вспоминая Александру Николаевну, Фризенгофа, их дочь и мрачный трехэтажный замок.

И никто не знал тогда, что Фризенгоф и в старости останется бодрым, изящным, интересным собеседником и рассказчиком. Александру Николаевну разобьет паралич, и слуги будут возить ее в кресле. Вырастет дочь Наталья, станет немецкой поэтессой, выйдет замуж за герцога Ольденбургского, и родятся у них двое детей, Александр и Фредерика, и будет воспитывать их бабушка. Отношения с дочерью у Александры Николаевны сложатся не лучшим образом. Не поймет дочь тоски матери по своей родине, будет посмеиваться над ее желанием учить внуков русскому языку, развешивать по стенам и хранить в альбомах русские пейзажи. Неродная земля примет останки Александры Николаевны. И теперь в Словакии, неподалеку от Бродзянского замка, можно увидеть склеп, в котором на бетонном постаменте стоит серебристый с золотом гроб с надписью на немецком языке: «Баронесса Александра Фогель Фон Фризенгоф, урожденная Гончарова. Род. 7 авг. 1811 — сконч. 9 авг. 1891».

Утром рано приехал посыльный с письмом от сестры Пушкина Ольги Сергеевны, которая просила с этим же посыльным сообщить о здоровье Натальи Николаевны.

Мария села писать записку. Писала и плакала. Ночь была тяжелой и для больной и для ее близких. Но внезапно Наталья Николаевна почувствовала себя лучше, даже попросила поесть. И сразу вся семья ожила, повеселела.

— Маменьке лучше, — сияла Лизонька.

— Маменька поправится. Я же знала это! — улыбалась сквозь слезы радости Соня.

Доктора, дежурившего ночь, сменил другой, еще довольно молодой, самоуверенный немец, плохо говоривший по-русски. Состояние больной ему внушало какую-то надежду, и он, улыбаясь, сказал Ланскому:

— Может быть, все начнется карашо.

— Боже мой! Неужели ты услышал наши молитвы! — сжимая в руках начатую записку, воскликнула Мария. — Я напишу теперь новую!

Она побежала в кабинет Петра Петровича, села за его письменный стол: «Есть надежда, дорогая тетя Оля!» Она отправила записку с посыльным, мимоходом подумала о том, почему до сих пор не приехал дядюшка Сергей Николаевич, и вспомнила, как в прошлую встречу он показывал ей письма Дантеса Дмитрию Николаевичу, который тогда был еще жив и управлял поместьем Гончаровых.

Дантес писал:

«Любезный Дмитрий… Я прочел с самым большим вниманием подробный отчет о состоянии ваших дел… Я буду говорить только о содержании, которое вы должны выплачивать Катрин, совершенно определенном обязательстве, взятом вами во время моей женитьбы, когда ваше состояние было уже так же расстроено, как и теперь. Поэтому замечу вам, что для такого человека, как вы, привыкшего к коммерческим сделкам, и который, следовательно, должен понимать значение обязательств, вы действовали в отношении меня весьма легкомысленно…

Я вижу в статье… „содержание отдельным лицам — 27 500 рублей“ значитесь вы, ваши два брата и Александрина; среди вас должна быть распределена эта сумма, но самая простая справедливость требовала бы, чтобы она была разделена на 5 частей, а не на 4, тогда Катрин имела бы хоть что-нибудь… Потому, что поймите, бога ради, у нас будет четверо детей, а у вашей сестры даже не на что купить себе шпилек!»

— А где же доля маменьки, мужа которой он убил! Он не помнит об этом?! — возмущенно воскликнула тогда Мария, читая это письмо.

До детей Пушкиных доходили слухи о том, что после смерти Екатерины Николаевны Дантес стал мэром Сульца. Говорили, что в 1851 году на заседании Национального собрания, на котором рассматривалась конституция Франции, Виктор Гюго выступил с речью. Одним из правых депутатов, нападавших на Гюго, был Дантес-Геккерн. В этот же день Гюго написал стихотворение «Сойдя с трибуны», в котором с презрением пишет о правых депутатах, в том числе и о Дантесе:

Все эти господа, кому лежать в гробах,

Толпа тупая, грязь, что превратится в прах.

Карл Маркс назвал Дантеса известнейшим выкормышем империи.

В 1852 году, после государственного переворота, принц-регент Людовик Наполеон назначил Дантеса сенатором. Дантес был тогда уже богат, но все же снова возбудил процесс против Гончарова, начатый в 1848 году. Он требовал доли наследства после смерти Натальи Ивановны, даже обратился с письмом к Николаю I. Царь сделал пометку на этом письме: «Для принятия возможных мер, чтобы склонить братьев Гончаровых к миролюбивому с ним соглашению». Дело тянулось долгие годы, и какие-то суммы были выплачены Дантесу.

«Бедный дядя Митя! — подумала Мария. — Он как старший в роду по законам предков должен был управлять Полотняным заводом. Сколько же волнений причиняли ему эти обязанности, сколько приходилось отдавать времени для этого».

Марии вспомнился Дмитрий Николаевич — тот, которого видела она в детстве. Было у него внешнее сходство с Натальей Николаевной. Те же прекрасные волосы, красивые карие глаза. Правда, и тогда он в моменты волнения заикался. К старости временами терял дар речи и стал плохо слышать.

Подумала Мария и о Екатерине Николаевне, имя которой в доме не упоминалось, фотографии ее были уничтожены. Мария была слишком мала, когда в доме разразилась катастрофа, а Екатерина Николаевна вышла замуж и уехала за границу. Мария ее не помнила. Но слухи о баронессе Дантес доходили до братьев и до нее. Только матери они никогда не говорили о них.

«Бог наказал Екатерину Николаевну, — не в первый раз подумала о ней Мария, — она так любила Дантеса, а он был к ней совершенно равнодушен. У нее родились три девочки. Дантес желал сына. И перед последними родами она, босая, ходила в часовню молить бога даровать ей сына. Она дала обет перейти в католическую веру, если родится сын. Сын родился. А мать умерла от родильной горячки».

Мария была убеждена, что гнев божий лежал на семье Дантесов.

Потом, когда пройдет чреда лет, она еще утвердится в этом своем убеждении, узнав, что дочь Дантесов Леония-Шарлотта умерла в больнице для душевнобольных, куда отправил ее отец. Леония росла удивительным ребенком. В семье, где говорили только по-французски, она умудрилась в совершенстве овладеть русским языком и была истинно русской в своих взглядах, вкусах, поступках. В семье никогда не упоминалось имя Пушкина, но он был ее любимым поэтом. Она умудрялась доставать его книги. Его портрет висел в ее комнате.

Однажды, поссорившись с отцом, она в негодовании крикнула ему: «Ты убийца Пушкина!» Леония, помимо поэзии, любила еще и математику, имела большое дарование к ней. Она дома прошла курс политехнического института.

Мария вошла в комнату матери.

— Кто приезжал? Кого ты провожала? — спросила Наталья Николаевна Марию.

— Это, маменька, посыльный был от тети Оли. Она беспокоится о твоем здоровье. Я написала, что тебе лучше.

— Лучше, — сказала Наталья Николаевна, и снова взгляд ее становится потусторонним.

Мария стоит у постели матери и со страхом смотрит на ее замершее лицо.

А Наталья Николаевна думает: «Братья… Митя был ближе всех с Катей… До сих пор я запрещала себе вспоминать ее. Теперь можно. Можно даже пожалеть ее. Но ведь она знала о дуэли! Она могла предупредить меня, и ничего бы тогда не случилось. А потом уцелевшие клочки порванного письма Пушкина Геккерну: „Вы все трое играли такую роль… И наконец госпожа Геккерн…“ Эти клочки были найдены в кабинете Пушкина после его смерти… Какую „роль“? Что госпожа Геккерн? Боже мой! Или я многого не знала, недопонимала чего-то очень важного по своей наивности, молодости и любви к сестре?!»

Наталья Николаевна вспомнила, как она с детьми приехала к матери в Ярополец. Наталья Ивановна всегда была нежна с внуками. Она искренне радовалась их приезду, тотчас выпроваживала из дома во флигель своих приживалок: монашек, странниц. Удерживалась от привычки по нескольку раз в день прикладываться к рюмке с наливкой.

Приехали с Полотняного завода и Александра с Екатериной. Их мать встретила прохладнее, но без упреков и насмешек, к чему привыкли дочери с детства.

Был вечер. Детей уложили спать. Ужинали вчетвером: мать и ее дочери. И когда горничная унесла остатки пищи и посуду, навела порядок на столе и удалилась, Наталья Николаевна сказала с волнением:

— Маменька, мы с Александром Сергеевичем хотим предложить Азиньке и Коко переехать жить к нам, в Петербург, как вы на это смотрите?

— К вам, в Петербург? — изобразила крайнее изумление Наталья Ивановна, хотя дочери уже не раз писали ей об этом. — Но где же взять такие деньги? Жизнь в Петербурге дорога. Я почти разорена. Я ничего дать не в состоянии.

— Мы и не просим. Ничего не просим у вас, маменька, мы сговорились с Дмитрием. Он сможет каждой из нас выплачивать в год по четыре с половиной тысячи рублей, — сказала Александра.

— Мы будем экономны, маменька, нам этих денег хватит, — добавила Екатерина.

— Не сидеть же им всю жизнь на Полотняном заводе. Они же невесты, маменька! — снова вступилась за сестер Наталья Николаевна.

Да, они были действительно невестами, и по тем временам уже не первой молодости, особенно Екатерина.

Последний довод поколебал решительность Натальи Ивановны: «В самом деле давно пора девок с рук сбыть». Но все же сразу дать согласие было не в ее характере.

Она притворно зевнула, сослалась на нездоровье и отложила разговор до завтра.

Когда Наталья Ивановна покинула столовую, сестры оживились.

— Как будто бы возражать не будет! — ликовала Екатерина, представляя себя в Петербурге, и, подхватив Александру, закружилась с ней по комнате. — Это мы на балу, Азинька! Так! Еще один тур!

Но Александра отстранила сестру и остановилась посреди комнаты в задумчивости. Она вспомнила, как мать расстроила ее свадьбу с Александром Юрьевичем Поливановым, который делал ей предложение, искренне любил ее, и она отвечала ему тем же. Тоже вначале будто бы согласилась, а потом решила по-своему. Так же может поступить и теперь.

На другой день Наталья Ивановна милостиво разрешила старшим дочерям переселиться в Петербург к Пушкиным.

Из Яропольца ехали на Полотняный завод в самом веселом настроении. Александра и Екатерина мечтали о Петербурге. Наталью Николаевну радовала возможность жить вместе с сестрами.

Сестры еще надолго задержались на Полотняном заводе. Наталья Николаевна поджидала Пушкина. Она с сестрами ездила тогда в Калугу на Губернские балы, на спектакли. Время проводили весело. Чаще всего бывали в обществе чиновника особых поручений Хлюстина, за которого Наталья Николаевна мечтала выдать замуж Екатерину, и с Убри, сосланным в Калугу, который явно был по душе Александре. Узнав об этом, Пушкин с обычной своей прозорливостью писал жене:

«…оба влюбятся в тебя; ты мешаешь сестрам, потому надобно быть твоим мужем, чтобы ухаживать за другими в твоем присутствии, моя красавица».

И еще он писал ей тогда, заботясь, как всегда, о ее здоровье, с присущим ему юмором:

«Верхом не езди, а кокетничай как-нибудь иначе».

В конце августа Пушкин приехал на Полотняный завод. Наталья Николаевна была счастлива: муж с нею, дети не болели.

Лето стояло жаркое. Они жили в Красном доме: большом деревянном здании — красном, с белыми колоннами по фасаду. В доме четырнадцать комнат. В обширном зале — круглый стол. С потолка спускались золоченые люстры, их верх украшали искусно исполненные золотые снопы колосьев.

Со стороны сада широкие ступени подъезда Красного дома вечерами освещались двумя висячими фонарями.

Как любили Пушкин и Наталья Николаевна этот уголок Полотняного завода! От дома шли березовые аллеи. А в стороне поднималась заросшая акациями, остроконечная горка, по дорожкам, серпантином опоясывающим ее, часто гуляли Пушкины, эту горку называли «улиткой». Дорожки сада были посыпаны красным песком. Дом стоял у обрыва, фасадом к прудам, и к ним от подъезда вниз вели каменные ступени.

Обрыв обступали ели, причудливо подстриженные. А пруды, окаймленные ивами, охватывали полуостров с плодовыми деревьями, посредине которого стояла красная беседка из двух восьмиугольных башен. Пушкин любил бывать в этой беседке, он писал там стихи, и несколько его стихотворений, написанных прямо на стене, долго хранились в ней. А беседку называли «пушкинской».

Это тогда, в августе 1834 года, из Полотняного завода Пушкин писал теще Наталье Ивановне великое признание в любви к своей жене:

«…поздравляю Вас со днем 26 августа (день ангела Натальи); и сердечно благодарю вас за 27-ое (день рождения Натальи Николаевны). Жена моя прелесть, и чем доле я с ней живу, тем более люблю это милое, чистое, доброе создание, которого я ничем не заслужил перед богом».

6 сентября на четырех тройках выехали из Полотняного завода семья Пушкиных и сестры в сопровождении Дмитрия Николаевича. На двух подводах везли поклажу.

Пушкины переехали в большую квартиру на Гагаринскую набережную, где прежде жили Вяземские. В меньшей половине разместились сестры. Большую заняли Пушкины.

Наталья Николаевна вспоминает первый выход в свет сестер. День и ночь готовили они туалеты, по нескольку раз переделывали прически, отчаивались и радовались. Тетушке Екатерине Ивановне Загряжской пришлось принарядить и этих племянниц.

В свете на них обратили внимание только как на сестер госпожи Пушкиной. Александра подметила это сразу и помрачнела, а Екатерину не покидало радостное волнение, что наконец-то она в Петербурге, на балу.

Тетушка Загряжская приняла все возможные меры, чтобы Екатерину зачислили во фрейлины императрицы. И это ей удалось. Но жить во дворце она не посоветовала племяннице. И та по-прежнему жила у Пушкиных.

Пушкин писал Наталье Николаевне из Тригорского:

«Здорова ли ты, душа моя? и что мои ребятишки? что дом наш, и как ты им управляешь?»

Управлять домом становилось труднее. Родился второй ребенок — сын Александр, в доме жили сестры. Мучили всегдашние нехватки денег, угнетали долги. Помимо ведения хозяйства и материнских обязанностей, она должна присутствовать на балах, на раутах, сопровождать императрицу во время выездов.

Но Пушкин верил в ее умение вести дом и управляться с детьми.

«Ты, мне кажется, воюешь без меня дома, сменяешь людей, ломаешь кареты, сверяешь счеты, доишь кормилицу. Ай-да хват баба! что хорошо, то хорошо».

Пушкин знал, что жена его умна и не ошибется в своих действиях, несмотря на молодость.

«Ты умна, ты здорова — ты детей кашей кормишь…»

А как он скучал, будучи в разлуке с Натальей Николаевной, как делился со своим понимающим другом и настроением своим и делами:

«…не еду к тебе по делам, ибо и печатаю Пугачева, и закладываю имения, и вожусь и хлопочу — а письмо твое меня огорчило, а между тем и порадовало; и если ты поплакала, не получив от меня письма, стало быть, ты меня еще любишь, женка. За что целую тебе ручки и ножки. Кабы ты видела, как я стал прилежен, как читаю корректуру — как тороплю Яковлева! Только бы в августе быть у тебя».

Или еще более позднее письмо из Москвы:

«…у меня у самого душа в пятки уходит, как вспомню, что я журналист. Будучи еще порядочным человеком, я получал уже полицейские выговоры… Что же теперь со мною будет? Мордвинов будет на меня смотреть, как на Фаддея Булгарина и Николая Полевого, как на шпиона; черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать».

Ночью Наталье Николаевне стало совсем плохо. Мучил страшный кашель. Она задыхалась. От слабости закрывались веки, и бессильные руки леденели, а лоб покрывался мелкими каплями пота.

Родные беспомощно суетились около больной, пока наконец доктор не выпроводил всех из комнаты, оставив в помощь себе сестру милосердия и Констанцию.

Девочек насильно отправили спать. Петр Петрович, Александр, Григорий и Мария остались в гостиной.

К утру больная затихла. Задремали, сидя на диване, Александр, Григорий и Мария. Петр Петрович неслышно прокрался в комнату Натальи Николаевны, уговорил отдохнуть доктора и Констанцию. Петр Петрович сидел в кресле и глядел на исхудавшее, но все еще прекрасное лицо Натальи Николаевны и думал о том, сколько же страданий выпало на ее долю. Он, когда познакомился с нею и начал посещать ее дом, вначале просто жалел ее. Жалость родила решение жениться и помочь ей. А потом, когда узнал ее ближе, он полюбил ее всем сердцем, на всю жизнь. И вот она уходит от него. Как же он переживет свое одиночество?

В 1854 году он заболел холерой. Дни перемешались с ночами. Но когда бы он ни открывал глаза, постоянно встречал ее взгляд, полный боли и волнения. Она сидела, подавшись вперед, то в кресле, то возле кровати, как воплощение отчаяния. Но в горе не теряла мужества и самоотверженно ухаживала за ним. И потом, когда ему стало лучше, доктор с улыбкой спросил: «Ну, как, Петр Петрович, на том свете? А это ведь ваша жена вырвала вас у смерти».

— Констанция, — чуть слышно неожиданно говорит Наталья Николаевна, — а бывшую гувернантку госпожу Стробель с тех пор, как я заболела, навещал кто-нибудь? Ведь она старая и совсем одинокая!

— Как же, Наталья Николаевна, были у нее Лизонька и Соня.

— А у старика? — беспокоится Наталья Николаевна о своем лакее, прослужившем у Ланских много лет, которому она сняла комнату поблизости, чтобы навещать его.

— Он сам заходил вчера. И чувствует себя неплохо, — успокаивает ее Констанция.

В детстве Наталью Николаевну называли скромницей и молчуньей. Она была молчалива и в юности. Предпочитала молчание болтовне и позднее, когда вышла замуж за Пушкина и появилась в великосветском обществе, в разгар своего успеха, в расцвете своей удивительной красоты и очарования.

Трудно привыкала Наталья Николаевна к великосветскому обществу. Не любила она петербургские сплетни, неинтересно ей было заниматься пересудами. И она молчала. Не пыталась обзаводиться выгодными друзьями. Она писала брату:

«…Тесная дружба редко возникает в большом городе, где каждый вращается в своем кругу общества, а главное, имеет слишком много развлечений и глупых светских обязанностей, чтобы хватало времени на требовательность дружбы».

Молчание Натальи Николаевны в свете расценивали по-разному. Некоторые считали, что молчала она из-за недостатка ума, другие думали — из гордости.

Из блестящего Петербурга душа ее всегда стремилась в милую, милую Калугу и, когда вырывалась в Полотняный завод, была весела, энергична и даже разговорчива.

Пушкин писал ей:

«Описание вашего путешествия в Калугу, как ни смешно, для меня вовсе не забавно. Что за охота таскаться в скверный, уездный городишко, чтобы видеть скверных актеров, скверно играющих старух, скверную оперу? что за охота останавливаться в трактире, ходить в гости к купеческим дочерям, смотреть с чернию губернский фейворок, когда в Петербурге ты никогда и не думаешь посмотреть на Каратыгиных и никаким фейвороком тебя в карету не заманишь. Просил я тебя по Калугам не разъезжать, да, видно, уж у тебя такая натура».

«Да, такая натура была и осталась, — подумала Наталья Николаевна, — в душе я никогда не была великосветской дамой. Одна только видимость. Вот Дарья Федоровна Фикельмон — это другое дело. Аристократка до кончиков пальцев».

Именно на нее и начала было равняться Наталья Николаевна, появившись в свете, но вскоре ей это надоело, и она осталась сама собой.

В памяти возник образ Дарьи Федоровны Фикельмон, жены австрийского посла в Петербурге, графа Шарля Лу Фикельмона. Она была внучкой знаменитого полководца Голенищева-Кутузова и дочерью Елизаветы Михайловны Хитрово — близкого друга Пушкина.

Когда Александр Сергеевич умирал и Елизавета Михайловна узнала об этом, она примчалась в дом Пушкина, не переодевшись, как была дома, растрепанная, с покрасневшими от слез глазами. Доктор Арендт сказал ей, что к Пушкину входить нельзя. Она не послушалась, насильно открыла дверь и вся в слезах бросилась на колени перед его постелью. Она не уходила из дома Пушкиных до смерти поэта.

Графиня Дарья Федоровна Фикельмон после смерти Пушкина проявила к Наталье Николаевне особую привязанность. Ее встречи с Натальей Николаевной всегда были сердечные, искренние, запоминающиеся. Она глубоко понимала нелегкую жизнь, тяжелое состояние вдовы Пушкина, величие которого Дарья Федоровна представляла себе совершенно ясно. Она умерла 10 апреля 1863 года в Вене, несколькими месяцами раньше Натальи Николаевны.

Часто, очень часто Наталья Николаевна вспоминала Дарью Федоровну, которую в свете называли просто Долли.

Первый раз она увидела Долли на балу, отметила, что она походила на свою мать чертами лица, разрезом глаз. Но мать была некрасива, в образе Долли материнские черты стали прелестны, ярки, привлекательны.

Наталья Николаевна вспомнила маскарад, который продолжался до 6 часов утра. Было очень весело, особенно ей, только недавно появившейся в свете.

Гремел оркестр. Пары скользили в вальсе, неслись в галопе, радовали глаз изящной мазуркой, соревновались темпераментом в кадрили. Долли танцевала тогда кадриль в костюме XVIII века. На ней был голубоватый парик, который по контрасту с ее темными, оживленными глазами удивительно шел ей. От тонкой талии поднимался пышный кринолин. Она танцевала изящно, с увлечением и абсолютным знанием разговаривала с послом о политике, спорила с Пушкиным о стихах, напечатанных в последних номерах журналов, а Вяземскому высказывала свое мнение о недостатках живописи современных итальянских художников.

Наталья Николаевна прислушивалась к разговору. У нее тоже был свой взгляд и на стихи и на другие произведения искусства, но она не решалась об этом говорить ни с кем, кроме Пушкина.

На этом балу так же, как во время других встреч с графиней Фикельмон, Наталью Николаевну смущал пристальный взгляд Долли. Она не могла знать, как в своем дневнике Долли Фикельмон писала о ней:

«Это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая — лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхоличным выражением, — глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, взгляд не то чтобы косящий, но неопределенный, — тонкие черты, красивые черные волосы».

И еще:

«Поэтическая красота госпожи Пушкиной проникает до самого моего сердца. Есть что-то воздушное и трогательное во всем ее облике — эта женщина не будет счастлива, я в том уверена! Сейчас ей все улыбается, она совершенно счастлива, и жизнь открывается перед ней блестящая и радостная, а между тем голова ее склоняется и весь облик как будто говорит: „Я страдаю“. Но какую же трудную предстоит ей нести судьбу — быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин».

И снова через год, после раута у Фикельмонов:

«Самой красивой вчера была, однако же, Пушкина, которую мы прозвали поэтической, как из-за ее мужа, так и из-за ее небесной и несравненной красоты. Это образ, перед которым можно оставаться часами, как перед совершеннейшим созданием творца».

В Петербурге Дарья Федоровна Фикельмон получила прозвище Сивиллы Флорентийской, то есть предсказательницы будущего своим знакомым, а порой предугадывающей общественные события. И как же верно предсказала она судьбу Натальи Николаевны!

— Какую же трудную предстояло мне нести судьбу, быть женою поэта, такого, как Пушкин, — шепчет Наталья Николаевна, не зная, что об этом так много думала Долли Фикельмон.

Она закрывает глаза. Страдальческий излом брови становится еще ярче, у губ углубляются морщинки от физической и душевной боли.

Ольга Сергеевна Павлищева, сестра Пушкина, еще в 1835 году писала мужу, имея в виду Наталью Николаевну:

«Вообрази, что на нее, бедную, напали… Почему у нее ложа в спектакле, почему она так элегантна, когда родители мужа в такой крайности, словом, нашли пикантным ее бранить».

А Пушкин жаловался в письме своей приятельнице Осиповой:

«В этом печальном положении я еще с огорчением вижу, что моя бедная Наталья стала мишенью для ненависти света».

Эта ненависть поднялась до крайности после смерти поэта, когда Наталью Николаевну сочли виновницей его гибели. Толки, намеки, открытое презрение к себе многие годы — все пережила она. А гений поэта все это предвидел и, умирая, Пушкин сказал: «Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском».

Вот почему на всю жизнь запомнилась Наталье Николаевне та радость, которую пережила она в одну из встреч с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым.

Это случилось у Карамзиных, по возвращении Натальи Николаевны из Полотняного завода.

После смерти Пушкина при встречах поэт избегал ее. А в тот вечер сел рядом с ней и неожиданно заговорил о своих бедах, о беспощадности и злобе людской. Наталья Николаевна помнит, каким доверием прониклась она к Михаилу Юрьевичу. Утешая его, она рассказывала, как и ей тяжко переносить эту беспощадность окружающих. Они проговорили весь вечер, и Наталье Николаевне показалось, что она приобрела душевного друга, не зная, что скоро, совсем скоро гибель, подобная гибели Пушкина, отнимет поэта у народа и у нее.

Она помнила его проницательные, широко поставленные глаза, внимательные и грустные, большой, умный лоб, темные гладкие волосы. Чистотой, честностью, мудростью веяло от всего его облика. «Как же ему, наверное, трудно жить», — думала, глядя на него, Наталья Николаевна. А он в это время говорил ей о том, что, так часто встречая ее здесь, у Карамзиных, он избегал ее, поверив светским наговорам. Он просил у нее прощения. И она с радостью простила его.

Потом уже, после гибели Лермонтова, оплакивая его, Наталья Николаевна с грустью говорила, что обычно люди покорялись ей из-за ее красоты, а это была победа сердца.

И снова в памяти Долли Фикельмон. О ней шла слава как о женщине с мужским умом, отлично знающей искусство и литературу. Пушкин очень высоко ценил ее мнение о его стихах и был дружен с нею.

Пушкины часто бывали у Фикельмонов. Комнаты Долли, выходившие на юг, в ясную погоду залиты солнечным светом, в них много цветов. Наталья Николаевна с детства любила цветы и первое время, когда еще не сдружилась с Долли, с удовольствием посещала Фикельмонов, чтобы полюбоваться прекрасными цветами. В кабинете Долли всегда цвели модные в те времена камелии. Пили чай в красной гостиной, ужинали в зеленом салоне, тоже украшенном камелиями.

Фикельмоны к себе обычно приглашали вечерами. А мать Дарьи Федоровны, Елизавета Михайловна Кутузова, в первом браке Тизенгаузен, а во втором Хитрово, которая жила вместе с дочерью, приглашала к себе только утрами.

В последние годы жизни в России, когда Дарья Федоровна проявляла особую привязанность к Наталье Николаевне, она рассказала ей о своем платоническом романе с Александром I. У Дарьи Федоровны была одна дочь, Елизавета-Александра, названная так в честь царя и его жены Елизаветы Алексеевны.

На какое-то мгновение Наталья Николаевна забывается, а потом снова охватывают ее воспоминания, точно подсознательно торопится она вспомнить все пережитое.

«И я, — думает Наталья Николаевна, — уже ничем не напоминаю первую красавицу петербургского света». Но ей это безразлично. Был бы здоров и счастлив Ланской. Были бы здоровы и счастливы дети и внуки. В них вся радость. Вся жизнь. И жить хочется только ради них. Своей жизни у нее нет.

Когда сестра Екатерина выходила замуж за Дантеса, с Полотняного завода приехал брат Дмитрий, на правах старшего дал ей родительское благословение. На другой день фрейлина Екатерина Гончарова обратилась к императрице с просьбой разрешить ей выйти замуж за барона Дантеса-Геккерна. Венчание проходило дважды: в русской и католической церкви. Наталья Николаевна стояла среди родственников невесты. Дантес ни разу не взглянул на нее. Никогда не была так хороша Екатерина, как в этот счастливый для нее день. А Дантеса Наталья Николаевна не узнавала: куда девался его блеск, его самоуверенность, манера гордо вскидывать красивую голову и, прищурившись, озирать присутствующих самовлюбленным взглядом!

Екатерина Ивановна Загряжская в свадьбе племянницы с начала и до конца принимала деятельное участие. В ее доме встречался Пушкин с Геккерном для того, чтобы получить заверения, что его приемный сын женится на Екатерине. Из ее дома невеста уезжала под венец. В ее доме Дмитрий благословлял сестру. И после этого Екатерина Ивановна писала Жуковскому:

«Слава богу, — кажется, все кончено. Жених и почтенный его батюшка были у меня с предложением. К большому счастью, за четверть часа перед ними приехал старшой Гончаров и он объявил им родительское согласие: итак, все концы в воду».

Что означала эта фраза: «все концы в воду», остается загадкой и по сей день.

16 февраля 1837 года Наталья Николаевна с детьми и Александрой Николаевной покидала Петербург. С ними ехал на некоторое время верный друг в несчастье — тетушка Екатерина Ивановна Загряжская. Обстановку квартиры и библиотеку друзья поэта сдали на двухлетнее хранение на склад уже после отъезда семьи. Знакомые приходили прощаться и уже разошлись. Остались братья: Иван Николаевич и Сергей Николаевич. Захотел до последнего момента побыть с семьей погибшего друга Александр Иванович Тургенев.

Угнетающая тишина полупустой квартиры, когда-то уютной и красивой, где так много было счастливых дней, сдавливала сердце Натальи Николаевны. Она в глубоком трауре, исхудавшая, с потускневшим, блуждающим взглядом — не она, а ее тень. Примолкли дети.

С трудом сдерживают слезы Александра и тетушка.

По обычаю, присели. Неожиданно в дверях появилась Екатерина. Перешагнула порог и замерла. Все молчали, и это молчание становилось невыносимым. Наталья Николаевна первой нарушила его:

— Зачем ты пришла? Ты слишком много причинила мне страданий, чтобы рассчитывать на мое прощение.

Екатерина подалась вперед, хотела что-то сказать, но Наталья Николаевна встала, велела няне выносить Ташу и, обняв руками старших детей, медленно пошла вместе с ними мимо сестры, не глядя на нее.

Нет, Екатерина не была ей ненавистна, как следовало бы ожидать. Наталья Николаевна не умела ненавидеть, не знала этого чувства. Но Екатерину она не хотела видеть, не хотела о ней слышать до последних своих дней. Только здесь, в этой постели с откинутым пологом, вспоминая всю свою жизнь, она примирилась с Екатериной, жалость к ней захлестнула устоявшееся отчуждение.

А в те памятные минуты все сразу вышли из петербургского дома на Мойке и направились к кибиткам. Только тетушка Загряжская задержалась с Екатериной, и до Натальи Николаевны донеслись ее грозный крик и громкий голос оправдывающейся Екатерины.

Позднее Александра Николаевна рассказывала, что, когда кибитки двинулись, Екатерина смотрела им вслед и плакала. А с нарочным, догнавшим уезжающих, она прислала записку Наталье Николаевне, в которой писала, что все, что было между ними, она забывает и прощает ее.

«Прощает! За что же ей было прощать меня? — думает Наталья Николаевна. — Не понимаю… Не понимаю многого, что происходило тогда…»

Вера Федоровна Вяземская писала о том роковом Дне:

«В среду 27 числа, в половине 7-го часа пополудни, мы получили от г-жи Геккерн ответ на записку, написанную моей дочерью. Обе эти дамы виделись сегодня утром. Ее муж сказал, что он будет арестован. Мари просила разрешения у его жены навестить ее, если это случится. На вопросы моей дочери в этом отношении г-жа Г. ей написала: „Наши предчувствия оправдались. Мой муж только что дрался с Пушкиным; слава богу рана (моего мужа) совсем не опасна, но Пушкин ранен в поясницу. Поезжайте утешить Натали“».

«Екатерина знала о дуэли, — думает Наталья Николаевна. — Знала и не предупредила ни меня, ни тетушку. Вероятно, Геккерны заставили ее молчать. Как изменилась Екатерина со своей безумной любовью к Дантесу! Она оказалась у него в полном подчинении. Она, кроме него, кроме его интересов, ничего не видела и не хотела знать. Она забыла о себе».

В 1837 году, еще находясь в Петербурге, Екатерина Николаевна писала Дантесу:

«…единственную вещь, которую я хочу, чтобы ты знал ее, в чем ты уже вполне уверен, это то, что я тебя крепко, крепко люблю, и что в одном тебе все мое счастье, только в тебе, тебе одном».

Это была правда.

«Она для него пожертвовала родиной, близкими людьми и положением в обществе», — думает Наталья Николаевна.

Долли Фикельмон рассказывала Александре Николаевне о том, что в Париже русские, и в том числе Фикельмоны, Дантесов не принимали. Долли писала:

«Мы не будем видеть г-жи Дантес, она не будет появляться в свете и особенно у меня, потому что знает, с каким отвращением я увидела бы ее мужа».

Этого Наталья Николаевна не знала. О сестре ей никто никогда не говорил, и она не представляла, как тяжко той было жить среди чужих людей, с обожаемым мужем, который ее не любил.

Два месяца спустя после свадьбы Луи Геккерн писал министру иностранных дел Нессельроде:

«Силою обстоятельств Дантесу пришлось жениться на нелюбимой женщине, закабалить себя на всю жизнь».

Не знала Наталья Николаевна и о том, как одинока и несчастлива была Екатерина, как скучала она о родине. В 1841 году 26 апреля она писала брату:

«Иногда я переношусь мысленно к вам, и мне совсем нетрудно представить, как вы проводите время, я думаю, в Заводе изменились только его обитатели… Уверяю тебя, дорогой друг, все это меня очень интересует, может быть, больше, чем ты думаешь, я по-прежнему очень люблю Завод…»

И в другом письме:

«Я в особенности хочу, чтобы ты был глубоко уверен, что все то, что мне приходит из России, всегда мне чрезвычайно дорого, и что я берегу к ней и ко всем вам самую большую любовь…»

Даже лошадь, которую Дмитрий Николаевич прислал ей с Полотняного завода, она назвала Калугой.

Наталья Николаевна открывает глаза и видит, явственно видит Екатерину. Она понимает, что это бред, это больное воображение, и все равно шепчет призраку:

— Я прощаю тебе все…

А Екатерина стоит перед ней, как давно-давно в церкви — в белом свадебном наряде, с восхитительно тонкой талией, в платье, шлейф которого доходит почти до дверей, с открытыми покатыми плечами, окутанными прозрачной, как дымка, фатой. На шее — ее любимое украшение из жемчуга с католическим крестом (такой крест до памятника поставили на ее могиле Геккерны, похоронив ее по католическому обряду).

Чудесные, пышные волосы Екатерины крупными завитками уложены вокруг лица — свежего, молодого, цветущего. Грустный взгляд огромных блестящих глаз с мольбой устремлен на сестру.

— Я прощаю тебе все… — снова шепчет Наталья Николаевна.

Призрак исчезает, и вместо него появляется Констанция.

— Наталья Николаевна! Приезжали Вера Федоровна и Екатерина Николаевна. Кланяются вам, желают поскорее поправиться. Наталья Андреевна записку прислали Петру Петровичу, спрашивают, как вы.

— Хорошо, — через силу говорит Наталья Николаевна и взглядом ищет Екатерину.

…А в гостиной в это время сидела графиня Юлия Павловна Строганова. Она приехала навестить Ланских, зная, что ее подруга Наталья Николаевна тяжело больна.

Одно время Наталья Николаевна почти не бывала у Строгановых, не раз Юлия Павловна выговаривала ей с грустной улыбкой: «Ты совсем разлюбила меня, Натали. А подумай, в эти годы уже трудно находить новых друзей». Наталья Николаевна всей душой любила Юлию Павловну, она оправдывалась тем, что болезнь тетушки Местр, одиночество стариков забирают все свободное время. Юлия Павловна молчала, но Наталья Николаевна знала, что ее не проведешь. Для Юлии Павловны не секрет, что ее приятельница избегает встречи из-за Идалии Полетики, приемной дочери Строгановых. Знает и что в обиде она на самого Строганова, потому что в 1842 году, когда умерла Екатерина Ивановна и все свое состояние завещала любимой племяннице Наталье Николаевне, ее сестра Софья Ивановна по распоряжению Строганова, который был председателем опекунского совета, учрежденного царем над детьми Пушкина и его имуществом, передала Наталье Николаевне все вещи умершей, но поместье около Москвы в 500 душ крепостных оставила себе. Доверять имение такой молодой женщине безрассудно, решил граф, пусть сестра управляет поместьем и выделяет какую-то сумму Пушкиной.

Да, все знала, все понимала Юлия Павловна, но чувствовала, когда надо и помолчать. За это и ценила ее Наталья Николаевна.

Сидит Юлия Павловна в гостиной в окружении родных Натальи Николаевны — нарядная и, на удивление всему великосветскому Петербургу, поразительно моложавая. В ее восемьдесят с лишним лет невозможно дать ей и шестидесяти. В волосах цвета воронова крыла чуть заметна седина, жгуче-черные глаза блестят молодыми отсветами. Она прямая, стройная, быстрая в движениях.

— Хочу взглянуть на Натали. Хочу, и все! — говорит она, и родные ничего не могут возразить ей.

Она осторожно идет к открытым дверям и не может унять рыдания. Наталья Николаевна молча глядит на свою приятельницу. Та исчезает мгновенно.

…«Опять почудилось», — думает Наталья Николаевна и вспоминает дядюшку Григория Александровича Строганова. Он умер еще в 1857 году.

В то последнее лето, когда Пушкины жили на Каменном острове, там же, недалеко, была дача Строгановых. Ее окружал роскошный сад. Пушкин тогда бывал у них часто. Его интересовал незаурядный род Строгановых, он с удовольствием разговаривал с умным, красивым стареющим графом — в длинном бархатном сюртуке, с гривой седеющих волос.

Перед смертью Пушкина Арендт передал ему записку Николая I, в которой царь обещал позаботиться о семье поэта. Обещание свое царь выполнил. На второй же день после смерти поэта Жуковский получил записку императора, в которой было написано:

«1. Заплатить долги.

2. Заложенное имение отца очистить от долга.

3. Вдове пенсион и дочерям по замужество.

4. Сыновей в пажи по 1500 р. на воспитание каждого по вступление на службу.

5. Сочинения издать за казенный счет в пользу вдовы и детей.

6. Единовременно 10 тысяч».

Тогда и назначен был опекунский совет.

Наталья Николаевна закрывает глаза, и в памяти возникает лицо царя Николая I. Оно очень переменчиво. Когда он беседует с кем-то или молча озирает подданных, небрежно заложив за широкий пояс правую руку, а левой перебирает пуговицы мундира, его несколько выпуклые глаза смотрят безо всякого выражения, лицо не одухотворено ни мыслью, ни чувством; оно мертво и, несмотря на правильные черты, неприятно, замкнуто. Когда он разговаривает с Натальей Николаевной — будь то в аллее царскосельского парка, или за ужином в блестящем зале Аничкова дворца, или во время танца на балу, — его лицо сияет приветливостью. Ему идут усы и узкие баки. Его движения олицетворяют благородство, власть, силу. Он высок, хорош фигурой.

Наталья Николаевна опускает глаза, чтобы не встречаться с его взглядом, потому что его глаза и умоляют и приказывают.

Когда Пушкины жили в Царском Селе, вскоре после свадьбы, в доме, прежде принадлежавшем бывшему царскому лакею Китаеву, на большой дороге, в аллее парка Наталья Николаевна, случайно встретясь, познакомилась с императором и императрицей. Она видела Николая I еще в Москве на балах, и он тогда обратил внимание на шестнадцатилетнюю красавицу Гончарову и запомнил ее. Наталья Николаевна знала по слухам, что императорская чета заинтересовалась ею, поэтому намеренно уводила Пушкина на прогулки в дальние от дворца аллеи, чтобы не встретиться с царствующими особами. Уже тогда, в восемнадцать лет, она предвидела всю трудность будущих взаимоотношений с царем.

Но встреча все же неожиданно состоялась в один из летних дней. Солнце несмело пробиралось сквозь густую листву деревьев, солнечными зайчиками причудливо ложилось на ухоженные дорожки. Ветер нежно ласкал лицо. Она шла рядом с Пушкиным, в белом воздушном платье, в белой шляпе, в красной шали с длинными кистями, наброшенной на плечи, — молодая, счастливая и прекрасная.

Император, императрица и свита, блестящие, нарядные, шли навстречу. Скрыться было некуда. Наталья Николаевна растерялась, приветствуя высоких особ.

Об этой встрече наблюдательный Пушкин потом рассказывал с обычным своим юмором и заливистым смехом: особенное замешательство возникло не у него с женой, а у императорской четы и в их свите, к совершенной красоте не так-то привычны люди даже великосветского общества — она поражает и в первые секунды порождает молчание.

Так вот и молчали все некоторое время. Только птицы пели свои гимны прекрасной женщине, только солнечные блики причудливо и любовно ложились на ее красную шаль и ветер еще нежнее ласкал румянец смущения, выступивший на ее щеках.

Наконец заговорил император: он очень рад познакомиться с такой прекрасной дамой. Императрица сразу же пожелала, чтобы Наталья Николаевна была при дворе. Император спросил Пушкина, почему он не служит, и тот ответил, что готов служить, но, кроме литературной службы, не знает никакой.

Так на аллеях царскосельского парка в один из первых брачных месяцев Пушкина решилась его судьба. Царь захотел, чтобы он писал историю Петра I. Пушкина зачислили в коллегию иностранных дел, затем произвели в титулярные советники. Он имел возможность теперь заниматься в государственных архивах и получал 5000 рублей жалованья в год. А для того чтобы красавица жена блистала на балах в Аничковом дворце, Пушкину в конце декабря 1833 года было пожаловано придворное звание камер-юнкера.

Он был взбешен. Это звание обычно давали юношам. И когда великий князь поздравил Пушкина с этим званием, поэт ответил ему: «…Покорнейше благодарю, Ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили».

Пушкин до дерзости избегал бывать при дворе, ссылаясь на болезнь, и Наталья Николаевна не раз выслушивала упреки императора. Все сходило с рук только потому, что царь тут же рассыпался в комплиментах прекрасной даме. И опять и опять она старалась не поднимать глаз, чтобы не видеть его горящий взор, просящий и приказывающий.

В Петергофе был устроен праздник в день рождения императрицы Александры Федоровны. Погода стояла прекрасная. Иллюминация ночь превращала в день. Император подчеркнуто много внимания оказывал ей, Наталье Николаевне, и она боялась гнева императрицы и пересудов света. Было страшно подумать о том, с кем могли соединить ее имя. Она видела, что присутствующие на балу не сводили восторженных и осуждающих глаз с нее и императора. А он дважды танцевал с ней и во время мазурки сказал:

— Мадам не желает даже посмотреть мне в глаза, а ее взгляд, только один взгляд приносит мне больше, чем радость. Порадуйте царя хоть этим. У него много забот о подданных, много неприятностей и совсем мало радости. Меньше, чем вам кажется.

Она взглянула на него своими прекрасными, чуть косящими глазами, и ей стало страшно. Ведь пока что он ждал и просил. А он мог бы и приказать.

За ужином они сидели рядом. Императрица была весела и приветлива с Натальей Николаевной. И ее беспокойство прошло. Шальная, молодая радость захватила ее тогда: даже царь покорен ею, и достаточно только ее снисходительного взгляда, он будет у ее ног! В этот вечер она впервые пококетничала с царем.

А Пушкин все это понимал. Он ей писал:

«…однако ж видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостию, что он завел себе в утешение гарем из театральных воспитанниц».

Несмотря на молодость, Наталья Николаевна отлично понимала, что стоило только перейти незримую черту, разделявшую ее с царем, и быть ей в этом тайном гареме. Она была чиста и горда, была равнодушна к выгодам своего положения в свете и слишком любила Пушкина.

Она замечала, что ухаживания за ней Дантеса вызывали недовольство царя, но он молчал, потому что упрекнуть молодую красавицу было не в чем. Изредка, танцуя с Натальей Николаевной или разговаривая с ней с глазу на глаз, царь шутливо намекал на Дантеса. И она, от природы молчаливая и беззащитная, только опускала глаза.

От Пушкина она не скрывала ничего. Он знал все, что говорил ей Дантес, знал все, в чем упрекал ее император. Знал каждое движение ее души. А если бы она и не сказала, он все равно угадал бы все. Видимо, это тоже было одно из тех качеств, из которых складывался гений.

Но что это? Наталья Николаевна явственно слышит звуки вальса. Они, мощные и чуть тоскливые, прорываются откуда-то издалека, обретают силу, захватывают ее и кружат ритмично и медленно.

Ее ведет царь. Его рука в белоснежной перчатке осторожно касается ее перчатки. Другая рука царя так же легко прикасается к ее стану. Медленно вальсируя, он ведет свою даму к креслу. Этой паре расчищен зал. Все глаза следят за ними. Музыканты ждут знака: как только царь остановится, прервать музыку.

Они оба видели: рядом с Екатериной, необыкновенно похорошевшей в замужестве, стоял барон Дантес. Он вызывающе восторженно глядел на свояченицу, и его красивое лицо, светлые выразительные глаза в длинных ресницах, его статная фигура и особый наклон головы немного вперед — все выражало уверенность, что, конечно, только он, даже не государь, может волновать красавицу.

Царь уловил взгляд Дантеса и задержался у кресла своей дамы.

— Ваша редкая красота, мадам, воспламеняет многие молодые сердца. Но будьте осторожны. Не давайте повода даже для разговоров о вас. Будьте осторожны, — повторил он и, чуть склонив голову перед Натальей Николаевной, снова гордо вскинул ее и пошел к торопящимся ему навстречу царедворцам.

За несколько дней до дуэли Пушкина с Дантесом царь пригласил к себе поэта. Пушкин рассказывал потом Наталье Николаевне, как он тогда поблагодарил самодержца за добрые советы жене. И с обычным своим звонким смехом, оставшимся с детства, продолжал: «Царь спросил: „А ты думал, я мог бы поступить иначе?“ Я смиренно ответил: „Я, ваше величество, думал, что вы сами ухаживаете за моей женой“». И Пушкин снова расхохотался. А потом, оборвав смех, в задумчивости ушел в кабинет.

Наталья Николаевна недоумевала: зачем же приглашал его к себе государь? Но расспрашивать не стала. Бесполезно. Он говорил то, что считал нужным сказать; то, о чем умалчивал, оставлял при себе. Так и оставил он для одного себя свой последний разговор с Николаем I за несколько дней до своей кончины.

Беременность, рождение младшей дочери Натальи, трагедия смерти Пушкина, отъезд на Полотняный завод, потом жизнь в Михайловском прервали ее пребывание во дворце. Она не видела царя несколько лет и не вспоминала о нем. А если бы и вспомнила, то, очевидно, представила бы его танцующим мазурку с новой избранницей и глядящим на нее так же нежно и требовательно.

Она вспоминает годы, проведенные на Полотняном заводе после смерти Александра Сергеевича. Снова дорога из Петербурга, после того, как в окно кибитки она последний раз пыталась окинуть взглядом дом на Мойке, но слезы помешали разглядеть его. Москву они проезжали ночью. Не остановились там, только поменяли лошадей. Может быть, нарочно так устроила Екатерина Ивановна Загряжская. Она понимала, что после трагической смерти Пушкина сплетни и обвинения в адрес Натальи Николаевны уже наводнили Москву. Ей хотелось избавить племянницу от лишних страданий. Встретиться с Сергеем Львовичем Пушкиным, отцом поэта, Наталья Николаевна тоже не могла: не было душевных сил. Но и этот факт в великосветских гостиных вызвал осуждение и упреки. Как же так: проехала Москву и не повидалась с отцом погибшего мужа?

А Наталья Николаевна попросила брата Сергея Николаевича на другой же день поехать к Сергею Львовичу и объяснить ему, в каком она положении. Старик Пушкин понял ее и простил.

Как только на Полотняном заводе появилась семья Пушкиных, приехала Наталья Ивановна Гончарова.

Помнит Наталья Николаевна, как в тот приезд она первый раз в жизни почувствовала в матери родного человека. Они обнялись и заплакали. А потом Наталья Ивановна с незнакомой в детские годы лаской гладила дочь по голове, утешала ее. Она перецеловала внучат, Александру Николаевну и только тогда взглянула на сестру Екатерину Ивановну Загряжскую, даже не поздоровавшись с ней, сказала:

— А с тобой, как всегда, разговор будет особый.

Сестры не виделись несколько лет. Они враждовали по поводу завещания Екатерины Ивановны, а теперь присоединился и другой повод.

Не до их вражды было тогда Наталье Николаевне, но все же она слышала ссору сестер.

— Ты обещала заменить в Петербурге мать Екатерине и Александре! — кричала Наталья Ивановна. — Иначе бы я не отпустила их туда! Где были твои глаза?!

— Помолчи, сестра, побереги Ташу, — взволнованно пыталась остановить ее Екатерина Ивановна.

— Что же ты раньше не подумала о ней, не вмешалась в эту чудовищную историю?

Что можно было сказать женщине, не представлявшей всех сложных перипетий интриги?

Подошла Александра Николаевна и сказала:

— Маменька, успокойтесь. Тетушка, вас Таша зовет.

— Не сестра ты мне, давно уже не сестра! — бросила ей вслед Наталья Ивановна.

Годы, прожитые на Полотняном заводе, для Натальи Николаевны были тяжелыми. Уединившись в пушкинской беседке и наплакавшись вволю, она написала письмо Софье Карамзиной:

«Я выписала сюда все его сочинения, я пыталась их читать, но у меня не хватает мужества: слишком сильно и мучительно они волнуют, читать его — все равно что слышать его голос, а это так тяжело!»

Наталья Николаевна чувствовала, что своей большой семьей она в какой-то мере обременяла семью брата, хотя жили Пушкины отдельно, в том же Красном доме, как когда-то с Александром Сергеевичем. И хозяйство вели отдельное. Родные тепло относились к Наталье Николаевне, понимали ее тяжелое состояние, но ей все же хотелось иметь свой дом, и вот она пишет письмо в опекунский совет с просьбой возвратить ей село Михайловское, где она могла бы жить с детьми.

Вот что писала она Виельгорскому:

«Ваше сиятельство граф Михаил Юрьевич.

Вам угодно было почтить память моего покойного мужа принятием на себя трудной обязанности пещись об несчастном его семействе. Вы сделали для нас много, слишком много; мои дети никогда не забудут имена своих благодетелей, и кому они обязаны обеспечением будущей своей участи; я со своей стороны совершенно уверена в Вашей благородной готовности делать для нас и впредь то, что может принести нам пользу, что может облегчить нашу судьбу, успокоить нас. Вот почему я обращаюсь к Вам теперь смело с моейю искреннею и вместе убедительною просьбой.

Оставаясь полтора года с четырьмя детьми в имении брата моего среди многочисленного семейства или, лучше сказать, многих семейств, быв принуждена входить в сношения с лицами посторонними, я нахожусь в положении, слишком стеснительном для меня, даже тягостном и неприятном, несмотря на все усердие и дружбу моих родных. Мне необходим свой угол, мне необходимо быть одной, с своими детьми. Всего более желала бы я поселиться в той деревне, в которой жил несколько лет покойный муж мой, которую любил он особенно, близ которой погребен и прах его. Я говорю о селе Михайловском, находящемся по смерти его матери в общем владении — моих детей, их дяди и тетки. Я надеюсь, что сии последние примут с удовольствием всякое предложение попечительства, согласятся уступить нам свое право, согласятся доставить спокойный приют семейству их брата, дадут мне возможность водить моих сирот на могилу их отца и утверждать в юных сердцах их священную его память.

Меня спрашивают о доходах с этого имения, о цене его. Цены ему нет для меня и для детей моих.

Наталья Пушкина

Сего 22 Майя 1838 года».

И вновь на Полотняном заводе появилась тетушка Екатерина Ивановна Загряжская — приземистая, спокойная, медлительная в походке и движениях, но настойчивая и прямая в своих мнениях, которых она никогда не скрывала от окружающих. Из года в год она носила свою странную прическу — пышно завитые букли, уложенные на уши и виски. Она не была замужем и всю свою нерастраченную любовь дарила Наталье Николаевне и ее детям. Наталья Николаевна отвечала тетушке той же искренней привязанностью. Все почувствовали тогда, что этот приезд неспроста.

Первый день она не говорила о цели приезда. Была весела, разговорчива. Гуляла в парке с детьми. А назавтра, за обедом, сказала, как всегда, тоном, не допускающим возражений:

— Ну что же, иметь Михайловское хорошо! Я согласна! Лето там проводить можно отлично, а на зимний сезон я тебе, Ташенька, и тебе, Азинька, в Петербурге сняла квартиру. Не возражайте, пожалуйста, — приостановила она резким движением руки вопросы, — я все обдумала. Азиньке надо быть при дворе. Детям нужно давать образование. Другого выхода нет. Квартира от моей недалеко, так что мой глаз будет все время. Первый этаж ваш. Второй — Местров. Не чужие. Родные люди. Тоже хорошо. А тебя, Ташенька, никто не неволит вести светскую жизнь. Воспитывай детей, веди хозяйство, как это делаешь теперь.

Тетушка Екатерина Ивановна увезла семью Пушкиных и Александру Николаевну в Петербург. Александра Николаевна вскоре стала фрейлиной императрицы…

Жили сестры трудно. В 1839–1840 годах Александра Николаевна писала брату:

«Дорогой Дмитрий, я думаю, ты не рассердишься, если я позволю себе просить тебя за Ташу. Я не вхожу в подробности, она сама тебе об этом напишет. Я только умоляю тебя взять ее под свою защиту. Ради бога, дорогой брат, войди в ее положение и будь так добр и великодушен — приди ей на помощь. Ты не поверишь, в каком состоянии она находится, на нее больно смотреть. Пойми, что такое для нее потерять 3000 рублей. С этими деньгами она еще как-то может просуществовать с семьей. Невозможно быть более разумной и экономной, чем она, и все же она вынуждена делать долги. Дети растут, и скоро она должна будет взять им учителей, следственно, расходы только увеличиваются, а доходы ее уменьшаются. Если бы ты был здесь и видел ее, я уверена, что был бы очень тронут положением, в котором она находится, и сделал бы все возможное, чтобы ей помочь. Поверь, дорогой Дмитрий, бог тебя вознаградит за добро, которое ты ей сделал бы. Я боюсь за нее. Со всеми ее горестями и неприятностями, она еще должна бороться с нищетой. Силы ей изменяют, она теряет остатки мужества, бывают дни, когда она совершенно падает духом».

Наталья Николаевна жила детьми. К Петербургу, после потери Пушкина, нужно было снова привыкать. И она привыкла. Ни на балах, ни в театрах Наталья Николаевна не бывала до 1843 года. Она посещала и принимала только старых друзей, в искренность которых поверила за эти трагические годы, прожитые без Пушкина.

Она послала письмо-дневник Фризенгофам за границу:

«Я получила ваши хорошие письма, мои добрые, дорогие друзья. Спасибо… Я очень жалею, милая Наташа, что вы живете в чужой стране, без друзей. Хотя настоящие друзья встречаются редко, и всегда чувствуешь себя признательной тем, кто берет на себя труд ими казаться. Вы, по крайней мере, можете сказать, что оставили истинных друзей здесь, они вам искренне сочувствуют».

Наталья Николаевна часто встречалась с Плетневым — профессором российской словесности, поэтом и критиком, который всегда защищал ее.

«Не обвиняйте Пушкину, — писал он Гроту. — Право, она святее и долее питает меланхолическое чувство, нежели бы сделали это многие другие».

В другом письме Плетнев отмечал:

«Вечер с 7 почти до 12 я просидел у Пушкиной жены и ее сестры. Они живут на Аптекарском, но совершенно монашески. Никуда не ходят и не выезжают. Скажите баронессе Котен, что Пушкина очень интересна. В ее образе мыслей и особенно в ее жизни есть что-то трогательно возвышенное. Она не интересничает, но покоряется судьбе. Она ведет себя прекрасно, нисколько не стараясь этого выказывать. …На чай из мужчин пришли: Энгельгардт, Кодинец и Петерсон, а из дам — Пушкина, сестра ее, гувернантка и дочь Пушкина с маленькими двумя братьями. Сперва накрыли чай для детей с их гувернантами. После новый чай для нас в зале. Кончив житейское, занялись изящными искусствами: дети танцевали, а потом Оля играла с Фукс на фортепьяно, Александра Осиповна [4] очень полюбила Пушкину, нашед в ней интересную, скромную и умную даму. Вечер удался необыкновенно».

Почти ежедневно, вечерами, Наталья Николаевна с сестрой поднимались наверх, где жили Местры, уже старые, но интересующиеся всем, что происходило вокруг, умные, доброжелательные и жизнерадостные. У них собиралось небольшое общество, и центром его была Наталья Николаевна.

…И вот наконец с Михайловским все было решено в пользу семьи Пушкиных. Она со своей семьей там, в том самом Михайловском, которое так любил Пушкин и где по его воле он был похоронен возле Святогорского монастыря, на Синичьей горе.

Она приехала в Михайловское 19 мая 1841 года.

Известный петербургский мастер Пермагоров сделал надгробье Пушкину. Оно понравилось ей изяществом своим, простотой и в то же время значительностью. Первый раз Наталья Николаевна пришла на могилу мужа одна, ее сопровождал только дядька поэта Никита Тимофеевич.

Она стояла на коленях, обхватив руками обложенный дерном холмик с деревянным крестом, сотрясаясь в рыданиях. Плакал и Никита Тимофеевич, держа в руках помятый картуз.

Он поднял Наталью Николаевну, она вытерла платком слезы, потом поглядела на Никиту Тимофеевича и промокнула своим платком его глаза и щеки.

— Он выбрал это место сам, когда приезжал сюда в тысяча восемьсот тридцать шестом году хоронить мать… А мне оно не очень по душе, Никита.

Но если даже в ту страшную февральскую ночь она могла бы сопровождать гроб мужа, разве возможно было распорядиться против его желания? Несмотря на возражение придворных лиц, она похоронила Пушкина во фраке, а не в «полосатом кафтане» камер-юнкера, о чем, между прочим, он как-то раз обмолвился в письме к ней, и менее чуткая жена могла бы даже не обратить на это внимание.

Он писал ей около 28 июня 1834 года, когда она жила с детьми на Полотняном заводе:

«Я крепко думаю об отставке. Должно подумать о судьбе детей. Имение отца, как я в том удостоверился, расстроено до невозможности и только строгой экономией может еще поправиться…

Умри я сегодня, что с вами будет? мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться мне богатым — а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову».

Для того чтобы поставить памятник, нужно было сделать кирпичный цоколь и под все четыре стены подвести каменный фундамент на глубину два с половиной аршина. И выложить кирпичный склеп для гроба. Гроб был вынут из земли и до завершения работ поставлен в подвал. Наталья Николаевна в страшный август 1841 года как бы снова хоронила Пушкина, и эти похороны были трагичнее обычных.

Теперь она мысленно видит, как идет торжественная панихида, снова слышит слабый голос священника и нескладное пение нескольких деревенских певчих… Она пытается гнать от себя эти воспоминания, не в ее силах они теперь. Но как забыть этот, еще не поддавшийся разрушению гроб, который она видит, видит, видит сквозь пальцы мокрых от слез рук, закрывающих лицо, даже теперь, через двадцать два года…

Не узнает Наталья Николаевна, что вечное пристанище Пушкина тревожили еще не раз после вторых его похорон.

В 1902 году вскрывали могилу потому, что во время установки мраморной балюстрады возле надгробья произошел обвал почвы, и настолько глубокий, что обнаружился дубовый, вполне сохранившийся гроб, отделанный парчовым позументом. Потом, в 1953 году, при восстановлении памятника на могиле.

С. С. Гейченко, нынешний хранитель Пушкинского заповедника, рассказал: «На дне склепа мы увидели гроб с прахом поэта. Гроб стоит с запада на восток. Он сделан из двух сшитых железными коваными гвоздями дубовых досок, с медными ручками по бокам. Верхняя крышка сгнила и обрушилась внутрь гроба. Дерево коричневого цвета. Хорошо сохранились стенки, изголовье и подножие гроба. Никаких следов ящика, в котором гроб был привезен 5 февраля 1837 года, не обнаружено. На дне склепа — остатки еловых ветвей. Следов позумента не обнаружено. Прах Пушкина сильно истлел. Нетленными оказались волосы… Работа была закончена 30 августа. Все материалы реставрации 1953 года — фотографии, обмеры, а также кусочек дерева и гвоздь от гроба Пушкина — бережно хранятся в музейном фонде заповедника».

Когда после вторичных похорон Пушкина Наталья Николаевна выплакала ожившую боль, она привела детей на могилу отца. Они собирали цветы, плели венки, украшая ими памятник Пушкину.

Все годы после смерти Пушкина сердце Натальи Николаевны рвалось в Михайловское. И вот самое главное было сделано — памятник поставлен. Но ей хотелось жить в Михайловском, бывать на могиле мужа, водить туда детей. Ей хотелось иметь собственное пристанище, не зависеть от брата и его жены. Но дом оказался таким ветхим, усадьба такой разоренной, что Наталья Николаевна, никогда не соприкасавшаяся с подобными делами, не могла найти выхода из создавшегося положения.

Она писала брату:

«Ты был бы очень мил, если бы приехал к нам. Если бы ты только знал, как я нуждаюсь в твоих советах. Вот я облечена титулом опекуна и предоставлена своему глубокому невежеству в отношении всего того, что касается сельского хозяйства. Поэтому я не решаюсь делать никаких распоряжений из опасения, что староста рассмеется мне прямо в лицо».

Но все же Михайловское было прекрасно! Не зря так любил его Пушкин. На клумбах распустились цветы, радуя взгляд своей короткой, но украшающей мир жизнью. Детские голоса оживили запущенные аллеи, похорошел пруд, приукрашенный лилиями, распластавшимися на тихой его воде, и стройными ярко-зелеными водорослями, окаймляющими берега его. Успокаивающе пели птицы, перепархивая с кустов на деревья.

Одну из полян Тригорского украшала огромная ель-шатер, о которой так много слышала Наталья Николаевна от поэта, она высоко поднимала в небо зеленую крону, широко разбросав вокруг стройного ствола своего роскошные длинные ветви. Она действительно заменяла шатер, и не раз Пушкин под ней, как под надежной крышей, пережидал грозы и ливни.

На взгорке, высоко разметав в голубизне неба могучие ветви, стоял тот самый дуб, о котором Пушкин писал:

У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том.

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом.

Дети изображали героев сказки. С трудом забравшись на самый низкий сук, сидела Машенька, расчесывая гребнем длинные темные волосы. Сашенька, сделав страшное лицо, растопырив пальцы рук, изображал лешего. Гриша, мяукая, ходил на четвереньках вокруг огромного ствола дуба. А Таша рассматривала в траве «следы неведомых зверей» и, конечно, видела их, так же, как все дети видели вдалеке избушку на курьих ножках, без окон и без дверей.

Наталья Николаевна выходила с детьми за околицу Михайловского, где расстилался цветущий простор лугов и безбрежная, лазурная степь неба, где в зеленых берегах неторопливо бежала Сороть и медленно кружила крыльями ветряная мельница. В сторону Тригорского удалялась дорога, по которой Пушкин хаживал или ездил верхом к своим друзьям Осиповым. И на дороге той не раз стояла она, сдерживая слезы, и смотрела на три старые сосны, вокруг которых поднималась уже немолодая поросль, это здесь Пушкин сказал: «Здравствуй, племя, младое, незнакомое…»

В Михайловском безраздельно царил Пушкин. Его душа, воплощенная в стихи, жила в доме, в аллеях парка, на Сороти, в Тригорском. Он был всюду. И Наталья Николаевна ежеминутно ощущала его присутствие. Это и увеличивало ее горе и вселяло в нее какую-то непонятную силу.

Жить было трудно. Денег, которые по указу императора выплачивались вдове, не хватало. Не раз Наталья Николаевна брала деньги в долг у своих горничных. Однажды неожиданно в Михайловское приехал старый друг Пушкиных Вяземский, и не оказалось даже свечей и других необходимых мелочей, чтобы принять гостя. Их пришлось просить у соседей в Тригорском.

Вяземский всегда был неравнодушен к Наталье Николаевне. Но, уезжая из Михайловского, прощаясь с ней, он готов был поклониться ей в ноги. Сделать это он, естественно, постеснялся и только сказал с чувством: «Вы, Наталья Николаевна, и сами-то, наверное, не представляете, какие великие дела свершили здесь в память Пушкина».

Всю дорогу от Михайловского до Пскова Вяземский думал об этом. Не зря Пушкин говорил, что душу своей мадонны он любил более ее прекрасного лица.

Вяземский вспоминал родовую часовенку Михайловского на Поклонной горке, где Наталья Николаевна в это лето устроила приемную-лазарет. Об этом разговор шел по всей округе. Ничего подобного никогда на Псковщине не бывало. «Казенный лекарь» обычно объезжал деревни и села один раз в два-три месяца. В Михайловском «лазарете» принимал больных — крепостных крестьян всей округи — доктор Натальи Николаевны, которого она привезла с собой, потому что дети ее часто болели.

Вяземский не мог забыть ставшего еще прекраснее от волнения лица Натальи Николаевны, когда она, устроив сходку пушкинских крестьян, произносила слова, рвущиеся из глубины сердца: «Клянитесь мне, что во веки веков вы будете свято хранить рощи, парк, усадьбу Михайловского».

Гостил в Михайловском и Сергей Львович. Он осложнял жизнь семьи Пушкиных своими требованиями и причудами. Но Наталья Николаевна безропотно сносила все: ведь это был отец Пушкина.

Приезжали Фризенгофы. Они приносили радость. Оживал старый дом. Сестры очень любили Наталью Ивановну Фризенгоф, дети так и льнули к ней. Она хорошо рисовала. И по сие время остались ее рисунки, изображавшие Михайловское и Тригорское, Сергея Львовича, сидящего на стуле со шляпой в руках, Прасковью Александровну Осипову, ее дочь Евпраксинью Николаевну, детей Пушкиных, сидящих за столом, и Наталью Николаевну с Машей, стоящих у березы.

— Ну вот что, дети, — однажды сказала Наталья Ивановна, — я предлагаю сделать альбом из засушенных цветов Михайловского и Тригорского. Кто желает, прошу следовать за мной.

С радостными криками дети бросились за Натальей Ивановной.

Они с восторгом рвали цветы и травы. Каждый отдельно засушивал их. А когда все было готово, расположились в комнате за столом и прикрепляли растения к листам альбома, и Наталья Ивановна делала надписи: кто, когда и где что нашел. Они вовлекли в игру Александру Николаевну и Анну Николаевну Вульф.

Альбом этот и сейчас, в наши дни, хранится в Бродзянском замке.

Время шло. Детей нужно было учить. Для этого требовались хорошие учителя и большие деньги. Как трудно, беспредельно трудно было одной решать все вопросы хозяйства и воспитания четверых детей!

Она с семьей снова уезжает в Петербург.

Наталья Николаевна пишет другу Пушкина, Нащокину:

«Вчера читала я письмо ваше к князю Вяземскому, давно уже собиралась писать к вам, чтобы долгое мое отсутствие не совсем изгладило меня из памяти вашей. Те строки, которые касаются до меня, прочла я с благодарностью и, одолевая леность и другие тому подобные препятствия, решилась взяться за перо. Князь Вяземский усердно принялся за ваше дело, общая ваша дружба к Пушкину, не говоря уже о собственных ваших достоинствах, побуждает его употребить все старания к успешному исполнению вашего желания. С моей стороны я от души готова служить вам, и если мои слабые старанья в чем-нибудь могут быть полезны, то прошу располагать мною, как искренне преданною вам. Мое пребывание в Михайловском, которое вам уже известно, доставило мне утешение исполнить сердечный обет, давно мною предпринятый. Могила мужа моего находится на тихом, уединенном месте, место расположения, однако ж, не так величаво, как рисовалось в моем воображении; сюда прилагаю рисунок, подаренный мне в тех краях — вам одним решаюсь им жертвовать. Я намерена возвратиться туда в мае месяце, если вам и всему семейству вашему способно перемещаться, то приезжайте навестить нас. Прощайте, Павел Воинович, напомните обо мне Вере Александровне, которую нежно целую. А вместе всех детей ваших — желаю всем вам, с новым годом, всякого благополучия и провести праздники весело, забыв все горести и заботы — сестра вам кланяется и изъявляет искреннюю свою преданность. Дети вас также не забыли, все они, слава богу, здоровы и, на мои глаза, прекрасны. Старшие берут несколько уроков, говорят хорошо по-немецки, порядочно по-французски и пишут и читают на обоих языках. Со временем они к вам будут писать».

…Наталье Николаевне вспоминается морозный, снежный сочельник. Она остановила сани возле витрины с елочными игрушками и вошла в магазин. Почему-то сразу не обратила внимания на непривычную для магазина тишину, не заметила, как отступили от прилавка находившиеся там покупатели и с каким усердием раскладывали продавцы на столах игрушки, которых не было даже на витринах. Однако вскоре поняла, что здесь что-то происходит, хотя из-за своей близорукости не сразу увидела императора; он был высок ростом и, возвышаясь над всеми, выбирал игрушки. Только когда она подошла к прилавку, увидела его.

Наталья Николаевна растерянно приветствовала императора. Он узнал ее и приветливо обратился к ней:

— Мадам! Вы возвратились наконец в Петербург. Я рад буду видеть вас при дворе.

И судьба Натальи Николаевны снова повернулась. После этих слов императора она обязана была возвратиться ко двору.

Ее появление во дворце, на балах вызвало в петербургском аристократическом обществе осуждение и гнев. Столько лет прожив в уединении, она и не знала, что не кого-нибудь, а только ее винили в смерти великого поэта. Друзья и родные скрывали от нее враждебное отношение к ней в среде многих литераторов и в свете. Но тем не менее она обязана была бывать хоть изредка при дворе: во дворце, на балах, сопровождать императрицу.

В 1849 году Наталья Николаевна писала Ланскому:

«Втираться в интимные придворные круги — ты знаешь мое к тому отвращение; я боюсь оказаться не на своем месте и подвергнуться какому-нибудь унижению. Я нахожу, что мы должны появляться при дворе, только когда получаем на то приказание, в противном случае лучше сидеть спокойно дома. Я всегда придерживалась этого принципа и никогда не бывала в неловком положении. Какой-то инстинкт меня от этого удерживает».

Ей вспомнился костюмированный придворный бал. Тетушка Екатерина Ивановна в этот раз превзошла все ожидания: много времени и денег затратила на приготовление еврейского костюма по старинному рисунку, изображающему Ревекку. Наталья Николаевна словно наяву видела длинный фиолетовый кафтан, изящно облегавший ее фигуру, над которым долго билась домашняя портниха Загряжской, широкие палевые шаровары, покрывало из легкой белой шерсти, мягкими складками с затылка спускающееся на плечи и спину. Она была в маске, но император сразу узнал ее и подозвал к императрице. Та долго восхищалась ею и пожелала иметь в своем альбоме портрет Натальи Николаевны в костюме Ревекки. Художник Гау немедленно был прислан императрицей к Пушкиной, и ей пришлось часами позировать ему. Он в несколько сеансов нарисовал Наталью Николаевну, и портрет получился очень удачным. И вот теперь, через много лет, когда она лежит в постели, распластанная, придавленная тяжелой болезнью, вспоминается этот портрет. Ей тогда было всего тридцать лет, она сознавала силу своей красоты, но никогда не гордилась этим… «Красота моя от бога», — говорила она.

На том костюмированном балу она, как и много лет назад, снова танцевала с императором, и, как прежде, он глядел на нее умоляющим и приказывающим взглядом. На этот раз — больше приказывающим. Пушкина не было в живых, и никто теперь не мешал царю приблизить к себе избранную им женщину. Так, очевидно, считали в свете. Во всяком случае, Наталье. Николаевне стали известны слова Идалии Полетики: «Натали раньше необходимо было блюсти честь Пушкина, теперь его, слава богу, нет».

О, как ненавидела Идалия даже мертвого Пушкина! Если бы знала Наталья Николаевна, за что? Если б кто-то знал, за что была такая ненависть?! Ненависть не пассивная, которую иногда человек молча таит в себе, надолго забывая о ней. У Идалии ненависть к Пушкину была активной, постоянной, с юности и до конца ее долгих дней.

Образ Идалии Полетики возник в воображении Натальи Николаевны. Вот она стоит перед ней в дверях своей гостиной, во время того ужасного свидания с Дантесом. Идалия очень хороша: чудесные, совершенно необычные волосы цвета темной меди, розовое лицо, как пудрой, покрыто белым пушком. У нее удивительные зеленоватые недобрые глаза, губы сложены в ироническую усмешку. Прекрасные черты лица. Она женственна. Грациозна, как избалованная кошечка.

Теперь Идалия постарела. Поблекли ее краски, потускнели чудесные волосы. Они с Натальей Николаевной иногда встречаются у знакомых, улыбаются друг другу. И никто не знает, какие чувства охватывают Наталью Николаевну при этих встречах. Кому какое дело, что не простит она Идалии ее необъяснимой ненависти к Пушкину. Не простит того подстроенного свидания с Дантесом. Не уймет необъяснимой подозрительности, что Идалия как-то была замешана в трагической кончине Пушкина. Как же? Не знает этого Наталья Николаевна. Просто так чувствует никогда не обманывающее ее сердце-вещун. И никто этого теперь не узнает. Годы уносят людей, стирают их следы.

Снова она слышит свой отчаянный крик: «Пушкин, ты будешь жить!» И все мысли, все чувства сосредоточиваются на далеком прошлом, которое горьким осадком убивало все радости жизни.

Она редко называла его уменьшительным ласковым именем. Он был Александр Пушкин, Александр Сергеевич или просто Пушкин. Она всегда, с незамужней юности чувствовала его превосходство над окружающими людьми. Даже письма его были так необычно прекрасны, что она знала их наизусть и воспринимала как литературные произведения. Они хранились не у нее, а у сына Александра, намеренно. Зачем в доме Ланского, любящего ее мужа, сохранять эту болезненно-душевную для нее и для него историческую ценность, которая должна принадлежать России? На днях она распорядилась передать письма Пушкина в наследство дочери Наталье Александровне.

Пройдет ряд лет, и некоторые из этих писем Наталья Александровна отдаст И. С. Тургеневу. Они будут опубликованы и снова у многих вызовут взрыв негодования против жены Пушкина. А между тем, внимательно изучив эти письма, только по ним одним можно было бы воссоздать образ той, душу которой Пушкин любил более ее прекрасного лица, и снять с нее обвинения высшего света, обвинения всех недопонявших ее и поверить Пушкину, который унес с собой в могилу прекрасный, любящий, чистый образ жены, ни в чем не виновной в его кончине.

…Многое в жизни Пушкина было не так, как у всех. Умная Долли Фикельмон отлично понимала это, когда писала в своем дневнике о Наталье Николаевне:

«Но какую же трудную предстоит ей нести судьбу — быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин».

Восемнадцатилетняя Наталья Пушкина проснулась после вчерашней свадьбы, и глаза ее встретились с восторженными глазами мужа. Он стоял на коленях возле кровати. «Очевидно, так он простоял всю ночь», — подумала она, и ее охватило волнующее недоумение.

— Моя мадонна! — шепотом сказал он, складывая руки, как перед иконой.

Робкие слезы выкатились у нее из глаз, она улыбнулась ему.

Она не раз в первые дни медового месяца горько плакала оттого, что Пушкин, наспех поцеловав ее, часто с утра и до вечера проводил время в разговорах с друзьями. В то лето Жуковский жил в Царском Селе при своем воспитаннике-наследнике, будущем императоре Александре II. Приезжали Плетнев и другие знакомые.

А как-то раз, в холостой компании, на стороне, Пушкин всю ночь проспорил на литературные темы и, умоляя о прощении, честно сказал ей, что забыл вчера о том, что женат.

А потом Наталья Николаевна поняла, что муж ее совсем не такой, как другие. Приготовилась к своей трудной судьбе «быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин». Сердцем поняла она его большую любовь к себе, которая проявлялась не всегда так, как у других. И успокоилась, насколько это было возможно.

Месяцы, проведенные в Царском Селе, она была счастлива. С утра Александр Сергеевич писал, закрывшись в кабинете, и с первых дней Наталья Николаевна поняла, что в эти священные для него минуты тревожить его нельзя. Она создавала в доме полную тишину, привыкала вести хозяйство, вышивала, читала книги и потихоньку от мужа сочиняла стихи, которые потом, когда он уезжал, посылала ему в письмах. Пушкин не оценил ее поэтических усилий и в одном из своих писем с присущим ему юмором попросил свою «женку» писать ему не стихами, а прозою.

Время пощадило небольшой деревянный особняк, где были так счастливы Пушкины. Здесь написал поэт последние строфы «Евгения Онегина» — письмо Онегина к Татьяне.

Теперь в этом доме музей. В комнатах Натальи Николаевны и по сие время сохранились незаконченная вышивка, поваренная книга, которой пользовалась молодая жена, романы «Красное и черное» Стендаля и «Собор Парижской богоматери» Гюго. Их читали она и Пушкин.

И самое ценное, что уцелело до наших дней, переписанная в то время ею для мужа поэма «Домик в Коломне» — еще одно доказательство того, как дорого было ей творчество Пушкина с первых же месяцев их совместной жизни.

Родные и друзья чувствовали, что брак этот счастливый.

«Четвертого дни воспользовался снятым карантином в Царском Селе, чтобы повидаться с Ташей, — писал 24 сентября 1831 года Дмитрий Николаевич Гончаров деду Афанасию Николаевичу, — я видел также Александра Сергеевича; между ними царствует большая дружба и согласие; Таша обожает своего мужа, который так же ее любит; дай бог, чтоб их блаженство и впредь не нарушалось».

«Женка его очень милое творение, — писал Жуковский князю Вяземскому и А. И. Тургеневу. — И он с нею мне весьма нравится. Я более и более за него радуюсь тому, что он женат. И душа, и жизнь, и поэзия в выигрыше».

«Я уверен, что ты несмотря на все ужасные перевороты, которые тебя окружают, еще никогда не был так счастлив и покоен как теперь», — писал Пушкину Нащокин 15 июля 1831 года.

«Мой брат и его жена проведут лето в Царском Селе… Они в восхищении друг от друга; моя невестка — очень очаровательная, хорошенькая, красивая и остроумная, к тому же и очень славная», — сообщала сестра Пушкина Ольга Сергеевна Павлищева.

Пушкин часто читал свои стихи жене, а также и своей приятельнице Александре Осиповне Россет. Наталья Николаевна видела, что ее мужа и эту женщину связывает обычная дружба, но все же ревновала его даже потому, что ей казалось: к оценке Александры Осиповны его стихов он прислушивался больше, чем к ее высказываниям. Возможно, оно так и было: ведь Наталья Николаевна в те годы была еще столь молода и неопытна в работе мужа. Опыт придет с годами. Позднее Пушкин уже вполне доверял ее вкусу и пониманию литературных дел. В 1836 году, уезжая в Москву, он поручил жене вести многие дела по «Современнику».

Как трудно было тогда управлять хозяйством, воспитывать детей и заниматься делами «Современника».

…Александр Сергеевич обычно зазывал дам в кабинет, где он любил писать лежа на кушетке, а исписанные листы опускать прямо на пол. Около кушетки стоял стол, заваленный книгами, бумагами, рядом с чернильницей лежали перья. На окнах не было гардин. Он любил солнце и жару. «Это у меня от предков», — усмехаясь, пояснял он.

Несмотря на вспыхивающее порой чувство ревности к Александре Осиповне, Наталья Николаевна любила эти уединенные часы, посвященные ей и Россет. Она наказывала горничной не беспокоить их. Обе дамы удобно устраивались в креслах. Окна были открыты на дорогу, но проезжающие изредка экипажи не мешали им.

Пушкин садился на стул, закидывая ногу на ногу, и это движение его, эта поза были аристократически изысканны, не нарочиты. Так дано было ему от рождения. Он читал увлеченно, звонко. Как любила Наталья Николаевна его голос! Как представляет его даже сейчас. Помнит, как загоралось его лицо, сверкали проникновенным блеском голубые глаза и, казалось, видели невысказанное, говорили о том, что умел понимать только он, далеко заглядывая в будущее, задумываться и беспокоиться о том, что еще никого не волновало. Наталье Николаевне в эти минуты он казался неотразимо красивым.

Когда Пушкин закончил чтение стихотворения, он обратился к дамам:

— Ну, как?

Александра Осиповна вместо ответа сказала, кивая хорошенькой головкой на открытые окна:

— Мимо проехал император. Ехал медленно, поглядывая в окна.

Близорукая Наталья Николаевна не заметила этого.

В следующий раз, когда Пушкин читал свои стихи — примерно в то же время, — мимо дома опять медленно проехала карета императора. Александра Осиповна не удержалась и, перебив Пушкина, показала на окно рукой — сверкнули на солнце кольца и браслет, — со смехом сказала:

— Император!

Пушкин скомкал в руке лист со стихами и уже не возобновлял чтения. Он не выносил, когда его перебивали, да и прогулки царя мимо дома поэту не нравились.

Через несколько дней раздражение Александра Сергеевича улеглось, и он снова читал свои стихи дамам, но уже в столовой, окна Наталья Николаевна предусмотрительно задернула шторами.

По этому поводу при встрече император с улыбкой спросил ее:

— А почему в ваших окнах всегда опущены шторы?

И все же Наталья Николаевна ревновала Пушкина к Россет. Умом понимала, что это женская слабость, а сердце не мирилось.

Вновь эта распря меж сердцем и разумом вспыхнула значительно позднее, когда Пушкин, зайдя в магазин на Невском, купил альбом для Александры Осиповны. Вместе с Натальей Николаевной они неожиданно пришли к ней с коротким визитом. Она вышла к ним наспех причесанная, в домашнем туалете, но, как всегда, свежая, красивая, жизнерадостная и приветливая.

— А я к вам с подарком, — сказал Александр Сергеевич и положил на стол альбом.

Она заинтересованно открыла его. На первой странице рукою Пушкина было написано: «Исторические записки А. О.***».

— Вы так хорошо рассказываете, — сказал Александр Сергеевич, — что должны писать свои записки. А вместо эпиграфа в этом альбоме я напишу вот что… — сел за стол, попросил чернила и перо. И написал, видимо, заранее сочиненные стихи:

В тревоге пестрой и бесплодной

Большого света и двора

Я сохранила взгляд холодный,

Простое сердце, ум свободный

И правды пламень благородный

И, как дитя, была добра;

Смеялась над толпою вздорной,

Судила здраво и светло

И шутки злости самой черной

Писала прямо набело.

Александра Осиповна была до слез растрогана. Крепко пожала руку Пушкину и расцеловала Наталью Николаевну.

Все встречи с Россет здесь, в Царском Селе, проходили в присутствии Натальи Николаевны. Она взвешивала каждое слово, сказанное Пушкиным Александре Осиповне. Ловила их взгляды, и ничего не было во всем этом оскорбительного для нее. Друзья, связанные взаимным пониманием. И все.

Но вот прошлое Пушкина!.. О нем страшно было думать. Как плакала и отчаивалась она, когда он, как всегда, честно рассказывал обо всем, что было до встречи с ней.

…Анна Петровна Керн. Она еще жива. Она вторично, после смерти Керна, вышла замуж за Маркова-Виноградского. Еще при жизни Пушкина она занималась переводами. Переводила Жорж Санд. Когда Пушкин женился, встречи с ней почти прекратились. Иногда он заставал ее у своих родителей, иногда у сестры, с которой она была в дружеских отношениях.

Наталья Николаевна впервые увидела Анну Петровну Керн у Ольги Сергеевны. Даже по тому необычно заинтересованному и далеко не равнодушному взгляду, которым та быстро, как умеют это делать только женщины, окинула Наталью Николаевну с ног до головы, можно было понять все: и то, чем когда-то был для нее Пушкин, и гордость, тогдашнюю и теперешнюю гордость, — поэт посвятил ей одно стихотворение, написанное любящим сердцем, и обессмертил ее, Анны Керн, имя, сделав его причастным к великому поэту!

Дома, вспоминая Керн, Наталья Николаевна мысленно повторила тот стих Пушкина: она знала его наизусть, заучивала еще до замужества, и, совершенно успокаиваясь, сказала Александру Сергеевичу:

— Ты просто в Михайловском, в своем затворничестве, отвык от женской красоты. Лицо ее простовато, особенно губы…

Пушкин ничего не ответил, только мысленно улыбнулся: ему нравилось, что жена ревнует его даже к прошлому.

Ревновала она его и к балерине Истоминой Евдокии Ильиничне, которая танцевала партию черкешенки в «Кавказской пленнице».

— Я знаю, что когда-то ты волочился за нею, — говорила Наталья Николаевна, сердито грозя пальчиком.

Ревновала к Воронцовой, которую второй раз в жизни увидела она, уже будучи замужем за Ланским. Та вначале и не поняла, что за красавица перед ней, и только потом ей сказали, что это бывшая жена Пушкина. Воронцова и в молодые-то годы была хороша не красотой, а обаянием молодости, которое горело жгучим огнем в глазах, заливало румянцем щеки, зажигало пламенным темпераментом. А теперь все ушло. Перед Натальей Николаевной сидела длинноносая, некрасивая, стареющая женщина, годы стерли привлекательность лица, унесли изящество движений и фигуры.

Она ревновала Пушкина даже к Прасковье Александровне Осиповой — помещице Тригорского, маленькой, расплывшейся пожилой женщине, верному другу поэта и его дальней родственнице: ее сестра Вындомская была замужем за двоюродным братом матери Пушкина — Ганнибалом.

Ревновала к ее дочери — Вревской Евпраксии Николаевне, которая, как говорили потом Наталье Николаевне, знала о дуэли Пушкина еще накануне. Ей поэт посвящал стихи: «Если жизнь тебя обманет», «Вот, Зина, вам совет: играйте». В 1835 году она приезжала в Петербург, останавливалась у родителей Пушкина. Наталья Николаевна видела ее и так же, как после встречи с Керн, успокоилась: круглолицая мещаночка — определила она ее для себя и простила мужу то, что в те давние времена у Пушкина на заре его молодости была нежная дружба с этой женщиной, и чувство это он пронес через всю жизнь.

Она ревновала Пушкина и к старшей сестре Евпраксии Николаевны — Анне Николаевне Вульф. Ей тоже осталась память от великого поэта: «Я был свидетелем златой твоей весны», «Хотя стишки на именины», «Увы, напрасно деве гордой».

Наталья Николаевна, несмотря ни на что, не могла не уважать Анну Николаевну за то, что со времен Михайловской ссылки Пушкина и до смерти своей (умерла в 1857 году) она любила поэта самоотверженно, не напоминая о себе, и даже не вышла замуж. Знала она и то, что Пушкин всегда был к ней равнодушен.

Часто было не по себе Наталье Николаевне из-за дружбы Пушкина с Верой Федоровной Вяземской, которую, в общем-то, она любила.

С болью вспоминала Наталья Николаевна дочь президента Академии художеств Анну Алексеевну Оленину, которой Пушкин посвятил не одно стихотворение. Пушкин сватался к ней, но почему-то женитьба расстроилась. Он и сам не мог объяснить, почему. «Верно, не очень любил ее», — задумчиво говорил он, вспоминая прошлое.

Но особенно Наталья Николаевна ревновала Пушкина к Марии Николаевне Раевской — жене декабриста Волконского. И хотя та была невозвратно далеко от Пушкина, там, где «во глубине сибирских руд» вместе со всеми декабристами отбывал наказание ее муж, Наталья Николаевна, особенно теперь, уже в том возрасте, когда приходит жизненная мудрость, понимала, что Мария Волконская душевно Пушкину была ближе и дороже других женщин, с которыми сводила его судьба до женитьбы.

Она знала, что Пушкин преклонялся перед Марией Волконской. И она осталась с ним навсегда в его стихах «Редеет облаков летучая гряда», «Таврида», «Буря» («Ты видел деву на скале…»), «Не пой, красавица, при мне», «На холмах Грузии лежит ночная мгла…». И в посвящении «Полтавы», а также в первой главе «Евгения Онегина».

В сердце поэта, всецело отданном своей мадонне — она чувствовала, — все же остался маленький уголок для русской женщины, совершившей великий подвиг. Даже последняя квартира на Мойке, где жили Пушкины, была связана с Марией Николаевной. Там раньше жил Волконский и проездом останавливалась Мария Николаевна. И часто горькие раздумья охватывали Наталью Николаевну. Но, ревнуя Пушкина к прошлому, Наталья Николаевна сердцем чувствовала, что она была его единственной настоящей любовью, об этом говорило все, начиная с его «Мадоны»:

Исполнились мои желания.

Творец Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадона,

Чистейшей прелести чистейший образец.

«Мир Пушкина, которым он жил, — думает Наталья Николаевна, — был необычайно сложным. Мир его творчества — не доступный никому, кроме него, — огромный и прекрасный. Я — его мадонна — несла в себе для него тоже целый мир. Мир семьи. Мир его друзей. И даже сложнейший мир его суеверий».

Друг Александра Сергеевича Даль писал в своих воспоминаниях:

«Пушкин, я думаю, был иногда и в некоторых отношениях суеверен: он говаривал о приметах, которые никогда его не обманывали, и, угадывая глубоким чувством какую-то таинственную, непостижимую для ума, связь между разнородными предметами и явлениями, в коих, по-видимому, нет ничего общего, уважал тысячелетнее предание народа, доискивался в нем смыслу, будучи убежден, что смысл в нем есть и быть должен, если не всегда легко его разгадать».

Однажды, еще в юные годы, в присутствии друзей вдохновенная гадалка выбрала Пушкина для своих предсказаний. Он вначале отказывался, потому что в этот день проиграл в карты последние деньги и заплатить за гадание ему было нечем. Но гадалку это не убедило.

— Призайми у товарищей, — сказала она, — деньги ты вот-вот получишь. И неожиданно. А еще получишь ты такое же неожиданное предложение на новую службу…

Она гадала на картах, а потом долго разглядывала его руку с совершенно необычными линиями, покачивала головой, недоуменно пожимая плечами, думала о чем-то, а потом сказала:

— Ты прославишься на все отечество. Будешь любим народом даже после смерти. — Затем, помолчав, снова вглядываясь в линии руки Пушкина, продолжала: — Два раза ожидает тебя вынужденное одиночество, вроде бы как заключение, но не тюрьма. А жить будешь долго, если на тридцать седьмом году не погибнешь от белой лошади или от руки белого человека. Их особенно должно тебе опасаться.

Первое предсказание сбылось в тот же вечер. Пушкин возвратился домой, и на столе лежало письмо лицейского товарища Корсакова, который писал, что выслал ему свой давний карточный долг, о котором Пушкин забыл.

Через несколько дней в театре Алексей Федорович Орлов предложил ему службу в конной гвардии. Служба эта не состоялась. Вскоре ссылка на юг, позднее в Михайловское. Словом, сбывалось все, что предсказывала гадалка; Пушкин, и прежде-то суеверный, стал присматриваться к каждой примете.

В декабре 1825 года он, ссыльный, решил тайно уехать из Михайловского, навестить своих друзей — будущих декабристов. Кучер закладывает повозку. Пушкин едет в Тригорское проститься с Осиповым. День ясный. Ослепительный снег лежит на просторах равнин. Дорогу перебегает заяц. На обратном пути — снова заяц. А в воротах своей усадьбы — это тоже издавна считалось дурным предзнаменованием — он встречает священника, заметающего снег своей длинной черной рясой. Плохие приметы беспокоят Пушкина, но еще не колеблют его намерения ехать в Петербург. Как вдруг кучер заболевает горячкой. Поездку приходится отложить…

Если бы ничего не помешало, то, естественно, 14 декабря (по старому стилю) Пушкин был бы вместе с друзьями на Сенатской площади, о чем он прямо, как всегда, сказал императору, когда тот спросил, где был бы он 14 декабря, если б находился в Петербурге.

Для Пушкиных началась новая полоса жизни: теперь камер-юнкер Пушкин и Наталья Николаевна обязаны бывать при дворе.

«Завтра надобно будет явиться во дворец. У меня еще нет мундира. Ни за что не поеду представляться с моими товарищами камер-юнкерами, молокососами 18-летними. Царь рассердится, — да что мне делать?

(Пушкин. Дневник, 5 декабря 1834 года)».

«Я все-таки не был 6-го во дворце — и рапортовался больным. За мною царь хотел прислать фельдъегеря или Арендта (лейб-медика)

(Пушкин. Дневник, декабрь 1834 года)».

Тетушка Екатерина Ивановна не считается с расходами, только бы ее красавица Наташа была наряднее, изящнее, блистательнее других великосветских дам. Она не считается со временем и, когда Наталья Николаевна собирается на бал, сама приезжает к ней. Придирчиво смотрит, как горничная Лиза (которую, упаси бог, нельзя потерять из-за ее умения делать прекрасные прически!) мудрит над роскошными волосами Натали, сооружая высокую, модную прическу, к которой так идет легкое украшение на лбу из мелких драгоценных камней. Осторожно надевается белое платье с широчайшими прозрачными рукавами, перехваченными над локтями и в запястьях. На талию, которой позавидует любая красавица, пришивается широкий пояс. Вот на маленькие ножки надеты новые бальные башмачки, а изящные руки обтянуты белыми перчатками.

Тетушка осторожно поворачивает Наташу вправо, влево, ничто не остается незамеченным под ее придирчивым взглядом. Она довольна, садится в кресло, просит позвать Пушкина.

Тот входит мрачный, в мундире камер-юнкера и, взглянув на жену, на мгновение забывает все неприятности предстоящего бала. Он сейчас снова поэт, а не камер-юнкер, живет в этот миг только прелестью своей Наташи.

— Моя мадонна! — потрясенно говорит он, как всегда в такие минуты молитвенно складывая руки.

Слуга докладывает:

— Экипаж подан.

Пушкин вдруг резко поворачивается, срывает с рук перчатки, бросает их на стул и, расстегивая ворот мундира, словно он душит его, почти кричит:

— Я не здоров! Если кто спросит, я не здоров! Я остаюсь дома!

Екатерина Ивановна и Наталья Николаевна тихо выходят в прихожую. Наталья Николаевна вздыхает, предполагая, что император, который обязательно пригласит ее на кадриль или мазурку, вновь будет высказывать недовольство, что Пушкина нет на балу.

Рождается первый ребенок — девочка Мария. Никогда не забыть Наталье Николаевне, как плакал Пушкин во время ее родов, не в силах переносить страдания жены. За шесть лет совместной жизни — четверо детей и один выкидыш.

Дети для Натальи Николаевны были ее отрадой. Она старалась как можно больше бывать дома, чтобы не оставлять детей без надзора, беспрерывно меняла нянек: одна казалась неласковой, другая небрежной, третья забывчивой. Наталья Николаевна дома перестала следить за собой, как прежде, и часто отказывала внезапным визитерам.

А семья росла.

Долги! Долги! Долги! Бесконечные долги и вечная боязнь, что потребуют их возврата. Она видела, как это угнетает мужа. Однажды, не совладав со своими чувствами, написала письмо брату Дмитрию, который управлял гончаровским майоратом:

«Теперь я хочу немного поговорить с тобой о моих личных делах. Ты знаешь, что пока я могла обойтись без помощи из дома, я это делала, но сейчас мое положение таково, что я считаю даже своим долгом помочь моему мужу в том затруднительном положении, в котором он находится; несправедливо, чтобы вся тяжесть содержания моей большой семьи падала на него одного, вот почему я вынуждена, дорогой брат, прибегнуть к твоей доброте и великодушному сердцу, чтобы умолять тебя назначить мне с помощью матери содержание, равное тому, какое получают сестры, и, если это возможно, чтобы я начала получать его до января, то есть с будущего месяца. Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом, голова у меня идет кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам, и, следственно, в таком настроении не в состоянии работать, чтобы обеспечить нам средства к существованию: для того, чтобы он мог сочинять, голова его должна быть свободна… Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорысти, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение; по крайней мере содержание, которое ты мне назначишь, пойдет на детей, а это уже благородная цель. Я прошу у тебя этого одолжения без ведома моего мужа, потому что если бы он знал об этом, то несмотря на стесненные обстоятельства, в которых он находится, он помешал бы мне это сделать».

«Детей Пушкин тоже очень любил, — вспоминает Наталья Николаевна, — особенно Сашеньку. Он звал его Сашкой. Саша говорит, что помнит отца. Вряд ли. Когда Пушкин умер, ему было только три с половиной года».

Странно, Наталья Николаевна слышит, всегда слышит звонкий тенор Пушкина, его заразительный, громкий смех. Но представить его ясно, живого, как ни силится, не может. Только один раз, бессонной ночью, еще до болезни, он встал отчетливо в ее воображении: невысокий, смуглый, с сильным и легким телом, изящными, хотя и быстрыми движениями, которые, как считали многие, заменяли природную красоту. И в то же время были у него странные привычки — быстро и увлеченно грызть яблоко, ловко прыгать с дивана через стул, бросаться на диван, поджимая ноги.

В. А. Нащокина в своих воспоминаниях писала о внешности Пушкина:

«Своей наружностью и простыми манерами, в которых, однако, сказывался прирожденный барин, Пушкин сразу расположил меня в свою пользу… Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но с грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика — особенно его удивительных глаз. Говорил он скоро, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти».

А как был он нежен с Натальей Николаевной всегда, все шесть лет, прожитых вместе, как прост и нетребователен в быту. Но зато как трудно было ей подбирать ключ к его сложному душевному миру: не огорчить, не оскорбить, не омрачить вдруг прорвавшуюся радость…

В памяти всплывают его письма к ней, ласковые, иногда шутливые, она шепчет, не открывая глаз:

— Благодарю тебя за милое и очень милое письмо. Конечно, друг мой, кроме тебя, в жизни моей утешения нет — и жить с тобою в разлуке так же глупо, как и тяжело.

…И вдруг припоминается весна 1835 года, когда она, уже на сносях, ожидала рождения Гриши, Пушкин внезапно собрался в Михайловское. Завернувшись в шаль, она вышла на улицу проводить его. Он нежно и виновато прощался с ней, без конца целовал, затем уселся в повозку и уже оттуда все давал наказы: «По лестницам ходи осторожно! Ночами к детям не бегай. И не прислушивайся, что там, в детской. Заплачут — няня услышит».

Повозка тронулась. Наталья Николаевна махнула платочком и поскорее отвернулась, пошла в дом, чтобы не увидел ее слезы обиды. «Оставить меня в такое тяжкое время, — думала она, — через неделю, десять дней — роды. Нет, никогда мужчине, даже любящему, даже гениальному провидцу, не понять всей тяжести женской судьбы!»

Она заглянула в детскую, постояла в дверях. На одеяле, разостланном на полу, сидели Машенька и Саша. На низком табурете возле них старая, из Михайловского, няня Ульяна вязала варежки детям. Толстый Сашенька, этакий милый увалень, по словам Александра Сергеевича, — вылитый он в детстве, тянулся за клубочком шерсти, который, словно живой, уползал от него, и бормотал что-то на своем детском языке, довольно смеясь, взвизгивая пронзительно. Машенька, тоже похожая на отца, кудрявая, голубоглазая, увлеченно играла тряпичной куклой, сшитой няней.

Никто не заметил Наталью Николаевну. Она пошла в столовую.

— Ну, вот, — раздраженно сказала Екатерина, снимая папильотки и осторожно раскручивая волосы, — зачем поехал Александр Сергеевич в Михайловское, когда ты на сносях? Говорит, на десять дней! За десять дней вдохновение не придет. А если и придет — расписаться не будет времени!

— Катя! Он поэт! Мало ли какие мечты побудили его к этому! — с упреком возразила Александра.

А Наталья Николаевна, как обычно, молчала и думала о том, что волновало ее постоянно: какая же тяжкая выпала ей доля — быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин!

Она ушла в спальню, сбросила шаль, села в кресло, на низенькую скамеечку поставила отекавшие в последнее время ноги, вспомнила его виноватое лицо, выдававшее, что он всеми помыслами был уже там, в родном Михайловском, и так верил, что именно там, как прежде в Болдине, его посетит вдохновение…

Она знала, что сразу же полетят письма с подробными рассказами о его пребывании в Михайловском. Будто сама Наталья Николаевна побывает на зеленых просторах поместья, войдет в старый дом, увидит, как сядет Пушкин за письменный стол.

И она простила его.

А Пушкин, приехав в Михайловское, переживал забытый душевный восторг. Он стал снова молодым. Бегал по аллеям, срывал недавно распустившиеся листья, зарывал в них лицо, вдыхал, наслаждаясь, аромат весны. Он прибежал на пруд, по-ребячьи поклонился ему в пояс, прошелся по шаткому мостику, прислушиваясь к знакомому скрипу старых досок, выбежал за околицу и там остановился. Сердце его билось, грудь вздымалась, глаза горели молодым азартом. Хотелось и писать и плакать. Все так же бежала в неведомое до боли и восторга знакомая с детства Сороть, в яркой зелени берегов, широко и вольно раскинулась весенняя синь неба. Старая ветряная мельница, неподалеку от озера Маленец и нижней дороги из Михайловского в Савкино, лениво, но приветливо помахивала поэту крыльями.

Потом он вернулся в усадьбу, перемахнув прямо через плетень, и замер около домика Арины Родионовны. Тихо сказал:

Подруга дней моих суровых.

Голубка дряхлая моя!

Одна в глуши лесов сосновых

Давно, давно ты ждешь меня.

И она, старая няня, ожившая в его воображении, покряхтывая, торопливо спускалась с крыльца в широкой, длинной юбке, прикрытой фартуком, в темной кофте, в белом платке, повязанном под подбородком. Лицо все в морщинах, милое, родное лицо. А в глазах материнская любовь…

«Мама!» — сказал, как прежде, Пушкин. «Какая же я вам мама, Александр Сергеевич!» — ответила она с улыбкой, сердцем принимая это имя. Она действительно с детства была ему матерью. Другой ласки, другой материнской заботы он не знал.

А теперь уже никто и не ждал здесь Пушкина… В домике Арины Родионовны кто-то жил, и приезд Александра Сергеевича был для всех, так же, как для него самого, полной неожиданностью.

К вечеру предзакатное солнце косыми лучами позолотило изумрудную листву берез и осин, тронуло розовой краской их белые и темно-зеленые стволы, по аллеям, тут и там, подсветило камешки и стекляшки, и они, прежде незаметные человеческому глазу, сейчас, вспыхивая, что-то свое привносили в общую гармонию красоты. Пушкин направился в Тригорское к своему верному другу Прасковье Александровне Осиповой-Вульф.

Старый конюх предложил барину коня, но тот отказался.

Он не умел ходить медленно. Он почти бежал по изрытой дождями и колесами дороге. Остановился возле трех старых сосен, окруженных молодыми тонкостволыми сосенками.

Его охватила непонятная, легкая грусть, которая и потом пробуждалась в сердце, в последний приезд осенью того же года на похороны своей матери.

Великий поэт навечно запечатлел уголок родной земли стихами:

…На границе

Владений дедовских, на месте том,

Где в гору подымается дорога,

Изрытая дождями, три сосны

Стоят — одна поодаль, две другие

Друг к дружке близко…

Прасковья Александровна встретила Пушкина на крыльце. Она стояла с книгой в руках, в черном чепце, в черном просторном платье, маленькая, располневшая. Она присматривалась к быстро подходившему Пушкину, издали не узнавая его. А когда узнала, шагнула навстречу так проворно, что он испугался: не упала бы она со ступеней, со слезами протянула ему навстречу руки вместе с книгой.

— Александр Сергеевич! Милый друг мой! Аннет! Евпраксия! Пушкин приехал! — И лицо ее ожило, помолодело.

В доме поднялся гвалт. С крыльца поспешно спустилась Анна Николаевна. Сбежала Евпраксия Николаевна, опередив сестру, и бросилась прямо в объятия Пушкина. Она в белом платье, полная, «в три обхвата», как говорил Пушкин, а за нею мчались ее дети, не понимая, в чем дело, не зная Пушкина, они просто использовали удобный случай бежать, шуметь, радоваться и кричать во все горло, понимая, что в такой момент ни маменька, ни бабушка их не остановят.

В дверях появляется сияющая, но сдержанная Мария — младшая дочь Прасковьи Осиповны.

— Как хорошо, что все вы тут! — обрадованно сказал Пушкин, до слез тронутый сердечной встречей, и любовно окинул взглядом своих друзей.

И вспомнилось:

О, где б судьба ни назначала

Мне безыменный уголок,

Где б ни был я, куда б ни мчала

Она смиренный мой челнок,

Где поздний мир мне б ни сулила,

Где б ни ждала меня могила,

Везде, везде в душе моей

Благословлю моих друзей,

Нет, нет! нигде не позабуду

Их милых, ласковых речей;

Вдали, один, среди людей

Воображать я вечно буду

Вас, тени прибережных ив,

Вас, мир и сон тригорских нив.

Он в этот день успел обегать все и в Тригорском. Посидел на «онегинской» скамье, постоял возле баньки, среди лип, над Соротью.

А затем стал часто бывать и в Голубове, имении барона Вревского, за которым замужем была Евпраксия Николаевна. Он помогал им закладывать сад: копал гряды, сажал деревья и цветы, рыл пруд.

Так началось пребывание в Михайловском. Он понемногу писал.

А когда не писалось, бродил по Михайловскому и вспоминал…

9 августа 1824 года. Он приехал сюда с верным дядькой своим Никитой. Родители вскоре уехали, и он остался один. Выбрал комнату себе окнами во двор, на юг, чтобы солнце, которое он боготворил, освещало его стол, рукописи, портрет Байрона на стене и ласкало его самого.

В начале ссылки его охватило привычное с детства чувство бешенства. Он видел, как шпионил за ним священник Ларион Воронецкий, как насторожилась семья: родители, брат, сестра.

Потом он затих. Пригляделся и полюбил аллеи Михайловского, темные стволы деревьев, верхушками, казалось, упиравшиеся в небо, они разговаривали с ним на языке позолоченных осенью листьев. Полюбил неторопливый бег Сороти и зеркальную гладь прудов. И понял, что здесь, только здесь он может по-настоящему писать.

Его стали интересовать простые люди, окружавшие его. В Михайловском было всего 17 душ крепостных. Он бывал на крестьянских свадьбах, с удовольствием проводил время в людской, посещал ярмарки, крестил деревенских ребятишек.

Ему полюбилась балалайка, даже научился играть на этом с виду нехитром инструменте.

В начале декабря 1824 года он писал Д. М. Шварцу:

«Вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны».

«Тогда я узнал тайну русского сердца, тайну русской речи, — говорил Пушкин Наталье Николаевне, вспоминая годы изгнания. — И теперь все это стало неповторимо моим. Нет, ничто не проходит зря».

Александр Сергеевич страстно любил живопись. Этот род искусства для Натальи Николаевны вначале был далеким, но постоянное посещение выставок, знакомство с художниками сформировали вкус, заинтересовали ее, а потом она полюбила живопись, стала разбираться в ней.

Теперь ей вспомнилось, как однажды осенью они с Пушкиным посетили выставку в Академии художеств. Инспектор академии Крутов представил им молодого художника Айвазовского, получившего тогда золотую медаль. Ей понравились его картины: «Облака с Ораниенбаумского берега» и «Группа чухонцев». Обе эти картины и сейчас любила она — столько было в них настроения, так ласкали глаз удивительные сочетания красок! Не забылось и то, какое впечатление произвела она на художника. Он глядел на нее молча, не отрывая глаз, и потом писал в своих воспоминаниях:

«Помню, в чем была красавица жена, на ней было изящное платье, бархатный черный корсаж с переплетенными черными тесемками, а на голове большая палевая соломенная шляпа. На руках у нее были длинные белые перчатки».

Видимо, Айвазовскому она сама казалась произведением искусства.

Вспоминается и другой случай, о котором, звонко смеясь, рассказывал Пушкин.

25 января 1837 года он и Жуковский посетили мастерскую Карла Павловича Брюллова. Оба восхитились акварелью «Съезд на бал к австрийскому посланнику в Смирне». Там на ковре, среди улицы, положив голову на подушку, сладко спал смирнский полицейский; позади него, за подушкой, — два стражника: один на корточках, другой лежит, упираясь локтями в подбородок, и болтает ногами, голыми выше колен и тощими, как две палки. Фигуры были очень комичны.

Пушкин смотрел на картину и хохотал, как ребенок, до слез. А потом с рисунком в руках стал на колени перед художником и просил его в подарок. Но Брюллов отказал, сославшись на то, что рисунок уже принадлежит княгине Салтыковой. А Пушкину пообещал другой. Но не успел…

Пушкин любил и музыку — с детства. Любила ее и Наталья Николаевна. Пушкины дружили с композитором Даргомыжским, который написал на пушкинские сюжеты оперы «Каменный гость», «Русалка», переложил на музыку немало других произведений поэта.

В 1835 году Даргомыжский провел вечер у Пушкиных. Композитор был в ударе, лицо его горело, глаза сверкали. Наталье Николаевне он в тот вечер напомнил Пушкина, когда тот читал свои стихи.

— Вам сейчас, наверное, хочется сочинять, — сказала ему Наталья Николаевна.

Композитор поблагодарил ее молчаливым взглядом, блестяще сыграл на фортепьяно пьесу Глинки и заторопился домой. Его не стали удерживать. Пушкин подошел к окну и, глядя на удаляющийся экипаж, сказал с улыбкой:

— Засядет на всю ночь!

…Лето 1836 года. Последнее лето Пушкина. Они жили на даче, на Каменном острове. Наталья Николаевна любила это место, любовалась прекрасным, ухоженным парком. Она любила с сестрами скакать верхом на своем вороном коне так, что дух замирал, а встречные провожали наездниц восторженными взглядами. Но в то лето ей пришлось совсем немного поездить по аллеям Каменного острова: в мае у нее родилась дочь Наталья и после родов Наталья Николаевна долго болела.

На даче у Виельгорского, близкого друга Пушкина, человека многосторонне одаренного — он был композитором, отличным музыкантом, певцом и поэтом, — тут же, на Каменном острове, часто собирались поэты, художники, музыканты. Пушкины с удовольствием посещали Виельгорского. Играл Глинка, Виельгорский и другие музыканты. Поэты читали свои стихи. Все, кроме Пушкина, который предпочитал читать только в небольшом, интимном кругу. Наталья Николаевна его понимала.

Пушкин тонко и глубоко чувствовал и воспринимал желания и мысли своей жены. В первые дни появления ее в свете он был насторожен, опасаясь, как бы она по молодости лет и неопытности не уронила своего достоинства. И радовался тому, что она так быстро вошла в эту нелегкую роль светской дамы. Он гордился поклонением ее непревзойденной красоте, ее умением быть неприступно холодной и в то же время обворожительной. Но с годами Наталья Николаевна чувствовала, что эту радость и эту гордость перебарывало желание забрать жену и детей, уехать в деревню, сесть за работу так же увлеченно, как это было в Болдине, чтобы никакие светские развлечения не отрывали его от любимого дела. Да и жить можно было бы экономнее, чтобы расплатиться наконец с непомерными долгами.

Наталья Николаевна не возражала мужу. Но тетушка Екатерина Ивановна Загряжская и сестры решительно протестовали. Несколько раз, кажется, все было уже решено, и Наталья Николаевна говорила родным и близким знакомым, что их семья едет в Михайловское. Но поместье было в таком неприглядном виде, что, прежде чем ехать туда, предстояло привести в порядок хотя бы жилой дом, а это требовало немалых средств.

Своего друга Нащокина Пушкин просил в то время одолжить ему 5000 рублей для переезда в Михайловское. Но у Нащокина тогда денег не было. И то, что он не занял их у кого-нибудь и не переслал Пушкину, до конца жизни вызывало у него горькое раскаяние. Он не мог без слез читать стихотворение Александра Сергеевича «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит».

А потом всплыли другие обстоятельства, помешавшие отъезду.

На письме Пушкина Бенкендорфу от 1 июня 1835 года, в котором он просил царя отпустить его уехать в деревню на три-четыре года, Николай I наложил резолюцию: «Нет препятствий ему ехать, куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службою. Спросить, хочет ли отставки, ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок».

И по-прежнему Наталья Николаевна занималась семьей, домом, детьми, выезжала на балы, когда этого требовал этикет, Пушкин сочинял. Издавал «Современник». Общался с писателями.

Наталья Николаевна знала, что сюжет «Ревизора» был подсказан Гоголю Пушкиным, так же как и «Мертвые души». Н. В. Гоголь в «Авторской исповеди» вспомнит: «…отдал мне свой собственный сюжет, из которого он хотел сделать сам что-то вроде поэмы и которого, по словам его, он бы не отдал другому никому». Это был сюжет «Мертвых душ».

Наталья Николаевна по-разному оценивала поступки Пушкина. Когда в доме имелись деньги и он не раз нищему отдавал по 25 рублей, она молчала. Но когда он отдавал литературные сюжеты, волновалась и как-то даже упрекнула мужа.

— Ах ты моя скупердяйка! — довольно сказал Пушкин, обнимая ее. — Да у меня тут, — он коснулся головы пальцами с ухоженными ногтями, — сюжетов этих великое множество. На мою долю хватит!

Она чувствовала, как он любил литературу, как радовался каждому молодому дарованию. Однажды, узнав, что какой-то молодой человек по фамилии Губер, переводивший Фауста, сжег свой перевод, посчитав его неудавшимся, Пушкин сам пришел к молодому человеку, долго разговаривал с ним и просил навещать его, но с условием, что в каждый свой приход он будет приносить несколько страниц перевода.

Наталья Николаевна все чаще и чаще стала улавливать появившиеся в характере Пушкина мрачность и замкнутость. Своим пронзительным умом и обостренным чувством предвидения он понимал, что литературная травля, толки о том, что талант его иссякает, двусмысленное положение при дворе, цензура и наблюдения правительства за его литературной деятельностью, интриги в высшем свете — все это, как смертная петля, сжималось вокруг него и Натальи Николаевны.

В 1835 году Пушкин вновь, уже в последний раз, побывал в родном Михайловском.

Этот год тяжело болела Надежда Осиповна, и Пушкин ухаживал за своей матерью с такой нежностью и заботой, что друзья его и родные поражались, зная их весьма сдержанные отношения. А тут вдруг предчувствие ее близкой смерти пробудило в нем неизвестное до того времени сыновнее чувство. Мать, умирая, просила у сына прощения за то, что всю жизнь не умела ценить его.

Она умерла. Пушкин похоронил ее в Михайловском, возле церкви. Он заплатил за место рядом, где завещал похоронить себя.

Наталья Николаевна снова слышит свой отчаянный крик: «Пушкин, ты будешь жить!» Она мечется в кровати. Ей дают лекарство. Петр Петрович, стоя на коленях, держит ее руку в своей. Дети бестолково суетятся возле матери. И больная опять не то засыпает, не то впадает в беспамятство. Доктор отсылает всех, кроме Констанции и сестры милосердия.

Родные вновь собираются в гостиной. Петр Петрович уединяется, закрывшись в кабинете. Соня, Лиза и Александра устраиваются на диване, Мария опускается в кресло, а братья сидят на стульях возле стола.

Все в доме Ланских носило следы рук Натальи Николаевны, следы ее заботы, ее вкуса. Все скромно и просто. Мария дотрагивается до вышитой салфетки, на которой стоит массивный серебряный подсвечник.

— Это маменькина работа, — говорит она. — Я помню эту салфетку еще с детских лет. Видите: пятнышко. Это Левушка запачкал чернилами.

В гостиной надолго устанавливается тишина. Всем вспоминается ласковая забота матери.

Дети росли. Рождались дети Ланских. Время шло. Старшие женились, выходили замуж, отрывались от дома и чувствовали, как болезненно переживала Наталья Николаевна этот естественный уход детей из родного гнезда. И теперь, когда Марии был уже 31 год, Александру 30, Григорию 28, а Наталье 27, мать точно так же переживала их неудачи, болезни, неприятности, как тогда, когда они были маленькими. Для нее они остались детьми, до конца ее жизни, такими же, как Соня, Лиза, Азя!

Проблеск сознания снова вырывает Наталью Николаевну из небытия. Она открывает глаза и видит Соню и Азю, которые, несмотря на запрещение доктора, пробрались в комнату матери. И по их взволнованным, подавшимся вперед фигуркам чувствует, как они обе обеспокоены: лучше ли ей?

«Я люблю всех семерых одинаково. Все они дороги мне, — думает Наталья Николаевна. — Но все же какое-то более болезненное, более заботливое и жалостливое чувство всегда было и осталось во мне к детям Пушкина. И как я ни упрекаю себя, как ни уговариваю, как ни стараюсь сравнять свое отношение к тем и другим, ничего не получается. Бог, наверное, прощает мне это, потому что дети Пушкина выросли без отца. И как ни был заботлив и нежен к ним Петр Петрович, все же он был не родной отец. И всю трагедию смерти отца, подрастая, они переживали как одну из самых больших трагедий своей жизни».

А в гостиной в это время, положив голову на руки, шепотом вспоминала Мария:

— Помните, Екатерина Ивановна, маменькина тетушка, во что бы то ни стало хотела показать нас императрице. Это было вскоре после нашего возвращения из Полотняного завода в Петербург. И вот неожиданно прикатила за нами карета с тетушкиной горничной. Ты, Гриша, даже всплакнул от страха: такая поднялась в доме суета. Маменьке перед зеркалом горничная помогала одеваться и причесываться. Няня с помощью тетушкиной горничной переодевала нас. И вот мы в карете. И вот мы во дворе императорского дворца, где во флигеле жила тетушка. Нас ввели к ней, когда императрица была уже там. Я и маленькая Наташа поспешно присели перед императрицей, как учила нас маменька. А вы оба так смешно вытянулись, опустив руки по швам и склонив набок головы, что я с трудом удержалась от смеха. Да и императрица, мне показалось, готова была рассмеяться… Маменька очень волновалась, когда императрица разговаривала с нами. Я уж не помню, о чем она спрашивала меня и Натали, а вам задала вопрос: хотели бы вы поступить в Пажеский корпус? И хотя дома у вас никогда не было этого желания, там же, по знаку тетушки, вы горячо заверили, что мечтаете поступить именно туда… А потом, когда мы уходили, прощаясь с маменькой, императрица сказала: «Какие у вас милые и красивые дети».

Маменька расцвела от этой похвалы, а уж тетушка — та просто была на седьмом небе от радости. Второй раз маменька встречалась с императрицей на частной аудиенции, и та показала своих детей. Маменька рассказывала, что эта встреча произвела на нее большое впечатление. Она первый раз увидела высокую царскую особу в домашнем кругу, уловила ее материнскую гордость и нежность к детям. Царица была в эти минуты женщиной и матерью и стала ближе и понятнее маменьке.

— А помните, — произнес Григорий, — однажды у нас был какой-то небольшой праздник, к которому не очень-то и готовились, и были приглашены военные, сослуживцы Петра Петровича с женами, как вдруг император пожелал присутствовать на этом празднике. Что тогда поднялось в доме! Суета пострашнее той, когда собирали нас показывать императрице!..

— Но когда приехал император, — перебила его Мария, — среди взрослых оставили только нас с тобой, Сашенька, остальных детей, к их огорчению, уложили спать. Однако, помнишь, император пожелал посмотреть на свою крестницу, и маменька вынуждена была провести его в спальню. А на другой день маменька, несмотря на всегдашнюю свою кротость и выдержку, здорово пожурила няню за беспорядок, который царил в спальне в тот вечер.

— И все же не всегда мы, дети, отвечали маменьке той же заботой и вниманием, — с грустью заметил Григорий. — Маменька и Петр Петрович скрыли от нас один случай, о котором мне рассказала Констанция. Когда маменька, Петр Петрович и Азя уехали за границу на воды, после курса лечения маменьку повезли в город Гейдельберг на консультацию к врачам…

— Мы же знаем все это, — сказала Мария.

— Нет, не все, — возразил Григорий, — вот послушайте: они остановились в хорошей гостинице, жители которой пользовались общим столом. В обеденное время все спускались вниз, в большой зал, где стоял длинный стол, накрытый скатертью. В первый же день прислуга показала Ланским их места. Они сели, и по тому, как среди сидящих за столом прошел шумок и обитатели гостиницы стали перешептываться, маменька поняла, что ее узнали. Прежде такое впечатление она производила своей красотой, но теперь былая красота не поражала. К маменьке надо было присмотреться, чтобы заметить, что она еще очень хороша собой. Ее узнали как бывшую жену Пушкина, и ей стало не по себе. Столовую посещали русские студенты, и, вероятно, это они первыми узнали маменьку. Однажды они намеренно положили на стол там, где были места маменьки, Петра Петровича и Ази, открытую книгу с густо подчеркнутыми чернилами строчками. Когда пришли обедать, Азя схватила книгу и увидела, что как раз на этих страницах напечатана статья о Пушкине. И она прочла вслух подчеркнутые слова: «В этот приезд поэта в Москву произошла роковая встреча с Н. Н. Гончаровой, — той бессердечной женщиной, которая загубила всю его жизнь». Маменька расплакалась. Не стала обедать и ушла в номер, она тогда проплакала весь вечер, говорила, что люди никогда не пощадят ее, не пощадят ее даже родные дети.

— Петр Петрович никогда не делает различий между нами и своими детьми, — тихо заметила Мария, — мы для него родные дети. Но вот поведение Александры меня часто огорчает и даже больше — раздражает. Вы заметили, что одна она из всей семьи не любит нашего отца. За что?

— Да, это я тоже всегда чувствую, — утвердительно кивнул головой Григорий.

Александр пожал плечами. Он не был столь наблюдателен.

— Даже ее нежелание простить трудный характер тетушки Александрины, которая была около маменьки в самое тяжкое время, — продолжала Мария, — закладывала свои вещи, чтобы облегчить жизнь вдовы с четырьмя детьми. А как Азя гордится тем, что ее крестным отцом был царь! И вот увидите, когда-нибудь в воспоминаниях о маменьке — а она ведет дневник и собирается стать писательницей, — несмотря на свои чувства к ней, она не постесняется намекнуть на свое царское происхождение и предаст маменьку.

— Маша, перестань, ты терзаешь себя и нас, — остановил ее Александр, — о чем ты говоришь? Это все твои нервы… — Он подошел к сестре, обнял ее. А та, всхлипывая, закрывала лицо шалью Натальи Николаевны, накинутой на плечи, чтобы, не дай бог, мать не услышала ее рыдания. — Ты просто устала от волнений, успокойся ради бога, успокойся, сестричка! — Александр гладил ее растрепавшиеся волосы. — Ты же видишь, как Азя сейчас искренне переживает это горе…

Глаза Натальи Николаевны устремлены поверх тех, кто находился в комнате. Снова память развертывает перед нею картины прошлого.

Салон Карамзиных. Николая Михайловича Карамзина, литератора, историка и общественного деятеля, Наталья Николаевна знала только по рассказам Пушкина. А Пушкин в детстве и ранней юности боготворил этого замечательного человека. После смерти Карамзина его жена Екатерина Андреевна, дочь Екатерина Николаевна Мещерская и особенно незамужняя падчерица Карамзиной Софья Николаевна заботливо сохраняли в своем салоне старых друзей.

Пушкин знал Екатерину Андреевну с 1816 года. И несмотря на то что она была на 20 лет старше его, питал к ней юношескую влюбленность. А дружба осталась на всю жизнь. Даже умирая, он вспомнил о ней и позвал проститься. Она, рыдая, благословила его, переживая утрату друга.

…Когда Пушкин приехал к Карамзиным впервые с молодой женой, их встретила Екатерина Андреевна, уже немолодая, высокая, полнеющая женщина, с суровым холодным лицом, по которому можно было судить об ее властном и твердом характере. Она сдержанно улыбнулась Наталье Николаевне, казалось, даже не заметила ее необычайной красоты и на ее приветствие произнесенное по-французски, ответила русской фразой:

— Рада с вами познакомиться.

Затем Пушкин подвел жену к Софье Николаевне.

— Знакомься, Наташа, с Самовар-Пашой, — сказал он совершенно серьезно.

— Это меня так поддразнивают за то, что я всегда разливаю чай, — с приветливой улыбкой, тоже по-русски сказала Софья Николаевна, пытаясь скрыть изумление, вызванное красотой жены Пушкина.

В темных глазах ее, в строгой форме губ чувствовались ум и настойчивость, но быстрая насмешливая улыбка, легко сменявшаяся на ее лице улыбкой доброжелательности, не понравилась Наталье Николаевне и насторожила ее. С первой встречи Софья показалась ей интересной собеседницей, глубокой, начитанной, но со временем Наталья Николаевна убедилась, что все это показное и знания ее весьма поверхностны. Несмотря на серьезную атмосферу салона, которая вначале поразила молодую Пушкину, Софья втихомолку любила зло посплетничать и посудачить на самые мелкие темы.

Пушкин познакомил жену с присутствующими на вечере братьями Виельгорскими. Здесь же была уже известная Наталье Николаевне Россет.

Блудов, Дашков, графиня Строганова, Одоевский, Соллогуб с изумлением рассматривали необыкновенную красоту Пушкиной. Она же была смущена и молчалива, как всегда.

Вечер длился до двух часов ночи. Софья Николаевна разливала чай. Все здесь было не так, как в других салонах. В карты не играли. Говорили по-русски. И больше всего привлекло Наталью Николаевну то, что гости Карамзиных и хозяева разговаривали о литературных новостях, об исторических событиях, захватывающих мир, ни словом не обмолвясь о петербургских сплетнях.

После чая Софья показала Наталье Николаевне свой альбом.

— А вот и Пушкин, — улыбаясь, сказала она, перелистывая страницу.

И Наталья Николаевна прочла:

В степи мирской, печальной и безбрежной,

Таинственно пробились три ключа:

Ключ юности, ключ быстрый и мятежный,

Кипит, бежит, сверкая и журча;

Кастальский ключ волною вдохновенья

В степи мирской изгнанников поит.

Последний ключ — холодный ключ забвенья,

Он слаще всех жар сердца утолит.

Андрей Карамзин понравился Наталье Николаевне с первого взгляда. Живой, умный, в меру разговорчивый семнадцатилетний юноша. Он несколько раз в своих рассуждениях презрительно отозвался об аристократическом обществе, среди которого вращался он и семья Карамзиных. Это не удивило Наталью Николаевну. Она привыкла подобное слышать от мужа.

В то время Андрей болел легкими и вскоре надолго уехал лечиться за границу. Там и застало его известие о гибели Пушкина. Позднее Андрей Николаевич был адъютантом при шефе жандармов Орлове, а в 1846 году женился на вдове миллионера Демидова Авроре Карловне, вышел в отставку и жил барином, управляя землями и заводами Демидова.

Пятнадцатилетний Александр Карамзин походил на мать. У него было такое же суровое лицо. И, как брат, он весь вечер тихонько, чтобы не досаждать взрослым, встревал со своим скептицизмом. Наталья Николаевна знала, что он глубоко почитал талант Пушкина и сам неплохо писал.

Двенадцатилетний Владимир Карамзин поразил Наталью Николаевну своей красотой, но не понравился неприветливостью. А младшая, Лизонька, показалась сущим тираном семьи.

Самое большое впечатление на молодую Пушкину произвела Екатерина Николаевна Мещерская. Она была проста, приветлива, обаятельна и умна. И Наталья Николаевна всей душой потянулась к ней с первого знакомства. Это чувство к Мещерской не покидало ее всю жизнь.

Пушкин близок был со всеми Карамзиными, но особенно дружил с Александром. И Александр, ближе узнав Наталью Николаевну, настроился к ней дружески и каждую субботу приезжал к Пушкиным завтракать. А иногда даже осмеливался со своими друзьями ночами врываться на дачу Пушкиных на Каменном острове, поднимая хозяев. И Наталья Николаевна, наспех одеваясь и причесываясь, выходила к гостям, нисколько не сердилась на Александра.

Вскоре в салоне Карамзиных появился Дантес. Он быстро стал близким приятелем братьев. А Софья Николаевна, как казалось Наталье Николаевне, увлеклась им.

Помнился Наталье Николаевне такой случай. Пушкин и она с сестрами с трудом досмотрели неинтересный спектакль в театре и на обратном пути все заснули в карете.

— Барин! Приехали! — подождав некоторое время, сказал кучер, открывая дверцу.

Позевывая и потягиваясь, все вышли, поднялись на крыльцо.

— Что это? — удивилась Екатерина, поглядывая на освещенные окна дома. Они вошли, и их встретили веселые звуки клавикордов, под аккомпанемент которого пели два мужских голоса.

— Это Карамзины, Александр Николаевич и Владимир Николаевич, вас дожидают, — сказал слуга.

Александра сбросила верхнюю одежду и, не заходя в гостиную, ушла спать. Остальные пошли к гостям. Здороваясь и стараясь сдержать зевоту, Пушкин сказал:

— Хватит веселиться. Спать пора. На дворе ночь. Приезжайте в другое время, — и ушел к себе.

Наталья Николаевна и Екатерина остались. Они сидели на диване, с трудом поддерживая разговор.

— Простите, очень уж спать хочется. Приезжайте в другой раз, — посмеиваясь, просила Наталья Николаевна.

— Ничего подобного, — заявил Александр, — мы заставим вас сидеть с нами столько же, сколько мы ждали вашего прихода.

Наталья Николаевна все же улучила момент выскользнуть из гостиной и убежала спать. А Екатерина отсидела еще полтора часа. Гости уходили с угрозой:

— Теперь, если захотите нас видеть, присылайте собственный экипаж. Иначе не приедем.

Но этот случай и той и другой стороной был воспринят как забава и не нарушил добрых отношений Карамзиных и Пушкиных.

В тот незабываемый день, когда венчалась Екатерина, невесту одевали к венцу в доме тетушки Загряжской. Здесь было несколько дам и в том числе Софья Николаевна. Екатерина, взволнованная, с блестящими большими глазами, похожими на маменькины, стояла перед зеркалом и, казалось, ничего не видела. На ней было белое платье, над которым много дней мудрили тетушкины модистки.

Невесту одели, повели к выходу, и дамы двинулись за нею в церковь. И вдруг тетушка Екатерина Ивановна остановилась и, глядя в упор на Софью, сказала грозно:

— Хватит и этих!

И никто, как всегда, не посмел возразить ей, сказать, что так говорить — бестактно.

«Но, может, Екатерина Ивановна была права, — думает Наталья Николаевна, — она почувствовала каким-то шестым чувством, что Софья Николаевна рвалась на эту свадьбу только для того, чтобы потом посудачить о ней».

Если бы Наталья Николаевна знала письмо Софьи, которое та написала своему брату, то оно бы подтвердило ее предположение.

Ты согласишься, что, помимо доставленной мне неприятности, — писала Софья, — я должна была еще испытать большое разочарование: невозможно сделать наблюдения и рассказать тебе о том, как выглядели участники этой таинственной драмы в заключительной сцене эпилога… На следующий день, вчера, я была у них. Ничего не может быть красивее, удобнее, очаровательно изящнее их комнат, нельзя представить себе лиц безмятежнее и веселее, чем лица у всех троих, потому что отец является совершенно неотъемлемой частью как драмы, так и семейного счастья. Не может быть, чтобы все это было притворством: для этого понадобилась бы нечеловеческая скрытность, и притом такую игру им пришлось бы вести всю жизнь! Непонятно.

Было и другое письмо Софьи Николаевны, написанное уже после смерти Пушкина:

«А я-то так легко говорила тебе об этой горестной драме в прошлую среду, в тот день, даже в тот самый час, когда совершалась ужасная ее развязка! Бедный, бедный Пушкин! Сколько должен был он выстрадать за эти три месяца, с тех пор, как получил гнусное анонимное письмо — причину, по крайней мере наружную, этого великого несчастья. Сказать тебе, что в точности вызвало дуэль теперь, когда женитьба Дантеса, казалось, сделала ее невозможной, — об этом никто ничего не знает… Приехав домой, он увидел жену и сказал ей: „Как я рад, что еще вижу тебя и могу обнять! Что бы ни случилось, ты ни в чем не виновата и не должна себя упрекать, моя милая!..“ Он немного страдал, он был неизменно ласков со своей бедной женой… Ничто не может быть прекраснее его лица после смерти… Его несчастная жена в ужасном состоянии и почти невменяема, да это и понятно. Страшно об ней думать… Трогательно было видеть толпу, которая стремилась поклониться его телу. В этот день, говорят, там перебывало более двадцати тысяч человек: чиновники, офицеры, купцы, все в благоговейном молчании, с умилением, особенно отрадным для его друзей. Один из этих никому не известных людей сказал Россету: „Видите ли, Пушкин ошибался, когда думал, что потерял свою народность; она вся тут, но он ее искал не там, где сердца ему отвечали“. Другой, старик, поразил Жуковского глубоким вниманием, с которым он долго смотрел на лицо Пушкина, уже сильно изменившееся, он даже сел напротив и просидел неподвижно четверть часа, а слезы текли у него по лицу, потом он встал и пошел к выходу; Жуковский послал за ним, чтобы узнать его имя. „Зачем вам, — ответил он. — Пушкин меня не знал, и я его не видал никогда, но мне грустно за славу России“… Второе общество проявляет столько увлечения, столько сожаления, столько сочувствия, что душа Пушкина должна радоваться… среди молодежи этого второго общества подымается даже волна возмущения против его убийцы, раздаются угрозы и крики негодования; между тем в нашем обществе у Дантеса находится немало защитников, а у Пушкина… немало злобных обвинителей… те, кто осмеливаются теперь на него нападать, сильно походят на палачей. В субботу вечером я видела несчастную Натали, я не могу передать тебе, какое раздирающее душу впечатление она на меня произвела: настоящий призрак, и при этом взгляд ее блуждал, а выражение лица было столь невыразимо жалкое, что на нее невозможно было смотреть без сердечной боли. К несчастью, она плохо спит и по ночам пронзительными криками зовет Пушкина; бедная, бедная жертва собственного легкомыслия и людской злобы!»

Немного позднее Александр Николаевич Карамзин писал брату:

«Дантес был пустым мальчишкой… совершенным ничтожеством как в нравственном, так и в умственном отношении… Геккерн, будучи умным человеком и утонченнейшим развратником… без труда овладел умом и душой Дантеса… Эти два человека, не знаю, с какими дьявольскими намерениями, стали преследовать госпожу Пушкину с таким упорством и настойчивостью… Дантес в то время был болен грудью и худел на глазах. Старик Геккерн сказал госпоже Пушкиной, что он умирает из-за нее, заклинал ее спасти его сына, потом стал грозить местью; два дня спустя появились анонимные письма (если Геккерн — автор этих писем, то это с его стороны была бы жестокая и непонятная нелепость, тем не менее люди, которые должны об этом кое-что знать, говорят, что теперь почти доказано, что это именно он!). За этим последовала исповедь госпожи Пушкиной своему мужу, вызов, а затем женитьба Геккерна; та, которая так долго играла роль посредницы, стала, в свою очередь, возлюбленной, а затем и супругой. Конечно, она от этого выиграла, потому-то она единственная, кто торжествует до сего времени и так поглупела от счастья, что, погубив репутацию, а может быть, и душу своей сестры, госпожи Пушкиной, и вызвав смерть ее мужа, она в день отъезда этой последней послала сказать ей, что готова забыть прошлое и все ей простить!!! Пушкин также торжествовал одно мгновение, — ему показалось, что он залил грязью своего врага и заставил его сыграть роль труса… Он сделал весь город и полные народа гостиные поверенными своего гнева и своей ненависти… он стал почти смешон, и так как он не раскрывал всех причин подобного гнева, то все мы говорили: да чего же он хочет? Да ведь он сошел с ума… А Дантес, руководимый советами своего старого неизвестно кого, тем временем вел себя с совершеннейшим тактом и, главное, старался привлечь на свою сторону друзей Пушкина. Нашему семейству он больше, чем когда-либо, заявлял о своей дружбе, передо мной прикидывался откровенным, делал мне ложные признания… Пушкин должен был страдать, когда при нем я дружески жал руку Дантесу, значит, я тоже помогал разрывать его благородное сердце, которое так страдало, когда он видел, что враг его встал совсем чистым из грязи, куда он его бросил. Тот гений, что составлял славу своего отечества, тот, чей слух так привык к рукоплесканиям, был оскорблен чужеземным авантюристом… желавшим замарать его честь; и когда он в негодовании накладывал на лоб этого врага печать бесчестья, его собственные сограждане становились на защиту авантюриста и поносили великого поэта. Не сограждане его так поносили, то была бесчестная кучка, но поэт в своем негодовании не сумел отличить выкриков этой кучки от великого голоса общества, к которому он бывал так чуток… Только после его смерти я узнал правду о поведении Дантеса и с тех пор больше не виделся с ним. …Всего этого достаточно, брат, для того, чтобы сказать, что ты не должен подавать руку убийце Пушкина… Плачь, мое бедное отечество! Не скоро родишь ты такого сына! На рождение Пушкина ты истощилось!»

Карамзины тепло приняли Наталью Николаевну, когда та через два года после смерти Пушкина возвратилась в Петербург. Но все же друзья предупреждали ее быть осторожной в отношениях с Карамзиными.

12 августа 1842 года Вяземский писал Наталье Николаевне:

«Мы предполагаем на будущей неделе поехать в Ревель дней на десять. Моя тайная великая цель в этой поездке — постараться уговорить мадам Карамзину провести там зиму. Вы догадываетесь, с какой целью я это делаю. Это дом, который в конце концов принесет вам несчастье, и я предпочитаю, чтоб вы лучше посещали казармы. Шутки в сторону, меня это серьезно тревожит».

И еще 13 декабря он же писал:

«Вы знаете, что в этом доме спешат разгласить на всех перекрестках не только то, что происходит, но еще и то, что и не происходит в самых сокровенных тайниках души и сердца. Семейные шутки предаются нескромной гласности, а следовательно, пересуживаются сплетницами и недоброжелателями.

Я не понимаю, почему вы позволяете в вашем трудном положении, которому вы сумели придать достоинство и характер святости своим поведением, спокойным и осторожным, в полном соответствии с вашим положением, — почему вы позволяете без всякой надобности примешивать ваше имя к пересудам, которые, несмотря на всю их незначимость, всегда более или менее компрометирующи… Все ваши так называемые друзья с их советами, проектами и шутками — ваши самые жестокие, самые ярые враги».

Удивительно, что такого мнения о Карамзиных были и тетушка Загряжская и сестра Екатерина Николаевна. Но Наталья Николаевна и без писем Вяземского разбиралась в сложной обстановке карамзинского салона и характерах хозяев его. Уже будучи женой Ланского, она еще бывала у Карамзиных, хотя реже и с меньшим желанием. А потом, когда в 1851 году умерла Екатерина Андреевна, атмосфера в доме Карамзиных для Натальи Николаевны стала нетерпимой, и она почти не встречалась с ними.

Последние годы она мысленно перебирала всех знакомых, кто бы мог заняться изданием полного собрания сочинений Пушкина. Ее выбор пал на Анненкова, с которым так давно была она в дружеских отношениях. Но она не успела еще поговорить с ним, как однажды утром горничная доложила, что ее желает видеть молодой человек, назвавший себя Петром Бартеневым.

— Я студент Московского университета, — сказал он. — Приехал специально повидать вас. Видите ли, я страстно увлекаюсь нашим великим поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным. И целью своей жизни поставил собрать возможные материалы о нем для потомков, пока еще живы те, кто общался с Пушкиным. — Он немного смутился за последнюю фразу, напомнившую хозяйке дома о ее возрасте.

Она ответила ему с чувством:

— Это так благородно с вашей стороны. Я сделаю для вас все, что в моих силах.

Они долго беседовали. Молодой человек, прежде чем ответить на любой ее вопрос, долго молчал, видимо прикидывая в уме, как лучше выразить свою мысль. Наталье Николаевне показалось, что он с великим трудом заставил себя переступить порог ее дома. Она поняла, что он так же, как когда-то Гоголь и другие, знавшие ее и не знавшие, в душе обвиняет ее. Она поделилась с Бартеневым своими мыслями об издании собрания сочинений Пушкина и о своем желании обратиться к Анненкову. Он поддержал ее намерение, и, когда уходил, она с радостью почувствовала, что отношение его к ней переменилось.

Но издателем собрания сочинений Пушкина стал не И. В. Анненков, а его брат Н. В. Анненков. Он и Бартенев сумели получить от современников Пушкина устно и в записях воспоминания о нем. В этом приняли участие: Корф, Комовский, Л. С. Пушкин, Катенин, Горчаков, Соболевский, Керн, Погодин, Вяземский и другие.

Много позже смерти Натальи Николаевны Бартенев стал издателем журнала «Русский архив» и пятьдесят лет печатал в нем вновь добытые воспоминания о Пушкине.

Мечется в страшной тоске Наталья Николаевна… Еще темнее вокруг глаз ложатся тени, и во взгляде ее исчезает присущая ей внимательная ласковость. Чаще всего в нем страх; реже — задумчивость и равнодушие. Она худеет на глазах детей и мужа; тихо уходит от них, и всем это ясно, и потому боль нестерпима. Но Наталья Николаевна не думает о смерти. Она спрашивает Даля, который ежедневно бывает у нее:

— Скоро ли, скоро ли будет мне легче?

— Скоро, Наталья Николаевна, — говорит Даль, стараясь интонацией не выдать смысл этого «скоро».

И вспоминается ему в эти мгновения, как спрашивал его Пушкин, скоро ли наступит смерть, жалуясь главным образом не на боль, а на изнурявшую его тоску. Вероятно, эту предсмертную неосознанную тоску переживает и Наталья Николаевна.

В минуту просветления она говорит Петру Петровичу:

— Я знаю, что их уже нет… Знаю, что жизнь безжалостна для каждого… Но я так ярко представляю маменьку, Дмитрия, тетушку…

Она закрывает глаза, а когда открывает их, вдруг видит, что возле кровати стоит Наталья Ивановна, еще довольно молодая и красивая. Высокая прическа чуть седеющих темных волос, белая лебединая шея, не тронутая временем, большие глаза, может быть, даже слишком большие, делающие красоту ее несовершенной. Она в черном платье, подчеркивающем еще достаточно стройную, а некогда совершенную талию, плечи и бедра.

Маменька, как всегда, строго смотрит на дочь своими недобрыми, пронзительными глазами и, усмехаясь маленьким, ярким ртом, говорит:

— Ты же никогда, как и все мои дети, не любила меня. Ты просто из всех была самой покорной, «тихоней», как прозвали тебя в детстве. Ты плакала о моей смерти и носила траур потому, что сама по себе смерть, любая смерть страшна. Потому что траур носить положено. — Она не отходит от кровати, а растворяется, как дым, в слабо освещенной комнате.

И тут же вместо нее около кровати появляется брат Дмитрий.

— Знаешь, Таша, — говорит он, — ведь управлять гончаровским майоратом, после того как дедушка разорил поместье, было трудно.

— Знаю, Митенька, ты старался изо всех сил, но у тебя не было хозяйственного таланта. Сестры и братья, и я в том числе, мучили тебя бесконечными просьбами о деньгах… Я помню, как в тысяча восемьсот тридцать пятом году Пушкин и Плетнев задумали издавать альманах. В своих письмах я просила тебя не только от имени Пушкина, но и от своего имени подготовить восемьдесят пять стоп бумаги. Ты так быстро отозвался на эту просьбу, дорогой брат. Пушкин тогда был в Михайловском. Я поехала к Плетневу договориться о сроках поставки бумаги. Бумага была отгружена срочно. Я до сих пор помню, что двадцать шестого октября ты отправил сорок две стопы и двенадцатого декабря еще сорок пять. Всего восемьдесят семь стоп. Спасибо тебе, брат! Но в следующем году я снова писала тебе о бумаге. Просила, чтобы ты ежегодно давал ее в счет содержания сестер. Я с ними договорилась об этом. Пушкин часто давал мне поручения по издательским и другим делам, вскоре я почувствовала, что начинаю хорошо понимать работу «Современника». …И Пушкин уже не учил меня, а даже спрашивал моих советов, всегда считаясь с ними. Я хорошо помню его письмо от тринадцатого октября тысяча восемьсот тридцать третьего года. Вот послушай: «Мой ангел, одно слово, съезди к Плетневу и попроси его, чтоб он к моему приезду велел переписать из Собрания законов (годов 1774, и 1775, и 1773) все указы, относящиеся к Пугачеву. Не забудь… Я пишу, я в хлопотах, никого не вижу — и привезу тебе пропасть всякой всячины». И я ехала к Плетневу и следила, чтобы все, что велел Пушкин, было переписано к его приезду. Он посылал мне пакеты к Плетневу для «Современника» и наказывал: «…Коли цензор Крылов не пропустит, то отдать в комитет», и умолял напечатать во 2-ом номере… А многие и при жизни Пушкина и после его смерти считали, что я не интересовалась его работой. Нет, Митенька, это далеко не так. Он посвящал меня в свои замыслы. И мне все было интересно и дорого. А вот, Митя, он писал мне через год, около двадцать девятого мая: «Ты спрашиваешь меня о „Петре“? Идет помаленьку; скопляю материалы — привожу в порядок — и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города в другой, с площади на площадь, из переулка в переулок». Да мало ли было таких писем. Ты, Митенька, знаешь их. Когда-нибудь… эти письма увидят свет, их прочтут, и верю — снимут с меня незаслуженные обвинения, которыми искалечили мне жизнь. И мне тяжко от них, братец, до сих пор тяжко, и детям и внукам тяжко от несправедливости этой. Я уже не говорю о другом, в чем клеветнически и злобно обвиняли и обвиняют меня…

Дмитрий ласково смотрит на сестру и говорит ей:

— Я знаю это, Таша, как знаю то, что ты много делала для всех нас. Ты взяла к себе сестер. Ты, по существу, дала Сергею его будущее. Ты так много отдала сил этому многолетнему грязному «усачевскому делу».

Наталья Николаевна вспоминает, как она снимала копии с бумаг, встречалась с известным юристом Лерхом у себя дома. Деловой разговор состоялся в гостиной, за чашкой кофе. Лерх взял все бумаги, но через несколько дней возвратил их с нарочным с запиской, что не может взяться за дело, которое уже разбиралось в Москве.

Тогда Наталья Николаевна поехала к Бутурлину, и тот посоветовал ей обратиться к Лонгинову. Встречи с ним тоже нужно было добиваться. И вот она у него на приеме. Сидит в кресле возле стола, заваленного бумагами. А Лонгинов долго молчит, потрясенный ее внешностью. Он готов на все.

Но, к сожалению, кроме него, будут рассматривать дело еще шестеро коллег. И Наталья Николаевна пытается окольными путями дознаться, честный ли человек — правая рука Лонгинова, не нужно ли его «подмазать».

— Я всегда знал, что ты умна, сестричка, что ты видишь часто то, что не дано нам — твоим братьям и сестрам. Не случайно же Пушкин любил тебя. Не случайно же, что Петр Петрович не посчитался с тем, что ты — бесприданница, обремененная детьми, и предложил тебе руку и сердце. Когда ты писала мне о Надине, в которую я был безумно влюблен, я понял, что ты видишь более, чем я и мои родные. Помнишь, в ноябре тысяча восемьсот тридцать четвертого года ты писала мне: «Говорят, что эта девушка с очень странным характером, которая играет в горелки со слугами и которая не постеснялась бы выйти замуж за лакея, если бы только он ей понравился. Вот, воспользуйся этим и постарайся сделаться счастливейшим из смертных, которому она отдаст свою руку и сердце. Желаю тебе этого от всей души, ты никогда не мог бы сделать лучшей партии…»

Это писала действительно она в двадцать два года. А ведь в этом совете Дмитрию была мудрость. Откуда же она взялась у нее в те годы?

— А тебя, Митенька, мы все мучили бесконечными просьбами о деньгах, — снова тихо вздыхает Наталья Николаевна.

— Но тебе, Ташенька, я помогала, сколько могла, — послышался ей вдруг резковатый голос тетушки, и из-за спины брата, заслоняя его, вышла Екатерина Ивановна, цветущая, полная, жизнерадостная; в белом платье с широчайшей юбкой, с черными буклями, над которыми возвышалась прозрачная наколка, вся в накрахмаленных бантах. — Я всегда хотела, чтобы моя Таша, самая прекрасная из петербургских дам, затмевала их изяществом и роскошью своих туалетов. Я хотела, чтобы ты не знала долгов и нужды, и после своей смерти все завещала тебе. Не моя вина, что имение досталось сестре. Я знаю, что ты любила меня. Ты никогда не причиняла мне огорчений и давала радость.

Но вместо тетушки у постели Натальи Николаевны уже стоит брат Сергей, все такой же красивый, с утонченными чертами лица, ласковыми серыми глазами. Но как грустны они, как горько сложены прекрасные губы. Куда девалась его привычка тщательно расчесывать чуть вьющиеся, густые волосы на косой пробор. И одежда на нем помятая.

— Но ты же жив! — шепчет Наталья Николаевна и ищет взглядом кого-то еще в комнате, кто подтвердил бы это.

— Я жив, Таша, моя милая сестренка. Я приехал проведать тебя, — с трудом сдерживая слезы, говорит Сергей Николаевич, — как ты, а?

— Хорошо! — отвечает Наталья Николаевна и надолго проваливается куда-то в темную, темную ночь.

— Я пойду, хотя бы умоюсь с дороги, — говорит Сергей Николаевич родным.

Через некоторое время он возвращается в гостиную. Ему ни о чем не надо спрашивать. Ему ничего не надо выяснять. Он по виду сестры, по ее глазам понял все. И теперь молча сидит в кресле.

Никто ничего не говорит ему. Пусть он свыкнется с горем утраты дорогого человека, сестры, которую так любил и которая так любила его. И он вспоминает, как в дни молодости, когда судьба его не складывалась, именно она, Наташа, тяжело переживает это, это она пишет тогда брату Дмитрию. Разве можно забыть это письмо! Оно в памяти, будто прочел его вчера:

«…Постарайся вытянуть Сережу из трясины, в которой он увяз. На бедного мальчика тяжело смотреть, он даже потерял свою обычную жизнерадостность… Буквально он питается только черным хлебом… С отчаяния он хочет даже оставить службу, а мать, которой он сообщил о своем намерении, вот что ему ответила: „Ну конечно, Сережа, если твое здоровье этого требует, так и сделай“. Теперь скажи мне, что он будет делать без службы? Молодой человек совсем погибнет, а он так много обещает и мог бы когда-нибудь стать чем-то… Ради бога, спаси его, я не могу думать о моем несчастном брате спокойно».

И он, Сергей Николаевич, знал и знает сейчас, что и Пушкин любил его больше других братьев Гончаровых и с удовольствием проводил с ним время. Может, поэтому Сергей Николаевич часто жил у Пушкиных. И ныне он дружен с сестрой, с ее новым семейством…

— Как папенька? — очнувшись, спрашивает Наталья Николаевна.

Находившиеся в комнате Мария, Азя и Констанция молча переглянулись: отец Натальи Николаевны умер еще в 1861 году.

А она снова слышит свой безумный крик: «Пушкин, ты будешь жить!» И вдруг начинает понимать, что умирает.

Утром 26 ноября у Натальи Николаевны началась агония. Воспоминания уже не поднимали ее со смертного одра и не уводили в прошлое. Они ее не терзали. Душа, которую так любил Пушкин, медленно покидала некогда прекрасный человеческий облик.

В Ленинграде, на старом Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры, стоит надгробие, окруженное железной оградой. На надгробии надпись:

НАТАЛЬЯ НИКОЛАЕВНА ЛАНСКАЯ

Род. 27 августа 1812 г. Сконч. 26 ноября 1863 г.

Верю, что когда-нибудь, в недалеком будущем, по человеческой и исторической справедливости к фамилии Ланская добавят: «Пушкина».

1982

Долли

1

В небольшом библиотечном зале читателей не было. На раскладной лестнице, с трудом дотягиваясь до верхней полки, наводила порядок в книгах пожилая женщина-библиотекарь. Другая, совсем молоденькая, стояла за небольшим столом, сосредоточенно перебирая читательские билеты в длинном ящичке.

Григорий подошел к столу и стал ждать, когда девушка закончит работу. Похоже было, что она считала, и поэтому, боясь сбиться со счета, даже не взглянула на посетителя.

Так прошло некоторое время.

Девушка притронулась тонкими пальцами, с ненакрашенными, коротко остриженными ногтями, к последнему читательскому билету, записала что-то на бумажке и подняла голову:

— Я вас слушаю.

Серые обыкновенные глаза, не приукрашенные косметикой, равнодушно взглянули на посетителя. Лицо было узкое, миловидное, волосы, совсем не по моде разнятые на прямой пробор, заплетены в косу, переброшенную на грудь. В тот момент, когда девушка наклонялась над ящичком, пышный конец косы лежал на столе.

— Я вас слушаю, — выпрямляясь и отбрасывая рукой косу за спину, повторила она.

— Видите ли, — сказал Григорий, — у меня несколько необычная просьба к вам, и не знаю, выполнимая ли.

— Ну, посмотрим, — слегка улыбнулась девушка, — пожалуйста.

— Мне нужен материал о приятельнице Пушкина Дарье Федоровне Фикельмон — жене австрийского посла в Петербурге. Можете вы мне что-то посоветовать?

Григорий произнес эту фразу и вдруг увидел, как преобразилось лицо девушки-библиотекаря. Ее серые глаза стали большими, лучистыми, лицо озарил румянец, и она так похорошела, что Григорий обернулся, думая, не вошел ли в зал тот, кого ждала она, о ком думала с затаенной нежностью.

Но зал был по-прежнему пуст.

— Пожалуйста. Я с большим удовольствием сделаю все, что могу. Подберу всю литературу, какая у нас есть.

Она говорила до странности горячо, даже взволнованно, на глазах посетителя из равнодушной переродившись в заинтересованного, влюбленного в свое дело работника.

— Садитесь, пожалуйста. — Девушка указала ему на ряд стульев у стены. — Я сейчас.

Григорий сел. Он недоумевал. Не понимая, что произошло с ней, смотрел вслед тоненькой девушке с косой ниже талии, в длинной черной юбке, в белой кофточке с рюшем на рукавах и на высоком воротнике, закрывающем шею.

«Она сама-то вся из девятнадцатого века», — подумал он и усмехнулся.

Через некоторое время девушка возвратилась с довольно толстой книгой: придвинула стул к столу, возле которого сидел Григорий, и горячо заговорила:

— Вот эта книга «Пушкин и его окружение» — здесь документальные данные о двух тысячах пятистах современников Пушкина, с которыми он общался в течение своей недолгой жизни.

Девушка не садилась. Она стояла с открытой книгой. Затем положила книгу на стол, заглянула в оглавление.

— Вот Фикельмон. Видите — тут небольшая статейка о ней и дальше перечень материалов, которые вы можете взять в библиотеке. У нас, правда, всего не окажется, но кое-что есть. Кое-что я постараюсь достать вам в других библиотеках. Вот садитесь за тот стол и выпишите все, что вам покажется интересным и нужным. А тогда уж я подберу вам.

— Спасибо, — сказал Григорий, тронутый ее готовностью помочь ему. — А так как мне, видимо, придется немало общаться с вами, скажите, пожалуйста, ваше имя и отчество.

Девушка густо покраснела, до слез. Помолчала и сказала:

— Дарья Федоровна.

Григорий с изумлением поглядел на нее, предполагая, что она шутит. Но в это время заскрипела лестница, и старая женщина-библиотекарь, думая, что в зале посетителей нет, сказала громко:

— Долли! Опять ты напутала!

— Дарья Федоровна! Долли!.. — растерянно повторил Григорий и, натянуто улыбаясь, спросил: —Простите, а фамилия ваша не Фикельмон?

Девушка еще более смутилась:

— Фамилия — Кутузова.

— Кутузова! — вскричал Григорий, уже забывая, что находится в библиотеке, где говорить нужно тихо, уважительно к людям, занятым работой с книгой. — Насколько я знаю, Долли Фикельмон была внучкой Кутузова?

— Я не потомок Кутузова. Это совпадение, — поспешила пояснить Дарья Федоровна. Она развела руками и растерянно пожала плечами. Все эти движения как бы говорили: «Я не виновата».

Григорий взял книгу, сел за стол. А Дарья Федоровна стояла за его спиной и читала вслух:

— …«Дарья (Долли) Федоровна (Фердинандовна) урожденная княжна Тизенгаузен, графиня (14/Х 1804 г. — 10/IV 1863 г. н. с.) внучка М. И. Кутузова, дочь Е. М. Хитрово, с 3 июня 1821 года жена графа Шарля-Луи Карла Людвига Фикельмона (23/III 1777 г. — 6/IV 1837 г. н. с.), австрийского посланника в Петербурге, впосл. австрийского министра иностранных дел, литератора, публициста, петербургская приятельница Пушкина… Пушкин познакомился с Ф. в начале нояб. 1829 г. и стал частым посетителем ее и матери салонов (в здании австрийского посольства, ныне Дворцовая набережная, д. 4)».

Закончив чтение, Дарья Федоровна посмотрела на посетителя, ожидая его вопросов. А в мыслях, как всегда, когда она прикасалась к материалам девятнадцатого века, оживало прошлое…

Дочь полководца

Гости разошлись. Александр Сергеевич задержался Елизавета Михайловна обещала показать письма Кутузова. Отечественная война 1812 года и ее знаменитые полководцы необычайно занимали воображение поэта. Перед гением Кутузова он преклонялся.

Пушкин видел — гости заметили, что он остался, и подумал: «Ну теперь поползут сплетни по свинскому Петербургу». Но ему было все равно. Он привык от друзей своих узнавать самые удивительные вещи о себе.

Елизавета Михайловна, проводив гостей, шла к Пушкину через огромный простор зала, только что заполненного гостями. И в те несколько секунд, пока она пересекала зал, Александр Сергеевич успел подумать о многом. И о том, что Елизавета Михайловна, любимая дочь Кутузова, любила отца самоотверженно, и о том, что она, редкая женщина великосветского Петербурга, была так разносторонне образованна, прекрасно знала искусство и литературу.

Елизавета Михайловна шла через зал, смущаясь пристального взгляда Пушкина, который забыл в эти минуты о том, что может смущать ее.

«Она влюблена в меня, — думал он. — Боюсь, что будет трудно обратить это чувство в дружбу… Она не молода. Корсет и всевозможные женские ухищрения не сдерживают расплывающихся форм. Чрезмерно открытые плечи еще сохранили женственность, но по ним угадывается красота, не та, что есть сейчас, а былая. Как она не понимает этого? Такая разумная, а не понимает! И не может постичь всю нелепость своего чувства».

Елизавета Михайловна шла некрасивой походкой, немного вразвалочку. На ней было бледно-сиреневое платье, с разбросанными кое-где, отлично сделанными из шелка букетиками ярких фиалок. Устало ступали по блестящему паркету ноги, обутые в сиреневые башмачки.

Щеки горели волнением, синие глаза блестели радостью. И все же она была некрасива. Очевидно, некрасива была даже в ранней молодости своей.

Она подошла к Александру Сергеевичу, чуть обернувшись, окинула взглядом зал и сказала:

— Здесь неуютно. Да и письма отца, которые я хочу показать вам, — у меня в будуаре. Прошу вас.

Опередив его и прихватив рукой платье, чтобы оно не мешало, она стала подниматься по ступеням.

«В будуаре женщины принимают только самых близких друзей и…» — постарался не додумать Пушкин.

Они сидели в креслах, друг против друга, разделенные небольшим круглым столом, на котором стояла резная шкатулка с письмами Кутузова жене, Екатерине Ильиничне, и ей, Елизавете Михайловне, сначала Тизенгаузен, а затем Хитрово. Тизенгаузен, ее первый муж, — любимый зять Кутузова, смертельно был ранен на глазах великого полководца в сражении под Аустерлицем.

— Потом, в 1815 году, с двумя детьми, Катей и Дашей, я уехала с Хитрово во Флоренцию. Он был назначен российским послом, поверенным в делах при великом герцоге Тосканском. Жили мы хорошо. Но знаете, Александр Сергеевич, я не могла забыть Тизенгаузена, тосковала по нем.

Елизавета Михайловна держала руку на шкатулке, то открывая, то закрывая ее. И рассказывала, рассказывала Пушкину о себе, откровенно, как лучшему другу, проникновенно заглядывая ему в глаза.

Он слушал ее и представлял жизнь этой женщины, сложную, как жизнь каждого человека, интересную для него, как любая жизнь.

Он заметил, что ее холеная, белая, украшенная перстнями рука, лежавшая на шкатулке, была очень красива. Он вспомнил пожатие этой руки, сильное, почти мужское, и подумал, что оно говорит о большой воле этой женщины. Да, она может быть отличным другом. Но зачем, зачем этот горячий румянец щек, этот значительный, вполне понятный ему блеск глаз?!

— Отец жил всегда без семьи. Его короткие наезды были праздником для нас. И умер он в одиночестве, в городке Бунцлау. Вот его последнее письмо. Он уже не мог писать сам.

Она открыла шкатулку, из груды писем, не глядя, достала именно то, которое нужно.

Пушкин с волнением взял в руки письмо и некоторое время держал его не читая, представляя одиночество старого, почти ослепшего великого полководца.

— Читайте же, — мягко сказала Елизавета Михайловна, касаясь своей прекрасной рукой небольшой, смуглой руки Пушкина, с длинными ухоженными ногтями, тоже украшенной перстнями.

И он прочел:

«Я к тебе, мой друг, пишу в первый раз чужою рукой, чему ты удивишься, а может быть, и испугаешься, — болезнь такого роду, что в правой руке отнялась чувствительность перстов… Посылаю 10 т. на уплату долгов, 3 т. Аннушке и 3 т. Парашеньке, всем, кажется, по надобности».

— А вот последнее письмо мне, которое писал он еще сам. Но я уже тогда почувствовала в нем предсмертную тоску.

Ее губы дрогнули. Глаза увлажнились. И опять, почти не глядя, она вынула письмо из шкатулки и подала Пушкину.

Прыгающие, неровные буквы, почерк старческий.

Пушкин с увлечением прочел письмо несколько раз:

«Ты не можешь представить себе, дорогой друг, как я начинаю скучать вдали от вас, без дорогих мне людей, которые единственно привязывают меня к жизни. Чем больше я живу, тем больше вижу, что слава — это только дым. Я всегда был философом, но теперь стал им в высшей степени. Говорят, что каждому возрасту свойственна своя страсть. Моя в настоящее время — это страстная любовь к моим близким, в то время как общество женщин, которого я ищу, — только развлечение. Мне смешно на самого себя, когда я размышляю о том, как я расцениваю и свое положение, и власть и те почести, которыми я окружен. Я всегда вспоминаю Катеньку, сравнивающую меня с Агамемноном: а был ли Агамемнон счастлив? Моя беседа с тобой не весела, как видишь, но я заговорил в таком тоне от того, что уже восемь месяцев не видел никого из своих».

— Как верно! Как умно! Слава — дым! Какая жизненная философия! — восклицал Пушкин и долго не хотел расставаться с письмом.

— Вот еще одно интересное письмо, написанное в то время, когда он был военным губернатором Петербурга.

Елизавета Михайловна стала перебирать письма.

— Не найду что-то. Ну, да я расскажу вам сама. Вы знаете, за что отец был отставлен тогда?

— Не знаю. Я вообще не знаю этого периода его деятельности.

— И ни к чему знать. Это было вынужденное. Он родился полководцем и мечтал только об этом. Но мне хочется рассказать вам, за что отец был отстранен от этого поста.

У бывшего воспитателя императора Александра Павловича, графа Салтыкова, была шестидесятилетняя жена. Она носила парик, потому что, увы, своих волос уже не имела: облысела к старости. Своего парикмахера — молодого дворового парня — она держала в клетке, в комнатушке, расположенной рядом с будуаром, чтобы, не дай бог, кто не прознал об ее недостатке. И выпускала его из клетки только тогда, когда он делал ей из парика прическу… Вы что, Александр Сергеевич? — прервав рассказ, приподнялась Елизавета Михайловна, заметив, что Пушкин побледнел до синевы. — Вам плохо?

Он молча покачал головой и охрипшим голосом спросил почти равнодушно:

— И что же дальше? Да вы садитесь, садитесь, Елизавета Михайловна.

Она вновь опустилась в кресло и, приглядываясь к Пушкину, совершенно не понимая перемены, произошедшей в нем, продолжала:

— Однажды парикмахер сбежал. Салтыкова была в отчаянии и, естественно, за помощью обратилась к губернатору. Но Кутузов не отдал приказа искать сбежавшего. Не захотел. Салтыкова нажаловалась императору. И отец мой получил отставку.

— Человек человека сажает в клетку, как зверя! И царь поддерживает это истязание! Боже мой! Человек — человека!

— Но он крепостной, дворовый человек.

— Стало быть, вы считаете это возможным? — Пушкин встал. Лицо его исказилось гневом.

Елизавета Михайловна смущенно поднялась.

— Нет, вы не поняли меня, Александр Сергеевич, я знаю, что это жестоко, но у нее есть права на своего дворового человека…

— Вы стараетесь понять разумом, но сердцем, увы, не чувствуете всего ужаса этого факта. Крепостной! Дворовый! Да разве они не люди — эти крепостные, дворовые?..

Елизавета Михайловна долго оправдывалась, пыталась перевести разговор на другую тему. И в конце концов Пушкин смягчился, задумался, сел в свою любимую позу — забросив ногу на ногу.

Она помолчала. Дала ему время успокоиться и заговорила о том, что, по ее мнению, было теперь самое его сокровенное.

— А я, Александр Сергеевич, живу вашим «Евгением Онегиным». До чего же хороша Татьяна! А ее письмо Онегину! Сколько в этом правды и знания женского сердца! Я так понимаю вашу Татьяну. Она знает, что Онегин никогда ее не полюбит, но не может разумом победить чувство, потому что оно слишком велико, и признается в своей любви. А любовь-то ее настоящая, на всю жизнь, святая любовь, Александр Сергеевич! — взволнованно говорила Елизавета Михайловна.

Пушкин понял, что сейчас будет переход от литературы к жизни. И, как обычно, не ошибся.

Елизавета Михайловна еще более раскраснелась, розовыми пятнами покрылась ее шея, синие глаза заблестели слезами. Дрожащими губами она сказала чуть слышно:

— Я тоже люблю вас, как Татьяна — Онегина. Я ради вас на все готова, наверное, даже и на смерть. — Она скрестила на груди руки и, гордо закинув голову, как от совершенного подвига, добавила: — Ну, что же, отчитывайте меня, как Онегин Татьяну.

Пушкин в волнении поднялся. Он был растерян, не знал, что сказать, как сказать, но судьба его выручила. В дверь постучали.

…Эту ночь Елизавета Михайловна пролежала в своей постели не закрывая глаз. Она не раскаивалась. Но была даже рада, что Пушкину помешали ответить на ее признание. Она знала, что ее он не может любить и предложит лишь дружбу; она перебирала в памяти каждое слово его, каждое движение. И утром, когда первые проблески света пробирались в окна, она обхватила подушку руками и зарыдала от отчаяния. Первый раз за время своей любви к Пушкину ей было так горько жить вблизи него и так далеко находиться от его сердца. Она утешала себя тем, что ни у одной женщины, кроме нее, он не станет спрашивать совета, как жить, ни одной, кроме нее, не откроет своих творческих замыслов, ни к одной не прибежит тотчас, как только напишет что-то новое.

— Пусть этого будет достаточно! — говорила она. — Великий поэт дарит мне дружбу. Чего же еще надо!

Разум уговаривал сердце, и постепенно боль отошла. Елизавета Михайловна, не одеваясь, сидела в постели, вспоминая вчерашний вечер, письма Кутузова.

Она глядела на портрет отца. Кутузов был написан во весь рост, в парадной форме. Портрет висел напротив ее кровати. Отец смотрел на дочь. Глаза, лицо, осанка выражали великий ум и непреклонную волю.

— Я всегда обращаюсь к тебе, отец, в трудные минуты жизни. Я хочу быть такой же сильной, как ты! — сказала она, встала и подошла к портрету, молитвенно сложила руки перед ним.

И ей стало легче. Неодетая, она села в кресло, и воспоминания унесли ее в далекое прошлое.

…Шел 1813 год. В пяти верстах от Петербурга народ остановил колесницу, везшую тело Кутузова, и до Казанского собора, где должны были похоронить Кутузова, люди, сменяя друг друга, на руках несли до могилы цинковый гроб с набальзамированным телом великого полководца, спасшего Россию.

Он умер в небольшой комнатке двухэтажного дома, на площади силезского городка Бунцлау.

Незадолго до смерти приехал к нему император. Он просил умирающего простить его за то, что не всегда был прав по отношению к нему.

«Я, ваше величество, прощаю, но простит ли Россия…» — ответил Кутузов Александру I.

На этой же площади стоит монумент. На нем надпись:

«До сих мест полководец Кутузов довел победоносные войска Российские, но здесь смерть положила предел славным делам его. Он спас Отечество свое и открыл пути освобождения Европы. Да будет благословенна память героя».

После Бородинской битвы Кутузов писал жене:

«Я, слава богу, здоров, мой друг, и не побит, а выиграл баталию над Бонапартом».

Но Наполеону чудилось другое. В это же время он писал императрице Марии-Луизе:

«Мой добрый друг… я вчера разбил русских. Вся их армия в сто двадцать тысяч человек находилась тут. Сражение было жаркое; в два часа пополудни победа была наша. Я взял у них несколько тысяч пленных и шестьдесят пушек. Их потеря может быть исчислена в тридцать тысяч человек. У меня много убитых и раненых».

Александр I писал своей сестре Екатерине:

«В Петербурге я увидел, что решительно все были за назначение главнокомандующим старика Кутузова: это было общее желание. Зная этого человека, я вначале противился его назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтоб Кутузов командовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба не способны на это… мне оставалось только уступить единодушному желанию, и я назначил Кутузова. Я должен был остановить свой выбор на том, на кого указал общий глас».

Александр I присутствовал во время сражения при Аустерлице.

Породистый белый конь, на котором восседал двадцативосьмилетний император, придерживая повод рукой в ослепительно белой перчатке, стоял рядом с невзрачной лошаденкой Кутузова. А сам командующий мешковато сидел в седле, в потрепанной бескозырке, с подзорной трубой в руке.

Император, волнуясь, смотрел на поле, не понимая, почему медлит Кутузов с приказом о наступлении. Наконец он не выдержал и, с трудом сдерживая гнев, сказал:

— Почему войска не наступают? Мы ведь не на параде!

Кутузов даже не поглядел на царственного молодого человека, только чуть повернул голову в его сторону.

— Вот потому, ваше величество, я и не даю приказа о наступлении, что мы не на параде, а на поле битвы, — спокойно сказал он, как сказал бы учитель несмекалистому ученику.

«Отец всю жизнь прожил вдалеке от семьи, — думала Елизавета Михайловна, — и умер в одиночестве». Она обвиняла мать. Видно, та не очень заботилась о муже. Да, семья была немалая — пятеро девочек: Прасковья, Анна, Елизавета, Екатерина, Дарья. Их нужно было вырастить, учить, потом вывозить в свет. Но неужели даже тогда, когда молодой царь отставил отца от всех дел и тот вынужден был уехать в свое имение Горошки и заниматься хозяйством, неужели тогда невозможно было проводить с ним вместе хотя бы летние месяцы?

Елизавета Михайловна помнила это имение, густые разнообразные леса, обступившие его, деревянный помещичий дом на взгорке. Рядом церковь. А внизу река — красавица Ирша, прозрачная, быстротечная, с высокими зелеными берегами. По ту сторону реки — бархатные поляны, многоцветные, просторные. И снова леса, уходящие вдаль.

Кутузов писал тогда жене:

«Скучно работать и поправлять экономию, когда вижу, что состояние так расстроено; иногда, ей-богу, из отчаяния хочется все бросить и отдаться на волю божью. Видя же себя уже в таких летах и здоровье, что другого имения не наживу, боюсь проводить дни старости в бедности и нужде, а все труды и опасности молодых лет и раны видеть потерянными».

Елизавета Михайловна представила себе мать молодой. Небольшого роста, худощавая, довольно миловидная, с удлиненным разрезом глаз, веселая, громкоголосая светская женщина. Иной жизни для себя она не представляла. Ее отец был инженер-генерал Илья Александрович Бибиков. С юных лет Екатерина Ильинична привыкла к придворным балам, где она веселилась от души, играла в спектаклях. С возрастом танцы, наряды и спектакли перестали увлекать ее. Но уехать в деревню и лишиться великосветского общества было свыше ее сил.

Елизавета Михайловна вспоминала и своего деда по линии отца. Илларион Матвеевич Кутузов носил прозвище «Разумная книга». Это ему, Иллариону Матвеевичу, император приказал построить каналы, чтобы предупредить разливы Невы. Он же строил и Кронштадтский — Екатерининский канал.

И снова мысли Елизаветы Михайловны обратились к отцу.

Дважды он был ранен в голову. Ранение было тяжелое. Глаз стал видеть плохо.

Екатерина II довольно быстро оценила талант молодого военного. Он был награжден орденом Георгия четвертой степени. Императрица часто приглашала его во дворец на обеды и ужины. Она выходила к гостям в пышном кринолине, в белом парике. Грудь, руки, шею ее унизывали драгоценности. Лицо, когда-то красивое, теперь отекшее, с покрасневшей ноздреватой кожей, всегда освещала улыбка.

«Всем пусть будет весело! — с сильным немецким акцентом говорила императрица гостям. — Не люблю мрачных лиц. Улыбка вызывает в сердце радость. А горя и так у каждого в жизни немало».

На ее ужины и обеды из Гатчины приезжал великий князь — сын Павел, по прозвищу «Гатчинский помещик». Сидели за столом внуки: Константин, похожий на опального отца вздернутым носом и широким лицом, несмотря на увещевания царственной бабки о веселье, был всегда мрачен и молчалив; Александр, любимец Екатерины, которому, минуя Павла, прочила она престол после себя. Александр был хорош собою, белокурый, с ласковыми голубыми глазами, стройный, всегда искрящийся радостью и весельем, бывал обходительным со всеми и особенно ласковым с бабкой. Был ли он таким в самом деле или с малых лет научился притворяться, недюжинным умом понимая дворцовые интриги, трудно сказать.

Умерла Екатерина II. Положение Кутузова при дворе не изменилось. Павел I относился к нему с уважением. Старших его дочерей, Прасковью и Анну, пожаловал во фрейлины.

В 1801 году Павел I переехал в Михайловский замок, окружив его средневековыми рвами и подъемными мостами. На фронтоне высекли надпись: «Дому твоему подобает святыня Господня в долготу дний».

Теперь Кутузов почти ежедневно обедал у Павла.

Помнит Елизавета Михайловна рассказы отца и сестры Прасковьи, как в понедельник 11 марта 1801 года они ужинали у государя.

К ужину Павел I вышел веселым. Улыбка еще более полнила его широкое лицо с коротким носом, делала еще более невыразительными светлые, водянистые глаза, прятавшиеся в припухших веках.

Александр был молчалив и бледен.

Царь, поглядывая на Александра, осведомился: не болен ли он? Но тот уверил отца, что чувствует себя хорошо, и попытался казаться веселым. Михаил Илларионович с присущей ему чуткостью подметил искусственность веселья царевича.

— А я сегодня видел неприятный сон. — Павел рассказал, как во сне на него натягивали узкий парчовый кафтан, который был до боли тесен.

Михаил Илларионович заметил, как побледнел Александр.

А ночью Павла задушили.

Со смертью Павла для Кутузова началась новая страница жизни. Молодой царь его невзлюбил. Елизавета Михайловна (да, впрочем, не только она) не могла понять, за что. Или он завидовал военному таланту Кутузова, мечтая стать великим полководцем, или в тот последний вечер у отца своего, Павла I, прочитал в глазах Михаила Илларионовича полное понимание его роли во всем, что произошло в ту ужасную ночь.

Но царь все же воздавал заслуженные почести полководцу Кутузову, учитывая исключительную любовь к нему народа. Михаил Илларионович получил титул князя и орден Георгия Победоносца Первой степени — орден, олицетворяющий победу России.

2

— Ну вот, кажется, все, — отодвигая книгу, сказал Григорий и с удивлением взглянул на Дарью Федоровну, которая продолжала стоять сзади него, пока он выписывал авторов и названия произведений.

Она взяла книгу, заложила в нее лист бумаги, исписанный Григорием.

— Ну что же, зайдите на днях. Я кое-что подберу вам.

Григорий поблагодарил девушку, сказал: «Всего доброго!» и вышел из библиотеки в смятении чувств.

Его вдруг обеспокоила связь времен, которую первый раз в жизни глубоко и как-то необычно ощутил он сегодня: Дарья Федоровна Фикельмон, жена посла, красавица, приятельница Пушкина, и Дарья Федоровна Кутузова, библиотекарь двадцатого века, увлеченная той Долли и ее окружением, очевидно, главным образом из-за совпадения имен.

Пока что Долли двадцатого века произвела на Григория большее впечатление, чем та Фикельмон. Он шел домой и вспоминал ее задумчивые глаза, скромную одежду без притязания на моду, длинную косу и полное отсутствие косметики, что казалось ему особенно удивительным. Она была такая, какая была. Не хотела казаться лучше. Да ей и не надо было этого: она бы потеряла свой стиль. Мысленно перебрал девчонок из своей школы, которую кончил он два года назад, а потом сразу был призван в армию. Все одноклассницы старались незаметно подвести синим тоном глаза, подкрасить тушью ресницы, челками прикрывали брови, не понимая, что открытый лоб и брови — украшение лица. «А ее они, наверное, раскритиковали бы», — подумал он и с нетерпением стал ждать завтрашнего дня.

А Долли двадцатого века вечером тоже вспомнила Григория Тихонова — юношу высокого роста, широкоплечего и стройного, с бархатистыми темными глазами, и усмехнулась вслух:

— Наверное, не одна девчонка заглядывается на него!

— Что ты сказала, Долли? — спросила мать, накрывая в кухне стол, покрытый веселой цветастой клеенкой.

— Да я так, мама, просто устала на работе молчать.

— А! Ну тогда разговаривай, разговаривай сколько хочется!

Они сидели за столом в маленькой чистой кухне и с удовольствием ели холодную курицу, пили крепкий чай с молоком, закусывая бутербродами с сыром.

— Очень занятный приходил сегодня читатель — прямо из армии, заехал по дороге к родственникам, — рассказывала Долли. — Хочет получить интересные материалы, познакомиться с пушкинским окружением, особенно с Долли Фикельмон. А с какого конца подойти к этому — не знает.

— Но уже то приятно, что интересуется. Надо таким читателям помогать изо всех сил.

— Я и помогу, мама, мне это самой интересно. А видела бы ты его лицо, когда я назвала свое имя.

Долли и мать весело засмеялись.

— Да ты, мамочка, веселенькую историю со мной устроила.

— Не я, доченька, отец!

— Все равно. В самом деле, вы оба заставили меня жить сразу в двух веках. Право же, мне иногда кажется, что я присутствую там, в салоне Фикельмон, на балах, во дворце, переживаю трагедию Пушкина.

— Может быть, тебе, Долли, надо записывать свои видения?

— Я уж и так стала записывать, мама, даю названия, как главкам в книге. Мысленно проходят такие сцены, что диву даешься. Вот вчера опять, пока этот читатель перелистывал книгу, а я стояла возле него, куда только не унесла меня фантазия.

— Так это же интересно, Долли! Ты работаешь в книжном храме. Ты много знаешь. Ты начитана. Ты этими записками можешь во многом помочь своим читателям. Вот этому же молодому человеку, что приходил сегодня к тебе.

«Это, в самом деле, интересно и нужно», — думала Долли, лежа в постели в своей маленькой комнате. И опять ей представилось…

У бабушки Тизенгаузен

Семилетняя Долли и ее сестра Екатерина жили у бабушки Тизенгаузен, урожденной Штакельберг, в ее эстляндском имении.

Елизавета Михайловна только что возвратилась из дальней поездки к отцу.

В доме все не так, как обычно. Шумно. Весело. Долли и Катя повисли на шее матери. Слуги носят из кареты в дом вещи. Бабушка суетится, дает указания повару, что приготовить к обеду.

Елизавета Михайловна снимает шляпу, приколотую к волосам длинной булавкой с головкой, украшенной драгоценным камнем, кое-как приглаживает у зеркала волосы и достает из чемоданов подарки от дедушки, передает его приветы, пожелания хорошо изучить французский, немецкий языки и особенно русский. Она необычайно весела и оживлена, сразу же объявляет, что долго не задержится здесь: сняла дачу в Стрельне под Петербургом и на все лето увезет детей.

Бабушка старается, чтобы никто не заметил, как она расстроилась. Но Долли чувствует это. Она бросается к бабушке, обнимает ее так крепко, что светлая шаль, накинутая на ее плечи, сползает, и чепец, украшенный бантами, приколотый шпильками, съезжает набок.

— Бабушка, дорогая! Мы ведь только на лето. А к осени снова к тебе. Иначе я не могу. Заскучаю по тебе сильно.

Долли не преувеличивает. Она любит бабушку не меньше матери. Этот старый деревянный дом, простые обычаи жизни — все ей бесконечно дорого.

Не знает Долли в этот момент, что судьба ее, Катеньки и матери скоро переменится. Двадцативосьмилетняя Елизавета Михайловна выйдет замуж за генерала Хитрово. Правда, с бабушкой девочки будут еще жить некоторое время, но в 1815 году наступит разлука. Хитрово получит назначение российским поверенным в делах при великом герцоге Тосканском и семья переедет во Флоренцию.

Позднее Долли будет писать в своем дневнике, что после самой скромной жизни у бабушки попала она «в среду самого высшего света и самых элегантных обычаев».

3

— Здравствуйте, Дарья Федоровна! — негромко сказал Григорий.

Долли принимала книги у читателя. У стола стояло несколько человек. Сегодня в библиотеке читателей было много.

— Здравствуйте! — Не называть же его Григорием Ивановичем! Да и просто по имени называть не пристало после одного посещения библиотеки и короткого делового разговора.

Но, отвечая на его приветствие, она все же оторвалась от работы, выпрямилась, отбросила на спину косу и чуть приметно улыбнулась.

Григорию тоже странно было называть ее Дарьей Федоровной. Она же, наверное, вчерашняя десятиклассница. Но в библиотеке так полагалось. Интересно, как попала она работать в эту библиотеку? Наверное, провалилась на экзаменах в вуз и поступила сюда до следующих экзаменов.

Он отошел от стола. Стал разглядывать стенды. Вот под стеклом книги с автографами известных советских писателей, подаренные библиотеке. Вот выставка книг по истории Москвы. А там рядами полки книг, с торжественной загадочностью уходящие в глубь удлиненного зала. Напротив входной двери — дверь в читальный зал. Он полукруглый, с продолговатыми окнами, закругленными сверху и красиво задрапированными бежевыми шторами. С лепных потолков низко к столам опускаются люстры.

Григорий подумал: дом старинный. Чей же? Кому принадлежал он век назад? И усмехнулся: может, и тут какое-нибудь совпадение. Может быть, этот дом каких-нибудь князей — родичей Кутузова. Не случайно же на высоком крыльце библиотеки выстроилась целая колоннада. Надо будет спросить Дарью Федоровну.

Григорий долго еще разглядывал стенды, полки с аккуратно расставленными книгами, читал названия авторов на их корешках. Иногда отрывался, поглядывая на Долли, которую атаковали читатели. И однажды встретился с ее взглядом, обращенным к нему.

Она помнила, что он здесь. На сегодня Григорию этого было достаточно. Она помнила. Ему было приятно и от этого и от того, что он вдруг попал в какой-то другой, до этого совершенно неведомый ему мир — священную обитель книг, светлый храм, соединяющий прошлое всего человечества с настоящим, с грядущим. И, как в храме, здесь хотелось говорить тихо и поклоняться его весталкам — женщинам, владеющим тайнами книг, тайнами тайн.

Когда читатели понемногу покинули зал, Долли подошла к Григорию.

— Я приготовила вам несколько книг. Некоторые запросила в других библиотеках. Их пришлют вскоре. У вас есть телефон? Как только получу, позвоню.

Она нашла его читательский билет. Записала телефон. Передала ему книги.

К столу подходили новые читатели, и Григорию ничего не оставалось делать, как поблагодарить Долли, попрощаться с ней и пойти к вешалке.

В своем временном пристанище, в квартире родственников, он находился один. Двоюродный брат с женой вчера уехали на курорт.

Григорий до полуночи не выпускал из рук книгу.

И другая жизнь — тех, кто когда-то населял землю и чьи следы остались, — жизнь любопытная и порой непонятная проходила перед ним.

А Долли перечитала эти книги и снова под впечатлением далеких событий вспоминала и записывала.

Во Флоренции

…Маленькая домашняя церковь Бутурлиных, с которыми так дружна семья Хитрово.

Пасхальная заутреня.

Нарядные Долли и Катенька стоят в церкви с гувернанткой — старой девой. Девочки в белых платьях, с белыми лентами в распущенных волосах. В руках горящие свечи, огонь которых блестит в их оживленных темных глазах.

Отец дома: болеет. Теперь это с ним случается часто. Мать поет в церковном хоре. Ее сильный бархатистый голос покрывает другие голоса:

— Христос воскресе из мертвых, смертью смерть поправ!

Молящиеся идут за священником в белой парчовой рясе, за хором, за плащаницей, тоже покрытой белой парчой, которую несут вокруг церкви. Прихожан немного. Во Флоренции мало было православных.

…По вторникам и субботам в особняк русского посла Хитрово съезжаются гости со всего города. Веселые балы Хитрово любят флорентийцы, а когда в маленьком зале ставится трагедия, в которой Елизавета Михайловна играет главную роль, все бурно восторгаются ее талантом. Иногда и Катенька играет в трагедиях какие-нибудь небольшие роли. А Долли не хочет. Ей интереснее смотреть трагедии, а не участвовать в них. Больше всего ее интересуют встречи с необычными людьми, которые посещают их дом. Когда М-м де Сталь с сыном Августом, немецким писателем Вильгельмом Шлегелем и другом ее Альбертом Фокком путешествовала по Италии, она бывала в их доме, Долли со вниманием ловила каждое слово знаменитой писательницы. Девочка хорошо знает французский, немецкий, итальянский языки. А вот русскую разговорную речь, к великому огорчению матери, стала забывать.

В четырнадцать лет Долли начинает выезжать в свет.

Бывает она с родителями и сестрой и во дворце государя — великого герцога Тосканского Фердинанда. Она сдружилась с наследной принцессой Анной-Каролиной, и эта дружба продолжалась долгие годы. И тогда, когда Анна-Каролина стала великой герцогиней Тосканской, и тогда, когда Долли уехала на родину.

…Елизавета Михайловна сидела в гостиной, в кресле, с бумагой и карандашом в руках. Надо было составить меню ужина, который намечался быть многолюдным и весьма представительным.

Вошел муж. Она вскинула на него глаза и отметила про себя, что он еще более похудел в последние дни, а сейчас был особенно бледен и, как показалось ей, чем-то расстроен.

— Посиди, Николай, подле меня, — указала она на кресло.

Николай Федорович сел. Помолчал немного и спросил:

— Опять большой бал, Лиза?

— Да, потребует немалых затрат.

— А денег между тем нет, — сказал Хитрово и как-то странно поглядел на жену — не то с упреком, не то с сожалением. — Послушай меня, Лиза, и, ради бога, не расстраивайся, не принимай близко к сердцу то, что я скажу тебе. Безвыходных положений нет.

Елизавета Михайловна опустила на колени бумагу, и карандаш, скользнув с колен, запутался в пышном ворсе ковра.

Она устремила взгляд на мужа.

— Я просил помощи у императора, ссылаясь на мое расстроенное состояние. И вот сегодня получил отказ. Но это еще полбеды. Мне сообщено, что мое место упразднено. Мне предоставлена маленькая пенсия, но с условием, чтобы я оставался жить в Тоскане.

Елизавета Михайловна, как от холода, вздрогнула. Известие было неожиданным и страшным. Долгов было так много, что расплатиться с ними своими силами не представляло возможности.

— И почему же при условии остаться здесь, а не уехать на родину? Что за странное условие? — чуть слышно спросила она.

— Я думаю, для того, чтобы дипломат расплатился с долгами, которые нельзя иметь, находясь на таком посту.

Слова эти звучали упреком жене. Звучали отчаянием. А ей не было жалко его. Ей было жаль дочерей и себя. В трудные минуты мысленно она всегда уходила в воспоминания о Тизенгаузене, сравнивая его с Хитрово. Тизенгаузена она действительно любила.

Елизавета Михайловна достала из-за корсажа кружевной платочек, прикрыла им глаза. Она плакала. Плакала о том, что жизнь столкнула ее снова с трудными обстоятельствами, что рядом нет Тизенгаузена. А Хитрово никогда не поймет ее огорчений.

Через два года, 19 мая 1819 года, Елизавета Михайловна, как тогда, сидела в гостиной в том же кресле, накинув кружевной платочек на лицо. Только была она в глубоком трауре. Она плакала о Хитрово, о детях, о себе, о предстоящих трудностях жизни, и воспоминания о смерти Тизенгаузена, о смерти отца оживали в памяти, больно ранили сердце.

Посредине зала, на столе, в гробу лежал Николай Федорович. Гроб весь утопал в чудесных весенних цветах, какие могут быть только в Италии. В изголовье заливалась слезами Долли, оплакивая любимого отчима.

Семья осталась во Флоренции. Была небольшая пенсия и помощь от родных из России. Но главное, выручал удивительный талант Елизаветы Михайловны: никогда не падать духом, даже в создавшейся ситуации уметь удержать свое блестящее положение в свете.

В 1820 году она с дочерьми поехала путешествовать по Италии и Европе. Бывали в обществе прусского короля Фридриха-Вильгельма III, герцога Леопольда Саксен-Кобургского, впоследствии бельгийского короля.

В Вене на одном из балов Елизавета Михайловна с приветствием подошла к императрице-матери, та ласково улыбнулась ей. Придворные расступились. Пожилая императрица — в прошлом, видимо, красавица — изнеженной, унизанной драгоценностями рукой приложила к глазу лорнет, спросила:

— А где же наша Сивилла Флорентийская? — Она имела в виду Долли, сравнивая ее с вещими девами, которым древние греки и римляне приписывали дар прорицания. — То, что она прочит моему сыну, похоже на правду. А молодость не мешает ей интересоваться политической жизнью различных стран и потому как бы помогает предвидеть их будущее.

Елизавета Михайловна подозвала дочь, и та, красивая, грациозная, в белом платье, с белой розой у талии, с жгуче-черными локонами, тоже оттененными живой белой розой, в изящном книксене присела перед императрицей и уже весь вечер не покидала ее.

В эту поездку неожиданно вспыхнул роман Екатерины с прусским королем Фридрихом-Вильгельмом III. Чувство это на обоих налетело как смерч. Фридрих-Вильгельм протанцевал с Екатериной мазурку и больше на балах не отходил от нее, пренебрегая этикетом.

— Мы завтра уезжаем в Италию, — однажды сказала Екатерина Фридриху-Вильгельму.

— Это невозможно, — самоуверенно ответил он.

И Екатерина поняла, что сделано будет все, чтобы задержать семейство Хитрово.

К утру, когда первые проблески рассвета пытались пробиться сквозь опущенные шторы, бал закончился. Взгляды всех гостей, так же как и мысли, сосредоточились на Екатерине и Фридрихе-Вильгельме. Король говорил ей о том, что, если она разделяет его чувства, его намерения самые серьезные.

— Морганатический брак? Не хочу. Не пара я вам, ваше величество, — ответила Екатерина.

Но он не принял ее отказа.

Назавтра Елизавета Михайловна разговаривала с дочерью. Обе дочери были с ней откровенны, как со старшей сестрой. Обе любили ее нежно.

— Нет, маменька, не рождена я королевой. Не пара я ему. Он одумается. А я уже одумалась. Немедленно едем. Прошу тебя. Я не могу больше встречаться с ним.

И хотя перспективы этого брака были блестящие, Елизавета Михайловна не стала проявлять своей воли. Она только сказала:

— Может быть, ты еще подумаешь, Катенька?

Если бы знала мать, что дочь ее так и останется незамужней, пожизненной фрейлиной русской императрицы, она настояла бы на этом браке. А если бы предчувствовала, какую тяжкую тайну дочери будет хранить до самых своих последних дней, семья Хитрово не покинула бы Пруссию до тех пор, пока дочь не дала бы согласие на брак.

Фридрих-Вильгельм днем посетил Хитрово. Но Екатерина не вышла к нему. Разговаривала с ним Елизавета Михайловна. А через день семья Хитрово уехала в Италию.

Всю дорогу Екатерина молчала, часто плакала. Сестра и мать как могли утешали ее. Мать в глубине сердца осуждала Екатерину, Долли восхищалась ею. Но вскоре сама вступила в брак, тоже далеко не равный, хотя и в другом отношении.

Ее избранник — австрийский посланник при короле обеих Сицилий граф Шарль-Луи Фикельмон — был на двадцать семь лет старше Долли.

Долли и Александр I [5]

Елизавета Михайловна давно собиралась побывать на родине. Год за годом. Вот, казалось, появилась надежда представить дочерей Александру I, когда граф Фикельмон должен был ехать в Верону на конгресс, где присутствовал русский император. Но заболела Екатерина, и поездка Елизаветы Михайловны с дочерьми не состоялась.

Только в 1823 году Елизавета Михайловна пережила счастливые минуты: ступила на родную землю, обняла старую мать, любимую свекровь Тизенгаузен, повидалась с многочисленной родней.

Долли тогда исполнилось восемнадцать лет.

Елизавета Михайловна по приезде в Петербург сразу же написала письмо Александру I.

Он ответил:

«Ваше письмо, мадам, я получил вчера вечером. Приехав сегодня в город, я спешу сказать Вам в ответ, что мне будет чрезвычайно приятно быть Вам полезным и познакомиться с м-м Фикельмон и м-ль Тизенгаузен, — итак, сообразуясь с Вашими намерениями, я буду иметь удовольствие явиться к Вам в среду в шесть часов пополудни.

Пока примите, мадам, мою благодарность за Ваше любезное письмо, а также мою почтительную признательность.

Александр.

Каменный остров, 9 июня 1823 г.».

Получив это письмо, все три женщины были приятно удивлены. Придворный этикет не позволял царю делать подобный шаг. Но он его сделал.

И вот царь у Хитрово.

Он расцеловал Елизавету Михайловну, хотя, очевидно, мог бы и не узнать бывшую фрейлину своей матери. Тогда она была еще совсем молодой. Теперь перед ним была дама, по взглядам того времени, уже в возрасте. Он тепло приветствовал ее дочерей и, усаживаясь в кресло, сказал:

— Мне трудно было дождаться встречи с вами. Прусский король обрисовал мне вас с таким дружеским чувством, что захотелось немедленно побывать в вашем обществе.

Екатерина опустила глаза и чуть-чуть побледнела.

Елизавета Михайловна помнила, как неожиданно по-разному относился Александр к своим подчиненным, помнила она его непонятную неприязнь к Кутузову. «Но может же он, как всякий человек, иногда быть искренним?» — думала она, приглядываясь к его располагающему лицу, прислушиваясь к его задушевному разговору, и постаралась забыть все то, что мешало ее добрым чувствам к императору.

— Ваше императорское величество не обидится на нас, — лукаво улыбаясь, сказала Долли, — если мы попросим у него разрешения обращаться с ним, как с частным лицом?

— Только так, Дарья Федоровна! — с восхищением воскликнул Александр. — Если бы вы знали, как я устал от этикета!

— И отлично, — сказала Екатерина. — Тогда я для вас Катя, а она, — кивнула в сторону сестры, — Долли.

Елизавета Михайловна с некоторым беспокойствием следила за этим разговором, готовая в любую минуту прийти на выручку дочерям. Она помнила еще со времен своего пребывания при дворе в качестве фрейлины, как молодой Александр жестоко поступал с теми, кто осмеливался не восхищаться им и не отдавать должное его высокому положению.

Все сели за стол. Царь озабоченно поглядел на большие часы, стоящие у стены.

— Простите, но в моем распоряжении совсем немного времени.

И все же царь пробыл у Хитрово более двух часов.

Прощаясь, он сказал:

— Мне давно не было так хорошо, как в обществе вашего любезного трио. Я прошу позволения на будущей неделе повторить свой визит.

— О! Мы будем счастливы! — искренне отозвалась Долли, улыбаясь детски озорной улыбкой.

— Будем ждать с нетерпением! — воскликнула Екатерина.

— Сердечно благодарна вам, ваше величество, — сдержанно сказала Елизавета Михайловна.

В гостях у «любезного трио» побывал и великий князь Михаил Павлович. Долли писала мужу, что он «пробыл три битых часа и все время болтал».

А вскоре Елизавета Михайловна с дочерьми была приглашена в Царское Село, к императрице Елизавете, и в Павловск, к императрице-матери, великой княгине Александре Федоровне.

«Это не делается ни для кого. Это устроил император», — писала Долли мужу. Но она не написала о том, что все это делается не ради «любезного трио». Она с первой встречи с Александром чутьем женщины и проницательностью «Сивиллы Флорентийской» поняла, что делается все это ради нее. Она ужаснулась тому, какое сильное впечатление на нее, замужнюю, правда совсем еще неопытную молодую женщину, произвел Александр.

Долли не удержалась и написала Александру письмо, а вместе с письмом послала несколько своих рисунков. В ответ она сразу же получила письмо от него. Он писал:

«Как вы любезны, что подумали о прелестных рисунках. Конечно, они будут бережно сохранены. Но каким выражением мне следует воспользоваться, чтобы сообщить Вам о том удовольствии, которое доставила мне наша первая встреча, и то, как вы ко мне отнеслись? Я думаю, что Вы сами прочли это на мне лучше, чем я смог бы Вам выразить.

Я постарался как мог лучше исполнить Ваши поручения, и у Вас уже должно быть доказательство этого.

Ожидаю с нетерпением счастья снова Вас увидеть.

Царское Село, 16 июня.

Будьте спокойны — Вас не будут бранить, прежде всего потому, что ваше письмо прелестно, как прелестны Вы сами».

Теперь она имела право писать еще и еще императору, и он отвечал ей сразу же, правда коротко. Она же ночами, лежа в постели, не раз перечитывала его письма:

«Весь день я провел, будучи прикован к письменному столу, и не вставал из-за него до глубокой ночи.

Вы поймете, насколько я был огорчен. Но это огорчение не было единственным. Вы действительно подвергли меня танталовым мукам — знать, что Вы так близко от меня, и не иметь возможности прийти Вас повидать; ибо таково мое положение!

„Вы уже меньше нас любите?“ Неужели я заслужил подобную фразу? За то только, что из чистой и искренней привязанности исполнил по отношению к Вам долг деликатности? За то, что подверг себя очень чувствительному лишению только ради того, чтобы Вас не компрометировать, или подвергать нескромным пересудам, которые всегда неприятны для женщин. И вот мне награда.

Будьте уверены в том, что в любое время и несмотря на любое расстояние, которое нас разделит, Вы всегда снова найдете меня прежним по отношению к Вам. Я бесконечно жалею о том, что необходимость заставляет нас расстаться на такое долгое и неопределенное время».

Александр был занят неотложными делами и не раз нарушал свои обещания приехать. Долли в письме упрекнула его за это. Он ответил:

«Я покорно подчиняюсь упрекам и даже наказаниям, которые трио соблаговолит на меня наложить. Прошу разрешения прийти, чтобы им подвергнуться, сегодня, между одиннадцатью и двенадцатью часами, так как это единственное время, которым я могу располагать.

Только покорно подвергнувшись наказаниям, к которым меня приговорят, я возвышу свой скромный голос, чтобы доказать свою невиновность, и надеюсь, она окажется настолько очевидной, что справедливость моих любезных судей полностью меня оправдает.

А.

Я вошел бы во двор, если Вы позволите.

Каменный остров. Понедельник вечером. Графине Фикельмон».

Дом готовился к посещению царя. Женщины наряжались, проверяли, в полном ли порядке столовая и гостиная.

Около одиннадцати часов Долли, накинув шаль, вышла во двор. Уже в глубоком сумраке она увидела высокую, чуть сутуловатую фигуру царя. Он шел медленно. Слишком медленно, как бы озираясь и не желая встретить посторонних. Очевидно, это так и было.

И когда Долли рванулась к нему навстречу, он остановился, принял ее почти в объятия, только не рискнул прижать к себе, а скользнул руками по ее рукам, от локтей и до кистей, и прижал к губам ее пальцы. Оба мгновение молчали.

— Я вас так ждала, — сказала Долли. — И правда соскучилась по вас.

— А я, думаете, не ждал, не скучал? Мне так редко приходится чувствовать в отношении к себе простую человеческую правду, безыскусственность, которая так естественна в вас, милая Долли. Я так и знал, что вы поймете мою приписку и выйдете ко мне навстречу. Побыть с вами наедине хотя бы несколько минут — это большое счастье.

Он взял ее за руку и, заметив в воротах мелькнувшую тень, сказал с сожалением:

— Однако нам надо идти.

А Долли подумала, но не рискнула сказать, что у нее-то в доме они могут сидеть наедине в гостиной сколько угодно. Мать и сестра не откажут ей в этой невинной радости.

Екатерина и Елизавета Михайловна просто, искренне, радушно встретили Александра. Оживленный разговор не покидал гостиной за все время его присутствия. А Долли не отрываясь разглядывала его. Он бесспорно походил на свою царственную бабку. Он был красив. Но красота его могла н нравиться и не нравиться. Его развитые плечи, очевидная физическая сила странно сочетались с женственностью, мягкостью, изысканностью движений. Ноги, обтянутые рейтузами, безупречны по форме, руки изящны. Светлые пушистые, как у ребенка, волосы уже поредели на макушке. Белокожее, с женским румянцем лицо, с мягкими чертами и светлыми баками, было приветливо. И только в губах, почти девических, и в светлых ласковых глазах иногда появлялось выражение твердости, граничащей с жестокостью.

Мать много рассказывала Долли об Александре Павловиче. Она утверждала, что сын знал о заговоре против отца и о том, какую смерть готовили ему. Он и страдал, по ее заключению, и торопил заговорщиков, прикрываясь необходимостью спасать Россию.

В душе Елизавета Михайловна не могла простить императору его отношения к Кутузову.

— Мне кажется, царь во всем двуличен. В нем уживаются два человека, противоположные друг другу. Поэтому ему тяжело порой, — сказала она дочерям после его ухода.

Провожая царя, Долли успела назвать ему день, когда дома не будет матери и сестры и она с утра до вечера станет ждать его.

Царь улыбнулся и в полупоклоне склонил голову.

На этот раз, когда они встретились наедине, Долли чувствовала свою полную власть над Александром.

Ей вспомнилось его последнее письмо:

«По окончании маневров мне нужно уехать, потому что в Царском Селе меня ждут другие занятия. К тому же я Вас слишком люблю, чтобы таким образом привлекать к Вам все взгляды, что неминуемо случилось бы, если бы я явился здесь, где я и шагу не могу ступить без сопровождения адъютанта, ординарцев…».

Он говорил в этом письме о любви. Он хотел быть с нею наедине. Что же он, император всероссийский, робеет, как мальчишка!

— А вы, Александр Павлович, в прошлом письме своем признались все же мне в любви! Что-то вынудило вас написать то, чего нет на самом деле? Вас разве не интересует мое отношение к вам?

Александр поднялся с дивана, на котором сидел в отдалении от Долли, сделал несколько шагов к ней и остановился в своей излюбленной позе, прижав левую руку к груди и глядя сверху вниз на графиню, одетую в черное платье с красной живой розой у широкого пояса и такой же розой в черных, как смоль, волосах, сказал:

— Я знаю, Долли, что вы меня тоже любите. Я это чувствую по всему. И я счастлив вашей любовью. Когда после невероятно длительного дня я заканчиваю дела и ухожу в свою спальню, меня осеняет мысль, что сейчас произойдет что-то прекрасное, радостное. Я ложусь в постель, закрываю глаза и вижу черную головку с живой розой в волосах. Вижу не по возрасту умные глаза, не по-женски умные, моя Сивилла Флорентийская. И в глазах этих я читаю тоже любовь, может, совсем короткую, как те дни, которые осталось вам провести в Петербурге.

Он подошел еще ближе, опустился на одно колено, взял ее руки и ладонями приложил к своему лицу.

— Ну, предскажите, Сивилла Флорентийская, мое будущее?

Но он тут же отвел ее руки, встал, отошел и снова сел в отдалении на диван.

Долли еще не опомнилась от этой мгновенной, такой необычной ласки его. Сердце ее бешено колотилось и замирало. Что это: боязнь, что войдет кто-то непрошеный, поглядит, как император всероссийский стоит на коленях перед ней? Боязнь за нее, потому что он действительно любит ее?

Наконец она справилась с волнением. И, глядя поверх его головы, сказала:

— Вы странный человек, Александр Павлович. Любой мужчина, а тем более царь, находясь наедине с женщиной, которую, как он говорит, любит и знает, правда не спрашивая ее, что и она его любит, попытался бы хотя бы ощутить на своем лице ее дыхание, почувствовать тепло ее плеч… Вы странный человек, Александр… В вас действительно уживаются два противоположных человека. И будущее ваше я вижу тоже странным, необычным для царя великой державы…

Александр побледнел. В это время часы пробили десять.

Он встал.

— Пора. Я занял много времени, предназначенного важному делу.

Он подошел к Долли и совсем неожиданно, может быть даже чуть грубовато, поднял ее, обнял. И тихо прикоснулся к ее губам.

Мать и сестра видели, что Долли влюбилась, что она не в себе. Но обе молчали.

И она сама сказала им:

— Не пугайтесь. Это платоническая любовь. Она скоро кончится. Эта влюбленная дружба. Александр Первый не от мира сего.

Она помчалась в Царское Село, чтобы увидеть его. Но его там не было.

Ночью она читала, нет, вернее, изучала его письмо:

«Вы выбрали очень неудачный день, чтобы приехать сюда, так как в среду я буду отсутствовать: отправляюсь в Красносельский лагерь. Но если я могу Вам дать совет, будет много лучше, если вы совершите поездку в Царское Село после того, как я побываю в городе. Лагерь тогда уже будет закончен, и я смогу пожить здесь. В ожидании этого не забывайте меня и скажите себе, что я искренне отвечаю Вам той же доброй привязанностью, о которой вы мне пишете. Передайте привет Екатерине».

По молодости своей, по тому чувству, которое охватило Долли, она не хотела понять, не хотела простить Александру Павловичу и письма, и его нежелание, чтобы она неожиданно приехала в Царское Село. Она несколько дней просидела в своем будуаре, ссылаясь на головную боль. Никого не принимала и написала Александру язвительное письмо.

Ответ пришел лишь через несколько дней.

«Только в данный момент я освободился, чтобы написать Вам эти строки. Итак, я сказал Екатерине, что я ничуть не отношусь к ней с недоверием и что со своей стороны я вполне искренне питаю к ней ту же дружбу, что и она ко мне.

Что касается Долли, я бы ее спросил, чем я навлек на себя бурю, которая бушует против меня в ее письме? Если бы она лучше меня знала, она бы поняла, что я придаю очень мало цены осуществлению какой-бы то ни было власти, что я всегда смотрел на нее, как на бремя, которое, однако, долг заставляет меня нести. Так как я никогда не думал расширять эту власть за пределы тех границ, которые она должна иметь, то тем более (я не хотел) стеснять мысль. Когда эта мысль касается меня и притом принадлежит существу столь любезному, как она. Ничуть не думая ее отталкивать, я принимаю с благодарностью все проявления ее интереса. Однако моему характеру и в особенности моему возрасту свойственно быть сдержанным и не переступать границ, которые предписывает мое положение. Вот почему Долли ошибается, считая меня несчастным. Я ничуть не несчастен, так как у меня нет никакого желания выйти из того положения, в которое меня поставила власть всемогущего. Когда человек умеет обуздывать свои желания, он кончает тем, что всегда счастлив. Это мой случай. Я счастлив, и, кроме того, я не хотел бы позволить себе ни одного шага вне воли всевышнего.

Если Вы спокойно и последовательно подумаете над тем, что я вам здесь говорю, это объяснит вам многое, что должно Вам казаться во мне странным.

До встречи завтра вечером.

Передайте привет маменьке».

Долли по своей привычке размышлять о многом: о тех, с кем сводила ее судьба, или об их поступках, о событиях, происходящих в семье, или о политике разных стран — сейчас долго и упорно думала об Александре I. Он говорил ей, что еще в возрасте девятнадцати лет, будучи великим князем, писал своему бывшему воспитателю Лагарпу о том, что принял твердое решение отказаться впоследствии от носимого им звания.

Он писал тогда же своему приятелю В. П. Кочубею:

«Рожден не для того сана, который ношу теперь, и еще меньше для предназначенного мне в будущем, от которого я дал себе клятву отказаться тем или другим способом».

Елизавета Михайловна говорила Долли, что в 1819 году Александр I сказал брату Николаю и его жене Александре Федоровне: «Я решил сложить с себя мои обязанности и удалиться от мира».

— Он может это сделать! — воскликнула Долли. — Он весь в противоречиях. Он любит власть, страстно любит, но в то же время она и тяготит его. Его мучает убийство отца, в котором он был пусть косвенным, но все же виновником. И кроме того, он очень религиозен.

4

Первый раз Григорий провожал Долли с работы домой. В час пик они проехали в метро несколько остановок. Толкотня была неимоверная. Они и не пытались сесть. Григорий одной рукой держался за поручень, другой придерживал Долли. Разговаривать было невозможно, и они только поглядывали друг на друга и улыбались. Григорий обратил внимание, что Долли была почти такая же высокая, как он.

Потом они медленно шли по бульвару. Там оседал почерневший снег. Стоял январь. Но солнце, совсем весеннее, вводило в заблуждение природу. Забываясь, пробовали свои голоса не улетевшие, видимо, в теплые края птицы. На проталинах зеленела прошлогодняя трава. Голуби с наслаждением пили грязную воду из обширных луж.

Долли и Григорий сели на скамейку.

— Мне прежде всего хочется знать, если, конечно, это не секрет, почему вас интересует пушкинское окружение и, в частности, графиня Фикельмон?

— Прежде всего меня интересует Пушкин, а потому и все его окружение. Ну, а Пушкин кого же может не интересовать? И еще: я сибиряк, Долли, иркутянин. Вы это знаете по первой нашей встрече, когда боялись доверить книги человеку, временно проживающему в Москве. Наша Сибирь и мой родной Иркутск связаны с декабристами, перед которыми невозможно не преклоняться. И чем больше узнаешь о них, тем больше изумляешься, что в те времена в среде великосветского общества зародилось это политическое движение. Они шли, обуреваемые своей мечтой, зная, что в случае неудачи потеряют все — и титул, и семью, и, может быть, жизнь. И все же шли. И вот казнь. И ссылка в Сибирь. Кандалы. Заключение. Каторжные работы. Вечное поселение в Сибири. А жизнь в Петровском заводе, Долли, — это особый мир. Мир удивительных людей. Они жили артелью. Артель имела свой устав.

— Да, я читала об этом.

— Ну вот, а Пушкин тоже был связан с декабристами. И многие идеалы их были ему близки. Он дружил с Раевскими, с Кюхельбекером.

— Мария Николаевна Волконская вошла в душу его на всю жизнь, — горячо сказала Долли. — В 1820 году, когда Марии Николаевне было еще только пятнадцать лет, Пушкин путешествовал с семьей Раевских по Крыму и Кавказу.

Долли поднялась со скамейки и, не обращая внимания на прохожих, на ребятишек, которые, глядя на нее, перестали копать лопатками мокрый ноздреватый снег, повернувшись к Григорию, вполголоса прочла:

Я помню море пред грозою;

Как я завидовал волнам.

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами!

Долли снова села на скамейку рядом с Григорием.

— Марией Николаевной Волконской навеян образ черкешенки в «Кавказском пленнике», — продолжала она, — и строки в «Бахчисарайском фонтане». И «Полтава» посвящена ей. Не бойтесь, — усмехнулась она, — я больше не буду цитировать Пушкина!

— Но я тоже могу продолжить, — улыбнулся Григорий. — Слушайте. — И он заговорил почти шепотом, почему-то наклонившись и вырисовывая прутиком на проталине какие-то узоры:

Тебе — но голос музы темной

Коснется ль уха твоего?

Поймешь ли ты душою скромной

Стремленье сердца моего?

Иль посвящение поэта,

Как некогда его любовь,

Перед тобою без ответа

Пройдет, не признанное вновь?

Узнай, по крайней мере, звуки,

Бывало, милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей —

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей.

— Браво, Григорий! — захлопала в ладоши Долли. — Вы, оказывается, хорошо знаете Пушкина. Браво! И прочли с таким настроением!

— А теперь у меня, Долли, к вам вопрос. Мне кажется, что, окончив школу в прошлом году, вы не поступили в институт и потому стали работать в библиотеке. Прав я или не прав?

Долли засмеялась.

— И правы и не правы. Я действительно в прошлом году хотела поступить на библиотечный факультет, но заболела. Аппендицит. Операция. Но я не расстроилась, что не поступила. Решила поработать в библиотеке. А вдруг выбор мой ошибочен? За год-то можно себя проверить.

— Ну и что же? Он оказался ошибочным?

— Нет, Григорий, я влюбилась в книги! Если бы вы знали, как это интересно! Книги — это совершенно особый мир, беспредельно широкий, охватывающий всю вселенную — от появления живой клетки на земле до нашего времени!

— А знаете, Долли, я тоже почувствовал это с тех пор, как стал бывать у вас.

— А вы, Григорий, вернетесь в Иркутск и весной будете держать экзамены? Куда?

— В военное училище.

Долли никак не ожидала подобного ответа и некоторое время молчала.

— Почему вы удивились?

— Да как-то неожиданно… в военное училище. Мальчишки из моего класса все почти держали экзамены — кто куда. Но в военное училище не пошел никто. В армию действительно многие попали — те, кто провалился на экзаменах. А вы два года провели в армии — и снова туда же… А что, вам обязательно нужно было идти в армию? Многие поступают в вуз, а вы даже и не пробовали.

— Ну, кто освобожден по состоянию здоровья, тот вправе, должен даже не терять годы и идти учиться. А кто ищет уловок избавиться от армии, хитрит, ловчит — я бы таким поблажку не давал. Знаете, Долли, какой приказ по этому поводу издал Петр Первый? Я его наизусть помню — так он мне по душе пришелся. Послушайте: «Понеже многие производят сродников своих друзей в офицеры из молодых, которые с фундамента солдатского дела не знают, ибо не служили в нижних чинах, а которые и служили только для лица по несколько недель, или месяцев, того ради на таких требуетца ведомость, сколько и каких чинов есть с тысяча семьсот девятого года… Дабы оным подать пример к службе и оным честь, а не нахалам и тунеядцам».

— Здорово! — сказала Долли. — Смотрите-ка, слово «тунеядцы» еще при Петре существовало.

— И слово, и люди, Долли! Так вот, я не хотел быть тунеядцем.

— И, простите меня, Григорий, родители ваши такие же сознательные? Кстати, кто они?

— Родители мои такие же сознательные! — усмехнулся Григорий. — Отец у меня военный. Полковник. А мама врач.

— Ой, как хорошо, Григорий!

— Что хорошо? — не понял он.

— Все хорошо. И то, что вы так относитесь к армии, и то, что родители ваши не пытались освободить сына от службы. И то, что я с вами познакомилась. И то, что мы сидим с вами на этой скамейке на бульваре. А небо — смотрите, какое ясное. И птицы поют, как весной. Но несмотря на теплую погоду, у меня замерзли ноги. Проводите меня, Григорий, еще немного. Дом мой совсем близко.

Они встали, Григорий осмелился взять Долли под руку и подумал, что ей нельзя, как девчонкам из школы, полушутя-полусерьезно объясниться в любви. Ей нельзя было даже и серьезно объясниться в любви, ведь они еще так мало знакомы. Григорий все это понимал и терпеливо возлагал надежды на время, на обстоятельства.

— Знаете, Григорий, вчера мы получили новые исторические книги, и я, перелистывая их, много думала о царе Александре I. О романе его с Долли Фикельмон.

— Роман с Долли Фикельмон? Ну, какой это роман! Мне кажется, что он особенно-то и не занимался романами. Была у него любовница, графиня Нарышкина. Связь с ней сохранялась много лет. Она первая порвала с ним. Потом у него был платонический роман с королевой Луизой. А потом, потом он ушел из мира и умер в Сибири под именем старца Федора Кузьмича на заимке купца Хромова.

— Вы что, Григорий, выдумываете? — растерялась Долли и даже остановилась. — Он умер в Таганроге.

— Я не выдумываю. Хотите, Долли, я расскажу вам народное предание о старце Федоре Кузьмиче, которое известно большинству сибиряков?

— Хочу, конечно!

— Но для этого потребуется время. А дом ваш близко. И у вас замерзли ноги.

— А мы еще погуляем по бульвару, только ходить будем побыстрее, — улыбнулась Долли.

Ей очень к лицу была улыбка, чуть грустная, как бы случайная. Она озаряла лицо на мгновение и исчезала бесследно.

Григорий не удержался и сказал:

— Вам надо чаще улыбаться, Долли, улыбка вас очень красит.

Долли ничего не ответила, точно и не слышала, что сказал Григорий. Она неожиданно резко прибавила шаг. Григорий отстал было, но тут же выровнялся и пошел с ней в ногу.

— Ну так слушайте.

Легенда о старце Федоре Кузьмиче

Прибыл Федор Кузьмич в Сибирь в 1837 году из Перми по этапу. В Перми за бродяжничество он был наказан плетьми.

В деревне Белозерской Ачинского округа возле дома крестьянина Николая Сидорова он собственноручно построил себе келью и прожил в ней семнадцать лет. Жизнь вел аскетическую. Не ел скоромного. Много работал. Помогал крестьянам. Учил детей грамоте. Люди шли к нему за советами, поражаясь его обширным знаниям, увлекательным рассказам из истории русского государства и других стран, изумлялись его знанию всех правящих лиц того времени, полководцев Отечественной войны 1812 года.

Слух о старце Федоре Кузьмиче шел далеко за пределы Енисейской губернии. К нему приезжали из других губерний, из разных городов.

«Кто он?» — спрашивали друг друга те, кто видел красивого, высокого старца с голубыми ласковыми глазами и белыми волосами до плеч, с длинной бородой, закрывающей медный крест. Он выделялся из всех отшельников, которые побывали в Сибири, своими манерами, каким-то особенным поворотом головы, движением рук, как бы привыкших не к крестному знамению, а к повелению.

Когда же спрашивали его, кто он, старец улыбался и отвечал: «Бродяга, не помнящий родства».

Однажды старец был на посиделках у своего хозяина Сидорова и его увидел сосланный в Сибирь казак Березин, прежде служивший в охране Александра I. Березин был поражен сходством старца с Александром I, особенно той же самой привычкой старца, что и царя, прижимать к груди левую руку. Ему показалось, что старец и есть сам царь. Федор Кузьмич заметил взволнованный, пристальный взгляд Сидорова и быстро покинул посиделки.

«Он, истинный крест, он! — убеждал Березин крестьян и в то же время растерянно говорил: — Но как же так? Я же участвовал в параде при похоронах императора. Не мог же он воскреснуть?»

И тут же припоминал, что все отзывались о смерти императора как о странной и внезапной; что мертвый он будто бы был тоже неузнаваем до странности. А императрица, прощаясь с ним, даже закричала: «Не он! Не он!» — и потеряла сознание.

В своей церкви Федор Кузьмич никогда не исповедовался. Его духовником был протоиерей красноярской кладбищенской церкви.

Слава о Федоре Кузьмиче распространилась далеко за пределы Западной Сибири. Его знали. О нем говорили. В редком доме не было его фотографии.

Эта известность была не по сердцу старцу, и он неоднократно, подолгу скрывался в тайге.

Купец Хромов из Томска давно упрашивал Федора Кузьмича переехать к нему на пасеку. И наконец старец согласился. Хромов выстроил ему на пасеке маленькую келью. Однажды старец тяжело заболел. Хромов обратился к нему с просьбой открыться, кто он. Памятны были Хромову слова Федора Кузьмича:

«Я не могу сказать, кто я. Если скажу, весь мир изумится, а совру — небо ужаснется».

Но старец поправился. Никогда никто не видел, как он молился, и только после смерти увидели мозоли от ежедневного долгого стояния на коленях.

И в Томске народ посещал старца. Было много приезжих издалека. От наблюдательного народа не укрылось, что приезжали к нему люди из аристократического общества, ходоки приносили письма, которые он сжигал.

Последние годы старец жил в Томске. Хромов построил ему келью в саду своего дома. И здесь Федор Кузьмич вел жизнь аскетическую. Спал на деревянном ложе, зиму и лето ходил в одной рубахе, подпоясанной ремнем, в холщовых шароварах и почти всегда без обуви или на босу ногу.

После смерти Федора Кузьмича за иконой нашли его записки, которые Хромов повез в Москву показать митрополиту. Затем Хромов поехал в Петербург, где просил свидания с императором Александром II. Свидания не последовало. Бумаги у Хромова отобрали, а его посадили в Петропавловскую крепость. Но вскоре отпустили, взяв расписку, что не будет болтать лишнего. Говорили, что у Хромова остались копии записок Федора Кузьмича, которые показывать он уже боялся. [6]

Но они все же потом попали в руки великого русского писателя Льва Николаевича Толстого.

* * *

Долли остановилась.

— Вот там мой дом, — кивнула она в сторону улицы, выходящей на бульвар, и, высвободив локоть от руки Григория, спросила: —Я не понимаю, почему вы, Гриша, с легендой связали имя Толстого?

— Значит, уважаемая Дарья Федоровна, вы читали не все произведения Толстого.

— Как будто бы все, — пожала плечами Долли.

— У Толстого есть незаконченное повествование «Посмертные записки старца Федора Кузьмича, умершего двадцатого января тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года в Сибири, близь Томска, на заимке купца Хромова».

— Сознаюсь: не читала. И что же пишет Толстой в этих записках?

— Ничего особенного. Он соглашается с легендами о старце, с ученым Шильдером, историком царствования Александра I, который верил, что старец Федор Кузьмич и Александр I одно лицо.

— Как же Толстой доказывает это?

— Да так же, как и молва народная: умер, мол, внезапно, вдали ото всех, в довольно глухом месте — Таганроге. В гробу был неузнаваемый. Еще при жизни неоднократно говорил и писал, что уйдет из мира. И главное, Толстой приводит одно малоизвестное всем обстоятельство, что будто бы в протоколе описания тела Александра Первого сказано: спина его и ягодицы были багрово-сизые, что никак не могло быть на изнеженном теле императора.

— Как же Толстой объясняет это? — допытывалась Долли, уже не чувствуя, как у нее замерзли ноги.

— А он приводит записки Федора Кузьмича, в которых тот пишет, что в Таганроге сквозь строй прогоняли солдата, похожего на императора, и, когда солдат умер, его положили в гроб, а царь скрылся.

— Но почему именно Федора Кузьмича считали Александром Первым? — продолжала расспрашивать Долли.

— Толстой объясняет это так же, как и народные предания: очень походил на Александра. Всем поведением своим невольно выдавал себя за человека, привыкшего к высокому положению. Несмотря на набожность, никогда не говел, чтобы на исповеди не сказать, кто он. А главное, после смерти нашли за иконами записки, где он описывает свою жизнь.

Неожиданно Долли прервала Григория, протянула ему руку:

— До завтра. Встретимся у меня. Побегу читать Толстого.

Григорий усмехнулся. Пошел было, но остановился и смотрел вслед Долли, пока она не скрылась в подъезде многоэтажного дома.

Григорий в первый раз пришел в дом к Долли Кутузовой. Ее мать была преподавательницей литературы в одной из школ Москвы, и Григорий немного побаивался ее: не стала бы она, как это часто любят учителя, наводящими вопросами определять степень его культуры.

Но мать Долли, женщина средних лет, на которую походила дочь и высоким ростом, и лицом, и манерами, только поздоровалась с Григорием и ушла в другую комнату.

«Вероятно, будет проверять тетради», — подумал Григорий, и на мгновение ему представилась эта женщина с заплетенной косой, уложенной на затылке в узел, приколотый шпильками, в черной шали с яркими цветами, наброшенной на худые плечи, и открытыми по локоть руками. Она надела очки, села за письменный стол. Перед ней гора тетрадей с ученическими сочинениями, и она проверяет их.

Но вскоре из ее комнаты донеслись звуки музыки: то ли радио включили, то ли телевизор. И Григорий подумал, что вряд ли под музыку ей удастся углубиться в сочинения ребят. Тут ведь надо ухо держать востро: мало ли какие идеи приходят в головы старшеклассникам?

А о Долли он подумал: «Вот, наконец, девушка, которая мне нравится по-настоящему».

Прежде всего они перешли на «ты». А затем, естественно, завязался разговор о старце Федоре Кузьмиче.

— Я же ничего не знала. Все это для меня так неожиданно, — говорила Долли, — но я пока еще ничему не верю. Я должна достать сочинения историка Шильдера, на которого ссылается Лев Толстой. Поговорить с учеными. Почему нигде в печати никогда не говорится об этом?

— А кому это надо, Долли? Не все ли равно: умер Александр царем в Таганроге или старцем Федором Кузьмичем на заимке Хромова в Сибири? Будь это правдой, то он как царь расписался в собственном бессилии. Он не родился царем. Царями рождались не многие: Петр, Иоанн Грозный, Екатерина в какой-то мере. И все. У остальных не было никаких данных руководить государством. Таким был и Александр. Многие сибиряки верили и верят, что старец Федор Кузьмич — Александр I. Верил в это и Лев Толстой. Он и сам в конце жизни ушел из того мира, который тяготил его, и ему был понятен строй мыслей и переживаний Александра. Царь был верующим. Эпоха была другая, другие взгляды на жизнь. Ты говоришь, что в печати ничего не было об этом. Было, Долли. Издавалась в 1891 году в Петербурге брошюра: «Сказание о жизни и подвигах великого раба Божия, старца Федора Кузьмича, подвизавшегося в пределах Томской губернии с тысяча восемьсот тридцать седьмого года по тысяча восемьсот шестьдесят четвертый год». Третье издание этой брошюры вышло в Москве в 1894 году. К сказанию приложены два портрета Федора Кузьмича, вид его кельи и образец почерка. Печатались эти брошюры и за границей.

— Красиво! — с улыбкой сказала Долли.

— Ну ты можешь не верить, как не верит большинство. А я верю, что он ушел из мира. И ничего особенного в этом не вижу. Я с детства знал этот факт, как почти все сибиряки.

Григорий сидел на диване и смотрел на стол, где на черном цветастом подносе с приятным монотонным гулом закипал электрический самовар.

— Гриша, почему ты все же решил стать военным? — помолчав, спросила Долли и, откинувшись на спинку стула, ждала затянувшийся ответ.

Он молчал дольше, чем положено. Наконец заговорил медленно и сосредоточенно.

— Наш Пушкин был бесконечно предан своему отечеству. Он говорил, что далеко не восторгается всем, что видит вокруг себя, но ни за что на свете не хотел бы для себя другого отечества и другой истории предков. И Пушкин всю свою жизнь увлеченно служил своему отечеству. Вспомни, Долли, как любили свое отечество и друзья Пушкина — Жуковский, Тургенев. Оно было для них священным. Для меня оно тоже священно. И сейчас, когда в мире так неспокойно, когда есть еще безумцы, пытающиеся вспять повернуть историю, я должен охранять свое отечество. Надеть на себя шинель мне кажется самым верным. — Григорий помолчал немного и добавил: —Наверное, в выборе моей профессии имело значение и то, что я рос в военной среде. Отец — полковник. Дед и бабушка погибли в Великую Отечественную войну.

Гул самовара на столе изменился, стал мягче. Над крышкой заиграл легкий пар. Долли пригласила Григория к столу и, обратившись в сторону закрытой двери, из-за которой доносилась довольно бодрая музыка, сказала громко:

— Мамочка, иди пить чай!

Ирина Евгеньевна не заставила себя долго ждать. Музыка смолкла. Дверь открылась, и мать Долли вышла к столу.

«Ну вот сейчас начнется», — ощутил Григорий в себе беспокойство школьника.

Однако Ирина Евгеньевна сказала совсем не то, чего ожидал Григорий.

— А чай у нас, Гриша, не простой. С травкой. Да еще какая травка-то! Вы, очевидно, такой и не слышали — княженика!

Григорий улыбнулся и, к удивлению матери и дочери, сказал:

— Сам ее собирал. Редкая ягода и полезная!

— Вот так так! Где же собирали-то? — недоверчиво спросила Ирина Евгеньевна.

— В тайге. В Сибири.

— Вы, значит, сибиряк, Гриша?

— Чистокровный! — гордо заявил он.

И тут все же сказалась педагогическая профессия Ирины Евгеньевны.

— Вы молодец, что родиной гордитесь!

— А как же! Хороша Сибирь всем: и травами и особенно людьми!

— А легенду о Федоре Кузьмиче, которую вы рассказывали Долли, я знала, — сказала Ирина Евгеньевна.

— И конечно, не поверили в нее? — спросил Григорий.

— Отношусь к ней как к красивой легенде. Фантазия народа неисчерпаема.

Глаза Григория вспыхнули упрямым желанием спорить.

— Красивая, говорите? А я, Ирина Евгеньевна, уход из мира даже в те времена никогда не считал красивым поступком. Его совершали предельные эгоисты ради спасения самих себя, только себя и своей души. Они не считались с тем горем, которое приносили родным своим уходом из мира. А уход из мира царя — это его позорнейший поступок. Он бросил не только родных, но, главное, возложенную на него миссию и трусливо скрылся в сибирских лесах. Он ловко снял с себя ответственность за расправу с декабристами и перед богом и перед народом. Я верю в эту легенду, Ирина Евгеньевна. Даль в своих воспоминаниях о Пушкине писал, что поэт уважал предания народа и был убежден, что всегда есть смысл в этих преданиях, только не всегда его легко разгадать.

— Что же, Пушкин по-своему прав, — согласилась Ирина Евгеньевна, но развивать свои мысли не стала. Быстренько выпила чай с княженикой, ушла, закрыла дверь, и снова из ее комнаты послышалась жизнерадостная музыка.

— А знаешь, Долли, твоя тезка Фикельмон пока что мне не очень нравится, — сказал Григорий.

— Почему?

— Очень уж она светская дама.

— Это не повод. Она не могла быть иной.

— Ну, может, это и так. Но ведь именно потому, что была слишком светской дамой, она душой не принимала Наталью Николаевну Пушкину — не светскую даму, всю свою жизнь не светскую. И за это Долли Фикельмон называла ее неумной. Долли Фикельмон нужно было, чтобы женщина умела красиво и легко болтать на любые темы, в любых обстоятельствах. А Наталья Николаевна была молчалива. Она понимала тот маскарад, который ее окружал, и не хотела надевать маску. И потом… Потом, Долли Фикельмон не добрая.

Григорий взглянул на часы и схватился за голову: он опаздывал, был заказан разговор с Иркутском!

Закрыв за собой дверь, Григорий снова приоткрыл ее и с улыбкой сказал:

— Завтра приду в библиотеку.

Когда Григорий ушел, Долли передала матери его мнение о графине Фикельмон.

— Видишь ли, Долли, в определении «светская женщина» лежат понятия, во многом чуждые нашему веку и нашему пониманию. Там и добро и зло было другое.

Магдалина

Сегодня у Фикельмонов бал. Красавица хозяйка ожидает гостей. Долли с юности бывала в высшем обществе, но теперь, когда она стала женой посланника, эти связи с высшим миром безгранично осложнились. Австрийскому посланнику необходимы были добрые отношения с неаполитанским обществом. Долли получила от матери дар искусно ладить с людьми высшего света. Она оказалась врожденной дипломаткой, и вскоре ее салон стал одним из самых известных и приятных в Неаполе.

Долли последний раз придирчиво оглядела зал: огромные окна с опускающимися до пола полупрозрачными шторами, уложенными причудливыми складками — и полукруглыми, и прямыми, и поперечными; мягкие бежевые кресла, столики у стен с прохладительными напитками и бокалами, с цветами в роскошных вазах.

Она вошла в столовую с продолговатым столом, стульями и единственным украшением — дорогими коллекциями тарелок, развешанными по стенам. Стол был накрыт изысканно. Так, как надо. И слуги, следящие за выражением лица госпожи, вздохнули с облегчением.

Долли еще раз оглядела себя в зеркало. Белое оборчатое платье из кружев до полу. Красная роза у пояса. Красная роза в черных, как смоль, волосах. На секунду вспомнилось уже полузабытое увлечение Александром I. Вспомнилось внезапное известие об его странной смерти. Как она тогда оплакивала его! А потом еще более странная версия, что он не умер, а ушел из мира. И теперь якобы где-то в далекой Сибири, в тайге, живет отшельником. «Что же, он мог совершить такое!» — в сотый раз говорит себе Долли. Но теперь все это уже далекое прошлое… Оно не волнует ее.

Она проверяет, на месте ли музыканты, и направляется к лестнице. Навстречу поднимается муж. Он изящен. Подтянут. У него военная выправка. Седина идет ему. Долли любит своего мужа. И его частые отъезды вносят в ее жизнь тревогу и скуку.

Однажды перед его отъездом Долли сказала:

— Друг мой! Я увидела на днях чудесного ребенка. Девочка-сиротка. Магдалина. Мне очень ее жалко. И захотелось взять на воспитание. У нас нет детей. А так хочется детского смеха, детской суеты и заботы о маленьком человечке. Если девочка вызовет в тебе те же чувства, что у меня, я прошу тебя — возьмем ее.

Принарядив ребенка, Долли показала его мужу. Типичная итальяночка с вьющимися черными волосами, с черными, большими, не по-детски печальными глазами, открытыми ручками с ямочками на локтях, она чем-то походила на Долли.

Первые годы Долли была в восторге от своей воспитанницы. Она много уделяла времени занятиям с нею. Но в 1825 году у Долли родилась дочь. В честь Александра I и его супруги она была названа Елизаветой-Александрой. Дома звали ее Елизалекс.

Чувство материнства захватило Долли. Если бы не было званых обедов и балов, она бы в капоте, непричесанная, часами возилась со своей любимицей. Ревнивые взгляды и слезы Магдалины стали ее раздражать.

До ее сердца, занятого родным ребенком, не доходило горе воспитанницы, полюбившей ее, как родную мать. Долли во всем хотела ясности. Обстановка в доме тоже должна была быть спокойной и ясной. И она отдала Магдалину сестре мужа, Марии-Франсуазе-Каролине.

Елизавета Михайловна и сейчас, как и во всем прежде, была на стороне Долли. Фикельмон, испытывая к девочке чувство привязанности, пытался уговорить жену оставить ребенка. А Екатерина первый раз в жизни поссорилась с сестрой.

— Неужели у тебя нет сердца? Ты бросаешь ребенка, как надоевшую тебе игрушку! Она же считает тебя матерью! Долли, опомнись! Бывают же в семье и двое, и четверо, и даже больше детей, и для всех можно найти чувство и время!

Но Долли казалось, что Магдалина чем-то нарушает семейную жизнь. Она вдруг стала чужим, не своим ребенком. И Долли не вняла советам сестры и уговорам мужа.

Два дня совесть немного говорила в ней, она даже всплакнула. А потом балы, приемы, обеды, заботы об Елизалекс захватили ее полностью, она и думать забыла о приемной дочери.

С Магдалиной Долли повстречалась еще раз в Генуе в 1838 году. Та была к тому времени женой ювелира Дельфаса.

Магдалина приняла холодно свою бывшую воспитательницу. Слишком ярко, на всю жизнь, запомнилось ей то детское отчаяние, которое принесла ей эта красивая, нарядная дама. Она вначале и не узнала Долли, которая неожиданно нанесла ей визит. И Долли не узнала Магдалину. Перед ней была изможденная тяжелой болезнью женщина неопределенного возраста. Только большие печальные глаза и роскошные вьющиеся волосы напоминали ту очаровательную девочку, которую когда-то так любила Долли.

Магдалина болела туберкулезом и вскоре умерла.

По моде ли того времени или такова была воля судьбы, Елизавета Михайловна тоже обзавелась воспитанником. Она, как считали в свете, взяла на воспитание сына графини Форгач. Когда Хитрово вернулась в Россию, ее воспитанник был еще малолетним мальчиком. Его звали Феликсом. Феликсом Николаевичем Эльстоном. Когда Хитрово умерла, заботу о нем взяла на себя Екатерина Тизенгаузен. Умирая, в глубокой старости, она передала ему сохранившиеся у нее письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово.

5

— Григорий! Я, наконец, рассержусь, — вместо приветствия сказала Долли. — Ты же мне говорил о неотложных поручениях родителей, а сам опять здесь.

— А я скучаю, — сказал Григорий. — По библиотеке скучаю, по этому особенному книжному миру, который охватывает всю вселенную от начала живой клетки до нашего времени.

Долли засмеялась:

— У тебя, Гриша, отличная память! Ты и Петра Первого цитируешь без запинки, и Пушкина, и Долли Кутузову.

— Память моя действительно без изъянов. Но ты еще не убедилась, что я и художник! И смогу помочь вам. Тем более что стенд посвящен Александру Сергеевичу.

— Ну, хорошо, иди в ту комнату, — показала она на дверь. — Там приготовлен ватман и краски. Напишешь: «К сто восемьдесят четвертой годовщине со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина». А я пойду отберу фотографии для стенда.

Долли вышла в маленькую комнату, села за стол, открыла папку. Взяла первую фотографию.

Елизавета Михайловна Хитрово с литографии Шевалье, сделанной по акварельному портрету Гау. Она сидит в резном кресле, сидит немного мешковато, опираясь на левую руку. Открытые плечи, на шее косынка, сколотая брошью. Прическа гладкая, на прямой ряд, по бокам отделанная пышным украшением из белых цветов. Лицо умное приятное.

А вот и Долли Фикельмон с акварели Т. Уинса, 1826 года. Она одета скромнее матери. В черном легком платье, перехваченном поясом, с широкими рукавами и высокими обшлагами. На ней нет никаких драгоценностей. Только на черной головке, так же как у матери, с волосами, разнятыми на прямой ряд, с обоих боков пышные белые украшения, соединенные спереди как бы обручем.

Долли очень походит на мать: тот же длинноватый нос, та же округлая форма бровей — правда, фотографии с портретов не очень точно передают это сходство. Однако современники Долли говорили, что она была много красивее Елизаветы Михайловны.

Александр Пушкин, сын Сергеев

— Войдите, — живо отозвалась на стук Елизавета Михайловна.

Долли с любопытством устремила взгляд на дверь.

Вошел Пушкин. Невысокий, тонкий, изящный. Стремительной походкой направился к хозяйке, поцеловал поочередно протянутые руки.

— Моя младшая — Долли, — сказала Елизавета Михайловна.

Пушкин шагнул к Долли и, твердо приставив ногу к ноге, склонил голову.

— Александр Пушкин, сын Сергеев!

Долли, улыбаясь, подала ему руку, которую он, вопреки этикету, не поцеловал, а пожал по-мужски крепко.

Дамы сели в кресла. Пушкин без приглашения тоже опустился в кресло, изящным движением привычно закинул ногу на ногу.

«Да он здесь свой человек! Матушка принимает его даже не в гостиной, а в будуаре, — размышляла Долли, наблюдая за Пушкиным и матерью. — А как расцвела матушка, стоило только войти поэту! Она стала молодой. Как играет румянец на щеках! Как горят глаза! Откуда взялась эта поразительная женственность? Верно говорила сестра, что это любовь. Но обоюдная ли? Вряд ли. Он слишком молод для матушки».

А Пушкин в это время завел увлекательную беседу об Отечественной войне, поводом которой послужил портрет знаменитого отца Елизаветы Михайловны. Заговорили о прекрасной архитектуре города, о колоннаде Казанского собора.

— Кто делал эти колонны? — поинтересовалась Долли.

Пушкин поднялся из кресла, отошел к стене. Стоя под портретом Кутузова, засунул руки в карманы брюк, заговорил вдохновенно:

— Это Суханов. Простой русский человек. 1768 года рождения, из деревни Завотежице Вологодской губернии. Сын пастуха. В четырнадцать лет был он грузчиком, затем бурлаком. А потом поехал в Петербург и стал лучшим каменотесом по камню и мрамору. Колоннада Казанского собора и гранитные колонны внутри собора — это дело его рук.

Долли с интересом слушала поэта. Она ничего этого не знала и, кроме того, речь Пушкина была так необычно горяча.

— Гранитный монолит для Александровской колонны был добыт по способу Суханова.

Пушкин пересек комнату и снова опустился в кресло.

— Бестужев в журнале «Сын отечества» в 1820 году писал: «Мы ищем удивительных вещей в чужих краях и проходим мимо сих чудных, неимоверных колонн с самым обыкновенным любопытством… Суханов одним опытом дошел до того, что может выломать такой кусок камня, какой ему угодно».

— Интересно! — сказала Долли. — Вы даже на память пересказываете Бестужева. У вас, господин Пушкин, отличная память. Кстати, это тот самый Бестужев, что был в заговоре против царя?

— Тот самый.

Елизавета Михайловна дала возможность Пушкину помолчать, понимая, что вопрос дочери на какое-то мгновение вернул его к грустным воспоминаниям, и тогда сказала:

— Расскажите, пожалуйста, моей «иностранке», кто выломал и как доставлена была скала, на которой возведен памятник Петру Первому.

Пушкин улыбнулся:

— Скажу, если дозволите. Памятник Петру Великому сделан скульптором Фальконе, который хотел, чтобы пьедесталом памятника служила цельная «дикая скала».

И он рассказал, как в 1768 году крестьянин Семен Вишняков, замечательный плотник и каменотес, добытчик камня, предложил Академии художеств для пьедестала «гром-камень», названный так потому, что молния образовала в нем глубокую трещину. Этот камень находился в 12 верстах от Петербурга, а весил 100 тысяч пудов. Способ, как перевезти камень, предложил один кузнец, имя которого осталось неизвестным. А грек Карбюри Ласкари, приехавший в Россию, чтобы поживиться, за 20 рублей купил у русского умельца способ передвижения камня. Слава и деньги достались ему.

— Долго рассказывать, как была сооружена доставка камня. Двигали его до Финского залива четыреста человек четыре месяца. А по воде перевозили на специальном грузовом судне. 26 сентября 1770 года камень водрузили на Сенатской площади. Еще будете проверять мою память? — с улыбкой осведомился Пушкин.

Дамы отказались.

Разговор перешел на другие темы.

Долли с интересом слушала рассуждения поэта о политике, умные, неожиданные, иногда, с ее точки зрения, неверные. Но она не вмешивалась в разговор. Пушкин еще не знает, что она не такая, как другие женщины великосветского Петербурга: блестяще знакома с мировой политикой, интересуется ею, что ее называют женщиной мужского ума и способностей.

Горничная доложила:

— Екатерина Федоровна просили сказать, что они с ее величеством императрицей дожидаются вас в гостиной.

Пушкин оборвал разговор, и Долли заметила, что он помрачнел.

«До чего же некрасив», — подумала она. И ей вспомнилось, что матушка говорила, как в лицее он называл себя «помесью обезьяны с тигром». Но Анненкова, например, считает его изысканно и очаровательно некрасивым. Его глаза удивительные. Какая-то нечеловеческая притягательная сила в них. Сила гения, должно быть, который видит вперед то, чего не знаем мы. Но как он хорошеет, когда говорит, и как увлекательно, горячо говорит.

А Елизавета Михайловна, нежно взяв Пушкина под руку, шла с ним через анфиладу комнат, счастливая, нарядная, с чрезмерно открытыми для домашнего туалета и, главное, для своего возраста, плечами, о чем с издевкой шептались женщины в свете.

Императрица и Екатерина Федоровна стояли у окна и заразительно смеялись. Еще не успев погасить улыбку, императрица поцеловала Елизавету Михайловну и изящно присевшую перед ней Долли.

— Вот и хорошо, что приехали на родину, — сказала она. — А то сестра говорит, что русский язык забывать начали! — засмеялась и погрозила пальчиком. А сама-то по-русски говорить почти не умела, хотя, будучи великой княгиней, брала уроки русского языка у самого Жуковского.

Пушкин почтительно поклонился императрице и Екатерине, и Долли показалось, что он заскучал, стал молчалив и рассеян.

Огонь его удивительных глаз потух, губы резко сомкнулись.

И тогда императрица сама обратилась к нему с вопросом:

— Расскажите, пожалуйста, господин Пушкин, о Слепушкине. Правда ли, что холоп пишет стихи, которые даже к печати годятся?

Пушкин немного помолчал, словно бы обдумывая, как вести речь с императрицей.

— Истинная правда, ваше величество, — сказал он. — Но Федор Никифорович Слепушкин уже не холоп. Он три года, как получил вольную.

— И конечно, не без вашего участия, — вставила императрица.

— Да, ваше величество, при моем участии. Это талантливый поэт из народа. Напечатаны его книги «Досуги сельского жителя» и «Стихотворения». Сейчас готовится книга «Четыре времени года русского поселянина».

— И как же он научился грамоте, этот поэт-холоп? — недоверчиво пожимая плечами, осведомилась императрица.

— Самоучка, ваше величество, талант.

Пушкин хотел что-то добавить еще, но заметил недоверие в глазах императрицы, заметил презрительно сложенные тонкие губы. То же выражение глаз было у обеих сестер. Только взгляд Елизаветы Михайловны излучал абсолютную веру в его слова. Она, как всегда, думала так же, как он.

Пушкин замолчал.

— Я читала стихи Слепушкина, ваше величество, у меня есть его книга «Стихотворения», — вступила в разговор Елизавета Михайловна. — Если желаете, я сейчас же принесу вам.

— Очень любопытно взглянуть, — отозвалась императрица.

— Прошу извинить, я отлучусь на минуту.

И Елизавета Михайловна поспешно вышла из комнаты.

* * *

А вот фотография Натальи Николаевны, тоже с портрета Гау. Легкий поворот головы. Красивое лицо с детским выражением искренности, доброжелательности, любопытства. Черные волосы ниспадают на плечи, с головы, ниже левого плеча, спускается пушистое украшение из бело-черных перьев. На шее, по моде того времени, черная лента, сколотая не то брошью, не то булавкой. Плечи открыты. Белое платье с четырьмя складками, охватывающими грудь и руки до локтя, в середине украшено цветком.

Навсегда, до самой смерти

Это был первый выход Натальи Николаевны к представительнице большого света. Она волновалась, но не хотела, чтобы ее волнение заметил Пушкин. Он, конечно, почувствовал ее состояние и утешил:

— Все равно прекраснее тебя никого не будет. Да я и не думаю, чтобы, кроме нас, Елизавета Михайловна позвала еще кого-то. Будет, возможно, ее дочь Дарья Федоровна. Из любопытства заглянет. Может появиться ненадолго Екатерина Федоровна, если свободна будет от общества ее императорского величества.

…Елизавета Михайловна встретила долгожданных гостей. Бурю чувств пережила она, спускаясь вниз по лестнице. Вспомнилось первое знакомство с Пушкиным и такая внезапно налетевшая любовь к нему, отодвинувшая все другие чувства и желания.

И вот теперь он привел к ней свою жену. Говорят, необычайная красавица. Ну что же, дай бог ему счастья! Она уже столько пролила слез, что больше не заплачет.

Наталья Николаевна стояла между Елизаветой Михайловной и Пушкиным. И ее ласковый взгляд, предназначенный хозяйке, загадочно скользил все мимо и мимо нее.

Они поднялись в гостиную. Ступая по лестнице и приглядываясь к гостье, Елизавета Михайловна пыталась найти хоть какие-то недостатки во внешности той, которая так безраздельно владела Пушкиным. Но их не было. Она тихо поднималась по лестнице и торжественно несла свою неземную красоту. Хотелось молитвенно сложить руки и глядеть, глядеть на это чудо, неизвестно как очутившееся на земле.

Даже если бы ничего, кроме божественной красоты, не было в этой женщине, она могла бы покорить поэта. Но Пушкин неоднократно говорил Елизавете Михайловне, что она умна.

И когда они вошли в гостиную, Елизавета Михайловна ощутила в себе неожиданный покой. Она поняла наконец, что та, встречи с которой так боялась она, много моложе даже ее младшей дочери. Она еще ребенок. Со своей редкой красотой она беззащитна в страшном водовороте великосветского общества. И Елизавета Михайловна от души предложила Наталье Николаевне свое покровительство. Предложила выезжать с ней в свет. Предложила чаще бывать у нее. С тихой болью она отдала всю себя молодоженам. Навсегда. До самой смерти поэта. И уже никогда не пожалела об этом.

* * *

Вот фотография с картины: Долли Фикельмон и Екатерина Тизенгаузен на фоне Неаполитанского залива. Картину писал Александр Брюллов в 1825 году. Долли сидит. Екатерина стоит. Долли поражает обаянием. Екатерина — грустью. Ей было о чем грустить. Жизнь ее сложилась нерадостно. Без семьи. В услужении у императрицы всю жизнь. Сначала фрейлиной. Потом камер-фрейлиной. С 1833 года до глубокой старости прожила она в Зимнем Дворце.

«Когда б имел я сто очей, то все бы сто на вас глядели»

Елизавета Михайловна и Пушкин сидели в маленькой уютной гостиной на даче Фикельмонов. Она в кресле. Он, как дома, немного развалившись, на диване. Разговор шел о неприятности, возникшей из-за письма Пушкина Бенкендорфу, в котором поэт просил, чтобы император отпустил его уехать в деревню на три-четыре года. Николай I наложил резолюцию:

«Нет препятствий ему ехать, куда хочет, но не знаю, как разумеет он согласить сие со службою. Спросить, хочет ли отставки, ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок».

Елизавета Михайловна всей душой понимала, что вынуждало Пушкина рваться в деревню. Устал он от нелепой цензуры, от глупых нападок критиков, сводящих с ним свои счеты. Он рвался к тишине, где в отдалении от страшного великосветского Петербурга вновь с головой уйдет в любимое дело.

Он советовался с Елизаветой Михайловной, стоит ли написать письмо Жуковскому, чтобы тот уладил эту неприятность.

— Обязательно, Александр Сергеевич, сегодня же, сразу, как возвратитесь домой. А я, в свою очередь, поговорю с Жуковским, чтобы он поспешил.

Елизавета Михайловна волновалась не меньше Пушкина. Волновалась всегда, когда что-то грозило любимому другу неприятностью. Он был растроган этим. Встал. Почти подбежал к ее креслу, с благодарностью поцеловал обе руки ее и подумал о самоотверженной дружбе этой удивительной женщины. Как многим он был обязан ей, не только тем, что произошло сейчас. Обязан был ей и тем, что она снабжала его французскими газетами, писала ему о всех новостях Европы, доставала книги европейских писателей.

И не случайно он с благодарностью отвечал ей:

«Ваши письма — единственный луч, проникающий ко мне из Европы».

В это время в открытую дверь гостиной с визгом вбежала внучка Елизаветы Михайловны, дочь Долли — девятилетняя хорошенькая Елизалекс, в белом платьице, открывающем худенькие плечики, в белых панталончиках с кружевами, опускающимися на мягкие белые ботиночки. Она радостно кивнула Пушкину, бросилась к бабушке и зарылась разгоряченным личиком в ее платье.

Ее преследовал подросток, Феликс, воспитанник Елизаветы Михайловны. Он тоже хорошо знал завсегдатая Елизаветы Михайловны — Пушкина. Но его возраст уже не позволял на ходу радостно кивнуть гостю и броситься за преследуемой Елизалекс. Он нерешительно остановился в дверях и поклонился Александру Сергеевичу. Елизалекс торжествовала победу, одним глазом поглядывая на него.

— Вот и не поймал! — сказала она, все еще не решаясь оставить бабушку и покинуть убежище.

Тогда Пушкин схватил ее на руки, поднял над головой и воскликнул:

— Зато я поймал! Поймал! Лови, Феликс, эту хитрую лисичку!

Феликс понимал, что Пушкин не бросит ему на руки девочку, но все же, смеясь, протянул руки. А Елизалекс все приняла за правду, от страха закрыла глаза и вновь огласила визгом гостиную.

Елизавета Михайловна засмеялась. Пушкин опустил Елизалекс. Но дети не отходили от него. Они не раз весело играли с поэтом, разговаривали обо всем, что было им интересно, и считали Пушкина человеком, на редкость понимающим их радости и тревоги, своим человеком.

— Александр Сергеевич! А у меня белка потерялась, — пожаловался Феликс.

— Живая белка?

— Живая, — опередила Феликса Елизалекс.

— Сидела у меня на плече в саду, прыгнула на дерево и скрылась.

— Сколько же она у тебя жила дома? — поинтересовался Пушкин.

— Всю зиму жила.

— Ну вот и захотелось на волю. Если ты свою белку любишь — не грусти. На воле ей лучше.

Пушкин поглядел в печальные, большие глаза мальчика и, как всегда, подумал: «Кого они мне напоминают?»

В это время в гостиной появилась Екатерина Федоровна. Она торопилась в Зимний дворец. Карета ждала ее во дворе.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич, — приветливо протянула она ему руку и, обернувшись к Елизавете Михайловне, спросила: — Маменька, дети вам не мешают?

— Дети нам никогда не мешают, Екатерина Федоровна. В них наше счастье, — ответил за Хитрово Пушкин и взглянул в большие печальные глаза Екатерины Федоровны.

Ему стало не по себе. Вот кого напоминают глаза Феликса! Он мгновенно все понял.

— Тетя Катрин! Вы не приедете сегодня?

— Не приеду, Феликс.

Екатерина Федоровна поцеловала мальчика в лоб, поцеловала Елизалекс и, улыбнувшись Пушкину и матери, вышла.

Пушкин не знал о сплетнях, бродивших по гостиным, о том, что будто бы Феликс — незаконнорожденный сын Екатерины Тизенгаузен, что отец его — один из представителей прусского королевского дома. Вот только кто — великосветское общество не сумело докопаться. А царица, жена Николая I, фрейлиной которой была Екатерина, дочь прусского короля Фридриха-Вильгельма III. Не потому ли, гадали в гостиных, такие близкие отношения установились у императрицы с фрейлиной? Екатерина имела право называть императрицу просто Александриной и на «ты». А та души не чаяла в своей подруге.

Пушкину вспомнилось, что Елизавете Михайловне не раз при нем и других посетителях горничная на подносе подавала письма. Елизавета Михайловна читала их и обязательно останавливала внимание гостей на одном:

— Это письмо от графини Форгач, урожденной графини Андраши. Это мать Феликса. Все же не забывает ребенка, — с укором говорила она, иногда цитируя фразы из письма.

Тогда Пушкин не задерживал внимания на этих письмах, читавшихся в присутствии гостей. А теперь он все понял. Письма, очевидно, были нужны, чтобы еще и еще раз отвести подозрения от Екатерины. Елизавета Михайловна умела договариваться с кем угодно, если нужно было кому-то облегчить горькую долю, а уж для родной-то дочери как не постараться!

Письма графини Форгач не уничтожались. Они сохранились и для потомства.

И когда дети покинули гостиную, Пушкину захотелось подразнить Елизавету Михайловну.

— В народе говорят, что, когда люди долго живут друг с другом, у них помимо душевного сходства появляется и физическое.

— О чем вы? — не поняла Елизавета Михайловна.

— Вам не заметно. А со стороны видно, как Феликс похож на Екатерину Федоровну. Те же глаза, улыбка.

Елизавете Михайловне стало ясно, что Пушкин все понял. Но она не ужаснулась, что это сходство разглядят и другие. Пушкин видит то, чего не замечают другие. Его слова она восприняла как упрек ей за неоткровенность с ним. «Но он же должен понять и мое положение», — подумала она и ответила:

— Всякое бывает в жизни, Александр Сергеевич! Всякое!

А Пушкин подумал: «Сколько же страданий перенесла Екатерина Федоровна, чтобы скрыть все это от злого петербургского света, да и великосветского общества Италии, где разразилась эта трагедия. И сейчас она не может сказать сыну, что она его мать. Она для него тетя Катрин. А сколько горести пережила и переживает Елизавета Михайловна, якобы взявшая на воспитание сына графини Форгач».

«Странно, как я не заметил этого сходства глаз прежде, — думал Пушкин, возвращаясь домой, — видимо, это сходство стало у мальчика разительнее с возрастом».

Дома он не сказал жене о своей догадке. Это была тайна Елизаветы Михайловны, которую она, против обыкновения, не доверила даже ему. Это была тайна Екатерины, которую Пушкин глубоко уважал, ценил ее ум и незаурядность поступков. Он, например, знал, что и в Италии и в Петербурге Екатерине предоставлялись блестящие партии замужества, но она отказывала женихам.

Может быть, она продолжала любить того, чей сын рос воспитанником ее матери, думал Пушкин, и к его дружескому отношению к Екатерине прибавилось преклонение перед ней.

А дружба с ней началась еще в 1827 году, когда Елизавета Михайловна и Екатерина возвратились на родину.

Пушкин вспомнил, как в 1830 году он по просьбе Екатерины написал ей стихотворение «Циклоп».

Язык и ум теряя разом,

Гляжу на вас единым глазом:

Единый глаз в главе моей.

Когда б судьбы того хотели,

Когда б имел я сто очей,

То все бы сто на вас глядели.

Это стихотворение читала Екатерина в Аничкином дворце, на костюмированном балу, где она была в маске циклопа.

Посылая стихотворение, Пушкин писал тогда ей в письме:

«Само собой разумеется, графиня, что Вы будете настоящим циклопом. Примите этот плоский комплимент как доказательство моей полной покорности Вашим приказаниям. Будь у меня сто голов и сто сердец, они все были бы к Вашим услугам».

* * *

Вот маска Пушкина, снятая с его мертвого лица. Долли отложила фотографию в сторону: «Это не нужно».

И задумалась…

В белой тряпочке горстка земли

В посольстве о смертельной ране Пушкина первой узнала Долли. Она побледнела, ахнула и побежала к матери. Но возле дверей спальни Елизаветы Михайловны с сомнением остановилась. Ведь для матери это известие будет потрясением. После родной семьи Пушкин для нее дороже всего на свете. Как она переживет этот удар?

Было уже поздно. Елизавета Михайловна спала. Она услышала негромкий стук в дверь и голос дочери:

— Маменька, откройте.

— Что случилось, Долли? — встревоженно спросила Елизавета Михайловна, накинула капот и бросилась открывать дверь. Долли остановилась в открытой двери. Свеча дрожала в ее руке и прыгающим светом освещала бледное лицо и глаза, наполненные слезами.

— Маменька, ради бога, успокойтесь. В нашей семье все хорошо. А вот…

— Пушкин? Что с ним? — как бы заранее предчувствуя несчастье, прошептала Елизавета Михайловна.

— Была дуэль с Дантесом. Пушкин тяжело ранен.

Елизавета Михайловна покачнулась, Долли проворно поставила подсвечник на столик возле кровати, подхватила мать и повела ее к креслу. Но Елизавета Михайловна не села. Она провела руками по лицу, как бы снимая налетевшее отчаяние. Отстранила дочь и бросилась одеваться.

— Скорее к нему! Долли, немедленно карету!

— Маменька, да ведь уже ночь, подождите до утра.

— Ждать нельзя ни минуты. Я знаю. Он умрет. Я должна быть возле него. Карету, Долли! Умоляю тебя, скорее!

Она дрожащими руками торопливо натягивала на себя одежду.

Долли выбежала, оставив у матери свечу, в темноте на ощупь пробиралась по коридору. У нее тоже дрожали ноги, и слезы душили ее. Она не сказала матери, что надежды нет. Она бы поехала вместе с ней к умирающему. Но ей нельзя. Она жена посла.

Елизавета Михайловна не удивилась, что на лестнице и во дворе толпились люди, что двери в квартиру Пушкиных были распахнуты. Вид ее был так отчаянен, что люди перед ней расступались. Она вбежала в прихожую. У двери кабинета Пушкина стоял Тургенев. Он спиной прижался к двери и раскинул руки, защищая вход к больному.

— Нельзя, Елизавета Михайловна!

— Это невозможно!

Она отбросила его руку и, видно, так было велико отчаяние на ее лице, во всей фигуре ее, что Тургенев отступил. Она неслышно закрыла за собой дверь и, пытаясь унять рвущиеся рыдания, бросилась на колени перед диваном, на котором лежал Пушкин.

…Тургенев вошел в гостиную Хитрово. Елизавета Михайловна сидела за круглым столом, на котором лежали письма. Она была в черном платье, с траурной косынкой, наброшенной на плечи. Она не встала, как обычно, не пошла навстречу с приветливой улыбкой. Только подняла исплаканное лицо с темными кругами вокруг глаз, и губы ее задрожали.

— Садитесь, Александр Иванович, — она указала на стул.

Тургенев сел, положил на стол сверток, осторожно развернул. В белой тряпочке — горстка земли с могилы Александра Сергеевича. А рядом он положил по-зимнему голую, нераспустившуюся ветку.

— С молодого деревца, сорванная возле дома поэта, — тихо сказал он.

Елизавета Михайловна закрыла руками лицо и разрыдалась.

— Спасибо, спасибо, дорогой Тургенев, — сквозь рыдания говорила она. — А мне, верно, долго не пережить Пушкина.

* * *

А вот фотография картины Н. Ульянова «Пушкин с женой перед зеркалом на придворном балу».

В зеркало видны дамы и мужчины, поглядывающие на чету Пушкиных.

Маскарад

Долли не могла оторвать взгляд от Натальи Николаевны, хотя и понимала, что это выходит за рамки приличий, которыми она, жена посла, обязана обладать в полную меру. Но ее так покоряло все прекрасное! А она, Пушкина, была прекрасна.

Идеальные черты лица, движения и походка — все было в ней прелестно. Такой гармонией прекрасного лба, изящного носа, нежных непорочных губ с чуть уловимым налетом терпеливой решительности Долли не видела в жизни, как и этого бездонного золота глаз, притененного длинными ресницами, этого чуть неточного взгляда, уводящего в загадочный сказочный мир. А горделивый взлет коричневых бровей с чуть заметным трагическим изломом навевал грусть, и Долли казалось, что это прекрасное создание, именуемое женщиной, не может быть счастливо.

И Долли не ошиблась. Страшный суд мирской жестоко отомстил Наталье Николаевне за ее совершенную красоту и при жизни и после смерти ее, не пощадив ни Пушкина, ни его детей.

А когда она улыбнулась Долли грустной, легкой улыбкой, блеснув перламутром точеных зубов, и изящным в своей простоте движением положила согнутую руку на плечо императора, а тот коснулся рукой в белой перчатке ее сказочно женственной талии, Долли в упоении продолжала смотреть на удаляющуюся в танце высокую фигуру Натальи Николаевны, ее чуть откинутую назад головку с приподнятой прической, перевитой жемчугом, черную-черную, отливающую таким же золотом, как и глаза.

Она танцевала с отличительной от других великосветских дам простотой и достоинством, как бы не придавая значения тому, что партнер-то ее — император, первый человек Русского государства.

Долли на своем веку перевидела немало светских красавиц — и в Петербурге и в других странах: кокетливых, заносчивых, самовлюбленных, поведением своим и каждым движением подчеркивающих свою красоту. Но скромность и молчаливая простота Натальи Николаевны поразили ее. Она как бы терпеливо несла нелегкий крест своей красоты, терновый венец своей прелести.

Дома после бала Наталья Николаевна спросила мужа:

— Тот, с кем ты разговаривал на лестнице, был один из убийц Павла Первого?

— Да, это Скарятин Яков Федорович. Его шарфом удушили императора.

— И великосветское общество принимает его? А император терпит его присутствие?

Пушкин обнял жену, ласково привлек ее к себе и, заглядывая в глаза, сказал:

— До чего же ты не светская дама, Наташа. Ну да со временем ты усвоишь нравы высшего света. Здесь терпят все, кроме правды. Здесь все на все закрыли глаза. Лица прикрыты масками. Здесь маскарад.

6

«Долли! Моя любимая! Моя единственная, поверь, еще никогда ни одна девчонка не будоражила мое сердце. Я говорю тебе все это первый раз в жизни, потому что тысячи километров разделяют теперь нас и ты не видишь моего лица, моих глаз…

Еще тогда, когда мы были мало знакомы, мне хотелось спросить тебя: „А ты станешь ждать меня, если я буду учиться в другом городе?“ Но конечно, тогда я не посмел. А теперь вот решился.

И как же все нелепо получилось! У тебя командировка, а я срочно уезжаю, потому что тяжело заболела мама. Мы с тобой даже не попрощались. Я был в отчаянии.

Но спросить хочу, должен спросить: будешь ли ты ждать меня? Ведь я люблю тебя, Долли, ты — особенная. Твое внимание ко мне, твоя дружба со мной мне показались не случайными. Мне показалось (прости, если ошибся), что я тебе не безразличен…

Как я живу? Скучаю по тебе. Мама, к счастью, поправилась. Экзамены выдержал. В военное училище поступил. Живу в общежитии. Выходные дни провожу дома. Друзья разъехались кто куда. Мне очень одиноко. С людьми я схожусь не просто. Окружают меня разные люди. И хорошие, и плохие. С одними хочется подружиться. Другим дать в морду. Пока не делаю ни того, ни другого. Присматриваюсь. Я напишу тебе подробнее, когда получу ответ на это письмо. Сгораю от желания узнать, принята ли ты. Ведь все как будто шло нормально.

Твой навсегда Григорий».

А через несколько дней он получил телеграмму:

«БУДУ ЖДАТЬ ТЧК ПРИНЯТА ТЧК ТВОЯ ДОЛЛИ».

И сразу трудности отступили. Возникла дружба со многими сверстниками. В морду хотелось дать только двоим. И жизнь казалась такой замечательной, такой прекрасной, обещающей огромную радость где-то там, в будущем.

И для Долли письмо Григория было необычайной радостью. Она перечитывала каждую строчку письма, переживала каждую мысль его. Не так испугала ее фраза о разных трудностях, как об окружении однолеток, среди которых есть такие, кому хочется дать в морду.

Нет, она решительно помешалась на той эпохе, в которой жила Долли Фикельмон, ее тезка. Та Долли была одна из близких друзей Пушкина. Она, ее муж, ее мать, сестра и еще многие из тех, кто бывал в доме Фикельмонов и Хитрово. В их общество Пушкин стремился. Салон Фикельмонов и Хитрово был для него самым приятным в Петербурге. Но многие посетители салона, наверное, как и Григорию его некоторые однокашники, были Пушкину непонятны.

А сейчас Долли хотелось забыть и Николая I, и Бенкендорфа, и Нессельроде, и Геккерена с Дантесом. Хотелось думать только о друзьях поэта.

На защиту Пушкина

Елизавете Михайловне не спалось. Среди ночи она встала, набросила капот, присела к секретеру и стала писать письмо Пушкину. Писала и плакала, сознавая, что никакие ее письма не удержат Пушкина от женитьбы на Гончаровой. Но все равно писала и ежедневно посылала их ему. И теперь он почти не отвечал на ее послания.

Она вспоминала одно из своих писем:

Когда я утоплю в слезах мою любовь к Вам, я тем не менее останусь все тем же существом — страстным, кротким и беззащитным, которое за Вас готово идти в огонь и в воду, потому что так я люблю даже тех, кого люблю немного.

Он не ответил и на это письмо. Но что же можно было ответить?

Наутро она пошла в комнату детей. Еще в коридоре она услышала веселый смех Елизалекс и рассудительный голосок Феликса, что-то объясняющего девочке. Грусть покинула ее, и она подумала: «Дом без детей — не дом».

Она нежно расцеловала внуков. Похвалила рисунок Феликса, бантик у куклы, завязанный Елизалекс. В это время вошла Долли.

— Доброе утро, маменька, — сказала она, присматриваясь к опухшим глазам матери. — Как спали?

— Доброе утро! — отозвалась Елизавета Михайловна. — Спала неплохо. — И отвела взгляд от всепонимающих глаз дочери.

У Долли в руках была «Северная пчела». В ней она с возмущением прочла статью о «совершенном падении» таланта Пушкина, резкие нападки на седьмую главу «Евгения Онегина».

Видно было, что Елизавета Михайловна в дурном расположении духа, и Долли не захотелось огорчать ее, отдавать ей газету. Но мать уже заметила ее и протянула руку:

— «Северная пчела»?

— Да. Я не смотрела еще, — решила Долли обмануть мать.

Но Елизавету Михайловну трудно было провести. По лицу дочери она поняла, что та прочла «Северную пчелу» и чем-то расстроена.

И Долли и Елизавета Михайловна давно возмущались двусмысленными похвалами «Евгения Онегина» в «Северной пчеле», язвительными намеками Булгарина. Обе не могли простить Булгарину его «Дмитрия Самозванца». Это произведение они не называли иначе как плагиат — неудачное заимствование у Пушкина.

«Опять, наверное, не могут оставить Пушкина в покое», — подумала Елизавета Михайловна. Но не выдала своего волнения, позавтракала в домашнем кругу, поговорила с дочерью, с зятем, затеяла недолгую игру с детьми. А потом уже ушла к себе, сказалась больной, велела горничной никого не допускать к себе.

Она прочла статью о Пушкине. Боль и горечь наполнили ее душу: опять злые нападки на поэта. Нет, она не даст его в обиду, сама выступит в защиту. Кому же, как не ей, Елизавете Михайловне, дочери великого полководца, спасшего Россию, должно было опровергнуть злую клевету, будто бы Пушкин не уважает народную память 1812 года?

Письмо Е. М. Хитрово

«Велико было мое изумление, сударь, когда я вдруг прочла в сегодняшнем 35-м номере „Северной пчелы“, что прелестная седьмая песнь „Онегина“ — это полное падение. Как бы Вам несомненно ни было неприятно напечатать в Вашей газете мою статью, полагаю, что Ваша беспристрастность обяжет Вас к этому. Друзья господина Пушкина будут, конечно, сетовать на меня за то, что я пытаюсь отразить эти новые выпады „Северной пчелы“. Многие меня уверяли, что его благородному характеру свойственно презирать все прямые и окольные нападки. Я знаю так же, что его блестящая литературная репутация слишком незыблема, чтобы ее что-либо могло поколебать.

Но что может помешать сказать правду мне, знающей господина Пушкина лишь по его сочинениям? Меня окружают светские люди, и причем люди, чуждые литературных споров и, следовательно, вполне беспристрастные, а потому меня чрезвычайно изумило то, о чем я прочла сегодня.

Еще вчера мои гости наперебой превозносили эту самую седьмую песнь. Восхищались гармоничностью стихов, описанием зимы, так волшебно изображенной, правдивостью характера Онегина, который считают списанным с натуры, характера Тани, который делается определенным (положительным), — и ее печалью, и тем, как упорно она отказывается доверить что-либо своим кузинам, и как твердо сохраняет в потаенных глубинах сердца драгоценную, хотя и мучительную привязанность, — все свидетельствует о том, что отныне участь ее решена. Ее приезд в Москву, размышления автора о Петровском замке были оценены как имеющие величайшее значение. И в самом деле, у какого русского не забьется сердце при чтении этих строк:

Но не пошла Москва моя

К нему с повинной головою.

Что до сатирической стороны, то ее нашли исполненной истины и прелести. Словом, если совершенный успех называть полным падением, то „Северная пчела“ совершенно права. Но когда в том же сегодняшнем номере этого листка я читаю такие же нападки на „Полтаву“ — поэму, читанную и перечитанную всеми, которую почитают одним из самых прекрасных творений нашего поэта, поэму, где каждый стих — это мысль, образ, совершенство, — невольно начинаешь думать, что издатель „Северной пчелы“ потешается над нами! Неужто пристрастие может заходить еще дальше?

Близкие друзья Александра Пушкина уверяют меня, что их никогда не удивляет красота его творений, которые являются только порождением его души. Один из них, весьма достойный молодой человек, не раз говаривал мне, что, если бы ему надо было доверить тайну или спросить совета, от которого зависела бы его жизнь, он без колебаний обратился бы к Александру Пушкину. Душа его, прибавил он, такая пламенная, такая чистая, что, если и есть в нем недостатки, они не могут ни на минуту затмить оную!

Санкт-Петербург, 22 марта (1830),

Садовая»

Елизавета Михайловна не вышла даже к обеду, и Долли, обеспокоенная поведением матери, пришла к ней и застала ее здоровой, бодрой, энергичной, склонившейся над бумагой. Она только махнула дочери рукой, дескать, не отвлекай меня, и вдогонку сказала ей:

— Вечером приготовься слушать мою защиту Александра Сергеевича.

После ужина она позвала к себе обеих дочерей и зятя.

Она читала горячо, увлеченно, очень медленно, чтобы слушатели прочувствовали каждое слово, бесконечно продуманное ею.

Письмо все одобрили. А Долли взволновало не так само письмо, как поступок матери. Она обняла Елизавету Михайловну и звонко поцеловала ее.

Две пародии

Митрополит Филарет, с которым Елизавета Михайловна была в большой дружбе, нередко приезжал к ней. Она знала, что ему по душе поговорить с глазу на глаз, посидеть, не торопясь, в ее гостиной, и обычно в часы его приезда визитерам отказывала.

Вот и сейчас сидит он в ее гостиной в черной рясе, на груди — большой золотой крест. От черного клобука, покрывающего голову, на плечи и на спину падает черная полупрозрачная ткань.

У Филарета бледное лицо, умный взгляд небольших карих глаз. Маленький рот плотно сжат, над губой усы с проседью. Кудрявая густая борода, тоже с проседью, спускается на грудь. Беспокойные руки то и дело поправляют то крест, то рясу, то выбивают какой-то ритм на столе, покрытом скатертью.

Елизавета Михайловна всегда с удовольствием проводит время с митрополитом Филаретом. На слово он остер. Живо интересуется мирской жизнью, много знает, начитан, владеет юмором.

— Ну что нового написал господин Пушкин? — осведомляется Филарет.

И Елизавета Михайловна на память читает ему:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучной жизни шум.

Филарет забирает бороду в горсть и осуждающе качает головой.

— Страсть и сомнения волнуют, — говорит он, — а все же томит тоска, и шум жизни однозвучен. Ничего, это от молодости! Это пройдет!

— Да, хорошее стихотворение, отец Филарет. Он же не монах, мирской человек! Вы вслушайтесь! — И она еще раз читает стихотворение.

— Я и не говорю, что плохое. Пушкин плохих стихов не пишет, — соглашается Филарет и чему-то улыбается.

А в это время горничная, которой приказано отказывать всем, кроме Пушкина, докладывает:

— Господин Пушкин.

Отец Филарет снова улыбается каким-то своим мыслям.

Появляется Пушкин, как всегда, быстро, шумно. Он целует руку Елизавете Михайловне, смиренно подходит под благословение к поднявшемуся отцу Филарету. Тот больше не садится и говорит хозяйке:

— Пойду я, Елизавета Михайловна, спасибо за хороший час, проведенный в вашем обществе.

Пушкин почтительно кланяется ему, а Елизавета Михайловна идет провожать гостя.

…Через некоторое время, когда Александр Сергеевич снова пришел к Елизавете Михайловне, она рассказала ему, как читала митрополиту Филарету его стихи и как потом он прислал послушника за текстом стихов. А затем вдруг в одно из своих посещений прочел Хитрово свою полемическую переделку этого стихотворения.

Елизавета Михайловна от души смеялась, рассказывая все это Пушкину. Очень уж развеселил ее митрополит, занявшимся литературным творчеством.

А Пушкин писал потом Елизавете Михайловне:

«Стихи христианина, русского епископа, в ответ на скептические куплеты! — это, право, большая удача».

Пушкин в долгу не остался. Митрополит Филарет вскоре прочел ответ поэта:

В часы забав иль праздной скуки,

Бывало, лире я моей

Вверял изнеженные звуки

Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой

Невольно звон я прерывал,

Когда твой голос величавый

Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных,

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты,

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе серафима

В священном ужасе поэт.

7

«Моя дорогая Долли!

Знаешь, о чем я думаю все последние дни? Мне, оказывается, не хватает женского общества. Не потому, что я привык, как ты говоришь, что чуть ли не все девчонки нашего класса бегали за мной. Не потому, что мне нравилось их кокетство и хотелось за кем-то ухаживать. Ты знаешь, что есть у меня только ты, Долли.

Нет, я просто считаю, что женское общество (я имею в виду таких, как ты) облагораживает нашего брата. А ведь так и Кутузов считал, который, живя вдали от семьи, всегда искал женского общества именно с этой точки зрения.

Знаешь, я тут поболел немного и пролежал неделю в госпитале. Так до сих пор вспоминаю эту неделю с приятным ощущением от разговоров с женщинами-врачами, от благородных забот медицинских сестер и совершенно материнского внимания уборщиц.

Милая, милая Долли. Если бы ты только знала, как я скучаю по тебе. Мне ведь не выпала радость, хотя бы только на прощание, на долгую разлуку поцеловать твои милые губы, прижать тебя к своему сердцу и с правом любимого тобой заглянуть в твои глаза.

Собрался писать тебе длинное письмо, и вот не получилось. Получил срочное задание.

Мысленно нежно целую тебя. Твой Григорий».

«Дорогой мой защитник Родины!

А я ведь горжусь тобой. И часто думаю: почему вы — мальчишки, окончив школу, идете охранять Родину, делаете такое великое патриотическое дело. А мы, девчонки, живем, не отдавая свои силы Родине. И давно думаю, Гриша, вот о чем.

У нас в больницах не хватает санитарок, в домах престарелых не хватает уборщиц, одиноким старикам, живущим дома, иной раз некому даже хлеба купить. Почему же нас после школы нельзя мобилизовать тоже, хотя бы на год, заниматься этим дефицитным трудом? Все думаю, кому бы высказать эту мысль. Написать в газету — не поместят. Обратиться в правительство — неловко как-то. А мысль-то здравая. Я чувствую это. Ну что случилось бы со мной, если бы после школы я год поработала санитаркой в больнице? Научилась бы трудиться, приобрела бы потерянное теперь многими чувство милосердия. А за работу дали бы мне характеристику, которая имела бы значение и для поступления в вуз. Что ты думаешь, Гриша, по этому поводу?

А насчет твоей тяги к женскому обществу, я скажу тебе (ты сейчас улыбнешься: опять Долли села на своего конька): Александр Сергеевич тоже стремился к женскому обществу и по всем данным в этой области имел свою точку зрения. В № 1 „Современника“ за 1836 г. была помещена статья без подписи „Императрица Мария“, в ней говорилось о необходимости расширить в России женское образование.

В статье „Отрывки из писем, мысли и замечания“ (1827 год) Пушкин иронизирует над „Магометом, решившим оспорить у дам существование души.“ Поэт пишет, что „во Франции, в земле, прославленной своею учтивостью, грамматика торжественно провозгласила мужской род благороднейшим“, что „даже люди, выдающие себя за усерднейших почитателей прекрасного пола, не предполагают в женщинах ума, равного нашему, и, приноравливаясь к слабости их понятия, издают ученые книжки для дам, как будто для детей“.

А в „Рославле“ (1831 г.) Пушкин писал:

„Нет сомнения, что русские женщины лучше образованны, более читают, более мыслят, нежели мужчины, занятые бог знает чем“.

Ты помнишь, Гриша, стихотворение Пушкина „Буря“? Не помнишь? Я сейчас его тебе процитирую:

Ты видел деву на скале

В одежде белой над волнами,

Когда, бушуя в бурной мгле,

Играло море с берегами,

Когда луч молний озарял

Ее всечасно блеском алым,

И ветер бился и летал

С ее летучим покрывалом?

Прекрасно море в бурной мгле

И небо в блесках без лазури;

Но верь мне: дева на скале

Прекрасней волн, небес и бури.

Женщину он объединяет с величественной, грозной стихией. Но она, женщина, прекраснее. Это самое изумительное создание природы.

Ну вот, а что касается судьбы, которая обездолила тебя, и не пришлось тебе даже на прощание поцеловать меня — это не беда. Все еще у нас впереди, Гриша!

Я, как и ты, приготовилась к длинному письму, а по телефону сообщили — просят немедленно быть в библиотеке.

Прощай пока.

Твоя Долли».

«Загородное болото»

Не очень нравилась Наталье Николаевне дача на Каменном острове, которую сняла она в 1836 году. Александр Сергеевич в это время был в Москве, и Наталья Николаевна сама заключила контракт с владельцем дачи Доливо-Добровольским.

Пушкины заняли два дома. Один — небольшой, с изящными колоннами, и другой — тяжелый, с неуклюже нахлобученным мезонином и балконами. Площадка, на которой стояли дома, заканчивалась деревянной стеной в семь сажен. Это сосед Стасов отгородился от строений Доливо-Добровольского.

Цена была сходной. И семейство Пушкиных в мае перебралось на дачу.

«Ты уж, вероятно, в своем загородном болоте, — писал Пушкин Наталье Николаевне. — Что-то дети мои и книги мои? Каково-то перевезли и перетащили тех и других?»

Перетащить тех и других было действительно нелегко. Наталья Николаевна была: на последнем месяце беременности. А поручить, без личного участия, «перетаскивать» детей и книги было не в ёе характере. Детей она оберегала, как в народе говорили, «пуще глаз своих», а к порядку в книгах и бережливому отношению к ним ее приучил Пушкин. Знала она душой, как дороги книги ее мужу. Но как бы ни было это трудно в ее положении, она «перетащила» и семью и книги в «загородное болото».

С балкона дачи был виден Елагин остров с цветущими зелеными садами, деревеньками, поэтично разбросанными в зелени полян по ту сторону Большой Невки. И это примиряло Наталью Николаевну с аляповатым фасадом дома.

В июне в Елагиноостровский дворец приехала семья императора. Из городских казарм перевели кавалергардский полк в Старую и Новую деревни, расположенные на другой стороне Большой Невки, напротив Елагина острова. Сразу стало шумно и людно.

В Каменноостровском театре, вблизи от дачи Пушкиных, открылись гастроли французского театра.

27 июня в Предтеченской церкви на Каменном острове крестили малютку Пушкину. В честь матери нарекли ее Натальей. Крестным отцом был Михаил Юрьевич Виельгорский, крестной матерью Екатерина Ивановна Загряжская.

Как-то вечером карета императрицы проезжала мимо дачи Пушкиных. Александр Сергеевич возвращался домой от Виельгорского. Императрица остановила карету, открыла дверцу, протянула руку, затянутую в белую перчатку, и, приветливо улыбаясь, осведомилась о здоровье Натальи Николаевны, поздравила с рождением дочери, посочувствовала Александру Сергеевичу по поводу смерти матери и пригласила Наталью Николаевну на бал в Красное село, Пушкин знал, что жене еще не до балов. Чувствовала себя она неважно и, как всякая любящая мать, не хотела оставлять ребенка на попечение няньки. Он решил не говорить жене о встрече с императрицей и ее приглашении.

Но Жуковский написал Наталье Николаевне:

«Разве Пушкин не читал письма моего? Я, кажется, ясно написал ему о нынешнем бале, почему он не зван и понежу Вам непременно надобно поехать. Императрица сама сказала мне, что не звала мужа Вашего, оттого, что он сам ей объявил, что носит траур и отпускает всюду жену одну».

— Ну как, Наташа, едем на бал? — спросила Екатерина сестру, когда та вышла из детской просто, по-домашнему причесанная, в юбке, краем подоткнутой за широкий пояс.

— О, господи! У меня каждую ночь балы! — кивнула Наталья Николаевна на детскую.

— Очень уж ты возишься с детьми. Нельзя же так не доверять нянькам!

Наталья Николаевна посмотрела на сестру, покачала головой.

— Вот будут у тебя, Катенька, свои дети, узнаешь, как можно доверять их чужим!

— Но ведь Александрина дома. Посмотрит.

— Вот только если Сашенька никуда не уйдет.

— Сашенька никуда не уйдет, — сказала Александра Николаевна, только что перешагнувшая порог комнаты. — И посмотрит за пушкинским выводком, а маменька может ехать на бал и блистать нарядами и красотой.

— Но Ташеньку нужно искупать, — опять засомневалась Наталья Николаевна. — В доме прохладно. Не простудить бы.

— Пожалуйста, иди и одевайся. Не простудим. Накормим. Уложим.

Наталья Николаевна поцеловала сестру в щеку.

— Спасибо, родная, тебе-то я полностью доверяю.

И Наталья Николаевна с Екатериной Николаевной, фрейлиной ее величества императрицы, поехали на дворцовый бал в честь окончания маневров кавалергардского полка.

Наталья Николаевна, еще не совсем оправившаяся после тяжелых родов, бледная и похудевшая, но прекрасная, как всегда, в скромном элегантном темно-вишневом платье, сразу же затмила всех петербургских красавиц. И как же хотелось многим из них отомстить ей за блестящую красоту! Чего только не шептали они одна другой о жене Пушкина! И тут, на удачу им, опять возле Натальи Николаевны появился Дантес. Пользуясь отсутствием мужа, он не отходил от нее весь вечер.

Ее же не покидала тревога за малютку. И как только появилась возможность уйти, она шепнула Екатерине, что пришлет за ней карету, а сама поедет домой.

Дантес увидел, что Наталья Николаевна уходит. Он бросился за ней, проводил до кареты и долгим поцелуем не отрывался от ее руки.

— Вы, Наталья Николаевна, стали еще прелестней, — сказал он. — Умоляю о встрече наедине. Я устал от общества вашей сестры.

Наталья Николаевна пожала плечами и ответила:

— Мне не до встреч, барон, меня ждут четверо маленьких родных детишек, и младшей всего два месяца…

— Ах, она носит ваше имя и, очевидно, так же прекрасна…

Наталья Николаевна ничего не ответила, захлопнула дверцу кареты и, откинувшись на спинку сиденья, подумала: «Что этот баловень женщин, непонятно почему усыновленный бароном Геккереном, может понимать в чувствах матери? „Так же прекрасна“! — Это в два-то месяца, когда еще только-только сошла с лица и тельца родовая краснота!»

И она засмеялась.

— Трогай! — негромко сказала кучеру. А душа ее и мысли были уже в маленькой детской, у колыбели Наташи.

Девица-кавалерист

Весной 1836 года Пушкин получил «Записки» девицы-кавалериста Надежды Андреевны Дуровой об Отечественной войне 1812 года. Дурова и сама беспредельно интересовала поэта, а «Записки» ее, написанные живо, хорошим слогом, понравились ему. Он решил поместить отрывки из «Записок» во втором номере «Современника», который вскоре должен был выйти в свет. Дуровой Пушкин предложил стать издателем ее «Записок».

Однажды вечером посыльный принес Пушкину на дачу письмо от Надежды Андреевны Дуровой, в котором она писала, что приехала в Петербург и остановилась в трактире Демута. Она просила Пушкина назначить время и место встречи.

Пушкин с посыльным ответил, что будет у нее завтра же, в половине первого пополудни.

Он приехал даже немного раньше — так хотелось ему поскорее увидеть «девицу-кавалериста», слух о которой в свое время прокатился по всей русской земле.

Надежда Андреевна встретила Пушкина в дверях. Она была в мужском костюме, со стрижеными волосами. Была она уже немолода. Густые черные брови, строго сведенные к переносью, придавали лицу не женскую серьезность. Кожу лица, очевидно, от рождения нежную, белую, испортила оспа; черты лица не привлекали миловидностью. Но блестящие умные глаза, глубоко перехватившие взгляд Пушкина, скрасили все ее недостатки. Что-то сохранилось в ней от «девицы-кавалериста»: то ли угловатость плеч, то ли нарочитая резкость движений, под которой когда-то, видимо, пыталась скрыть она врожденную женственность. А потом эти жесты и нарочито приподнятые плечи вошли в плоть и кровь.

«Да и неудивительно, — думал Пушкин. — Она с детства привыкла к походной жизни. Отец ее — гусарский ротмистр, воспитатель — гусар Астахов».

Пушкин и Надежда Андреевна сидели друг против друга. Он, незаметно разглядывая «девицу-кавалериста», от души похвалил ее «Записки». А сам все время думал об ее смелости, столь не свойственной женщинам, о безграничной любви к Отечеству, о том, как же она отличалась от всех женщин, не только русских, но и всех женщин мира. Перед ним сидела удивительная, ни с кем не сравнимая женщина. И он смотрел, смотрел на нее. И в душе преклонялся перед нею.

Но она привыкла выдерживать любые взгляды. Она горячо поблагодарила Пушкина за то, что он приехал. Встала, взяла с окна рукопись, при этом по-мужски, даже по-мальчишески ногой отодвинула стул.

Она снова села напротив поэта, подала ему рукопись и сказала:

— Я так счастлив, что вы согласились стать моим издателем…

После этой фразы Пушкин пришел в замешательство, но присущее ему чувство юмора внутренне успокоило его.

— Я немедленно отдам переписать ваши «Записки», сказал он, вставая. — Вы делаете мне честь, избирая меня своим издателем.

— Я вам так благодарен, — ответила Надежда Андреевна, тоже вставая и протягивая руку Пушкину.

Пушкин поклонился и поцеловал ее руку.

Она вспыхнула, отвела руку за спину и воскликнула:

— Ах, боже мой, я так давно отвык от этого!

В своем дневнике Надежда Андреевна писала:

«На лице Александра Сергеевича не показалось и тени усмешки, но полагаю, что дома он не принуждал себя и, рассказывая домашним обстоятельства первого свидания со мною, верно, смеялся от души над этим последним восклицанием».

В следующее свое посещение Дуровой Пушкин приветливо, по-мужски пожимая ее руку, сказал:

— Здравствуйте, Александр Андреевич, прочел с удовольствием вашу рукопись. Есть, правда, у меня кое-какие замечания. Вот и поговорим о них.

Пушкин высказывал свои соображения — дельные соображения многоопытного редактора и гениального писателя.

— Мне кажется, что озаглавлена она неудачно: «Своеручные записи русской амазонки, известной под именем Александрова». «Записки амазонки» — как-то слишком изысканно, манерно, напоминает немецкие романы. «Записки Н. А. Дуровой» — просто, искренне, благородно.

А Надежда Андреевна слушала поэта и становилась все мрачнее и мрачнее. Видно было, что ни в чем ее не убедил Пушкин.

Он заметил это и перевел разговор на другую тему:

— Думаю, что в этой комнате у Демута оставаться вам не следует. Неуютно здесь у вас.

Пушкин оглядел комнату, более чем скромную, с низким потолком, изношенной мебелью.

— Но что же делать? — вдруг заносчиво сказала Надежда Андреевна. — Я надеялся сразу же по приезде получить от «Современника» тысячу рублей.

— Александр Андреевич, — спокойно ответил Пушкин, — у нас свои порядки. Платежи производятся после появления журнала в свет. Но если уж так нужны вам деньги — пятьсот рублей я вам выплачу в следующую встречу.

— И когда же будет эта встреча?

— Пусть будет завтра, — сказал Пушкин. — Приглашаю вас к себе на дачу отобедать. Я приеду за вами.

Обед подали ровно в пять часов. Из хозяев были: Пушкин, тетушка Гончаровых — Наталья Ивановна Загряжская, сестры Натальи Николаевны — Александра и Екатерина. Наталья Николаевна после родов еще не выходила к гостям.

Из гостей, кроме Дуровой, был друг Пушкина Плетнев.

В семье Пушкиных Дурову дожидались с нетерпением. С огромным интересом, но осторожно приглядывались к ней. Пушкин рассказывал дома о своих встречах с «девицей-кавалеристом», и женщины не знали, как обращаться к гостье. Предпочитали избегать имени и рода.

А Плетнев сразу же, как давнего знакомого, назвал ее Александром Андреевичем, перевел разговор на времена Отечественной войны, и Дурова, вначале молчаливая и даже чуть угрюмая, оживилась, тогда и женщины забросали ее вопросами.

— Слухи о вас жили в нашей Калуге и в нашем родовом Полотняном заводе, — сказала Александра Николаевна, — и когда я была еще девочкой-подростком, то мечтала, как вы, убежать на войну. Но Отечественной войны уже не было. Да и не было во мне той силы воли и храбрости, которая нужна для такого подвига. Сколько же времени вы прослужили в кавалерии?

— Немало, — ответила Надежда Андреевна, — сначала рядовым, позднее ротмистром. И теперь штаб-ротмистр в отставке.

— Как же вы ушли из дома? — с жаром продолжала расспрашивать Александра Николаевна. — Как решились сделать такой необычный для женщины шаг?

— Как пришла вам в голову эта мысль? — добавил Плетнев.

— Страшная ошибка, что я родился женщиной, — задумчиво сказала Надежда Андреевна и, тряхнув головой с коротко остриженными волосами, словно сбросив это раздумье, продолжила: — Я с детства любил по-мужски скакать на коне и носить одежду воина. Почти ребенком усмирил горячего коня Алкида, на котором другие ездить боялись. Он и был со мной в боях, мой верный конь. Мой дорогой друг. Как плакал я, когда он погиб, этой печалью своей чуть не выдал себя. Уйти в русскую армию было моею мечтой с детства.

В семье Пушкиных знали то, о чем никогда не рассказывала Дурова: ее в восемнадцать лет родители выдали замуж. У нее был сын. Она бросила мужа и сына. Видимо, не наградила природа эту женщину чувством материнства и не отпустила ей никаких женских способностей и привязанностей. Она ушла от мужа снова к родителям для того, чтобы покинуть и их.

— Ушел на рассвете, когда все спали. В день своего рождения. Обрезал локоны. Переоделся в казачий униформ. Взял саблю отца, которой играл в детстве. На берегу реки оставил свою женскую одежду для того, чтобы родители могли сказать знакомым, что я утонул. А то что отец поймет, куда я исчез, — не сомневался. Ушел без сожаления. Без колебаний. Ушел безвозвратно, — сказала Надежда Андреевна. Но голос ей чуть-чуть изменил в это мгновение и предательски увлажнились глаза, может быть, не от воспоминаний о том как трудно было расстаться с родными, может быть, больно было вспомнить неповторимую юность и то отважное свершение.

Она на секунду опустила голову, смяла в руке салфетку, затем отбросила ее и, распрямив плечи, подняла голову, сказала:

— А! Что вспоминать тот день! Он слишком далек. И уже давно потерял свое значение.

Она перевела разговор на другую тему.

— Очень жаль, что я не увидел Наталью Николаевну, говорят, что она необыкновенно прекрасна.

— И все же кто первый разгадал, что вы женщина? — не мог угомониться Плетнев.

— Выдал меня дядя моего отца. Умерла мать. Отец остался с двумя детьми. Дядя обратился к императору Александру Первому. Тот вызвал меня к себе. И я упросил его не лишать меня единственной радости жизни — служить в русской армии. Мне было разрешено. Меня наградили солдатским Георгиевским крестом, и под именем корнета Александрова я был определен в Мариупольский гусарский полк. — Она помолчала немного и обратилась к Екатерине: — Вы приехали в гости к сестре из Полотняного завода в честь рождения племянницы?

Дурова приглядывалась к роскошным волосам Екатерины, уложенным крупными завитками, к ее огромным, может, этим даже чуть портившим ее внешность, но все же красивым, блестящим глазам, к ее открытой шее, украшенной золотым католическим крестом на нитке жемчуга.

— Нет, мы с Александриной, — кивнула она на сестру, — с тридцать четвертого года живем в Петербурге.

— Нас приютили Пушкины, — засмеялась Александра Николаевна.

А Наталье Ивановне, тетушке, не понравилась реплика Александрины. Она неодобрительно взглянула на племянницу и отвела глаза. Ее пышные светлые букли, оттеняющие нарумяненные широкие щеки, не очень шли к ее волевому лицу. Была она, как всегда, нарядна, в светлом платье в оборочках, полнившем ее далеко не стройную фигуру.

— Скучаю иногда, — вдруг сердечно и грустно сказала Александра Николаевна, и Пушкин внимательно поглядел на нее. — Порой так хочется пройтись по красным пескам нашего Полотняного заводского парка. Стать той, какой была там…

— Верю, — сказала Дурова. — Но что прошло, того не вернуть.

— Не вернуть… — вздохнула Александра Николаевна.

«Девица-кавалерист» про себя отметила, что Александра Николаевна, быть может, менее миловидна, чем ее сестра, но лицо ее волевое, серьезное, неулыбчивое, глаза умные. Было в ней что-то необычное. Она как бы критически вглядывалась во все окружающее. На нее хотелось смотреть.

Пушкин сообщил Хитрово о приезде Дуровой в Петербург. И ей немедленно захотелось встретиться с прославленной героиней Отечественной войны, о которой так много слышала она от отца. Елизавета Михайловна попросила Александра Сергеевича привезти ее на дачу к Фикельмонам.

И вот они вчетвером сидят в беседке: Пушкин, Надежда Андреевна, Елизавета Михайловна и Долли.

День жаркий и ясный, но в беседке прохладно от тенистых лип, окруживших легкое строение.

Елизавета Михайловна, увидев Дурову, растрогалась до слез, расцеловала ее. Ведь прошлое этой удивительной женщины в какой-то мере было связано с ее незабвенным отцом.

Они вспоминали, вспоминали… Перебивали друг друга.

— Я помню первую встречу с вашим батюшкой, — увлеченно рассказывала Дурова. — Он встретил меня ласково. А я в страшном волнении высказал ему свою заветную мечту — быть его ординарцем. И он оставил меня у себя, но вскоре отослал ненадолго домой, чтобы подлечиться от контузии от ядра, которую я получил в сражении под Бородином. Я мечтал, возвращаясь обратно, увезти с собой брата. Но отец не хотел отпускать сына раньше лета. Тогда я написал письмо Кутузову и получил ответ, написанный рукою вашего мужа Хитрово. Батюшка мой хорошо знал руку Хитрово, поскольку одно время переписывался с ним. Михаил Илларионович разрешил мне дождаться лета и приехать вместе с братом.

— И это письмо сохранилось у вас? — с волнением спросила Елизавета Михайловна.

— Я сжег письмо. Батюшка слишком часто показывал его знакомым. Мне это не нравилось.

Пушкин и Долли молча слушали этот разговор.

Пушкин думал о том, что ему посчастливилось быть знакомым со всеми этими женщинами, такими отличными друг от друга и такими необыкновенными.

Надежда Андреевна с ее поразительным прошлым, неуравновешенным характером, пожалуй, даже с некоторым самодурством; Елизавета Михайловна, беззаветно отдавшая свое сердце Пушкину, женщина передовых взглядов, горячо интересующаяся всем, что происходит вокруг, делающая добро всем, кто нуждается в этом; Дарья Федоровна — красавица, женщина с мужским умом, «Сивилла Флорентийская», владеющая еще не понятным даром предвидеть будущее. Ее мнение, так же как мнение Елизаветы Михайловны о своих стихах, он ценит больше, чем чье бы то ни было.

И он вспомнил еще одну не присутствующую здесь женщину — свою мадонну. Она частица его. Его счастье. В ней все то, что ему надо иметь возле себя: скромная, немногословная мудрость, покой, горячая привязанность к нему, к его детям, женственность, жертвенность во всем. Уверенность, глубокая убежденность, что он — Пушкин — гордость русской земли.

Он представил ее с малюткой Ташенькой на руках, умиротворенную, счастливую и прекрасную. И тут же в его воображении представилась она и в костюме амазонки: гнедой конь мчал отчаянную всадницу куда-то на край света. А вот она склонилась над шахматной доской, и морщинка раздумья легла меж сведенных бровей, а улыбка, мимолетно брошенная партнеру, говорила с торжеством и упрямством: «Все равно, как и обычно, обыграю я». И снова в воображении — его Наташа, в строгом платье, с рукописью в руках, садится в карету. Серьезная, озабоченная, едет она по делам «Современника», его дорогая помощница во всем.

— Как же прекрасны наши русские женщины! — вдруг говорит Пушкин, горящими от счастья глазами оглядывая присутствующих.

Все смотрят на него с недоумением. А Долли смеется:

— Надеюсь, что вы не только сейчас поняли это, Александр Сергеевич!

— Я всегда так думал.

В беседку приносят легкий завтрак. Все придвигаются к круглому столу.

Долли, улыбаясь, говорит Надежде Андреевне о том, что вот-вот выйдет «Современник» и с каким удовольствием все будут читать отрывки из «Записок» Дуровой.

Надежда Андреевна, выслушав ее, вдруг обратилась к Пушкину:

— Я хочу предложить вам, Александр Сергеевич, изъять из журнала мои «Записки».

Пушкин был изумлен.

— Как — изъять, Александр Андреевич? Ведь они уже отпечатаны.

— Но мне не нравится, что вы в предисловии назвали меня настоящим именем, — я предпочитаю называться корнетом Александровым.

Долли и Елизавета Михайловна принялись уговаривать Дурову, но она и слушать ничего не хотела.

Тогда Пушкин нахмурился и, сердито хлопнув по столу рукой, так что задребезжала посуда, обратился к Дуровой:

— Я уже сказал вам, Александр Андреевич, что журнал отпечатан. Изымать из него что-либо поздно.

Она так же, как Пушкин, сердито сдвинула брови, по-мужски хлопнула рукой по столу и сказала с сердцем:

— Черт возьми! Прозевал, значит!

И, несмотря на то неприятное положение, в которое Дурова ставила Пушкина, он не мог не улыбнуться. Дамы тоже с трудом прятали улыбки.

— А потом, — продолжала Дурова, — я не могу терпеть такой медлительности в издании «Записок» отдельной книгой. Или действуйте безотлагательно, или верните их мне обратно.

Пушкин попробовал было объяснить Дуровой условия издательского дела, где спешить невозможно. Но она и слушать не хотела.

— Впрочем, — сказал Пушкин, — здесь не место обсуждать эти дела. Мы с вами пришли в гости. Дарье Федоровне и Елизавете Михайловне вряд ли это интересно. Я на днях приеду к вам, и мы поговорим обо всем.

Через несколько дней Пушкин получил письмо от Дуровой:

«…Пришлите мне мои листочки, Александр Сергеевич, их надобно сжечь, так я желал бы иметь это удовольствие поскорее».

И Пушкин с сожалением возвратил ей рукопись.

В своем дневнике позднее Дурова писала:

«Так-то я имела глупость лишить свои записки блистательнейшего их украшения… их высшей славы — имени бессмертного поэта! Последняя ли уже это глупость? Должно быть, последняя, потому что она уже самая крупная».

8

Шестого июня, в день рождения Пушкина, Долли готовила в библиотеке Пушкинский вечер. Ей очень хотелось пригласить на встречу с читателями известного пушкиниста. Сознавая всю несбыточность своего желания, она все же рискнула позвонить по телефону и попросить его об этом. Он ничего определенного не ответил, но назначил ей встречу.

Уже в десятом часу вечера, не без колебаний, позвонила она в его квартиру. И когда услышала донесшийся из прихожей звонок, подумала: «Это же наглость — беспокоить такого человека».

Ей открыл сам ученый, старый, очень румяный, с седыми пушистыми волосами, ровненьким рядком окружавшими лысину. Умные, совсем молодые глаза дружелюбно взглянули на девушку.

— Проходите, пожалуйста, проходите! — И зашагал в кабинет, шлепая большими клетчатыми домашними туфлями.

Долли пошла за ним.

Он сел за письменный стол, словно приготовился к длительному ученому разговору, указал ей на кресло напротив. Она присела на самый краешек, и ей так захотелось сейчас же провалиться сквозь землю.

— Ваше имя и отчество, милая?

Еще этого не хватало! Долли покраснела до корней волос.

— Дарья Федоровна.

— Фикельмон? — улыбаясь, спросил пушкинист.

— Кутузова, — чуть слышно ответила Долли.

— Все же Кутузова! Это великолепно! — искренне восхитился пушкинист. — Пушкинский вечер будет проводить Дарья Федоровна Кутузова. Как же могу я не приехать?

— Нет, в самом деле, вы приедете? — поднялась Долли и чуть не расплакалась от радости.

И он действительно приехал в районную библиотеку выступить перед обычными читателями, от которых ломился небольшой читальный зал.

Он вошел в зал так же спокойно, как, вероятно, входил ежедневно в свой кабинет, чтобы сесть за стол с разложенными на нем книгами и рукописями и углубиться в них.

Серый костюм ему был к лицу, к светлым умным глазам, скрадывал старческую сутулость, которую подметила Долли еще в первую встречу, тогда на нем была домашняя куртка.

Долли придумала несколько необычно украсить ту часть читального зала, где находилась воображаемая сцена. Вверху был повешен большой портрет Пушкина, а снизу стены украшали полуметровые листы бумаги в рамках со стихами о Пушкине его современников-поэтов. Стихи были написаны крупными цветными буквами.

Н. И. Гнедич:

Пушкин, Протей

Гибким твоим языком и волшебством твоих песнопений!

Уши закрой от похвал и сравнений

Добрых друзей;

Пой, как поешь ты, родной соловей!

Байрона гений иль Гете, Шекспира —

Гений их неба, их нравов, их стран —

Ты же, постигнувший таинства русского духа и мира,

Пой нам по-своему, русский Боян!

Небом родным вдохновенный,

Будь на Руси ты певец несравненный.

Ф. И. Тютчев:

Вражду твою пусть Тот рассудит,

Кто слышит пролитую кровь…

Тебя ж, как первую любовь,

России сердце не забудет!..

А. И. Полежаев:

Эпоха! Год неблагодарный!

Россия, плачь! Лишилась ты

Одной прекрасной лучезарной,

Одной брильянтовой звезды!

К. Кюхельбекер:

А я один средь чуждых мне людей,

Стою в ночи, беспомощный и хилый,

Над, страшной всех надежд моих могилой,

Над мрачным гробом всех моих друзей.

В тот гроб бездонный, молнией сраженный,

Последний пал родимый мне поэт…

И вот опять Лицея день священный;

Но уж и Пушкина меж вами нет!

М. Ю. Лермонтов:

Погиб Поэт! — невольник чести —

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!..

Ученый одобрительно кивнул. Знакомые ему поэтические высказывания современников Пушкина были здесь весьма к месту.

Долли это заметила, и не покидавшая ее тревога за эту встречу стала чуточку меньше.

— Сколько же ему лет? — спросила у Долли сидящая возле стола старушка в допотопной шляпе и с костылями в руках.

— Кажется, около девяноста, — шепотом — ответила Долли.

— Батюшки светы! А какой орел! — изумилась старушка, с восторгом провожая взглядом ученого.

«А что она скажет, когда послушает его?» — подумала Долли и усмехнулась.

Председательствовала заведующая библиотекой — женщина средних лет, ее черные вьющиеся волосы с обесцвеченной под седину прядью были зачесаны кверху. Черное платье облегало стройную фигуру. Заметно волнуясь, она представила ученого. Долгие аплодисменты не давали ему говорить. Наконец они стихли. В зале установилась тишина, и молодо зазвучал спокойный; негромкий, проникновенный голос:

— Только теперь, когда творчество Пушкина стало подлинным достоянием народа, он предстал перед читателями во весь свой необъятный рост великого народного поэта.

Тишина в зале была необычайная. Казалось, собравшиеся боялись дышать и осторожно переводили дух, чтобы не помешать ученому.

А тот говорил, негромко, горячо, убедительно. И казалось, в эти мгновения груз лет покинул его, плечи распрямились, глаза горели, руки молодо, энергично жестикулировали.

Он коснулся детства поэта, рассказал о Лицее, о двукратной ссылке, цитируя на память и стихи, и поэмы, и прозу Пушкина. Он рассказал о женитьбе поэта. О той ярости, которая охватила его от «милости» императора, произведшего его в камер-юнкеры. И еще более от того, когда он узнал, что письма его к жене, адресованные ей одной, просматриваются полицией, а один отрывок письма даже доставлен императору. Ученый прочел этот отрывок:

«Письмо твое послал я тетке, а сам к ней не отнес, потому что рапортуюсь больным и боюсь царя встретить. Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди, и мне, вероятно, его не видеть. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфиродным своим тезкой, с моим тезкой я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет». [7]

Ученый рассказал о злейших врагах Пушкина: Уварове — министре просвещения и президенте Академии наук; его подчиненном Дондукове-Корсакове, министре иностранных дел Нессельроде с его супругой; шефе жандармов Бенкендорфе, Булгарине, Идалии Полетике; Дантесе с Геккереном и, конечно, о государе.

— Жестокая цензура, вмешательство в личную жизнь, трудное материальное положение, бесконечные анонимные письма — все это мешало поэту творить, мешало семейному счастью.

Ученый некоторое время помолчал и сказал горько:

— Пушкин трагически и безвременно ушел из жизни. Да, он погиб на дуэли, защищая честь семьи, честь жены, свою честь. Но к этому надо добавить главное: смерть Пушкина — это политическая расправа с неугодным правительству поэтом, точно такая же расправа, как и с Лермонтовым.

Он опять помолчал и, доверительно обращаясь к слушателям, сказал:

— Я хочу предвосхитить неизбежные ваши вопросы. Речь о Наталье Николаевне. «Пора, — как сказал один из ученых наших, — закрыть затянувшееся почти на полтора столетия „обвинительное дело“ против жены поэта». Она была первой красавицей великосветского Петербурга. Пушкин дорожил ее молодостью, красотой, блеском в обществе. Но дороже всего ему было то простое человеческое счастье, которое она давала ему и которое Пушкину было так необходимо. Нельзя же забывать, что гений Пушкина перешагнул свой век и ушел в век грядущий. Великого русского поэта нужно было уберечь от того страшного одиночества, которое преследовало его. Наталья Николаевна не была виновата в смерти поэта. Она, как и он, была, жертвой страшных, изощренных интриг. Десятого февраля Вяземский писал Булгакову А. Я. (почт-директору):

«…Адские сети, адские козни были устроены против, Пушкина и его жены. Раскроет ли время их вполне или нет — неизвестно. Но довольно и того, что мы уже знаем. Супружеское счастье и согласие Пушкиных было целью развратнейших и коварнейших покушений двух людей, готовых на все, чтобы опозорить Пушкину».

Вяземский писал Смирновой-Россет, приятельнице Пушкина:

«Проклятые письма, проклятые сплетни приходили к нему со всех сторон… Горько его оплакивать, но горько так же и знать, что светское общество (или по крайней мере некоторые, члены оного) не только терзало его сердце своим недоброжелательством, когда он был жив, но и озлоблялось против его трупа.

Только о Наталье Николаевне, о ее будущем были последние мысли Пушкина. Думаю, что тот, кто против Натальи Николаевны, тот против Пушкина — нашего национального гения!»

Он отступил от стола на шаг и опустил руки, которыми, во время выступления энергично жестикулировал, подчеркивая страстность мыслей и слов.

Слушатели некоторое время молчали, сохраняя ту же глубокую тишину, которую боялись нарушить не только словом, но и дыханием. Затем разразились громкими аплодисментами.

Вскочил молодой человек с девически длинными волосами, в черной кожаной куртке.

И не успела заведующая библиотекой дать ему слово, как он заговорил взволнованно, громко, резко рассекая воздух ребром ладони.

— Не понимаю я, дорогие товарищи, одного: вроде бы и любил Пушкин свою невесту и долго добивался ее руки, а Кривцову, с которым дружил во время ссылки, пишет, что женится без упоения, без ребяческого очарования…

Молодой человек замолчал, но не сел. Стоя, ожидал ответа.

Ученый снова приблизился к столу и заговорил по-прежнему проникновенно и негромко:

— И дальше он писал:

«Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностью».

Помолвка Пушкина с Гончаровой вызвала различные толки. Кто жалел невесту, предсказывая неудачный брак. Некоторые жалели Пушкина. Его приятельница Хитрово писала ему:

«…Я всегда считала, что гению придает силы лишь полная независимость, и развитию его способствует ряд несчастий, что полное счастье, прочное, продолжительное и, в конце концов, довольно однообразное, убивает способности, прибавляет жиру и превращает скорее в человека средней руки, чем в великого поэта!»

Свет судил и рядил, копался в интимных чувствах Пушкина. А он не хотел этого. Думаю, что письмами своими он стремился скрыть от посторонних истинные чувства свои, отмахнуться от желания копаться в его душе. Разве не ясно, что невесту свою он любил беспредельно? Вот что писал он:

«Участь моя решена. Я женюсь. Та, которую любил, я целые два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством — боже мой — она… почти моя. Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей».

— Разрешите! — сказала белокурая красавица средних лет и чуть шагнула от стула, на котором сидела, очевидно, для того, чтобы всем стал виден ее коричневый бархатный комбинезон, отделанный белым кружевным воротником и кружевными манжетами. Она изящно отставила ножку в коричневом сапоге на десятисантиметровой шпильке (и как она только держалась на таких каблуках!) и сказала капризным голосом:

— А правда ли, что Наталья Николаевна была любовницей царя? А затем Дантеса?

Она села, прищурившись, обвела присутствующих взглядом красивых зеленоватых глаз и стала ждать ответ.

— Неправда! — почти грозно сказал ученый. — И нацелил указательный палец в сторону читательницы, задавшей этот вопрос. — Царь действительно, по всем данным, был неравнодушен к Наталье Николаевне. Пушкин по этому поводу полушутливо писал жене:

«И про тебя, душа моя, идут кой-какие толки… Видно, что ты кого-то довела до такого отчаяния своим кокетством и жестокостью, что он завел себе гарем из театральных воспитанниц».

Не была Наталья Николаевна любовницей царя, не была и любовницей Дантеса! А враги Пушкина как раз на этом и пытались подорвать его душевный покой. Известно было, что те женщины, на которых падал выбор царя, считали это величайшей честью и благом для себя, для карьеры мужей и отцов. Но Наталья Николаевна была не из тех.

4 ноября 1836 года поэт получил пасквильный «диплом Светлейшего ордена рогоносцев». Он один своим гениальным провидением понял, что в этом «дипломе» был намек на связь его жены с Николаем I, понял, что написан был этот «диплом» для того, чтобы отвлечь его внимание от ухаживания Дантеса за Натальей Николаевной, натравить его на царя и тем самым погубить. Пушкин вызвал Дантеса на дуэль. Чтобы избежать дуэли, Дантес женился на сестре Натальи Николаевны — Екатерине. Но это не остановило Пушкина. Он написал оскорбительное письмо Геккерену — приемному отцу Дантеса, назвав его сводником. И Дантес вынужден был вызвать Пушкина на дуэль. Наталья Николаевна была верна Пушкину. В ней великий поэт любил черты своей Татьяны из «Евгения Онегина». Любил душу своей мадонны более ее прекрасного лица…

Белокурая красавица выслушала ученого, недоверчиво приподняв брови, вздохнула, как бы сожалея, что Наталья Николаевна оказалась не великосветской львицей, а простушкой Татьяной. И, повесив на плечо коричневую сумочку на длинном ремешке, демонстративно направилась к дверям, в тишине зала бестактно постукивая каблучками.

Долли, проводив ее взглядом, подумала: «Вот так и красавицы великосветского Петербурга хотели очернить Наталью Николаевну, а воинствующие обыватели — Пушкина».

— Если Наталья Николаевна очень переживала смерть Пушкина, почему же она снова вышла замуж? — спросила девочка в школьной форме, видимо девятиклассница.

Что могла эта девочка знать о жизни? Что могла она знать о том, что и горе притупляется со временем? Она прожила так мало. И с горем, наверное, еще не встречалась. Она не вступила еще в большую жизнь, полную противоречий, радостей и огорчений.

Ученый, видимо, так и подумал, прежде чем отвечать на ее вопрос.

— Наталья Николаевна очень тяжело пережила смерть Пушкина. Долли Фикельмон, приятельница Пушкина, писала тогда:

«Несчастную жену с большим трудом спасли от безумия, в которое ее, казалось, неудержимо влекло мрачное и глубокое отчаяние».

Умирая, Пушкин говорил ей, чтобы она уехала с детьми в деревню, два года носила траур по нему, а затем выходила замуж, но только за порядочного человека. Но она не выходила замуж не два года, а семь лет. Это при ее-то красоте! И, будучи женою Ланского, Наталья Николаевна на всю жизнь сохранила в сердце своем любовь к Пушкину, священную память о нем. Каждую пятницу — черный день смерти Пушкина — она постилась. А в канун и в день годовщины его смерти никогда не выходила из дома. Она даже сумела сделать так, что и Ланской почитал Пушкина. Клевета великосветского общества преследовала Пушкина с семьей, унижая их достоинство и при жизни и после смерти. И этой клевете зачастую верили даже ученые.

— Можно спросить? — по-школьному подняв руку, сказал пожилой мужчина.

Он стоял у двери, прислонясь к стене. Видимо, ему не хватило места. Стулья со всего здания перенесли в читальный зал и они были все заняты.

— Пожалуйста, — предоставила ему слово заведующая библиотекой и объявила: — Народный учитель товарищ Глухарев, активный читатель нашей библиотеки.

Глухарев наспех пригладил волосы, откашлялся и сказал:

— Я слышал о том, что есть письма Вяземского, написанные сразу же после смерти поэта графине Мусиной-Пушкиной. И якобы он в этих письмах считает, что одна из главных ролей в убийстве Пушкина принадлежит «красному морю» и особенно одному, «самому красному». Я хотел спросить, действительно ли есть такие письма и известно ли пушкиноведению, кто это «красное море» и кто этот «самый красный»?

Ученый одобрительно поглядел на учителя и ответил:

— Такие письма есть. Думаю, что под «красным морем» Вяземский подразумевает кружок кавалергардов, группировавшийся вокруг императрицы Александры Федоровны. Как известно, кавалергарды носили красные мундиры. «Мать всего красного» — так называл императрицу в письмах Вяземский. Она была шефом «ея императорского величества кавалергардского полка». На парадах она объезжала свой полк на белом коне, в красном кавалергардском мундире. «Самый же красный» — это князь Александр Васильевич Трубецкой, любовник императрицы, выполнявший довольно грязную роль в преследовании Пушкина.

Вопросы продолжались бы бесконечно, но, оберегая дорогого гостя, заведующая библиотекой объявила встречу законченной.

Когда ученый покидал зал, седая старушка в причудливой шляпке, с проворством перебирая костылями, приблизилась к нему и спросила:

— А где Пушкин написал свой вещий «Памятник»?

— В последнее свое лето, на даче, на Каменном острове.

«Душа в заветной лире мой прах переживет»

…Наталья Николаевна, ночью разглядев полоску света, выползающую из-под закрытой двери, поднялась с постели и, неслышно ступая босыми ногами, пошла к кабинету Пушкина. Дверь была приоткрыта. Пушкин сидел за столом. В правой руке он держал перо и грыз его. Левой наматывал на палец прядь взлохмаченных волос. Они теперь уже не вились так буйно, как шесть лет назад… Глаза были устремлены… нет, не в какую-то точку на стене — это почувствовала Наталья Николаевна, — они были устремлены в будущее.

Холодок пробежал по телу Натальи Николаевны от этого пронизывающего всевидящего взгляда. Она так же неслышно ушла в спальню, легла, но уснуть не могла: душой, умом видела глаза Пушкина. Спать было невозможно.

А рано утром он, веселый, ворвался в спальню, сел на кровать, закутал Наталью Николаевну одеялом до подбородка, вышел на середину комнаты, вскинул вверх руку и сказал:

— Слушай, Наташа.

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,

К нему не зарастет народная тропа,

Вознесся выше он главою непокорной

Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире

Мой прах переживет и тленья убежит…

Он читал, а Наталья Николаевна, сбросив одеяло, сначала села, потом встала. Ее знобило так же, как ночью, когда она увидела его глаза.

Он кончил читать, засмеялся счастливым звонким смехом, прижал жену к груди, поцеловал поочередно в оба глаза и, бросив на ходу:

— К Хитрово! — выбежал из комнаты.

…Он появился у Хитрово в неположенное время. Слишком рано. Но Пушкина было приказано принимать всегда.

Он прошел в гостиную и долго ждал, пока Елизавета Михайловна занималась туалетом. Нетерпеливо шагал по паркету, заложив за спину руки, и начинал уже сердиться, когда, шурша юбками, вошла взволнованная его ранним появлением хозяйка. Она направилась было к нему, но Пушкин рукой остановил ее у двери и, стоя посередине комнаты, начал:

— Я памятник себе воздвиг нерукотворный…

Уже на фразе: «Нет, весь я не умру» — Елизавета Михайловна закрыла лицо платочком, и плечи ее стали вздрагивать от рыданий.

— Александр Сергеевич, это… это гениально. Я сейчас позову Долли.

Она почти выбежала из комнаты, чтобы прийти в себя, привести в порядок заплаканное лицо и отдать приказание горничной пригласить Дарью Федоровну.

Еще раз пришлось Пушкину ждать, пока Дарья Федоровна занималась туалетом, чтобы выйти к неожиданному раннему гостю. Она торопилась, недоумевая, что же произошло.

И когда она появилась в гостиной, прекрасная, приветливая, Пушкину, как всегда в обществе этих женщин, стало тепло и светло на сердце.

— Долли, — сказала мать, — Пушкин написал… — И она снова достала из-за пазухи платочек и закрыла лицо.

— Что случилось, Александр Сергеевич? — взволнованно спросила Долли.

Пушкин засмеялся звонким, счастливым смехом, вскочил, крутанулся по-мальчишечьи на каблуке.

— Ничего особенного. Я читал свое новое стихотворение Елизавете Михайловне. А теперь хочу повторить вам.

Долли села в кресло.

— Я слушаю вас, Александр Сергеевич.

И он снова прочел «Памятник».

Долли долго молчала. Видно было, что она до крайности взволнована. Но жена посла привыкла владеть собой. Затем она улыбнулась и сказала:

— Скромности особой в вас нет, Пушкин, но это действительно гениально. Я понимаю, почему плачет мама. И многие будут плакать от восторга над этими стихами и теперь и позже, когда душа ваша «в заветной лире ваш прах переживет». Спасибо, что позвали меня. Я этого никогда не забуду. Спасибо вам, Пушкин, за то, что мы с мамой первыми услышали эти строки.

— Нет, первой была Наташа.

— Ну, это естественно. Спасибо, Пушкин, что вы есть на свете. Спасибо, что вы наш друг. Великий друг наш.

И Долли встала, подошла к Пушкину, поклонилась ему и чуть присела, как это она делала перед императорской четой. А вздрагивающие плечи Елизаветы Михайловны выдали молчаливые усилившиеся рыдания.

Пушкин в волнении бросился целовать руки женщинам и потом стремительно скрылся в дверях.

9

«Благодарю тебя, дорогой мой друг, за рассказ о Пушкинском вечере в вашей библиотеке. Верю в твое волнение, в твою радость, моя необыкновенная Долли.

Ты спрашиваешь, хорошая ли у нас здесь библиотека. Хорошая. Но занятия отнимают так много времени, что читать книги, не связанные с учебной программой, почти не приходится. А вот работники в нашей библиотеке такие же замечательные, как и у вас. Я с детства уважал больше всего две профессии: педагогическую и медицинскую. А теперь к этим профессиям еще присоединяю библиотекарей. Мне они напоминают работников Пушкинского заповедника, которые удивляли меня, мальчишку, когда мы с мамой ездили туда. Я видел, как один из посетителей бросил на землю окурок, и хранитель заповедника с возмущением выговаривал ему, что он оскверняет священную землю. Эти люди дни и ночи работали в заповеднике. Их не угнетали весьма скромные бытовые условия и низкая заработная плата. То же ведь и библиотекари!

Милая Долли, как я истосковался по тебе! Много раз пытался в письмах начать с тобой разговор о нашем будущем, но ты почему-то уходишь от этого разговора. А ведь если все останется между нами, как сейчас, то впереди нас ждет долгая разлука. Стараюсь не думать, но неизбежно мучают мысли, а вдруг ты разлюбишь меня?»

Долли уже не первый раз читала это письмо. И дома и в метро. И на работе в момент затишья.

«Как же я могу разлюбить, если уже полюбила! — писала она Григорию. — Любовь, настоящая любовь, встречается в жизни не часто, но она бывает. Вспомни, как всю жизни любил Василий Андреевич Жуковский свою племянницу Машу Протасову. И она любила его, но брак родственников был невозможен.

Я в праздники ездила в Ленинград. Была в Александро-Невской лавре. Жуковский похоронен там рядом с могилой Карамзина. Была я и на могиле Натальи Николаевны и на ее плиту положила розу. Поклонилась могиле. И так горько мне стало от той жестокой несправедливости, на которую осудила молва людская эту замечательную женщину! Мне захотелось крикнуть всем, кто еще и сейчас осуждает подругу Пушкина. Крикнуть: „Кто против Натальи Николаевны, тот против Пушкина! Почитайте же, незадачливые критики, повнимательнее письма Пушкина к жене! Подумайте над словами его: „Ты ни в чем не виновна, но еще можешь пострадать во мнении людском“. Как смеете вы не верить Пушкину! Его гениальное предвидение и в этом не обмануло его. Сколько же страданий выпало на долю Натальи Николаевны и детей Пушкина!“

На могилу Жуковского я тоже положила розу. Ты знаешь, Гриша, я последнее время много читала о нем. Это был настоящий друг Пушкина. А какой поэт! Какой удивительный человек! И так ярко я представляю теперь его даже по одним только письмам к Пушкину. Думаю, что правы те исследователи, которые писали, что если бы не было Жуковского, то не было бы и Пушкина.

В то время как Пушкин только начинал свой поэтический путь, Жуковский был первым поэтом России, поэтом замечательным. Его искренние, полные настроения стихи стали народными стихами, так же как пушкинские сказки. Его переводы знакомили русских с произведениями поэтов других стран. А это так нужно было тогда для его родины. Чужеземное под его пером становилось русским. Он пламенно любил родину. Это невозможно не почувствовать, например, в таком четверостишье:

Отчизне кубок сей, друзья,

О, Родина святая,

Какое сердце не дрожит,

Тебя благословляя?

Влияние Жуковского на Пушкина было, конечно, огромным. Однажды, перебирая под столом черновики, брошенные Жуковским, Пушкин сказал: „Что Жуковский бросает, нам еще пригодится“.

Да что ж это я, целый доклад тебе сочинила. И опять мысленно живу в прошлом веке…»

«Его стихов пленительная сладость пройдет веков завистливую даль»

Письмо Жуковского Пушкину. 12 ноября /?/ 1824 г. Петербург:

«Милый друг, твое письмо привело бы в великое меня замешательство, если б твой брат не приехал с ним вместе в Петербург и не прибавил к нему своих словесных объяснений. Получив его, я точно не знал, на что решиться…

На письмо твое, в котором описываешь то, что случилось между тобою и отцом, не хочу отвечать, ибо не знаю, кого из вас обвинять и кого оправдывать. И твое письмо и рассказы Льва уверяют меня, что ты столько же не прав, сколько и отец твой. На все, что с тобою случилось и что ты сам на себя навлек, у меня один ответ: поэзия. Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастья и обратить в добро заслуженное; ты более нежели кто-нибудь можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин. В этой фразе вся твоя мораль, все твое возможное счастие и все вознаграждения. Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, шелуха. Ты скажешь, что я проповедую со спокойного берега утопающему. Нет! Я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, если употребит свою силу, и только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывет, если захочет сам. Плыви, силач. А я обнимаю тебя. Уведомь непременно, что сделалось с твоим письмом. Читал „Онегина“ и „Разговор“, служащий ему предисловием: несравненно! По данному мне полномочию предлагаю тебе первое место на русском Парнасе. И какое место, если с высокостью гения соединишь и высокость цели! Милый брат по Аполлону! Это тебе возможно! А с этим будешь недоступен и для всего, что будет шуметь вокруг тебя в жизни».

Письмо Жуковского Пушкину. Вторая половина сентября 1825 г. г. Петербург:

«Ты, как я вижу, предал в руце мои только дух свой, любезнейший сын. А мне, право, до духу твоего нет дела: он жив и будет жив, ибо весьма живущ. Подавай-ко мне свое грешное тело, то есть свой аневризм. С этим прекрасным аневризмом не уцелеет и дух твой.

Дух же твой нужен мне для твоего „Годунова“, для твоих десяти будущих поэм, для твоей славы и для исправления светлым будущим всего темного прошедшего. Слышишь ли, Бейрон Сергеевич! Но смотри же: Бейрон на лире, а не Бейрон на деле: комментарий на эту фразу найдешь в письме Вяземского, в котором для тебя много разительной правды! Этот Вяземский очень умный человек и часто говорит дело. Мне лучше его ничего нельзя сказать тебе. Да и не нужно. Я было крепко рассердился на тебя за твое письмо к сестре и к Мойеру; но твоя библейская фраза меня с тобою помирила. Прошу покорнейше уважать свою жизнь и помнить, что можешь сделать в ней много прекрасного, несмотря ни на какие обстоятельства. Следовательно, вот чего от тебя требую: вспомнив, что настала глубокая осень (ты обещал ею воспользоваться), собраться в дорогу, отправиться в Псков и, наняв для себя такую квартиру, в которой мог бы поместиться и Мойер, немедленно написать к нему, что ты в Пскове и что ты дождешься его в Пскове. Он мигом уничтожит твой аневризм. Ты возвратишься в свою Опочку, примешься с новым духом за своего „Годунова“ и напишешь такого „Годунова“, что у нас всех будет душа прыгать: слава победит обстоятельства. В этом я уверен. Твое дело теперь одно: не думать несколько времени ни о чем, кроме поэзии, и решиться пожить исключительно только для высокой поэзии. Создай что-нибудь бессмертное, и самые беды твои (которые сам же состряпал) разлетятся в прах. Дай способ друзьям твоим указать на что-нибудь твое превосходное, великое, тогда им будет легко поправить судьбу твою, тогда они будут иметь на это неотъемлемое право. Ты сам себя не понимаешь; ты только бунтуешь, как ребенок, против несчастья, которое само есть не иное что, как плод твоего ребячества: а у тебя такие есть способы сладить с своею судьбою, каких нет у простых сынов сего света, способы благородные, высокие. Перестань быть эпиграммой, будь поэмой.

И я ваш покорный слуга

Жуковский.

Уведомь немедленно, на что решишься касательно Пскова, Мойера и аневризма».

Безумный крик Натальи Николаевны: «Пушкин, ты будешь жить!» Ее, бесчувственную, на руках вынесли из комнаты. Установилась жуткая тишина. Молча, не шевелясь, друзья и родные стояли над ним, не смея нарушить великого таинства смерти.

Потом неслышно разошлись. Остался Жуковский. Он взял стул, поставил его у дивана. Сел и долго смотрел на Пушкина. Не мог оторвать взгляда от его мертвого лица, и странный покой овладевал им. Он никогда не видел этого выражения, о котором он писал потом Сергею Львовичу Пушкину:

«Я сказать словами не умею. Это был не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было даже и выражение поэтическое! Нет! Какая-то глубокая, удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание… Всматриваясь в него, мне все хотелось у него спросить: — „Что видишь, друг?“ И что бы он отвечал мне, если бы мог на минуту воскреснуть? Вот минуты в жизни нашей, которые вполне достойны названия великих. В эту минуту, можно сказать, я видел самое смерть, божественно тайную, смерть без покрывала. Какую печать наложила она на лицо его, как удивительно высказала на нем и свою и его тайну. Я уверяю тебя, что никогда на лице его не видал я выражения такой глубокой, величественной, торжественной мысли. Она, конечно, проскакивала в нем и прежде. Но в этой чистоте обнаружилась только тогда, когда все земное отделилось от него с прикосновением смерти».

Жуковский долго сидел так, глядя в мертвое лицо друга. Потом встал, склонился в низком, долгом поклоне и вышел со странным успокоением в душе.

А ночью… ночью он писал письмо Бенкендорфу, может быть, слишком опрометчивое для своего положения воспитателя будущего царя. Но гнев, отчаяние, душевная боль раздирали его сердце.

«Пушкин хотел поехать в деревню на житье, чтобы заняться на покое литературой, ему было в том отказано под тем видом, что он служил, а действительно потому, что не верили. Но в чем же была его служба? В том, единственно, что он был причислен к иностранной коллегии. Какое могло бы быть ему дело до иностранной коллегии? Его служба была его перо, его „Петр Великий“, его поэмы, его произведения, коими бы ознаменовалось нынешнее славное время. Для такой службы нужно свободное уединение. Какое спокойствие мог он иметь с своею пылкою огорченною душой, с своими стесненными домашними обстоятельствами, посреди того света, где все тревожило его суетность, где было столько раздражительного для его самолюбия, где, наконец, тысячи презрительных сплетен, из сети которых не имел он возможности вырваться, погубили его…»

А позднее, много позднее, Жуковский вспомнит слова Вяземского: «…в нашу поэзию стреляют удачнее, чем в Луи Филиппа. Вот второй раз не дают промаха».

Вяземский намекал, что это было убийство, и убийство по политическим мотивам и Пушкина и Лермонтова.

Так до утра Жуковский то садился за стол и писал, то ходил по комнате, в глубокой задумчивости останавливался и снова ходил.

Потом он достал из шкафа шкатулку, где хранились письма Пушкина. Взял одно.

— Я не сжег это письмо, хотя ты и хотел этого. Не смог, — сказал он вслух. И перечитал письмо, уже пожелтевшее от времени.

20-е числа января 1826 г. Михайловское.

«Я не писал к тебе, во-первых, потому, что мне было не до себя, во-вторых, за неимением верного случая. Вот в чем дело: мудрено мне требовать твоего заступления пред государем; не хочу хмелить тебя в этом пиру. Вероятно, правительство удостоверилось, что я заговору не принадлежу и с возмутителями 14-го декабря связей политических не имел, но оно в журналах объявило опалу и тем, которые, имея какие-нибудь сведения о заговоре, не объявили о том полиции. Но кто же, кроме полиции и правительства, не знал о нем? О заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности. Все-таки я от жандарма еще не ушел, легко, может, уличат меня в политических разговорах с кем-нибудь из обвиненных. А между ими друзей моих довольно (NВ: оба ли Раевские взяты, и в самом ли деле они в крепости? напиши, сделай милость). Теперь положим, что правительство и захочет прекратить мою опалу, с Ним я готов условливаться (буде условия необходимы), но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мною правительства.

Итак, остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве. Вот они.

В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым.

Я был масон в Кишиневской ложе, т. е. в той, за которую уничтожены в России все ложи.

Я, наконец, был связан с большею частию нынешних заговорщиков.

Покойный император, сослав меня, мог только упрекнуть меня в безверии.

Письмо это не благоразумно, конечно, но должно же доверять иногда и счастию. Прости, будь счастлив, это покамест первое мое желание.

Прежде чем сожжешь это письмо, покажи его Карамзину и посоветуйся с ним. Кажется, можно сказать царю: Ваше величество, если Пушкин не замешан, то нельзя ли наконец позволить ему возвратиться?

Говорят, ты написал стихи на смерть Александра — предмет богатый! — Но в течение десяти лет его царствования лира твоя молчала. Это лучший упрек ему. Никто более тебя не имел права сказать: глас лиры — глас народа. Следственно, я не совсем был виноват, подсвистывая ему до самого гроба».

Жуковский уронил руку с письмом на колени и задумался: «Я не отвечал долго на это письмо. Странное письмо, если оно написано было только ко мне. Если же для того, чтобы его показать, то безрассудное письмо. И я посоветовал ему тогда сидеть спокойно в деревне, не напоминать о себе и писать, писать, дать пройти несчастному этому времени. Я писал ему тогда:

„Ты ни в чем не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством. Ты знаешь, как я люблю твою музу и как дорожу твоею благоприобретенною славою: ибо умею уважать Поэзию и знаю, что ты рожден быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностью России“.

Теперь я знаю: он и будет ею, — мысленно сказал себе Жуковский, — будет, несмотря на то, что его уже нет. То, что он написал, будет жить в веках. Но я не скрывал от него, что ненавидел все, что он написал возмущающее государственный порядок и нравственность. Неисцелимый вред наносил он нашим отрокам, с восторгом зачитывающимся его буйными прелестными стихами.

И я посоветовал ему тогда не проситься в Петербург, потому что не пришло этому время, посоветовал писать „Годунова“ и подобное, ибо только это спасет его.

Он меня послушался. Он почти всегда слушался меня. Было время разногласий наших, но они не охладили нашей дружбы. Ах, Пушкин, Пушкин! Великий гений! Слава Отечества!»

И Жуковский, обхватив руками голову, заплакал.

Он вспоминал Пушкина еще совсем маленьким, кудрявым, с живыми глазенками. Невозможно было не обратить внимания на его интерес к окружающему миру.

Молодой Жуковский тогда бывал в доме Пушкиных.

Вспомнились лицейские годы Пушкина. Прочитав его «Воспоминания в Царском Селе», Жуковский был взволнован настолько, что, оставив все дела, немедленно поехал в Лицей. Тогда они гуляли вдвоем с Пушкиным по аллеям парка и, несмотря на разделяющие их шестнадцать лет, понимали и любили друг друга высокой любовью.

Потом он, признанный первым поэтом России, подарил Пушкину свой портрет. Он помнил, с каким чувством восторга и боли честно написал на портрете: «Победителю ученику от побежденного учителя. В тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму „Руслан и Людмила“. 1820 марта 26. Великая пятница».

Да, было больно, что он уступил Пушкину место первого поэта России, Пушкину, с юных лет влюбленному в него. Но восторг побеждал боль, восторг, который охватывал его, поэта, его, верного сына России, пекущегося об ее величии. Он видел умом и сердцем чувствовал, как на его родине поднимался величественный гений, которому суждено было войти в века. Он верил, что Пушкин будет жить и через двести лет. Нет ему равного. И когда еще народится такой светоч!

Потом он, рискуя впасть в немилость у царя, будучи признанным литератором и наставником цесаревича, неоднократно ходатайствовал перед его величеством за Пушкина. Да только ли за Пушкина! Он облегчает участь Герцена, он заступается за некоторых декабристов. Он без страха за свое положение пишет наследнику в день его именин такое письмо:

«Я видел в Москве Е. Ф. Муравьеву, — ее положение на старости лет ужасно: оба сына, для которых жила она, в изгнании».

У декабриста Н. М. Муравьева жена, приехавшая в Сибирь, умерла. Осталась дочь.

«Теперь изгнаннику грозит наказание третье: смерть дочери… Не могу поверить, чтобы государь… мог не войти в чувства отца, который все отец, хотя и колодник… Муравьева, как я слышал, хочет просить великую княгиню Марию Николаевну о заступе за внучку ее пред государем императором, в какую минуту! когда великая княгиня сама готовится быть матерью. Это дело, без сомнения, не дошло еще до сведения государя… Поручаю его Вам в день Вашего ангела

(Москва, 1839 г.)».

Вместе с Брюлловым и Венециановым Жуковский хлопочет об освобождении Тараса Шевченко из крепостной неволи. И как повезло ему в этом! Карл Брюллов написал очень удачный портрет Жуковского. Этот портрет разыграли в частной лотерее у графа Виельгорского за 2500 рублей ассигнациями. И на эти деньги был выкуплен у помещика Тарас Шевченко.

Жуковский учил наследника по хрестоматии. Сколько бессонных ночей потратил он для составления раздела «Польза истории для государей», сколько лучших чувств вложил в него, как радовался и надеялся, что учением своим воспитает в будущем царе добродетель!

Чтобы будущий царь знал свою державу, знал свой народ, Жуковский ездил с наследником по России. А затем в Европу, дабы приобщить молодого человека к культуре Запада.

И потом, позднее, за все добрые дела Жуковский станет неугоден двору.

А своя жизнь тоже не радостна, только некому и невозможно заступиться за него, Жуковского.

Он открывает стол, достает свой карандашный рисунок. Женщина, не красавица, но лицо миловидное, умное. Большие темные глаза смотрят задумчиво. Кажется, что она вот-вот улыбнется. Но улыбка эта не от счастья, не от мгновенной радости. Ею скрывается грусть — большая, душевная. Воротник ее платья веером приподнят к прическе. Светлые вьющиеся волосы вверху схвачены полукруглым гребнем.

Маша Протасова. Потом Мойер. Его любовь с юношеских лет. Любовь несчастная, хотя и взаимная.

Незабываем тот день, когда он получил известие об ее смерти. Его стихи «9 марта 1823», написанные слезами и кровью:

Ты предо мною

Стояла тихо.

Твой взор унылый

Был полон чувства.

Он мне напомнил

О милом прошлом…

Он был последний

На здешнем свете.

Ты удалилась,

Как тихий ангел;

Твоя могила,

Как рай, спокойна!

Там все земные

Воспоминанья,

Там все святые

О небе мысли…

Он вспоминает… Дом Екатерины Афанасьевны Протасовой, его сестры по отцу. В гостиной он и Маша. Полутемно. Свечи еще не зажжены. Полупотухший камин излучает еще легкое тепло и чуть заметный свет. Они стоят друг против друга.

— Что же ты скажешь мне на прощание? Чем облегчишь мое страшное будущее? Выхода нет. Я Протасова. Ты Жуковский. Но мы с тобой знаем, да и все окружающие знают, что ты сын Бунина и пленной турчанки, усыновленный Жуковским. Я твоя родная племянница. Я не могу быть твоей женой. У меня два выхода: либо монастырь, либо, как этого хочет маменька, замужество. Я люблю тебя больше жизни. Знаю, что и ты меня любишь так же.

Он тихо дотронулся до ее рук. Ласково поочередно прижал их к дрожащим губам. И долго молчал, не в силах овладеть голосом. Потом сказал:

— Исполни волю маменьки. Не могу я отпустить тебя из мира. Будет у тебя семья. Сердце успокоит материнская любовь к детям. Может быть, еще будешь счастлива, моя любимая. А я буду счастлив твоим счастьем. Я так умею.

Свечи зажгли. В камин подбросили дрова. Свет охватил гостиную. Появилась Екатерина Протасова, и Жуковский ушел, не оглядываясь, с трудом передвигая ноги.

Годы шли. Она стала Мойер. Но он все равно любил ее так же. Потом она умерла.

…Жуковский убрал рисунок в стол. Закрыл шкатулку с письмами Пушкина и с болью вспомнил стихотворение:

Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль,

И, внемля им, вздохнет о славе младость,

Утешится безмолвная печаль

И резвая задумается радость.

(А. С. Пушкин. «К портрету Жуковского»)

10

— Долли! — сказала Ирина Евгеньевна, как только дочь сняла пальто и вошла в комнату. — Я тебе сейчас такой подарок преподнесу, что ты от радости затанцуешь.

— Какой же? — заинтересовалась Долли.

— Вот сейчас достану из портфеля.

Ирина Евгеньевна открыла портфель. Вынула из него что-то небольшое и плоское, завернутое в бумагу. Положила на стол. Развернула, и Долли, к своему удивлению, увидела, очевидно вырезанную из книги, небольшую репродукцию с портрета мужчины в одежде прошлого века.

— Не понимаю, кто это, мамочка, и почему я должна танцевать от радости?

— Ах, Долли, Долли, да это же написанный неизвестным художником портрет графа Фикельмона.

— Фикельмон? Я никогда не видела его изображения.

И Долли внимательно стала разглядывать фотографию.

На нее смотрел серьезно и доброжелательно пожилой человек. Лицо умное, интеллектуальное, спокойное. В молодости, наверное, было красивым.

— Мамочка, в самом деле, от радости сплясать можно.

И Долли, подняв над головой руки, застучала по полу высокими каблучками туфель и запела:

На заборе птичка сидела

И такую песенку пела:

Несмотря на рваные ботинки,

Я станцую танец кабардинки.

Она остановилась, опустила руки и снова стала разглядывать фотографию.

— Кажется, я еще начну собирать фотографии людей пушкинского окружения. Во всяком случае, его друзей. В самом деле, почему я до этого не додумалась! Давно надо было!

А Ирина Евгеньевна, улыбаясь, смотрела на дочь и думала, почему она выросла не такой, как другие. Радость ее не в нарядах, как подобает девушке, не в веселых сборищах молодежи, а в книгах и вот в таких находках из прошлых веков. Грустная радость мелькнула в сердце матери, когда появился Григорий, — думала, хоть теперь ее дочь станет похожей на других девушек. Думала: Григорий — ее судьба. Но он уехал. Пишут друг другу, словно в этом и заключается счастье любви.

— Мамочка, где же ты откопала Фикельмона?

— Принесла десятиклассница, читательница вашей библиотеки. Видимо, ты ее уже просветила книжками о девятнадцатом веке. По глазам я видела, как ей жалко было расставаться с этим портретом.

— Это Валентина Махова, наверное. Интересно, где ей удалось достать Фикельмона? Спрошу ее.

Долли положила портрет на свой письменный стол.

После ужина, вложив копирку между двух листов бумаги (теперь один экземпляр она посылала Григорию), села писать.

А пока он счастлив

Малиновый кабинет Долли изящный и в то же время деловой. В шкафу книги и журналы, только те, которые вызывают особый интерес у хозяйки, и поэтому их не так много. Здесь Цицерон, Вергилий, Данте, Петрарка, Гете, Шиллер, Байрон. Из русских — произведения Пушкина, Вяземского, Жуковского, Тургенева, Козлова.

В углу, на невысоком столике, буйно цветут модные в то время камелии. Они нужны для настроения, для элегантности кабинета. А так — здесь нет ничего лишнего.

В этот вечер хозяйке нездоровилось, болела голова, боли начались после переезда из Италии в Петербург. Врачи объясняли переменой климата. Только что ушли постоянные посетители салона: Пушкин, Вяземский, Тургенев. Был жаркий спор о «Философических письмах» Чаадаева…

Фикельмон обнял за плечи жену и, заботливо поглядывая на нее, повел в спальню.

— Я тебе примочки сейчас сделаю, — засуетилась Елизавета Михайловна.

Долли согласно кивнула. Головная боль усиливалась. Надоедливая боль, которая посещала ее все чаще и чаще. Врачи ставили диагноз — ревматизм головы, считая, что после Италии петербургский климат ей вреден.

Елизавета Михайловна приложила примочки ко лбу дочери и тихонько вышла, закрыв за собой дверь. Фикельмон остался сидеть в кресле, как и Долли, прикрыв глаза. Изредка он открывал их, смотрел на страдальчески сдвинутые брови жены.

Как он любил ее! Жизнь ничего бы не стоила, если бы подле него не было этого прекрасного создания, умного, все понимающего.

Ему вспомнилось, как после поездки Елизаветы Михайловны с дочерьми в Россию Долли вернулась в Италию другой. Она была мрачна. Избегала оставаться с ним наедине.

Его тогда обуял страх. Он долго не мог понять, что случилось. Потом понял. То была налетевшая любовь к Александру I. Потом это прошло, и уже ничто никогда за долгие годы не разъединяло их. Он чувствовал ее горячую привязанность к себе, ее счастье, которое давал он.

Ему вспомнилось, с каким радостным волнением перед свадьбой он писал письмо бабушке Долли, княгине Екатерине Ильиничне Голенищевой-Кутузовой-Смоленской.

«Княгиня.

Нет на свете для меня ничего более счастливого и более лестного, чем событие, которое накладывает на меня, княгиня, обязанности Вам написать; я исполняю ее с величайшей поспешностью. Ваша дочь и Ваша внучка одним своим совместно сказанным словом только что закрепили мое счастье, и мое сердце едва может выдержать испытанное мною волнение. Я удивлен, найдя у них обеих такое соединение достоинств, столько очарования, добродетелей, естественности и простоты. Неодолимая сила увлекла меня к новому существованию. Теперь его единственной целью будет счастье той, чью судьбу доверила мне ее мать. Все дни моей жизни будут ей посвящены и, поскольку воля сердца могущественна, я надеюсь на ее и на мое счастье.

Как военный, Madame La marechale, я горжусь больше, чем могу это выразить, тем, что мне вручена рука внучки маршала Кутузова, и я имею честь принадлежать к Вашей семье».

И любовь к Долли со временем стала не меньше. И уважение к Елизавете Михайловне не погасло. Он в самом деле был счастлив.

Долли задремала. Фикельмон, стараясь двигаться как можно тише, вышел из комнаты.

Но мысли о себе и жене не покидали его весь вечер. Он вспоминал и вспоминал…

Первый раз он увидел ее на балу вскоре после приезда в Италию. Ей было всего лишь шестнадцать лет. Он же был кавалерийским генералом, дипломатом. Он любовался ею вначале издалека, а потом пригласил на танец. В тот вечер, разговаривая с прекрасным юным созданием, он удивился, что она, почти еще девочка, так здраво рассуждает о политических событиях. Кто-то из гостей заговорил о замечательном искусстве Италии, Долли и в этом разговоре приняла живейшее участие, Фикельмон понял, что она любит искусство и знает его не по возрасту глубоко. В эту первую встречу Долли Тизенгаузен произвела на него неотразимое впечатление.

Вспомнились мечта и сомнения юности, когда он выбирал специальность. Он был представителем старинного небогатого бельгийско-лотарингского рода. Его отец и дед были французские подданные, но по семейной традиции служили в Австрии. Он выбрал себе военную специальность. В Австрии же поступил в драгунский полк.

Вспомнилось и то, как уверенно делал он военную карьеру: в Испании командовал полком в армии генерала Костаньоса. За тем дипломатическое поприще: военный атташе в Швеции. Назначение посланником во Флоренцию. И эта встреча с Долли, изменившая всю его жизнь, давшая неожиданное, большое счастье.

Тогда в Италии Долли, несмотря на свою молодость, быстро установила лучшие отношения с неаполитанским великосветским обществом. С помощью матери салон Фикельмонов стал одним из самых модных. А это было важно посланнику во всех отношениях.

Служба Фикельмона в Неаполе была очень сложной. Король неаполитанский Фердинанд IV в 1816 году стал Фердинандом I, королем обеих Сицилий. Он находился, как принято в таких случаях говорить, «под каблуком» своей жены, Каролины Австрийской, известной своею жестокостью. Под ее влиянием, да и сам жестокий не в меру, он творил чудовищные злодеяния.

Посол докладывал все это канцлеру Меттерниху. Император Франц I через посла передавал свои советы смягчить обстановку в стране. А так как Фердинанд I и положением своим и троном был обязан Австрии, он не мог не считаться с советами Франца I.

Но как же он ненавидел и Франца I и его посла!

Но вот Фикельмон в России. Знакомство Долли и Елизаветы Михайловны со двором облегчило его положение с первых шагов. Он и назначение получил по желанию Николая I.

В 1830 году Фикельмону был присвоен чин фельдмаршала-лейтенанта австрийской армии. А русский царь наградил его орденом Андрея Первозванного и бриллиантовыми знаками к этому ордену.

Фикельмон всегда хорошо относился к русским. Он высоко оценивал цивилизаторскую роль России в Азии, считал это замечательным фактом в истории Европы с времен Петра I. Но он и критиковал Россию, считая, что любовь к людям в ее истории всегда занимала недостаточное место. Он был против крепостного права. Однако в письменных работах того времени умалчивал об этом, учитывая свое положение. А уж в разговорах с русскими друзьями, противниками крепостного права, такими, как Пушкин или Тургенев, высказывал свое мнение резко и откровенно.

Русскими друзьями своими он гордился. Они тоже облегчали его трудную долю посла.

Правда, потом его обвинят в русофильстве. И то, что жена его русская, поставят ему в вину. Но то будет потом. А пока — Фикельмон счастлив. Счастлива и Долли.

11

В библиотеке появилась новая читательница. Было ей за сорок лет. Работала она почтальоном этого же района. В библиотеку приходила аккуратно два раза в неделю, внимательно, не прикасаясь руками, рассматривала книги в шкафах, выпрашивала большее количество книг, чем было положено, мотивируя, что в ночь «глотает» по две сразу. Домой удалялась, радостно прижимая к груди полную сумку книг, а иногда часами сидела в читальном зале, вцепившись пальцами в коротко стриженные волосы, согнувшись в крючок, забыв обо всем на свете. Читала она исключительно детективы, иногда книги из серии «Жизнь замечательных людей».

Однажды Долли предложила ей роман современного автора. Она брезгливо скривила тонкие губы, недоуменно приподняла выщипанные бровки, развела короткими руками:

— Зачем мне эта выдумка?

Долли предложила произведения классиков. Тот же ответ.

Тогда Долли спросила ее:

— А вы полагаете, что писатели, которые пишут не детективы и не о жизни замечательных людей, так все и выдумывают?

Она удивленно вскинула бровки:

— Конечно.

— Ошибаетесь. Лев Толстой, например, в образе Анны Карениной в какой-то мере имел в виду дочь Пушкина Марию Александровну. Он же в пьесе «Живой труп» описал моменты из жизни ее мужа Гартунга. В произведениях писателей, и классиков и современных, отражается все, что видят они в жизни, и почти все герои имеют прототипов.

— А вам, собственно, не все ли равно, что я читаю? — вдруг грубо оборвала ее читательница, повышая голос и намеренно привлекая внимание посетителей библиотеки. — Ваше дело выдавать ту книгу, какую я желаю. И все.

Долли была оскорблена. Но сдержала обиду. Помолчала и спокойно ответила:

— Нет, не все. Я вижу, что читать вы любите. А это очень приятно. Выбор же книг у вас односторонен. Вот мне и захотелось посоветовать вам.

Читательница тоже помолчала: видимо, настроение ее изменилось, да и название «Живой труп» показалось ей стоящим.

— Что же, дайте мне этого «Живого трупа» почитать… Звучит как детектив.

Долли пошла было к полкам, но остановилась и нерешительно спросила:

— Простите, у вас какое образование?

Она боялась новой грубой вспышки читательницы, но та спокойно ответила:

— Восемь классов.

— А разве на уроках литературы вам не говорили о том, что сказала я?

— Может, и говорили, да мне неинтересно было. А когда неинтересно все сразу же забывается. Да и учительница у нас никудышная была, не любили мы ее и не слушали, что она талдычит на уроках. Каждый своим делом занимался.

— А вы чем? — с улыбкой спросила Долли.

— У меня на уроках роман шел с одноклассником.

— Как же? — Долли даже рассмеялась.

— Очень просто. Письма писали. Переглядывались. Рисовали сердца, пронзенные стрелами.

— А ведь об этом тоже писатели пишут.

— Ну да? — не поверила читательница.

— Честное слово, — серьезно сказала Долли и пошла к полкам.

Она выбрала книгу рассказов хорошего современного писателя. Из собрания сочинений Толстого достала том с «Живым трупом». Читательница взяла книги с недоверием и пошла не домой, а в читальный зал.

В тот день народу в библиотеке было много. Долли металась от книжных полок к столу. Пришло время уходить. На смену ей явилась другая девушка-библиотекарь. Долли оделась. Пошла к выходу, но вспомнила разговор с читательницей, которую почти насильно заставила познакомиться с произведениями современного автора и классика. Долли была убеждена, что та давно ушла, и все же на всякий случай заглянула в читальный зал.

Дотошная читательница сидела, согнувшись над книгой, вцепившись пальцами в короткие волосы, и увлеченно читала Толстого.

Долли радостно улыбнулась. Скольких же читателей удалось ей обратить, как она говорила, «в свою веру»!

Перед сном Долли привыкла читать. Она зажгла лампу на тумбочке возе кровати, легла, взяла книгу, одну из тех, что получила вчера библиотека по распределению. Начала было читать, но вспомнила свой разговор с читательницей, ее брезгливо искривленные тонкие губы, надменно приподнятые выщипанные бровки.

Долли опустила книгу на одеяло, улыбнулась, а потом задумалась, мысленно подбирая новые доказательства своей правоты, и незаметно обратилась к своему излюбленному миру…

«Все тихо, просто было в ней»

Пушкин торопился. Долли пригласила его ровно в десять. Было уже десять минут одиннадцатого, когда он поднялся на ступени лазурно-зеленого здания посольства с белым гербом, на котором вырисовывалась княжеская корона (посольство находилось в доме Салтыкова). Под гербом — балкон, окруженный изящной чугунной решеткой. А над высокой дверью — львиная голова с кольцом в пасти.

В вестибюле Пушкин сбросил верхнюю одежду. Слуга ловко перекинул ее на руку и почтительно принял цилиндр.

Пушкин быстро поднялся по широкой лестнице с железными перилами, вошел в гостиную. Раскланялся с гостями, сидящими на стульях, в два ряда составленных на середине комнаты. Подошел к хозяевам.

— Ждем вас, Пушкин, — без упрека, просто сказала Долли, зная, что если уж Пушкин запоздал, значит, были серьезные причины для этого.

И тот не стал оправдываться, с интересом взглянул на немца — импровизатора Лангеншварца, которым сегодня Долли занимала гостей, и сел у окна на свободный стул.

Некоторое время в гостиной стояла тишина. Только Лангеншварц о чем-то тихо переговаривался с Долли. Потом и она отошла от него, села в последнем ряду стульев.

Молодой человек, почти юный, чрезвычайно тонкий, похожий на итальянца и черными глазами и южным загаром лица, смущенно стоял перед знатными нарядными слушателями.

— Прошу, господа, дать тему для импровизации, — совсем тихо сказал он.

Водворилась тишина. Слушатели думали. Импровизатор волновался. Тишина затягивалась.

Тогда раздался спокойный голос Долли:

— Господин Лангеншварц! Мне бы хотелось послушать стихи о Клеопатре. Уточнять не буду. Что хотите.

«Умница», — подумал Пушкин. Импровизатор вызывал у него острую жалость. — Облегчила его положение своим «уточнять не буду».

Молодой человек склонился в изящном и низком поклоне. И, когда выпрямился и вскинул голову, стал неузнаваем. В лучистом взгляде его горело вдохновение.

Исчезла скованность. Он прищурился, шагнул вперед, протянул руку в далекое прошлое. Голос зазвучал громко, уверенно. Он начал импровизировать.

— Нужен незаурядный дар. Талант этот трудный, — говорил Пушкин Дарье Федоровне, когда гости разошлись и хозяева проводили импровизатора. — Он вдохновлен. Он владеет стихом. Но он мало знает. Он молод.

— Очень молод, — соглашалась Долли. — И действительно мало знает. Но душа у него чистая.

Так, разговаривая, они пересекли гостиную. Пушкин шел к выходу. Но в дверях Долли задержала его.

— В 1827 году в Неаполе выступал знаменитый итальянский импровизатор Томмазо Стриччи. Король дал ему тему: «Смерть Клеопатры». Как он импровизировал! Все слушатели восхищались им.

…И потом Пушкину вспомнится этот вечер у Фикельмонов, рассказы Долли и ее мужа в дверях гостиной об импровизаторе Томмазо Стриччи.

В воображении оживут черные вдохновенные глаза импровизатора, его протянутая в прошлое рука и спокойный голос Долли, пришедший на выручку молодому человеку.

Пушкин писал тогда «Египетские ночи»:

Чертог сиял. Гремели хором

Певцы при звуке флейт и лир.

Царица голосом и взором

Свой пышный оживляла пир;

Сердца неслись к ее престолу,

Но вдруг над чашей золотой

Она задумалась и долу

Поникла дивною главой…

В австрийском посольстве — бал. Узкая набережная не вмещает множество карет. Они въезжают во двор. Стоят на Марсовом поле.

Императорская чета после оживленного ужина покинула посольство, и тогда еще более непринужденно развернулось веселье бала.

Пушкин был мрачен. Он не танцевал. Он сидел у колонны с Вяземским, который, как всегда, лениво отпускал каламбуры.

Танцуя попурри, мимо промелькнула Долли и улыбнулась друзьям. Пушкин сказал, усмехаясь:

— Настоящая твоя служба здесь, при ней. А в департаменте ты в свободное время.

Вяземский засмеялся и отрезал:

— А я удивляюсь, как ты, будучи с юности таким аристократом в любви, не влюбился в нее. Или боишься ревности между матерью и дочерью?

Пушкин первую часть реплики пропустил мимо ушей, а за Елизавету Михайловну заступился:

— Ее любовь — ее крест. Святая любовь.

— И твой крест тоже. Покоя тебе от нее нет. Впрочем, теперь она верно служит и Наталье Николаевне, — Вяземский указал головой в противоположную сторону.

Музыка прекратилась. Дамы рассаживались. Мужчины беседовали, собираясь группами. Наталья Николаевна только что рассталась с Елизаветой Михайловной и медленно шла к мужу.

Она двигалась неторопливо, то и дело останавливалась, с кем-то перебрасывалась фразами, кому-то приветливо улыбалась. Дамы жеманно отвечали ей. И она среди них была так привлекательно проста и непритязательна, что Вяземский, повернувшись к Пушкину, сказал восторженно:

— Как проста! Как естественна! Твоя мадонна! И как подходит она к салону Долли, которая умеет создать здесь удивительно приятную атмосферу.

— Нетороплива, без притязаний на успех, — чуть слышно как бы сам себе сказал Пушкин. Замолчал и задумался.

…Потом оживет в памяти атмосфера салона Долли, блистательного и естественного и тем не похожего на другие салоны, озарением вспыхнут поэтические строки:

…Перед хозяйкой легкий вздор

Сверкал без глупого жеманства,

И прерывал его меж тем

Разумный толк без пошлых тем,

Без вечных истин, без педантства,

И не пугал ничьих ушей

Свободной живостью своей.

Оживет поэтический образ его мадонны:

…Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей…

Все тихо, просто было в ней…

…Беспечной прелестью мила,

Она сидела у стола

С блестящей Ниной Воронскою,

Сей Клеопатрою Невы;

И верно б согласились вы,

Что Нина мраморной красою

Затмить соседку не могла,

Хоть ослепительна была.

И затем в первоначальных вариантах, шутливых вроде бы, но весьма важных строф 8-й главы «Путешествие Онегина», мечтая о спокойной, простой жизни, Пушкин напишет;

Мой идеал теперь хозяйка,

Простая тихая жена…

Эта простота его Наташи, ее тихость, так непохожая на представительниц «светской черни», всегда пленяли Пушкина.

12

И, уже засыпая, Долли думала о том, что той читательнице, которая сегодня доставила ей столько хлопот, можно было еще рассказать, как в 1829 году Пушкин приехал в Москву. Гончаровы приняли его холодно. Он уехал в Петербург в полном отчаянии, и в этом состоянии родились превосходные стихи:

Я вас любил; любовь еще, быть может,

В душе моей угасла не совсем;

Но пусть она вас больше не тревожит;

Я не хочу печалить вас ничем.

Я вас любил безмолвно, безнадежно,

То робостью, то ревностью томим;

Я вас любил так искренно, так нежно,

Как дай вам бог любимой быть другим.

Долли собиралась домой. В маленькой комнате для завтраков, где помещался только небольшой столик с тремя стульями, она надела пальто, шапочку, взяла в руки сумку и остановилась напротив продолговатого овального зеркала, висящего на стене.

«И что это Грише нравится моя внешность? — подумала Долли. — Не понимаю. Самая заурядная. Особенно грустно становится глядеть на себя, когда читаешь пушкинские стихи: „И блеск Алябьевой и прелесть Гончаровой“… Гриша говорит, что я перевоплощаюсь, когда перехожу на пушкинские темы. Но вот сейчас даже вслух процитировала пушкинскую строку, а глаза все те же. Румянца не прибавилось. А может быть, я хорошею, когда гляжу на него, Григория? И он видит меня такую, какую не видит никто. Вот это возможно. От любви все хорошеют. Наверное, и я тоже…»

Ее размышления прервала девушка-библиотекарь. Она почти ворвалась в маленькую комнатку — этакая широкоплечая здоровячка спортивного типа.

— Долли, опять этот инвалид Мышкин пришел. Тебя спрашивает. Я схитрила, говорю, кажется, ушла. Сказать, что ушла?

— Ой, пожалуйста, скажи.

— А может, все же позвать его? — спросила девушка, внезапно меняя тактику. — Скажи ему несколько ласковых слов, и он будет утешаться ими неделю. Тащился ведь повидать тебя…

— Ну позови, — нерешительно согласилась Долли, расстегивая пальто и снимая шапочку. — Позови. Что поделаешь… — И она вздохнула.

Немного погодя в дверях появился Мышкин, слишком полный для своих молодых лет и чуть-чуть даже обрюзглый. Тяжело передвигая ноги и опираясь на трость, он вошел в комнату. Серьезно, без улыбки поздоровался с Долли, глядя на нее усталыми, пустыми глазами.

— Садитесь, Валя, — Долли придвинула ему стул.

Он сел, не выпуская из рук трости, точно и сидя боялся лишиться этой опоры, и проговорил, словно продолжая уже начатый разговор:

— Вы сказали, но сказали, вероятно, не то, что думали.

— Это о чем, Валя? — не поняла Долли.

— Это все о том же, Дарья Федоровна, о тех мыслях, на которые натолкнули меня книги, рекомендованные вами, и ваши записи, вернее, новелла. Я сказал вам и повторю вновь, что человеку в моем положении жить не нужно. Делать то, к чему есть призвание, я не могу. Тянуть лямку сторожа — не желаю. У меня высшее образование. Я инженер. Но я видел, как смотрели на меня, когда я предлагал работать инженером. Они, правда, соглашались из человеколюбия взять меня на работу. Я-то понимаю, какой я инженер! Это же вынужденное. Я всегда мечтал быть геологом. Личной жизни у меня никогда не будет. Кому нужен безногий?

— Валя, что случилось? Отчего у вас такое мрачное настроение и все кажется вам в черном цвете?

— Нет, Дарья Федоровна, я просто не хочу больше скрывать от вас, какой я есть на самом деле.

— И все вы преувеличиваете! Просто не хотите немного побороться за себя. Зачем вы взялись быть сторожем? Это же глупо. Это какая-то достоевщина. Недаром вы Мышкин. Давайте вместе подумаем, куда обратиться. Я кое с кем из читателей посоветуюсь. А то, что вы без ног, так это известно только вам да тем, кому вы упорно рассказываете об этом. А те, кто вас видит, думают — просто ноги не очень здоровые, потому и опираетесь на трость. Может, осложнение после болезни и пройдет скоро. Ну, а уж если вы коснулись личной жизни, поверьте, настоящую любовь не удержат, не испугают ваши ноги. Любят человека, а не его внешность…

— А вы могли бы полюбить безногого? — перебил ее Мышкин.

— Конечно, если бы его человеческие качества пришлись мне по душе. («О, боже мой, куда его занесло!» — подумала Долли.)

— Ну вы, Дарья Федоровна, человек особенный. Таких девушек, как вы, больше нет.

— Есть, Валя, только не замыкайтесь в себе, приглядитесь.

— Подождите, Дарья Федоровна, еще один важный для меня вопрос. Последний. И я уйду.

— Я слушаю.

— А меня вы могли бы полюбить?

Долли долго молчала. Она понимала, что от ее ответа зависит многое в состоянии, может быть, даже в жизни Мышкина. Но, очевидно, надо было все же говорить правду.

— Я могла бы, Валя, полюбить вас, если бы не любила другого.

— Спасибо, — сказал он. Встал и тяжело шагнул к дверям. Не оборачиваясь, добавил: — Вашу новеллу о поэте Козлове я передал библиотекарю вместе с книгами. Козлову все же было чем жить. Он был поэтом.

Мышкин не попрощался и ушел.

Долли сидела, все так же не двигаясь. Ей было очень жаль Мышкина. В душе ее поднималась то ли тревога, то ли предчувствие беды с оттенком досады на то, что она оказалась связанной с его судьбой. Но что же могла сделать она? Что сказать? Надо, наверное, избегать встреч. Переживет. Забудется. И может быть, в самом деле, встретится та, которая полюбит в нем человека. А человек он, кажется, не плохой, усложненный, правда, своим несчастьем. Но, наверное, иначе и не может быть.

Долли встала, застегнула пальто, надела шапочку, натянула перчатки, взяла сумочку и вышла из комнаты. Миновав небольшой коридор, вестибюль с вешалкой, она вышла на улицу. Шум Москвы обнял ее крепким жарким объятьем, и все грустные мысли отошли. Она почувствовала силу, энергию, потребность счастья. И о Мышкине забыла.

Поэт Козлов

Вошел Вяземский. Этакий увалень — широколицый, с пухлыми руками. Кажется, нет в нем никакого светского лоска. Но это только с первого взгляда так кажется. С женщинами держится он так, точно все они неизбежно будут покорены им. И ведь действительно покоряет. Он умеет удивить их своим мягким юморком, польстить меткими комплиментами, заворожить умными речами.

Приглядишься к нему — и отметишь манеры врожденного барина, не броские, а идущие из глубины интеллекта. Недаром он лучший друг Долли Фикельмон, а для нее светскость о многом говорит. Он даже больше, чем друг, для Долли. У них влюбленная многолетняя дружба с долгими упоительными беседами наедине, с нежными длинными письмами. И хотя Вяземский откровенно говорит Долли, что он сразу может быть влюблен во многих женщин, Долли знает, что она-то в любвеобильном сердце Вяземского на первом месте.

— Друг мой! Я счастлива, что вы возвратились из долгого странствования, — возбужденно говорит Долли, сияя радостью и протягивая ему обе руки.

Вяземский изысканно склоняется перед ней, целует ее руки.

— Заскучал без вас, дорогая. На таком расстоянии от вас жить долго невозможно…

А сам в это же время бросает взгляд на Наталью Николаевну. Она только что появилась в дверях с Пушкиным.

«Божественно хороша. Молиться на нее хочется. Пушкин-то, верно, и молится все ночи. Откуда только дети у них берутся?» — Вяземский улыбается своим мыслям. Он снова ласково глядит на Долли и продолжает жаловаться ей, как одиноко было ему без нее.

— Что же Вера Федоровна не пришла? — перебивает его Долли.

— Просила извинить. Неможется, — лениво говорит Вяземский, и оба они понимают, насколько пусты эти фразы.

Долли не любит жену Вяземского. Та это чувствует и старается как можно реже бывать в салоне Фикельмон, насколько это позволяет этикет.

— Простите, — говорит Долли, оставляет Вяземского, идет навстречу Пушкиным.

Ей уже не до Вяземского теперь: подходят гости парами и в одиночку. Каждому нужно сказать приветливое слово.

Долли Фикельмон нелегко дается слава о ее салоне. Спать она ляжет под утро. Встанет с головной болью. Будет скрывать эту боль от навязчивых визитеров. А вечером снова бал или раут, если не у нее, так у кого-то, где она обязана присутствовать. А ведь она сознает всю нелепость этих сборищ. Ну хорошо, когда удается переброситься фразами с такими людьми, как Пушкин, Жуковский, Вяземский… Но таких людей мало в великосветском обществе. Очень мало. Да и времени на беседу с этими приятными людьми отпущено совсем немного.

Вот почему Долли любит интимные дневные приемы Елизаветы Михайловны. Мать может позвать к себе кого хочет: она не жена посла.

В посольстве покои Елизаветы Михайловны обособлены. Она живет так, как привыкла жить.

Вот она стоит у входа на улицу, набросив шаль.

— Холодно возле дверей, ваше сиятельство, отошли бы. — заботливо говорит старый слуга. — Я же тотчас сообщу вам, как они подъедут.

Но Елизавета Михайловна не слушает. Подъезжает экипаж. Слуги выносят слепого, разбитого параличом поэта Козлова.

— А я вас жду, дорогой друг! — Глаза Елизаветы Михайловны увлажняются, но она берет себя в руки. — Антон! Сними бекешу с барина. — А сама принимает от Козлова шапку, подает ее слуге. — Без вас, дорогой друг, в моей гостиной холодно и неуютно.

Она идет рядом, сначала по лестнице, потом через анфиладу комнат, то и дело наклоняясь к поэту и осыпая его ласковыми словами.

Его вносят в гостиную, опускают в удобное, специально приготовленное кресло. Очень дружна с ним и Долли. Не случайно, когда умерла Елизавета Михайловна, а Долли с дочерью в это время находилась во Франции, Фикельмон писал Ивану Ивановичу Козлову:

«…Вчера, или сегодня, или завтра, или, наконец, на днях жена должна получить известие, которое разобьет ее сердце… Напишите ей, сударь, — вы облегчите ее горе… Слова тех, которые счастливы, никогда не произвели бы на нее такого действия, как Ваши».

А пока Елизавета Михайловна приступила к обязанностям хозяйки своего интимного салона. Кроме Козлова, у нее в гостях Пушкин, Вяземский, Тургенев, Жуковский, Плетнев. Здесь же Долли и Фикельмон.

— Мы сегодня посвящаем наше время поэту Ивану Козлову, — говорит Елизавета Михайловна. — Прочтите же нам что хотите.

Козлов задумывается.

— Можно и старое? — спрашивает он.

Ему немного страшно читать в присутствии Пушкина и Жуковского. Он долго молчит и потом говорит громким бархатистым голосом:

— Из поэмы «Чернец». — И он читает:

О чем теперь и как молиться?

Чего мне ждать у алтарей?

Мне ль уповать навеки с ней

В святой любви соединиться?

Как непорочность сочетать

Убийцы с буйными страстями?

Как в небе ангела обнять

Окровавленными руками?

Затем по просьбе Пушкина Козлов читает новые стихи. А Вяземский лениво напоминает, что писал когда-то статью о «чернеце», и сейчас скажет все то же: строгий критик может назвать эти стихи несколько изысканными. Но Вяземский считает, они верны и поразительно картинны.

Вяземский оживляется, встает и, засунув руки в карманы, подходит к Козлову:

— Все, кто любит хорошие стихи, читают Ивана Козлова, а судьба его вызывает нежнейшее участие в каждом благородном сердце. Несчастие часто убийственно для души обыкновенной, а для него оно стало гением животворящим. Недуги жестокие, страдания физические развернули духовные способности, которые появились в нем в цветущую пору. Простите за отсутствие неуместной здесь изысканности. По мере того как он терял зрение и ноги — прозревал и окрылялся духом. Отчужденный утратами физическими от земной жизни, он жил с лихвою в другом мире и принадлежит нашему только тем, что есть в нем изящного и возвышенного: любовью и страданием. Любовью ко всему чистому и прекрасному. Страданием, освященным, так сказать, союзом со смирением, или смирением, созревшим в страдании!

Долли, не шелохнувшись, задумчиво и нежно смотрит на Вяземского. Видно, что она сказала бы то же самое. Пушкин разглядывает свой изящный башмак на ноге, закинутой на ногу, и молчит одобрительно. Елизавета Михайловна прикладывает платочек к глазам. На лицах Жуковского, Плетнева и Фикельмона, как всегда, ничего не прочтешь. Тургенев чуть слышно рукоплещет Вяземскому.

— Ну, а теперь к столу! — говорит Елизавета Михайловна, подходит к креслу Козлова. Берется за спинку, как бы намереваясь везти друга.

Но ее отстраняет Пушкин.

— Поехали на Парнас! — говорит он. — Там для поэта Козлова хорошее место уготовано!

И Козлов улыбается. Ему радостно от того, что говорят друзья. Ему радостно, что кресло его везет Пушкин.

— Спасибо, Александр Сергеевич, — говорит он взволнованно. — Спасибо, друг мой, за все.

А Долли идет сзади, рядом с Вяземским, и думает:

«Вяземский больше чем кто-либо понимает чужие страдания. Судьба ему мачеха. У него умирают дети — один за другим. Он разорен. Он девять лет был в опале, только недавно государь простил его, а вся вина его в том, что он душой был на стороне декабристов, что не верил в намерения Александра I создать конституцию…»

Вяземский писал извинительное письмо государю — «Исповедь». Долли понимает, чего это ему стоило! Но ведь у него семья! Надо как-то жить, и он вынужден был пожертвовать самолюбием.

Неожиданно Долли говорит Вяземскому:

— Ничего столь не забавно, как устроиться на широкую ногу и с блеском, когда знаешь, что состояния нет и, если судьба лишит вас места, жить придется более чем скромно. Это совсем как в театре! На сцене вы в королевском одеянии, потушите кинкеты, уйдите за кулисы, и вы, надев старый домашний халат, тихо поужинаете при свете сальных свечей! Но от этого мне постоянно хочется смеяться, и ничто меня так не забавляет, как мысль о том, что я играю на сцене собственной жизни. Но, как я однажды сказала маме, вот разница между мнимым и подлинным счастьем: женщина, счастливая лишь положением, которое муж дает ей в свете, думала бы с содроганием о том, что подобная пьеса может кончиться. Для меня, счастливой Фикельмоном, а не всеми преимуществами, которые мне дает его положение в свете, — для меня это вполне безразлично, я над этим смеюсь и, если бы завтра весь блеск исчез, я не стала бы ни менее веселой, ни менее довольной.

Вяземский берет Долли под руку и, наклоняясь к ней, говорит:

— Вы, Долли, женщина особая. Вам бы ученой быть.

— Я была бы астрономом.

— Поч ему астрономом?

— А это наиболее отрешенно от Земли.

— Это верно. И наука интересная. Беспредельная.

Немного помедлив, Вяземский говорит:

— А мой отец хотел сделать из меня математика. Получился все же литератор. Плохой, правда.

— Не плохой, князь, — горячим блеском глаз подтверждает Долли свои слова. — Дай бог, чтобы побольше было таких литераторов.

— А Пушкин-то сердился на меня за статью мою о его «Цыганах» и эпиграмму написал: «Прозаик и поэт».

— Знаю, — говорит Долли. — Но знаю и то, что Пушкин высоко ценит вас — как критика, как полемиста, как поэта и, наконец, как человека.

Гости расходятся к вечеру. Долли, Елизавета Михайловна, Фикельмон до кареты провожают Козлова. Теплые пожелания, рукопожатия, ласковые слова увозит с собой слепой, безногий поэт в свое трудное завтра.

А Вяземский, улыбаясь, говорит друзьям, что Елизавете Михайловне можно простить ее проказы уже только потому, что она сумела воспитать дочерей любящих и уважающих ее. А семью сумела создать на редкость дружной. И он цитирует стихи Владимира Соллогуба, посвященные Елизавете Михайловне:

Вам холод света не знаком,

И странно кажется, не скрою,

Что, в заблуждении святом,

Вы так неопытны душою,

Хотя так опытны умом!

От себя добавляет:

— Дружба в ней возвышается до степени доблести.

Влюбленная дружба

Назавтра, после приема у Хитрово, Долли с утра маялась головной болью. Ее единственным визитером в этот день был Вяземский. А в его обществе она обычно забывала все болезни.

Вяземский любит говорить о себе. Но говорит всегда интересно и к месту. Долли убеждена, что половина того, что он говорит, уже давно продумана, а может быть, и записана им. Долли с удовольствием его слушает.

В этот день Вяземский в ударе, и Долли не перебивает его горячую речь.

— С тех пор, что помню себя, во мне появлялись и копошились какие-то неосознанные зародыши, литературные и авторские. Например, во время оно «Московские ведомости» выходили два раза в неделю, по средам и субботам. Я всегда караулил их появление в доме нашем и с жадностью кидался на них. Но искал я не политических известий, а стихотворений, которые изредка печатались. Более всего привлекали меня объявления книгопродавцов о выходящих книгах… В детстве я учился лениво и рассеянно. Рано начал писать стихи. Первоначально они были французские…

— Насколько я помню, вы учились в двух учебных заведениях? — перебила Долли.

— Да, первоначально отдали меня в Иезуитский пансион, а затем в пансион при Педагогическом институте.

— А возвратившись, уже юношей, вы застали завсегдатаями вашего дома Карамзина, Василия Львовича Пушкина, юношу Жуковского, Дмитриева, — говорит Долли. — Видите, как я изучила вашу биографию! А еще я знаю, как император Николай I сказал по поводу вашего неучастия в декабрьском восстании: «Отсутствие имени его в этом деле доказывает только, что он был умнее и осторожнее других».

— Благодарю, дорогой друг, — улыбается Вяземский, — но все же мне сегодня хочется еще кое-что добавить. Я был между двух огней: отец хотел видеть во мне математика; Карамзин боялся увидеть во мне плохого стихотворца… «Берегись, — говаривал он, — нет никого жалче и смешнее худого писачки и рифмоплета».

— И как вы все же сделались поэтом?

— Помню, в 1816 году Александр Тургенев давал вечер в честь Карамзина. Все арзамасцы были налицо. Хозяин вызвал меня прочесть кое-что из моих стихотворений. Выслушав их, Карамзин сказал мне: «Теперь уже не буду отклонять вас от стихотворства. Пишите с богом». И Крылов, который был здесь, порадовал меня хорошим отзывом. Жребий брошен. С тех пор я признал себя сочинителем. А Пушкин встретил меня неласково. Вот как он обо мне писал: «Читал сегодня послание князя Вяземского (видно, он сердит, что величает меня княжеством!) к Жуковскому, напечатанное в „Сыне отечества“ в тысяча восемьсот двадцать первом году. Смелость, сила, ум и резкость, но что за звуки! Кому был Феб из русских ласков… Неожиданная рифма Херасков не примиряет меня с такой какофонией». А Пушкин, оказывается, просто рассердился на меня за то, что я сказал, что язык наш рифмами беден. «Как хватило в тебе духа, — сказал он мне, — сделать такое признание?» Оскорбление русскому языку он принимал за оскорбление личное. Между тем если Карамзин и Пушкин бывали ко мне строги, то порою бывали и милостивы. Они нередко сочувствовали плодам пера моего. Драли меня за уши, но гладили и по головке.

Долли смеется.

— Но Карамзин прежде всего историк. Я к его стихам совершенно равнодушна.

— Вот тут уж, позвольте, милая Долли, не согласиться с вами, — возразил Вяземский. — До Карамзина стих был напряженный, надутый. Поэзия наша, за исключением Державина, была отвлеченной, равнодушной. С Карамзиным родилась поэзия чувства, любви к природе, нежных оттенков мыслей и впечатлений — словом, родилась поэзия внутренняя, задушевная. В ней впервые отразилась не одна внешняя обстановка, но в сердечной исповеди сказалось, что сердце чувствует, любит, таит и питает в себе. Из этого, пока еще согласен я, довольно скромного родника пролились и прозвучали позднее обильные потоки поэзии Жуковского, Батюшкова, Пушкина, оплодотворившей нашу поэтическую почву. Разве можно, например, не полюбоваться красотой такого живописного стиха:

Глас твой божественный часто внимаю,

Часто сквозь облако образ твой вижу,

Руки к нему простираю,

Облако, воздух объемлю.

Долли пожала плечами и усмехнулась.

А Вяземский, заметив это, нравоучительно сказал:

— В этом стихотворении есть и свежесть древности, и предвестье оттенков и созвучий, которые позднее обозначат новейшую поэзию. Теперь все воспитаны на стихах Пушкина и Жуковского. А надо оглянуться, и оглянуться далеко.

Она опять улыбнулась.

Вяземский поднялся:

— Не пора ли дать покой прелестной хозяйке? Ей сегодня быть на балу в Зимнем.

— К сожалению, князь. А с каким удовольствием я и вечер просидела бы вот здесь, в гостиной, с вами. В своей тетради я записала недавно: «Так быстро и так легко теряется привычка к ней (светской жизни), что одно это доказывает уже, насколько гомон большого света, вихрь обязанностей, которые не дают никакого удовлетворения, насколько они противоречат, по существу, природе человека. Мы нуждаемся без сомнения в обществе… Но общество могло бы быть таким простым, можно было бы дать это имя простым привычкам, кругу подходящих к вам людей, но у нас так сильно тяготение к рабству (несмотря на все, что об этом говорят), что мы его ищем повсюду!» Кстати, я приглашала вас в субботу на обед. Но кое-что изменилось. Будут одни военные — вам неинтересно. Перенесем встречу на понедельник. Мы проведем музыкальный вечер. Будут братья Виельгорские, чудесная музыкантша Зинаида Лебцельтерн. Это сестра княгини Трубецкой.

Долли поднялась и протянула руку Вяземскому. От нее не укрылось, как он помрачнел. Она все поняла, но ничего не сказала и проводила его до дверей комнаты.

А он вышел вконец расстроенный.

«Замашки, которые задевают и наводят тошноту, — думал он. — Собирается высший цвет. Вяземскому не место с ними. Вот так во всем. А когда головка болит, пожалуйста, Вяземский, займите. Вот она, ваша дружба, графиня Фикельмон! Вяземский нужен для развлечения. Нет, он не будет больше развлекать ваше сиятельство! Хватит».

Но ласковые записки Долли, которые посылала она ему почти ежедневно, охладили его гнев. Да и салон Фикельмонов и дружба с его хозяйкой слишком важны были для Вяземского и для его жены.

Через неделю он снова был у Долли.

У Долли опять болела голова. Она лежала в постели, набросив цветастую шаль. На приподнятых коленях альбом, в котором она на память, карандашом рисовала портрет Вяземского.

— Похож! — сказала Долли, и, отодвигая подальше альбом, прищурившись, поглядела на свое творение.

«Крайне некрасив, а самоуверенность красавца мужчины — это получилось в посадке головы, в выражении глаз».

Она отодвинула альбом еще дальше и продолжала уже вслух:

— Ухаживает за всеми женщинами с верой, что обязательно покорит.

Закрыла глаза. Полежала спокойно, пытаясь унять непроходящую боль. Потом приподнялась, еще раз полюбовалась портретом, усмехнулась:

— У него приятные манеры. Это пленяет женщин.

Встала. Подошла к секретеру. Вырвала из альбома лист с рисунком. Села. Взяла бумагу для письма и стала писать Вяземскому:

«…дорогой Вяземский, как ваша нога? Екатерина чувствует себя довольно хорошо и не утомлена после вчерашнего. Я говею и оплакиваю свои грехи — это значит, что до понедельника я не принадлежу здешнему миру. Но в качестве доброго соседа вы всегда можете постучаться в мою дверь — быть может, она для вас и откроется.

Долли».

«И она ведь, действительно, всегда откроется для него, — продолжала думать Долли. — Его дружбу потерять мне было бы непереносимо больно».

И не раз еще в трудные минуты Долли звала друга:

«Мама больна и лежит в постели, Екатерина нездорова, а я их сиделка. Все трое просим Вас, дорогой друг, прийти немного нас развеселить сегодня вечером к маме, но не очень поздно!

Долли Ф».

«Мой дорогой Вяземский, хотя Вы гадкое чудовище без всякой доброты ко мне, я приглашаю Вас прийти к нам завтра вечером…

Привезите с собой все Ваше любезное остроумие и, в особенности, Вашу дружбу, на которую я рассчитываю и отвечаю на нее от всего сердца.

Покиньте, ради бога, Вашу Москву и приезжайте. Я приберегаю для вас наши самые интимные домашние вечеринки — у говоруньи их не было ни одной».

Вот это письмо развеселило Вяземского. Он ответил:

«Почему вы уговариваете меня вернуться в Петербург ради бога? Для меня это слишком аскетическое приглашение. Нет, если бы вы мне сказали — ради меня! — призыв был бы безусловным и все препятствия были бы преодолены».

— А ведь я знаю, Дарья Федоровна, что с Александром I был у вас небольшой романчик, — как-то сказал Вяземский, прищурившись и с улыбкой посматривая на Долли, точно наконец поймал ее с поличным.

— Ну и что же, — спокойно ответила Долли. — Это было давно. Вспыхнуло. Загорелось. И погасло.

— Говорят, что «Сивилла Флорентийская» предсказала ему необычайное будущее? — не унимался Вяземский.

— Предсказала. И ходят слухи, что он ушел из мира и живет отшельником где-то в Сибири. Правда ли это — не знаю.

Долли задумчиво смотрела в огонь камина, вспоминая свои встречи с Александром, его письма, которые не хватило духа уничтожить. Они были спрятаны. Их не читал никто.

И не знала она тогда, что пройдут века и письма эти станут достоянием тех, кто захочет на них взглянуть.

13

В институте каникулы. В библиотеке скоро отпуск. Долли все чаще и чаще смущает одна мысль, которую она еще не решается доверить матери. Но всему есть сроки. Больше ждать нельзя, и вот вечером, прогуливаясь возле дома по людному бульвару и поддерживая под руку мать, Долли начала обдуманный заранее разговор. Но все получилось не так, как хотелось: сначала подготовить мать, а потом приступить к главному. Долли внезапно начала с главного.

— Знаешь, мамочка, я хочу в отпуск поехать к Грише.

Думала, мать остановится, недоуменно разведет руками, посмотрит с укором. Но этого не произошло… Она продолжала медленно и ритмично шагать по дорожке, посыпанной песком, и отозвалась сразу же:

— Ну что же, съезди. Он будет счастлив. Только где ты остановишься там? У родителей его неудобно.

— Там есть библиотеки, мамочка, — почувствовав поддержку, уже горячо заговорила Долли. — Неужели не помогут своему брату библиотекарю?

— Надо, наверное, поставить в известность Гришу, чтобы он заказал тебе гостиницу.

— Нет, мне хочется внезапно.

Мать засмеялась:

— Ребенок ты, Долли! Внезапно, конечно, интереснее, но это лишит его возможности заранее обговорить увольнительные. А вдруг ушлют куда-то? Он же военный. Все ведь может быть.

— Конечно, все может быть, — согласилась Долли, — но мне хочется рискнуть. Мне хочется неожиданно.

— Ну что же! Как хочешь. Надо в жизни привыкать и к риску и к неожиданностям. — Мать не торопясь, ритмично шагала по песчаной дорожке, шагала, казалось, все так же спокойно, но это только казалось. Значит, дочь обрела верного друга сердца. Ей тоже Григорий пришелся по душе, но именно сейчас, в эти минуты, она сердцем поняла закон жизни. Закон мудрый, но страшный для матери: не за горами тот день, когда дочь создаст свою семью. А мать останется одна. Все равно одна, как бы ни были хороши отношения и с дочерью, и с зятем, и с внуками.

Вечером Долли закрылась в своей комнате, как всегда, перечитала последнее письмо Григория и задумалась. И опять же все впечатления, все раздумья сегодняшнего дня она сопоставила с тем миром, в котором жила своей второй жизнью.

Последовательной и неспокойной любовью к родине, желанием ежечасно быть полезным ей Григорий напоминал Александра Ивановича Тургенева.

В последний путь

Граф и графиня Фикельмон просят господина Тургенева сделать им честь провести у них вечер в следующее воскресенье 24 апреля в 10 ч.

Долли с мужем встретили Тургенева внизу у лестницы.

— Редкий гость, Александр Иванович! — приветствовал его Фикельмон.

— Редкий гость не только у нас, но и вообще в России. А все же мы вас залучили, поймали, как говорится! — засмеялась Долли. — Знаем, знаем — это для блага родины тосковали вы в Англии, в Австрии, в Германии, в Италии, во Франции.

— Читали вашу «Хронику русского», — говорит Фикельмон, — великое дело делаете вы. Большая необходимость в том, чтобы знакомить русских читателей с жизнью европейских стран.

Долли всегда с удовольствием разговаривала с Тургеневым. Его безграничные знания литературы, культуры, политики разных стран были ей по душе.

Тургенев тоже любил салон Фикельмонов. Как-то он писал Булгакову:

«Два дня тому назад мы провели очаровательный вечер у австрийского посланника: этот вечер напомнил мне интимнейшие парижские салоны. Образовался маленький кружок, состоявший из Баранта, Пушкина, Вяземского, прусского посла и вашего покорного слуги… Разговор был разнообразный, блестящий и полный большого интереса, так как Барант нам рассказывал пикантные вещи о его (Талейрана) мемуарах, первые части которых он читал. Вяземский со своей стороны отпускал словечки, достойные его оригинального ума. Пушкин рассказывал нам анекдоты, черты из жизни Петра I, Екатерины II… Повесть Пушкина „Капитанская дочка“ так здесь понравилась, что Барант предлагал автору при мне перевести ее на французский язык с его помощью».

В салоне Фикельмонов были своими людьми Пушкин, Вяземский, Жуковский — все близкие друзья Тургенева. Особенно крепкой дружбой был он связан с Вяземским, а Пушкина любил нежной любовью, и судьба отметила эту его любовь трагическим, незабываемым даром.

Как Даль в последнюю ночь Пушкина находился рядом с ним, был в его прощальных грезах: «Ну подымай же меня, пойдем, да выше, выше…», «Мне было пригрезилось, что я с тобою лезу по этим книгам и полкам высоко — и голова закружилась», «Ну, пойдем же, пожалуйста, да вместе!» — так и Тургенев прошел с Пушкиным его последний путь по земле.

Никогда не забыть Александру Ивановичу вьюжную февральскую ночь, сани с гробом, обхватив который рыдал дядька Никита.

Мучительнее всего было чувствовать это страшное одиночество Пушкина в ночи под пляшущий снег и дикий вой вьюги. Его, гордость России, великого поэта современности, крадучись везли из Петербурга к вечному пристанищу. И тысячи людей, те, кто несколько дней окружал дом умирающего поэта, те, кто пошел бы на край света за его гробом, не ведали о том, что только один его друг да верный дядька окажутся в похоронной процессии. А небо прольет снегом замерзшие на морозе слезы, и вьюга, по русским обычаям, которые так были близки Пушкину, заголосит над умершим, заметая его последний след на земле.

В петербургской квартире лежит распластанная, убитая горем жена, то и дело теряющая сознание, и врачи боятся за ее разум. Дети — Маша, Саша, Гриша — недоуменно смотрят на мать, на беспорядок в доме, на растерянных знакомых и родных, беспомощно суетящихся возле их матери. Младшую, восьмимесячную Наташу, не спускает с рук потрясенная Александра Николаевна.

Никогда не забыть Александру Ивановичу, как он велел ямщикам остановиться в Тригорском, возле барского дома. И глаза Прасковьи Александровны Осиповой, ее вскрик, мгновенно остановившийся, не перешедший в вопль отчаяния.

Никогда не забыть, как долбили мужики мерзлую землю, горько сожалея о барине, вспоминая о нем были и небылицы. И как потом в могилу опускали гроб Пушкина на связанных полотенцах.

Жизнь закончилась. Закончилась слишком рано и слишком трагически.

Это он, Александр Иванович, устраивал маленького Пушкина в Лицей и всегда, встречаясь с ним, с интересом приглядывался к мальчику. Его поражало, какая сложная духовная жизнь охватывала это юное существо, с каким изумлением, интересом, желанием понять все смотрели на мир не по-детски серьезные голубые глаза.

Александр Иванович один из первых понял великое дарование Пушкина и следил за ним на протяжении всей мятежной жизни поэта.

Салон Карамзиных

Салон Карамзиных. Здесь, как и у Фикельмонов, Тургенев встречался со своими лучшими друзьями.

Вот Пушкин. Подле него все три его дамы. Наталья Николаевна в блеске своей удивительной красоты. Ее сестра, Александра Николаевна, — прямая и тонкая, резко подвижная, с умным взглядом чуть косящих, как у сестры, только не карих, а серых глаз, с волевым, как у тетушки Екатерины Ивановны Загряжской, подбородком, с гладкой, такой же серьезной, как ее внешность, прической. Екатерина Николаевна — миловидная, смешливая, кокетливая. Волосы в локонах. Вся напоказ. Обе сестры по- своему хороши. Но как же проигрывают они рядом с Натальей Николаевной!

Александр Иванович целует руку хозяйки. У Карамзиных говорят только по-русски. Екатерина Андреевна по-русски приветствует гостя. Лицо у нее не улыбчивое, строгое. Но кто не знает ее доброго сердца, расположения к друзьям дома?

Вот ее дочь, Екатерина Николаевна, большой друг Пушкиных. Она так напоминает Тургеневу ее отца и улыбкой, и движениями, и лицом, что ему и радостно становится вспомнить великого ученого друга, и немножко горько: как всегда, возникает это чувство при возвращении в прошлое.

К Тургеневу подходит Софья Николаевна Карамзина, падчерица Екатерины Андреевны. Она приветливо улыбается, как близкому знакомому, протягивает обе руки. Ее прозвище «Самовар-паша» за то, что она всегда разливает чай, сидя у самовара. Кажется, что хорошее настроение, доброе отношение к людям никогда не покидают Софью Николаевну. Ей незнакома грусть. Кажется, что всегда ее занимают самые высокие чувства и переживания. Но Тургенев знает, что это только кажется. Это всегда лишь великосветский лоск. И печаль ей знакома, и женские пересуды предпочитает она высоким чувствам и разбирается в них значительно лучше.

Грациозно протягивает ручку Тургеневу очаровательная Смирнова-Россет, по прозвищу «Донна Соль» — большая приятельница Пушкина. Это о ней он писал:

И можно с южными звездами

Сравнить, особенно стихами,

Ее черкесские глаза.

Она владеет ими смело,

Они горят огня живей…

Смирнова-Россет преклоняется перед гением Пушкина. И он часто читает ей свои новые стихи. Она любит русскую поэзию, сердцем понимает ее.

Однажды Пушкин прочел ей свои стихи «Подъезжая под Ижоры». Александра Осиповна сказала, что они ей очень понравились.

Пушкин спросил:

— Отчего они вам нравятся?

Она ответила, что ей кажется, что стихи эти как будто подбоченились, будто плясать хотят.

Пушкину очень понравился ее ответ, и он долго смеялся.

Александра Осиповна двигается по-восточному лениво. Она такая же аристократка, как Долли Фикельмон. Так же, как та, остроумна и образованна. Некоторые за глаза называют ее «Академиком в чепце».

Не в гостиной, как другие женщины, а в своем дамском кабинете принимает она своих серьезных гостей: Пушкина, Гоголя, профессора духовной академии, дипломатов.

Она изучает греческий язык. Ночами сидит, склонившись над философско-религиозными книгами. Но нередко, забросив все, окунается в жизнь большого света: танцует до упада, кокетничает, сплетничает с дамами.

Тургенев с улыбкой вспоминает стихи, посвященные ей поэтом Востоковым:

Вы — Донна Соль, подчас и Донна Перец!

Но все нам сладостно и лакомо от вас,

И каждый мыслями и чувствами из нас

Ваш верноподданный и ваш единоверец,

Но всех счастливей будет тот,

Кто к сердцу вашему надежный путь проложит

И радостно сказать вам сможет:

О. Донна Сахар! Донна Мед!

А вот появляется Блудов — министр внутренних дел. Давно Тургенев не встречался со своим прежним приятелем. Тот видит Тургенева издалека и, радостно улыбаясь, идет навстречу с протянутой рукой. Но Александр Иванович на глазах у хозяев, у Пушкиных и других гостей резко отступает назад, с размаху прячет за спину руки и, повышая голос так, чтобы слышали все близстоящие, говорит:

— Я никогда не подам руки тому, кто подписал смертный приговор моему брату.

Блудов побледнел.

В замешательстве гости отходили от Тургенева и Блудова.

Карамзина сказала с негодованием:

— Господин Тургенев, граф Блудов был близким другом моего мужа, и я не позволю оскорблять его в моем доме! Больше не будет неприятных встреч. Слуги будут предупреждены, и когда в моем доме присутствует граф, то господин Тургенев не войдет в него. А когда будете вы, граф будет предупрежден об этом.

И Екатерина Андреевна повернулась спиной к Тургеневу.

Однако в этот раз первым вышел Блудов.

Тургенев поклонился хозяйке и вышел вслед за Блудовым.

— В чем же дело? — недоумевая, спросила Александра Николаевна стоящую рядом с нею Смирнову-Россет.

— А вы разве не знаете? Его брат Николай Иванович, декабрист, был приговорен к смертной казни. Блудов был делопроизводителем Верховной следственной комиссии по делу декабристов. Но все три брата, Александр, Николай и Сергей, вовремя покинули Россию. Николай Иванович просил убежища в Англии, и ему не отказали. Потом смертную казнь заменили вечным изгнанием. Сергей тоже был на подозрении у правительства, и его пытались арестовать в Италии. От волнений он психически заболел и умер. Да и сам Александр Иванович — гуманист, яростный противник крепостного права. Вот и мечется все время из страны в страну.

Александр Иванович в эти минуты вышел из дома Карамзиных и, медленно шагая по улицам, думал о том же.

Из дневника А. И. Тургенева. 1825 г.

«14 июля 5 часов утра. В 6 ½ переехал границу и выехал в Пруссию. Прости, Россия, обожаемое отечество. Что бы ни было со мною в тебе и вне пределов твоих, везде я сын твой, везде будет биться русское сердце во мне, и жизнь 25 лет, службе твоей посвященная, — тебе же посвятится, где бы я ни был. Пусть Фотий и государь Александр безумствуют и преследуют сынов твоих…»

И как же дорого было Тургеневу напутствие знаменитого историка и друга Николая Михайловича Карамзина. Как часто в чужих странах он перечитывал это письмо:

«Для нас, русских с душою, одна Россия самобытна, одна Россия истинно существует: все иное есть только отношение к ней, мысль, привидение. Мыслить, мечтать можем в Германии, Франции, Италии, а дело делать единственно в России, или нет гражданина, нет человека: есть только двуножное животное, с брюхом и с знаком пола, в навозе, хотя и цветами убранном. Так мы с Вами давно рассуждали».

Он шел медленно, иногда останавливался. Рисовались картины детства, юности. Вспомнил, как отец — богатый симбирский помещик Иван Петрович с писателем Новиковым создал дружеский кружок, целью которого было просвещение и гуманизм. При Екатерине II кружок этот был разгромлен. Новиков посажен в крепость. Отец получил приказ безвыездно жить в родовом имении Тургенево.

Так было до 1796 года, когда Павел I прекратил ссылку отца и назначил его директором Московского университета. Александр поступил в университетский пансион. И вот в эти-то годы на жизненном пути Александра Ивановича появился Карамзин. Он был дружен с отцом.

И сейчас, шагая по улицам, он вспоминал Карамзина, которого почитал восторженно, вспоминал только что сказанные взволнованные слова Екатерины Андреевны, и ему становилось не по себе.

«Блудов — подлец, — думал он, — но зачем я испортил вечер хозяевам?»

«Хроника русского»

И вот он снова в чужих странах ищет царство «чистого разума». Но и там он видит только напряженную классовую борьбу.

Вечерами подолгу сидит Тургенев за письменным столом и все, что видит он в чужих странах, записывает в дневник, описывает в письмах друзьям. Его письма на родине обсуждаются писателями пушкинского круга — столько в этих корреспонденциях они находят нового, интересного о жизни Западной Европы. И вот эти письма наконец, в 1827 году, были напечатаны в журнале «Московский телеграф» под названием «Письма из Дрездена». Пушкин посоветовал в последующих изданиях озаглавить их «Хроника русского». Так навсегда и осталось это заглавие.

За границей Тургенев знакомится с Вальтером Скоттом, гостит в его родовом замке в Шотландии. Знакомится со Стендалем, Шатобрианом, Адамом Мицкевичем, Проспером Мериме, который потом, после смерти Пушкина, переведет на французский язык «Пиковую даму», «Выстрел», «Цыган», «Гусара». А в 1868 году опубликует статью о Пушкине и поставит его на первое место в европейской поэзии XIX века.

А на родине, для которой Тургенев мечтает об отмене крепостного права, в 1830 году начинает выходить «Литературная газета» Дельвига.

Пушкин, Вяземский и Дельвиг стремились сделать Тургенева зарубежным корреспондентом газеты. 23 апреля 1830 года Вяземский писал Тургеневу в Париж:

«Посылаю тебе, любезнейший друг, от Дельвига его „Газету“ и седьмую песню „Онегина“. В „Газете“ означил я имена авторов над некоторыми статьями. Пиши литературные письма для „Газеты“ нашей и присылай ко мне; пиши, хотя не письма, а так, кидай на бумагу свои литературные впечатления и пересылай ко мне, а мы здесь это сошьем. Надобно же оживлять „Газету“, чтобы морить „Пчелу“ — пьявку, чтобы поддержать хотя один честный журнал в России».

Как радовался Тургенев предложению «Газеты»! Но вскоре началась июльская революция, и корреспонденции из Парижа не могли быть напечатаны в «Литературной газете».

В 1831 году Тургенев снова на родине.

Он встречается с Пушкиным. Александр Сергеевич читает другу «Евгения Онегина» — пока еще со строфами о декабристах.

И какие друзья!

18 июня 1832 года Тургенев вместе с Жуковским уезжает за границу.

Накануне Тургенев посетил Жуковского.

Он вошел в его кабинет и еще в дверях, здороваясь, сказал:

— Я на секунду, Василий Андреевич. И садиться не буду.

Жуковский пошел к нему навстречу.

Остановились посредине комнаты.

— Всю ночь не спал, — сказал Тургенев, — и пришел к выводу: тебе, воспитателю наследника, негоже ехать на одном пароходе со мной, политически ненадежным человеком.

— Во-первых, все же садись, — сказал Жуковский, показывая на кресло и придвигая второе кресло напротив. — Садись, говорю. — И он потянул Тургенева за руку. Тот повиновался.

Жуковский опустился в кресло напротив.

— Во-вторых, — сказал он, — не городи глупостей. Едем вместе, как и договорились. За меня не тревожься. Не в таких положениях бывал.

Тургенев еще возражал некоторое время, но затем согласился, успокоился.

18 июня 1832 года на пароход, вместе с Тургеневым и Жуковским, сели Пушкин, Вяземский и Энгельгардт. Они провожали друзей до Кронштадта.

До этого был у них прощальный обед в клубе. Все старались развеять грусть Тургенева, который боялся, что родину покидает навсегда, что правительство не разрешит ему возвратиться.

Жуковский пытался разубедить его в этом. Вяземский подтрунивал:

— Страхом обуреваемый, Тургенев кушает, как всегда, отлично! — И, обращаясь к остальным, рассказывал: — Как-то раз, плотно пообедав, медлительный и грузный Тургенев довольно бодро гулял по улицам Петербурга. Увидел его я и спрашиваю: «Что это с тобой? Почему не сидишь, как обычно, не лежишь, а гуляешь после обеда?» — «Да я боюсь, что до ужина не проголодаюсь. Ужин-то сегодня раньше обычного».

Все смеются, зная страсть Тургенева плотно и вкусно поесть.

— Что это ты меня таким объедалой и лежебокой представляешь? — ворчит он недовольно.

— Нет, Александр Иванович, — говорит Вяземский, — мы все знаем, что с любовью покушать и поспать в тебе сочетается удивительная подвижность. Ты же целый день в бегах. И бегаешь не просто так, а по самым добрым делам: все кому-то помогаешь, за кого-то хлопочешь. Знаем, что и своих денег не жалеешь, чтобы помочь нуждающемуся. Все знаем, дорогой друг!

Затем, улыбаясь, Вяземский продолжает:

— И знаем, как один приятель твой из Москвы отправил через Булгакова тебе письмо с надписью на конверте: «Беспутному Тургеневу, где-нибудь на распутье».

Громкий смех покрыл слова Вяземского.

— Ну что же, на прощание еще что-нибудь припомните, — добродушно говорит Тургенев, большой рукой простого крестьянина приподняв бокал с вином, и, прищурившись, разглядывает его красивый цвет.

— Припомню, — говорит Вяземский. — Друзья, послушайте. В Англии Тургенев познакомился с Вальтером Скоттом, который пригласил его погостить в своем имении. Тургенев поехал, но дорогой вспомнил, что не читал ни одного произведения писателя. Он срочно свернул к книжному магазину, купил первый попавшийся роман Вальтера Скотта. Дорогой, перелистывая страницы, пробежал его. Запомнил несколько цитат. Наш друг здорово умеет вставлять где надо цитаты. Слушаешь их и думаешь: ну Александр Иванович, видно, всю жизнь от книг не отрывается. А ведь читать-то ему особенно и некогда.

Тургенев только собрался шумно рассердиться на друга, но тот сделал жест рукой: дескать, подожди, дослушай. И продолжал:

— С присущим ему острым умом, сметливостью, проницательностью наш друг умеет схватить суть книги, лишь пробежав ее глазами. Будь он более усидчив, он оставил бы по себе большой след в литературе и на государственном поприще. Еще напомню, Александр, как Карамзин говорил, что доброта и благодушие испаряются изо всех твоих потовых скважин.

— А страх твой о том, что тебя больше не впустят в Россию, оставь, — говорит Жуковский, — не бойся, поможем.

…Когда из Кронштадта пароход поплыл прочь от родины, Тургенев стоял на палубе подле Жуковского и смотрел, как Пушкин, Вяземский, Энгельгардт прощально помахивали платками. И, несмотря на увещевания Жуковского, сердце его разрывалось от горя. Потом силуэты друзей стали неразличимы. И он смотрел уже на сизые пенистые волны, разбивающиеся о нос парохода и водный простор, распростершийся впереди.

— Вот так всю жизнь — туда и обратно. Вне родины. Один. Без семьи, — сказал он Жуковскому.

— Но с друзьями! И с какими друзьями! — утешил Жуковский.

Тургенев поглядел на Жуковского, ничего не сказал, но подумал, что друзья-то у него действительно настоящие, задушевные, преданные. Он с нежностью вспомнил Пушкина, с глубоким уважением подумал о Вяземском. А Жуковский — вот стоит рядом, человек необыкновенной души и такой же одинокий, как он.

Глаза Тургенева увлажнились. И стало ему не так одиноко. А в это время солнце прорвалось сквозь угрюмые тучи, тепло и ярко заиграло на палубе. Волны из сизых стали ласково-голубыми, и водный простор, распростершийся до горизонта, поманил куда-то вдаль, в новое, неизведанное, нужное для любимого отечества, для друзей, оставшихся там, на берегу Кронштадта.

Снова на родине

Жуковский, как всегда, был прав. В 1834 году Александр Иванович возвратился на родину. В этот приезд он долго жил в своем имении Тургенево.

Старый дом, где прошло детство, доставил горькую радость. Вспомнилось, как братья Тургеневы — Александр, Николай и Сергей — уезжали за границу продолжать свое образование в Геттингенском университете. По тем временам это было прогрессивное учебное заведение. В «Хронике русского» Тургенев рассказывал, что один из русских студентов, обучающихся в этом университете, писал:

«Без сомнения приближается время, когда литература моего отечества распространится по всей Европе и когда язык наш будет одною из существенных принадлежностей хорошего воспитания».

В «Евгении Онегине», представляя читателям Ленского, Пушкин писал: «С душою прямо геттингенской». Эту строфу он посвящал своим друзьям свободолюбивым, обучавшимся в Геттингенском университете, в том числе и братьям Тургеневым.

Тургенев ходил по аллеям своего поместья и в эти уединенные часы, любуясь русской природой, часто думал о славе своего отечества — Пушкине. Он вместе с ним был участником Арзамасского братства.

Когда впервые Пушкин появился в Арзамасском братстве, ему по душе пришлись веселые атрибуты его: и арзамасский колпак, и отлично запеченный арзамасский гусь на столе. Как заливался поэт своим звонким смехом, когда произносились надгробные речи литературным противникам! И с каким удовольствием принял прозвище «Сверчок». Они, эти прозвища, были обязательными для всех и взяты из стихов Жуковского.

Оду «Вольность» Пушкин писал в доме братьев Тургеневых. Он закрыл двери столовой, улегся на диван, исписанные листы опускал прямо на пол. А братья охраняли покой поэта, ходили на цыпочках, разговаривали вполголоса. И только тогда осмелились войти в столовую, когда тишину дома пронзил звонкий голос поэта:

— Братья, где вы?

Тургеневу первому Пушкин сообщает: «Пишу новую поэму „Евгений Онегин“, где захлебываюсь желчью. Две песни уже готовы…»

А потом, в один из приездов Тургенева в Россию, он читал ему написанное. И как же ждал, как же ждал годы Тургенев, когда Пушкин закончит своего «Онегина», мысленно предсказывая вечную жизнь этому произведению! И ведь не ошибся! А какой восторг испытал он, когда в Петербурге Пушкин читал ему «Медного всадника», запрещенного Николаем I! Его великий друг, краса любимой родины, читал великое произведение. Тургенев сидел, вернее, лежал в кресле, по обычаю закрыв глаза, а может, оттого, что не хотел показать слезы восторга.

Дома в дневнике он записал одно слово: «Превосходно». А в душе поднимались буря, недоумение. В его беспредельно добром сердце рождался даже гнев. Он недоумевал, как можно было не понять, не оценить величие написанного Пушкиным.

И сейчас вот, в этот приезд на родину, Тургеневу так спокойно, так радостно в своем поместье. С любовью оглядывает он русские березки, за время его отсутствия поднявшиеся ввысь, нежно-зелеными головами своими запутавшиеся в темной зелени елей. С радостью медленно шагает по знакомым, заросшим травой и цветами дорожкам.

С тихой грустью вечерами встречает месяц на ясном просторе неба, усеянном звездами. Картина родная с детства. Все так, как было. Все так, как будет, когда следы на земле его, Тургенева, сотрет время.

Ночами сидел он за письменным столом, кончая свои заграничные записи:

«Кончена сия книга в Тургеневе 1 июля 1834 года, в малом флигеле, на столе управляющего, в 1-м часу утра, в воскресенье. Меня прерывали крестьяне с дарами: но помеха эта не затрудняла меня. Женева и Тургенево слиты в сей книге, как в моей душе и в судьбе моей. О брат! отсутствие твое не мешает мне действовать здесь по сердцу твоему. Тени праотцов, утешьтесь и вы! Отец, призри на своего сына, прах твой мысленно лобызающего».

Отсутствие брата действительно не помешало Александру Ивановичу действовать так, как хотел бы тот. Он перевел крестьян в Тургеневе с барщины на оброк.

Об этом писал Пушкин в «Евгении Онегине»:

«Ярем он барщины старинной оброком легким заменил».

В 1835 году Александр Иванович Тургенев снова уезжает за границу.

Он увлеченно работает в архивах Парижа, Лондона, Рима, Ватикана, собирая материалы русской истории для будущих историков России.

А вскоре на родине уже выходит пушкинский «Современник».

В его первом номере, на первой странице, помещено стихотворение «Пир Петра Первого»:

Нет! Он с подданным мирится;

Виноватому вину

Отпуская, веселится;

Кружку пенит с ним одну;

И в чело его целует,

Светел сердцем и лицом;

И прощенье торжествует,

Как победу над врагом.

Об этом в дневнике (1836 г.) писал Л. И. Голенищев-Кутузов:

«Вторник 14. Наконец появилось то, что ожидалось с таким нетерпением — „Современник“ Пушкина, и с первой же страницы чувствуется отпечаток его духа; Пир в Петербурге повествует в гармоничнейших стихах о пире, устроенном Петром Великим не в честь победы и торжества, рождения наследника или именин царицы, но в честь прощения, оказанного им виноватым, которых он обнимает, — стихи звучат по-пушкински, выражения, свойственные ему, так, например, спрашивая о причине пира, он говорит (далее идет четверостишье). Не распространяясь уже о стихе, сама идея стихотворения прекрасна, это урок, преподанный им нашему дорогому и августейшему владыке, — без всякого вступления, предисловия или посвящения журнал начинается этим стихотворением, которое могло быть помещено и в середине, но оно в начале, и именно это обстоятельство характеризует его…»

Так примерно и Тургенев воспринял первый номер пушкинского «Современника». Он был счастлив.

А в 1836 году Пушкин публикует на страницах «Современника» «Хронику русского».

16 января 1837 года Тургенев получил письмо от Пушкина:

«Вот Вам Ваши письма. Должно будет вымарать казенные официальные фразы и так же некоторые искренние, душевные слова, ибо не мечите etc. Что Вы вставите, то постарайтесь написать почетче! Думаю дать этому всему вот какое заглавие: Труды, изыскания такого-то, или А. И. Т. в Римских и Парижских архивах. Статья глубоко занимательная».

В 1838 году Александр Иванович вновь возвращается на родину. Цель его приезда — продать Тургенево. Надо было деньгами помочь брату. То, что сам он оставался без всяких доходов, его, как обычно, не беспокоило.

Беспокоило то, что землю надо было продавать с крестьянами. «Сердце неспокойно за них», — с горечью говорил он.

В этот приезд свой горевал он еще и о том, что во время обыска у Чаадаева забрали временно оставленный у него портрет Александра Ивановича, написанный Брюлловым.

«Без боязни обличаху»

В Италии Тургенев познакомился со своим знаменитым соотечественником — художником Карлом Павловичем Брюлловым.

— А вашу знаменитую «Гибель Помпеи» я не видал, — как-то со вздохом сказал Тургенев Брюллову.

— Ну что же, она здесь, у меня, приезжайте. Посмотрите.

Но Александру Ивановичу показалось, что приглашал он его с неохотой. Видимо, почитатели здорово надоели художнику своими посещениями.

И Тургенев не спешил. Собирался к Брюллову неоднократно. Но бывало, как вспомнится его равнодушная улыбка и сквозь зубы сказанное: «Ну что же, она здесь, у меня, приезжайте. Посмотрите», сразу же пропадало желание.

Но однажды он все же пересилил себя и в дневное время позвонил в квартиру Брюллова.

Открыл сам хозяин. Приветливо улыбнулся:

— Пришел все же, соотечественник. А я думал, интерес пропал.

— Интерес не пропал. А вот беспокоить боялся.

Брюллов провел Тургенева в студию. Это была очень большая, очень светлая комната, беспорядочно заваленная полотнами, подрамниками, ящиками, обломками дерева.

Но Тургенев ничего этого уже не видел. Перед ним была огромная картина, которая в одно мгновение заставила его забыть, где он, и перенесла его в далекое, страшное прошлое.

Неудержимая сила стихии. Лица, позы людей, обреченных, страдающих. Ему становилось страшно, точно сейчас эта стихия обрушится сюда, захватит его своей грозной силой. Он ощущал себя маленьким, беспомощным, одиноким.

Он стоял как заколдованный. Наверное, стоял очень долго. Его больные ноги напоминали о себе. Он оторвался от картины, в стороне увидел стул. Взял его, придвинул на то место, где стоял. Сел. Даже не сел, а, как обычно, полулег, чтобы опираться на ноги.

А Брюллов стоял рядом и тоже не помнил о госте. Он не сводил горящего взора с своего творения, и брови его иногда чуть-чуть вздрагивали, как бы пытаясь хмуриться.

Наконец Тургенев опомнился. Понял, что надо уходить. Не любезно было не поговорить с хозяином, но он не мог. В мыслях было одно: «Совершенство!» И он сказал это, горячими руками пожимая прохладные гибкие руки Брюллова.

«Тюлень тюленем, русский увалень!» — подумал он о себе на улице. Но все же запомнил, что художник приглашал его обязательно зайти еще. «Картины надо смотреть не единожды», — сказал он.

Второй раз Тургенев не заставил себя долго ждать. Он сразу же с удовольствием уселся на стул и снова ушел в другой мир. В этот раз он особенно изучал детали. Художник был прав, что «картины надо смотреть не единожды». Александр Иванович изучал лица на полотне. Все разные. Каждый страдает и умирает по-разному, как видно, и жил каждый по-разному.

— Какое мастерство! Какое великое мастерство! — неоднократно повторял он.

И уходя:

— Но эта картина должна быть в России. Она не может жить в других странах. Пусть обойдет мир и вернется на родину создателя.

Брюллов ничего не ответил. Он писал картину по заказу. Миллионеру Демидову, а не Брюллову принадлежало теперь это гениальное произведение.

…Вспомнился Тургеневу и другой случай: неожиданно Брюллов сказал ему:

— Хотите, Тургенев, я напишу ваш портрет?

Александр Иванович растерялся.

— Мой портрет? — переспросил он.

— Да, ваш. Завтра же и приходите в это время.

«Как же так, — думал в смятении Тургенев в ту ночь, лежа в кровати. — Как же так? Меня, неуклюжего, некрасивого, немолодого? Почему меня? Когда он отказывается писать прославленных красавиц и знаменитых людей? Почему меня?» Но он так и не ответил на этот мучительный вопрос и заснул сладким сном, как обычно, глубоким, без сновидений.

А назавтра, усаживаясь за стол, за которым решил писать его Брюллов, он высказал ему свою просьбу:

— Мне хотелось бы, чтобы портрет этот вызывал память о всех четырех братьях Тургеневых.

Брюллов некоторое время молчал, и Тургенев решил, что просьба его художнику пришлась не по душе. Но затем он сел напротив Тургенева и завел разговор о братьях Александра Ивановича.

Брюллов выполнил желание Александра Ивановича. Портрет получился удачным.

Тургенев сидит за столом. Лицо простое, русское, усталое и равнодушное. Утомленные глаза. По-ребячьи вьющиеся волосы. Большие, тяжелые руки. На столе книга Николая Ивановича Тургенева «О налогах», письмо Сергея Ивановича и листок с «Элегией» Андрея Ивановича. А внизу подпись: «Без боязни обличаху».

Зинаида Волконская

Имение Тургенево было продано. Но и в последующие годы не раз Александр Иванович приезжал туда побродить по парку, погрустить, вспомнить былое.

Заросшие дорожки парка почему-то напоминали ему итальянскую виллу Зинаиды Александровны Волконской, где был установлен первый памятник Пушкину: стела, взлетающая в небо. Когда Тургенев увидел этот памятник, он долго стоял над ним, разглядывая древнеримскую плиту из мрамора, сверху украшенную барельефом с изображением орла — символа победы.

— Нравится? — спросила его Зинаида Александровна.

— Нравится, — как всегда коротко ответил Тургенев. — Главное — дорого то, что вы не забыли Пушкина. И не только его: вот памятник Веневитинову, вон — Карамзину.

— Это «Аллея воспоминаний», — сказала Зинаида Александровна. — Когда-нибудь все это превратится в развалины. Вот поэтому, дорогой Тургенев, смотрите внимательно и опишите подробнее «Аллею воспоминаний». Ваши творения дольше останутся для потомков.

— Вы думаете?! — усмехнулся Тургенев.

— Однако гости собираются. Пора и нам с вами в дом.

И они повернули к трехэтажному дому, который как бы продолжал древнюю стену из камня времен императора Клавдия.

Дом от стены отделяла лестница, ведущая в сад. Они поднялись по этой лестнице, миновали грот в стене, где в жаркие часы любили отдыхать гости Волконской — Жуковский, Гоголь, Вяземский.

Гостиная располагалась в нижнем этаже. Она напомнила Тургеневу гостиную Зинаиды Александровны на родине, ее так называемые «академические обеды», тем более, что сейчас здесь, как и прежде, был Жуковский. Остальных гостей Александр Иванович не знал.

Зинаида Александровна представила Тургенева. Он поклонился, затем подошел к Жуковскому, сел рядом с ним в кресло и высказал свои впечатления о гостиной.

— Ты прав, — отозвался Жуковский. — Я сегодня вспоминал, как на одном «академическом обеде», где Пушкин был впервые, Зинаида спела его элегию «Погасло дневное светило…» Ему было приятно. Он краснел, как мальчишка. Ты заметил, эту детскую черту — краснеть от гнева, радости, смущения — он не потерял до последних своих дней. И еще, бывая здесь, я не раз представлял себе тот прощальный вечер, который провела в салоне Зинаиды 26 декабря 1826 года Мария Николаевна Волконская, уезжая к мужу в Сибирь. Был тогда и Пушкин. Как волновался он, навсегда прощаясь с Марией Волконской! Как сумела прекрасная хозяйка предоставить последнюю, горькую, правда, радость жене брата своего мужа, этой удивительной русской женщине. Как пели тогда! Как играли на клавикордах лучшие исполнители того времени!

Друзья вспоминали. А Зинаида Александровна села за клавикорды. Жуковскому и Тургеневу виден был ее безупречный профиль, светлые волосы с легкими газовыми украшениями наподобие венка. И такие же легкие украшения окутывали шею ее и плечи.

Она была уже не молода, но еще хороша. Разносторонне талантлива: композитор, прекрасная певица, поэтесса, прозаик.

Немного помолчав, Зинаида Александровна сказала:

— Я написала оперу «Жанна д’Арк». Здесь, в Италии, я уже несколько раз исполняла роль Жанны. Спою вам из этой оперы.

Руки ее опустились на клавиши.

Вначале воцарилась тишина. Потом грустная мелодия заполнила зал, и неожиданно грозно и сильно размыл эту мелодию прекрасный голос Зинаиды. Пела она на итальянском языке, пела с чувством, увлеченно, владела удивительной дикцией.

Потом, когда гости до боли отхлопали ладони, читал свои стихи Жуковский. А Тургеневу вспомнились стихи Пушкина, посвященные Зинаиде Александровне, и он попросил разрешения прочесть их:

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется и пылает гений,

Певца, плененного тобой,

Не отвергай смиренной дани,

Внемли с улыбкой голос мой,

Как мимоездом Каталани

Цыганке внемлет кочевой.

Александр Иванович искренне уважал Волконскую за многочисленные таланты, и за приветливость, и за глубокую память о родине. Да и в жизни ее много общего было с Тургеневым. Как и он, она стала неугодной правительству за связь с сосланным Волконским и вынуждена была уехать из России.

Был на нее жандармский донос: «Между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разорвать на части правительство — княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частые кружки служат средоточием всех недовольных, и нет брани злее той, какую они извергают на правительство и его слуг».

В этот вечер, покидая виллу Волконской, Тургенев и Жуковский, разговаривая, медленно шли к воротам. Они вышли на улицу. Остановились полюбоваться на герб князей Белосельских-Белозерских на воротах виллы. Зинаида Александровна в девичестве была княгиней Белосельской-Белозерской.

«…Простился с ним»

28 января 1837 года на столе Тургенева лист бумаги с записью:

«…1 час. Пушкин слабее и слабее… Надежды нет. Смерть быстро приближается, но умирающий сильно не страдает, он покойнее. Жена подле него… Александрина плачет, но еще на ногах. Жена, — сила любви дает ей веру — когда уже нет надежды! Она повторяет ему: „Ты будешь жить!“»

С трудом сдерживая слезы и не разбирая букв, Тургенев пытается писать дальше:

«Опять к Пушкину, простился с ним. Он пожал мне два раза, взглянул и махнул тихо рукою».

Тургенев не мог больше писать. В памяти прощальный взгляд Пушкина, слабое пожатие руки… Встал. Прошелся по комнате, снова сел за стол, взял в руки перо, но рука не слушалась, дрожала. И то, что не дописал в тот день, вылилось в письме к двоюродной сестре Нефедьевой первого февраля 1837 года:

«Одна, так называемая, знать наша или высокая аристократия не отдала последней почести Гению Русскому: она толкует, следуя моде, о народности и пр., а почти никто из высших чинов двора, из генерал-адъютантов и пр. не подошли к гробу Пушкина. Но она болтая по-французски, по своей русской неграмотности, и не вправе печалиться о такой потере, которой оценить не может».

И еще он писал Нефедьевой, возвратившись из Михайловского, похоронив Пушкина у Святогорского монастыря:

«Я сказал, что не приму ни казенных прогонов etc, ни от семейства. Недаром же любил меня Пушкин, особливо в последние дни его».

14

Самолет приземлился. Долли спустилась по лестнице, и первое, что поразило ее, — это воздух! Удивительный воздух, насыщенный силой, здоровьем, бодростью. Кажется, первый раз в жизни она вздохнула по-настоящему, почувствовав удовольствие от глубины вздоха и чистоты воздуха.

Солнце слепило, заливало аэродром. Небо над головой блестело лазурью.

Долли вошла в здание вокзала. Получила чемодан. Постояла в раздумье: сдавать его на хранение или сразу же взять с собой. Решила не сдавать.

Подошла к кассе. Спросила кассиршу, не скажет ли она, где находится нужная ей библиотека.

Бойкая молодая женщина, с белесыми глазами и в цвет им короткими вьющимися волосами, многословно, как бы наскучившись от длительного молчания, бестолково принялась объяснять Долли. Понять было невозможно. Только прояснилось, что библиотека в центре города, а центр города далеко от аэродрома.

Долли вышла из здания аэровокзала. Огляделась. Видимо, нужно было взять такси. Она подошла к остановке. Но машин не было. Вблизи стоял только «газик», возле которого, что-то исправляя, суетился человек в военной форме.

«Здесь, наверное, не раз бывал Григорий», — подумала Долли, и сердце ее забилось тревожно и радостно. О своем чувстве друг к другу они признались в письмах. Какой же будет их встреча? И неужели сейчас он не чувствует, что она почти рядом? А если его нет? Вдруг отправили куда-то с заданием? Что тогда?

Но это все потом. Сначала найти библиотеку, к директору которой у нее письмо.

Время шло. Такси не было. Долли почувствовала, что ноги начинают уставать.

— Простите, вам куда ехать? Я могу довести вас.

Около Долли остановился молодой офицер. Он показал рукой на близстоящий «газик».

— Мне в центр. В библиотеку. — Долли назвала улицу и номер библиотеки.

— Отлично. И мне по пути.

Он подхватил чемодан и, заметив нерешительность Долли, улыбнулся:

— Не беспокойтесь, доставлю по точному адресу.

И она пошла за ним следом, испытывая неудобство и благодарность к молодому военному.

Она села с ним рядом. Он включил мотор, и машина пошла с нарастающей скоростью, сначала, видимо, по окраинным улицам с небольшими домами. Потом ворвалась в центр.

— Вот он какой, Иркутск, — задумчиво сказала Долли.

— Вы издалека? — спросил офицер.

— Из Москвы.

— В командировку?

— Да.

— Ну, что Москва? Шумит, гремит, задыхается в жаре?

— И гремит и задыхается. Но все же жить можно, — улыбнулась Долли.

Они пересекали какие-то улицы, свертывали в переулки. Новые многоэтажные дома чередовались со старинными, видимо еще купеческими, особняками. Город был уютный, приятный. А радость в сердце Долли делала его радостным и яркое сибирское солнце наполняло мягким светом.

— Ну вот и приехали.

Он остановил машину, вынес чемодан, поставил на крыльцо дома с надписью: «Библиотека». Долли смущенно подумала: «Не платить же офицеру за его услугу!» — и протянула ему руку:

— До свиданья. Большое спасибо вам.

Он пожал ее руку и осведомился:

— А как же зовут мою пассажирку?

— Долли.

Видимо, он не очень был осведомлен в литературе и воспринял это имя как редкое, никогда ему не встречавшееся. Молодому офицеру явно хотелось продолжить дорожное знакомство.

— А меня зовут Евгением. Может, пожелаете осмотреть город? Скажите — я заеду за вами в любое время.

— Спасибо. Мне трудно сейчас распорядиться своим временем.

— А я, если разрешите, позвоню на днях сюда, в библиотеку. Вы ведь здесь будете работать?

— Не знаю, здесь ли.

— Но я все же буду звонить.

И Долли пришлось согласиться.

Она вошла в библиотеку. Миновала коридор. Разделась у дежурной по вешалке. Попросила поставить чемодан.

Заведующая библиотекой встретила ее в дверях своего кабинета. Это была очень пожилая женщина, с совершенно седыми, коротко подстриженными волосами, гладко причесанными. У нее были блеклые голубые глаза и бледное, морщинистое лицо.

— Здравствуйте, Людмила Николаевна, — сказала Долли. — Я из Москвы.

— Вы Долли Кутузова? Я получила телеграмму от вашей заведующей с просьбой подыскать вам место жительства.

Долли была изумлена. «Конечно, это маминых рук дело. Значит, и письмо не понадобится».

— Да, я Кутузова. Простите, что побеспокоили вас по поводу меня.

— Ну какое беспокойство? Вы надолго сюда?

— Не знаю даже. Как поживется.

Долли привыкла говорить правду. Тем более что эта женщина с милой улыбкой, озаряющей лицо, сразу же стала ей симпатична.

— Ну и отлично, а пока познакомьтесь с нашей библиотекой. Она не очень большая, но я всю жизнь отдала ей и люблю, как собственное дитя. А детей и семьи у меня не было. Следовательно, вся душа здесь. Потом пойдемте ко мне. Живу я рядом. У меня и поживете. Я буду рада.

— Большое спасибо вам, Людмила Николаевна. Только я боюсь стеснить вас.

— А этого не бойтесь.

После рабочего дня, который, как обычно, затянулся изрядно, Людмила Николаевна увела Долли к себе.

Ужин они готовили вместе. Людмила Николаевна посмеивалась над совпадением имени гостьи с именем приятельницы Пушкина. После ужина учила ее не «грызть», как говорила Долли, а «щелкать», как говорят сибиряки, кедровые орехи.

— Не вдоль, а поперек, — приговаривала она, — не давите сильно зубами, а то перекусите. Семечко должно остаться целым.

А Долли смеялась, что начала осваивать одну из сибирских премудростей.

…Долли поднялась на третий этаж, протянула руку к звонку, но не решилась нажать кнопку. Она вдруг почувствовала такое волнение, что даже радость предстоящей встречи с Григорием померкла. Как отнесутся к ее такому внезапному приезду его родители? Что она скажет им? Солжет, что у нее командировка? Но ей так трудно говорить неправду. Все существо ее протестует против этого. И ей кажется, что нет ничего унизительнее лжи. Может быть, Григорий еще ничего не говорил родителям о ней. И они ее не знают совсем. Как же права была мама, настаивая, чтобы она не приезжала неожиданно, а списалась с Григорием.

Но «мосты были сожжены», и Долли нажала кнопку звонка. Дверь открыла женщина средних лет, несколько полноватая, невысокого роста, с такими же, как у Григория, темными, бархатистыми глазами.

— Здравствуйте, Надежда Сергеевна. Я к Грише. Я Долли Кутузова… Из Москвы…

Долли поняла, что мать Григория все знала о ней. Мгновенное изумление, даже некоторая растерянность, замешательство сменились внимательной приветливостью.

— Здравствуйте, Долли. Проходите. Гриши, правда, нет, но он сегодня придет, и, наверное, скоро.

…Они сидели в креслах за низким продолговатым столиком, приглядывались друг к другу. Еще в дверях, как только Надежда Сергеевна увидела Долли, она сердцем матери почувствовала, что эта девушка — судьба Григория, ее судьба.

Неподкрашенное личико, скромная одежда и то, как она, здороваясь, чуть присела перед ней в старинном книксене, сразу же расположили Надежду Сергеевну к Долли. Она поняла, что эта девушка живет своим умом: веяние моды для нее ничто. И вдруг только сейчас она почувствовала, как надоели ей одинаковые джинсы, одинаковая стрижка, одинаковый голубой тон на веках женщин. Григорий верно подметил, что там, в ее царстве книг, — мир совершенно другой.

— Гриша не знает, что я должна приехать. Командировка получилась внезапной, — опуская глаза, чтобы Надежда Сергеевна не поняла, что она говорит неправду, сказала Долли.

— Вы первый раз в Сибири?

— Первый раз. Я вчера прилетела. Немного посмотрела город. Понравился он мне. Я по рассказам Гриши таким и представляла его.

— Где же вы остановились?

— У знакомой, — снова опустила глаза Долли.

Послышался звук открываемого замка и голос Григория, такой знакомый, родной голос:

— Мама, ты знаешь, я видел девушку, так похожую на Долли, что мне показалось, будто это она и есть. Я бросился за ней, но в это время толпа из кинотеатра заслонила ее. Надо же, такое сходство и в одежде и в походке!

Мать встала навстречу сыну, и он вначале увидел только ее.

— Да нет, сынок, ты не ошибся. Это была действительно Долли. Сейчас мы с тобой будем угощать ее чаем. — И она вышла из комнаты, чтобы не быть лишней в такую минуту.

— Долли! — растерянно рванулся к ней Григорий. — Моя Долли! Ты здесь? Какими судьбами? Нет, это мне, наверное, снится.

Долли поднялась. Шагнула навстречу. В форме курсанта военного училища он в первый момент показался ей каким-то чужим. Но, приглядевшись к его сияющим радостью глазам, она с трудом сдержалась, чтобы не обнять его, не прижаться разгоряченным лицом к его груди. «Но ведь мы не одни», — мелькнуло в мыслях, и она, улыбаясь, с увлажнившимися глазами, протянула ему обе руки.

Он взял ее руки в свои и, не выпуская их, смотрел на нее счастливыми глазами.

— Как ты появилась здесь?

— Села в Москве в самолет, пролетела несколько часов и опустилась в Иркутске! — засмеялась Долли счастливым смехом. И шепотом: — Надежде Сергеевне я пока сказала, что в командировку. А на самом деле в отпуск.

— Какая же ты умница! А где остановилась?

— У одной женщины…

— У нас большая квартира. Я скажу маме. Ты поживешь у нас.

— Григорий, ни в коем случае, — отрывая руки от его рук, серьезно сказала Долли. — Понял? Никаких разговоров на эту тему. Я устроилась очень хорошо.

— Как я соскучился по тебе! Если бы знала ты, по скольку раз я перечитывал твои письма! А твои странствования в девятнадцатый век читал и маме и отцу. Я покажу тебе потом — они подшиты в особой папке. Долли, дорогая моя, неужели же в самом деле ты здесь, в моем доме, со мной! — Он хотел обнять ее, прижать к себе. Но она отвела его руки и глазами указала на дверь.

— Скажи, ты любишь меня? — почти шепотом спросил Григорий. — Я ведь никогда не слышал от тебя этого признания.

— Иначе зачем бы я была в Иркутске, в этом доме, Гриша! — прошептала Долли.

— Нет, ты скажи, пожалуйста, скажи, ты любишь меня?

— Люблю, Гриша. Очень люблю. На всю жизнь.

В дверях появилась Надежда Сергеевна. На подносе она несла блюдо с бутербродами, коробку печенья, конфеты в вазочке, фрукты.

— Гостья вы, Долли, неожиданная, поэтому, как говорится, чем богаты, тем и рады. Садитесь к столу.

Григорий помогал матери накрывать на стол. А Долли сидела притихшая. Все тревоги покинули ее. Она была счастлива по-настоящему. Только еще раз стало ей немного страшно, когда она поняла, что сейчас придет отец Григория.

И он вошел неслышно, потому что был в мягких домашних туфлях, — высокий, почти седой, в темных очках, закрывающих глаза. Выглядел он много старше Надежды Сергеевны. Извинился за свой костюм (был он в домашней куртке), сославшись на нездоровье.

Долли встала, сказала:

— Здравствуйте, Иван Егорович.

Он поклонился ей, но руки не подал и сел за стол.

Долли показалось, что в его присутствии чуть-чуть насторожилась мать и сын старался не показать своей радости.

Некоторое мгновение все молчали.

Тишину нарушил Иван Егорович:

— Гриша читал нам ваши записки, Долли. Очень интересно. Продолжаете писать?

— Продолжаю.

— Что же побудило вас к этому?

Григорий засмеялся и ответил вместо Долли:

— Ее имя, папа. Ты знаешь, когда я в первый раз пришел в библиотеку и попросил что-нибудь почитать о Долли Фикельмон, а потом, когда спросил ее имя и она назвала его, я растерялся. И думал, что девушка шутит.

— Тут уж не до шуток. Я всякий раз переживаю, — улыбнулась Долли. — Представьте себе, в каком положении я оказалась, когда пришла приглашать к нам в библиотеку знаменитого пушкиноведа и он спросил, как меня зовут.

Иван Егорович громко засмеялся. И тревога, появившаяся у Долли с его приходом, исчезла. Снова ее охватило счастье от того, что она в Иркутске, в доме Григория, рядом с ним.

— Долли говорит, что Иркутск ей понравился, — сказала Надежда Сергеевна.

Вроде бы ничего и не было в этой фразе, но Долли почувствовала, что мать Григория уже приняла ее в свое сердце. Отец же приглядывался к ней, задавал ей вопрос за вопросом:

— Чем же понравился вам наш город? После огромной и многолюдной Москвы-красавицы он может показаться скучным и слишком уж тихим.

— Может быть, именно этим и понравился, — неуверенно сказала Долли и уже увереннее добавила: — Я Сибирь не могу воспринять в отрыве от декабристов. Не могу забыть, что именно в эти края отправил Пушкин свое «Послание в Сибирь». Гриша много писал мне об этих необыкновенных людях, об их замечательных женах, которые, для того чтобы быть рядом с несчастными мужьями-каторжниками, пожизненно осужденными, оставляли блестящие петербургские салоны, лишались титулов, оставляли детей. Я много читала о декабристах, почти все книги, которые есть у нас в библиотеке.

И, обращаясь к Григорию, она сказала:

— Но многое, Гриша, мне открыл ты. Я, например, не знала, что некоторые декабристы, образованные политические деятели, женились на неграмотных сибирских женщинах. И были счастливы с ними. Я не знала, что и сестра и мать Константина Петровича Торсона поехали в Сибирь. А позднее к Николаю и Михаилу Бестужевым приехали их сестры Елена, Мария и Ольга.

— Николай Иванович Бестужев был женат на бурятке Собилаевой, — сказал Иван Егорович. — У них было двое детей. К сожалению, подробности этого брака неизвестны. Его брат Михаил женился на дочери казачьего есаула, Марии Николаевне Селивановой.

— А Кюхля, любимый Пушкиным Кюхля, — сказал Григорий, — в Баргузине женился на дочери почтмейстера, Дросиде Ивановне Артемовой. Он, Долли, писал Пушкину: «Я собираюсь жениться, она в своем роде очень хороша: черные глаза ее жгут душу».

О друг! хотя мой волос поседел,

Но сердце бьется молодо и смело…

…Терпел я много, обливался кровью:

Что если в осень дней столкнусь с любовью?

— О Дросиде Ивановне, — вступила в разговор Надежда Сергеевна (и Долли поняла, как вся семья интересуется декабристами) Кюхельбекер писал Оболенскому: «Она простая и довольно добрая, вот и все». Конечно, не такая жена была нужна Кюхельбекеру. Но и вся-то жизнь оказалась не той. Все же была она матерью его детей, другом и помощницей в тяжелые минуты жизни. Она стойко сносила бедность. Да разве всякая женщина пошла бы за каторжника?

— А как заботилась она о муже, когда тот ослеп! — сказал Григорий. — Послушай, Долли, его стихи в ту страшную пору:

Все одето в ночь унылую,

Все часы мои темны, —

Дал господь жену мне милую,

Но не вижу и жены.

— Ну что же мы заговорили гостью! Не успела она оглядеться, а мы сразу о декабристах, — засмеялась Надежда Сергеевна, — чай-то остынет. Кушайте, Долли.

Долли положила на тарелку бутерброд, пригубила чай.

На минуту водворилась тишина. Ее нарушил Иван Егорович.

— Да, пережили эти люди много горького. И так достойно пережили! — задумчиво сказал он. — Мой отец в тридцатые годы бывал в Баргузине и встречал там потомков Дросиды Ивановны. Они показывали ему чугунок, когда-то принадлежащий Кюхельбекерам. Очень хранили они этот чугунок.

— Ну, и теперь он в музее? — спросила Долли.

— Не знаю. Возможно, в музее, а может быть, со временем попал на свалку, всякое бывает, — ответил Иван Егорович. — Но дорого то, что интерес к декабристам с десятилетиями не пропадает, а увеличивается. В вашей библиотеке, Долли, читают литературу о декабристах?

— Наши читатели интересуются декабристами. Старшее поколение, правда, больше. Но и молодежь тоже читает книги о них.

— Вот видите! — удовлетворенно сказал Иван Егорович. — А что вы скажете, Долли, о читателях Пушкина?

Долли почему-то до глубины души взволновал вопрос Ивана Егоровича. Даже слезы выступили на глазах. И она сказала совсем тихо:

— Пушкин не ошибся, к нему действительно не заросла народная тропа.

— Хорошо! Очень хорошо! И не зарастет!

Ненадолго опять водворилась тишина.

— А ваша мама, Долли, я слышала, учительница? — спросила Надежда Сергеевна.

— Она преподает литературу в школе.

— И влюблена в свое дело так же, как Долли в свое, — заметил Григорий.

— Без этого работать трудно. И жить трудно, — задумчиво сказала Надежда Сергеевна, и где-то в глубине ее сознания шевельнулась мысль о будущей встрече с этой женщиной. Она улыбнулась налетевшей мысли.

А Григорий заметил непонятную улыбку матери и не смог разгадать ее.

— А здесь вы можете побывать в домах Волконских, Трубецких, на могилах Муханова, Панова, Бесчасного, Трубецкой, — снова возвратился к разговору о декабристах Иван Егорович.

— Везде побываем, Долли, — сказал Григорий и со значительной улыбкой добавил: — Ведь твоя командировка не так обременит тебя. И не так коротка?

Долли опустила глаза. А Надежда Сергеевна, внимательно взглянув на нее и сына, все поняла.

Байкал. Сейчас он тих и ласков. Гладко лежат его зеркальные воды, отражая синее небо и яркое солнце. Но Долли видела Байкал сумрачным, серым, когда нервная рябь искажала его поверхность от сердцевины до берегов. Видала она его грозным и буйным, с воем швыряющим пенистые волны в укрывшиеся в заливах суденышки. Он пытался вырваться из плена своих берегов — далеко заливая песчаную гладь, с мстительной, сокрушающей силой бросая на скалистые стены пену и брызги.

— Какая же красота! Неповторимая, дикая красота! — говорила Долли Григорию. Держась за руки, они медленно шли вдоль песчаного берега.

Долли была счастлива, хотя в сумочке уже лежал билет на самолет, который поднимется завтра над Иркутском в 19.00.

— Что же произошло вчера у тебя с мамой? Ты так и не рассказала мне.

— Я созналась ей, что у меня не командировка, а отпуск. Она засмеялась и ответила: «Да я это давно знаю». Тогда я призналась ей, что очень люблю тебя. И она опять сказала, что и это знает. И что любить тебя есть за что, не потому, что ты ее сын, а потому что человек ты настоящий.

Григорий остановился, засмеялся, обнял Долли, привлек к себе и, заглядывая ей в глаза, сказал:

— Как же я мечтал вот так обнять тебя, близко-близко заглянуть в твои глаза, почувствовать в них твою любовь, сказать тебе в ответ, что жизнь без тебя потеряла бы всякий смысл.

И когда назавтра в 19.00 самолет поднялся над Иркутском и взял курс на Москву, Долли сидела в кресле у иллюминатора, не замечая ничего, углубленная в свои думы.

…Она положила цветы на могилу Трубецкой… Долго не могла отвести взгляд от деревянной чаши, вырезанной на фронтоне дома Волконских. Она восприняла эту чашу как символ страданий, которую они, как и все декабристы, испили с лихвой.

— Вы, девушка, москвичка? — перебила мысли Долли соседка. Маленькая и толстая, она еле уместилась в кресле, ноги ее повисли, не касаясь пола.

— Я? Москвичка.

— Следовательно, совсем в Москву?

— Нет, не надолго. Устроить кое-какие дела и навсегда в Иркутск.

— Жаль, противный городишко. То ли дело Москва! Потоки машин, метро, дома под облаками! Народ суетится. Жизнь ощущаешь.

— Кому что, — сказала Долли, и опять вспомнился ей двухэтажный деревянный домик с высеченной деревянной чашей на фронтоне. И могила Трубецкой в ограде Знаменского монастыря.

Что-то еще говорила соседка. О чем-то спрашивала. Но Долли не слышала.

…Григорий стоял подле нее в форме курсанта военного училища, держал в руках чемодан, и его взволнованные темные глаза говорили больше, чем слова.

«Скоро ли?»

Конечно, скоро. Теперь же не надо собирать возки, на станциях сменять лошадей, месяцами тащиться по скверным дорогам.

Самолет через семь часов опустится на иркутском аэродроме. Скоро!

От автора

Работая над повестью «Под бурями судьбы жестокой…», естественно, я обращалась не только к дневникам моих предков, но и к архивным документам, письмам Пушкина и материалам, касающимся Натальи Николаевны. Тогда впервые я задала себе вопрос: что же из себя представляла жена поэта? Все мы воспитаны были на весьма определенном отношении к ней: легкомысленная красавица, любительница балов и прочих светских развлечений, препоручившая воспитание детей и хозяйство своей сестре Александре. Именно такой изображалась она и во многих художественных произведениях, и в литературоведческих работах.

Почему-то не прислушивались к Пушкину, самому главному свидетелю на этом беспощадном суде людской молвы над дорогим для него человеком. Ему, гению, выбравшему ее подругой жизни, не верили. Не верили почему-то умирающему Пушкину (он словно бы предугадывал и будущую несправедливую немилость к своей «женке», к своей мадонне): «Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском». А ведь он и раньше жаловался своей приятельнице Осиповой, что его бедная Наталья стала мишенью для ненависти света.

Несколько лет назад были обнародованы очень интересные материалы, опровергающие сложившуюся версию о Наталье Николаевне, которая до самой смерти — и после гибели Пушкина, и тогда, когда стала Ланской, любящей матерью семерых детей и бабушкой, — находилась под постоянным прицельным оком недоброжелателей. То страшное, жестокое, что было возведено на Наталью Николаевну, огромной тяжестью легло и на ее детей — детей Пушкина. Такие замечательные книги, как «Вокруг Пушкина» и «После смерти Пушкина» И.Ободовской и М.Дементьева, основанные на архивах Гончаровых и Араповой, дочери Натальи Николаевны и Ланского, открыли очень много нового для понимания характера и личности Натальи Николаевны, ее отношения к Пушкину. Могла ли бессердечная, пустая женщина, мечтающая лишь о праздных успехах, писать то письмо брату Дмитрию, которое я привожу в повести, о бедственном положении ее семьи и о нежелании беспокоить мужа мелкими хозяйственными хлопотами. Это письмо — свидетельство ее любви к мужу, ее душевной тонкости, чуткости.

Считали, что она не интересовалась делами Пушкина. Но это опровергают письма Пушкина к ней, где он пишет и о работе над «Петром» и о Пугачеве. Ом давал ей поручения по «Современнику». А в Царскосельском доме, где поселилась молодая чета и где ныне открыт музей, хранится переписанный Натальей Николаевной экземпляр «Домика в Коломне». Несмотря на возражения придворных лиц, она похоронила мужа во фраке, а не в камер-юнкерском «полосатом кафтане». Другая бы забыла фразу, оброненную когда-то в письме к ней: «Мало утешения, что меня похоронят в полосатом кафтане», а она помнила.

Сейчас, к радости, появляется все больше публикаций, где жена Пушкина предстает в другом свете…

С душевным трепетом я взялась за повесть «А душу твою люблю…». Очень много трудилась в архивах, перечитала чуть ли не все, что было в печати о Наталье Николаевне, снова побывала в местах, осененных именем великого поэта, и в тех, что связаны с Гончаровыми, Ланскими. За основу повести взята биографическая канва жизни Натальи Николаевны, но события, эпизоды даны в повести не в их хронологической последовательности, а наплывами, так, как они вспоминаются ей, тяжело больной, умирающей.

В подзаголовок не случайно вынесено — «Подлинные письма и факты». Именно они легли в основу произведения. Я не отходила от тех материалов, например воспоминаний современников, которые меня абсолютно убеждали. Впрочем, убеждало не все, иное казалось сочиненным, и я не могла смотреть на такое как на документ. Не случайна и следующая часть подзаголовка — «Предположения. Раздумья».

Опираясь на факты, я многое домысливала, воображала.

Да, Наталья Николаевна ездила на балы и не могла не ездить — она была при дворе. Она была молода и прекрасна… Но отнюдь не в балах проходила ее жизнь. За шесть семейных лет с Пушкиным — четверо детей, роды, болезни, заботы матери и хозяйки дома, дела мужа, к которым она была причастна. Она, конечно же, была личностью незаурядной, жила своим тонким и богатым душевным миром…

Я взялась за эту повесть, чтобы выразить свое горячее чувство к Наталье Николаевне, сделав это в меру моих сил, — показать ее моим читателям такой, какой она видится мне, какой, верю, она была в действительности.

Трилогию завершает повесть «Долли», первоначально вышедшая в журнале «Октябрь», 1985 год, № 3. Действие этой повести перебрасывается от времен Пушкина к нашим дням. Мне хотелось показать читателям великую любовь к Отечеству А.С.Пушкина, В.А.Жуковского, А.И.Тургенева, П.А.Вяземского и других, их влияние на молодежь нашего времени.

Всей трилогией я, по примеру Пушкина, призываю читателей к познанию истории своего Отечества, своих предков, чтобы жизнь человека на земле не оставалась бесследной.

Примечания

1

От автора. В данном случае имеется в виду свод доходов по имению за год.

2

Родственники Н. Н. Гончаровой.

3

Имеется в виду П. П. Ланской и Г. Фризенгоф.

4

Писательница Ишимова.

5

От автора. В диалогах повести некоторые, нужные по ходу действия высказывания героев, я беру из первоисточников: дневников и писем. Это касается Долли Фикельмон, Александра I, Надежды Дуровой, Вяземского, Жуковского.

6

От автора: Взяты отрывки из статей М. Ф. Мельницкого, напечатанные в «Русской старине»; в октябрьской книге 1887 г., в январской книге 1892 г. и дополнительно собранный М.Ф. Мельницким материал, переданный редакции после его смерти в 1891 г.

7

Письмо Н. Н. Пушкиной от 20 и 22 апреля 1834 года.

Content

Агния Александровна Кузнецова
Моя мадонна
(сборник)

Под бурями судьбы жестокой…

~~~

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

«А душу твою люблю…» Повесть о Наталье Николаевне Пушкиной Подлинные письма и факты. Предположения. Раздумья

Долли

1

Дочь полководца

2

У бабушки Тизенгаузен

3

Во Флоренции

Долли и Александр I

4

Легенда о старце Федоре Кузьмиче

Магдалина

5

Александр Пушкин, сын Сергеев

Навсегда, до самой смерти

«Когда б имел я сто очей, то все бы сто на вас глядели»

В белой тряпочке горстка земли

Маскарад

6

На защиту Пушкина

Две пародии

7

«Загородное болото»

Девица-кавалерист

8

«Душа в заветной лире мой прах переживет»

9

«Его стихов пленительная сладость пройдет веков завистливую даль»

10

А пока он счастлив

11

«Все тихо, просто было в ней»

12

Поэт Козлов

Влюбленная дружба

13

В последний путь

Салон Карамзиных

«Хроника русского»

И какие друзья!

Снова на родине

«Без боязни обличаху»

Зинаида Волконская

«…Простился с ним»

14

От автора

Примечания