Андрей Колесников

Пять пятилеток либеральных реформ. Истоки российской модернизации и наследие Егора Гайдара

Несмотря на то, что я в свое время не имел возможности охватить точными исчислениями переход от принудительного к социальному рыночному хозяйству и предсказать точным образом все этапы этого перехода, я был, тем не менее, непоколебимо убежден в правильности этого пути; так теперь я уверен в том, что свобода, в качестве самой могучей силы человека и в качестве высшей ценности, в конечном счете все же пробьет себе дорогу и восторжествует.

Людвиг Эрхард. Благосостояние для всех. 1956

Сначала эти заговоры

Между Лафитом и Клико

Лишь были дружеские споры,

И не входила глубоко

В сердца мятежная наука,

Все это было только скука,

Безделье молодых умов,

Забавы взрослых шалунов,

Казалось. . . . . .

Узлы к узлам. . . . .

И постепенно сетью тайной

Россия. . . . . .

Наш царь дремал. . . .

. . . . . . . .

Александр Пушкин. Евгений Онегин. Десятая глава

Пролог

Секретные планы преобразований, или «Заговор между Лафитом и Клико»

Реформы в России начинаются с секретных или полулегальных встреч. Будь то заседания будущих реформаторов на спортивной базе ленинградского Финансово-экономического института «Змеиная горка» в августе 1986 года или собрания противников русского самодержавия, которые Александр Пушкин называл «заговорами между Лафитом и Клико». Но главные решения принимаются верхами, и сами реформы начинаются сверху. И этими же верхами, увязшими в компромиссах и парализованными страхом перед последствиями преобразований для самих себя, останавливаются.

Компромиссность и страх превращают слово «секрет» в одно из главных в описании реформ по-русски. Александр I вступает на престол в 1801 году и проводит время с четырьмя приятными и европейски образованными молодыми людьми, которые формируют Негласный комитет. Они обсуждают назревшие реформы. В 1826 году Николай I начинает обсуждение крестьянского вопроса в Секретном комитете, в который среди прочих входят участник того самого, еще начала века, Негласного комитета граф Виктор Кочубей и любимое перо предыдущего царя, им же отправленный в ссылку Михаил Сперанский.

В атмосфере секретности в России плетутся либерально-модернизационные антиправительственные заговоры и в то же самое время в верхах с одобрения первого лица планируются реформы. Правда, в верхах, как правило, широкие и смелые замыслы со временем или отвергаются как нереалистичные и опасные, или реализуются на практике таким образом, что лучше бы их было и не начинать.

Юный Александр I признавался своему швейцарскому воспитателю Фредерику-Сезару Лагарпу, что «как только он будет коронован, то созовет представительное собрание для подготовки конституции, которая лишит его какой бы то ни было власти». С членами Негласного комитета он обсуждал в том числе возможную отмену крепостного права. Как писал Пушкин, император увидел в «Путешествии из Петербурга в Москву» Александра Радищева «отвращение от злоупотреблений и некоторые благонамеренные виды. Он определил Радищева в комиссию по составлению законов и приказал ему изложить свои мысли касательно некоторых гражданских постановлений». Но закончилось все тем, что мы сегодня назвали бы «административной реформой», которая ничего не изменила в самодержавном характере правления, а сам главный реформатор Михаил Сперанский, как «иностранный агент», был сослан за вымышленные связи с Наполеоном сначала в Нижний Новгород, а потом в Пермь.

Николай I, обжегшись на восстании декабристов, испугавшись Сенатской площади, как потом будут пугаться Майдана, вроде бы ни о каких реформах и думать не хотел, но в знаменитом разговоре с Александром Пушкиным 8 сентября 1826 года, по некоторым сведениям, обсуждал с поэтом преобразования в России. А свод показаний декабристов о внутреннем положении России по приказу царя был передан Секретному комитету, готовившему реформы. То есть государя не просто интересовало их мнение, он, по сути, задумывался над тем, чтобы заимствовать планы реформ у бунтовщиков.

Ход одной из ключевых реформ – крестьянской – модельно, на десятилетия и даже века вперед, показывает, как власть в России их планирует, а потом от них же и отказывается. Сухая хроника: в декабре 1826 года царь поручает Секретному комитету заняться крестьянским вопросом; в апреле 1827 года он передает в Комитет одобренную им записку Сперанского о необходимости запрета продавать крепостных без земли – предполагалось, что это будет первый паллиативный шаг к постепенному освобождению крестьян; в августе того же года начинается подробное обсуждение этой реформы; новый закон должен быть готов к декабрю, но… откладывается до 1830 года; после этого государь посылает проект брату Константину, а тот предлагает отдать замысел «на суд времени». В течение царствования Николая собиралось 11 комитетов по крестьянскому вопросу, и все – безрезультатно. И это то самое правительство, которое, согласно формуле из черновика письма Пушкина Чаадаеву, «все еще единственный европеец в России»…

Реформы в стране, даже будучи реализованы в ходе очередной волны европеизации, никогда не доводились до конца и оборачивались контрреформами или стагнацией.

Ментально-ценностный аспект реформ иной раз оказывается главным. Десталинизация при Никите Хрущеве уже сама по себе была реформой и создала основу для политических и экономических преобразований. В идеократии слова имеют огромное значение, и, если они меняются, начинают меняться и мозги. Поэтому, например, нельзя недооценивать усилия по подготовке новой редакции программы КПСС, работа над которой началась еще в середине 1958 года (хотя первые – отложенные – наброски были сделаны еще при Сталине, в 1947-м), или над новой версией советской Конституции: ее писали с 1962 года, в 1964-м был готов проект, предусматривавший переход от государства «диктатуры пролетариата» к «общенародному государству», а акцент делался на «всемерном развертывании демократии» и «народовластии». Группа, готовившая текст нового Основного закона, в записке, переданной в Президиум ЦК КПСС, предлагала всенародно избирать президента Союза ССР, сформировать двухпалатный парламент и учредить Конституционный суд. По воспоминаниям Федора Бурлацкого, работавшего тогда в интеллектуальной обслуге власти, Никита Хрущев возмущался: «Здесь какие-то мальчишки хотят переместить меня с поста предсовмина и назначить председателем Верховного Совета СССР» – так он воспринимал идею выборов президента. Проект, который был в результате принят в 1977 году, в этой части был несколько более сдержанным.

Дискуссии о возможности экономической реформы и подготовка общественного мнения тоже начались при Никите Хрущеве. А реализация стала возможной при Леониде Брежневе, когда Алексей Косыгин, войдя в альянс с антихрущевскими заговорщиками, понадеялся на то, что Леонид Ильич даст ему политическую крышу для перезагрузки социалистической экономики.

Дискуссия началась со статьи экономиста Евсея Либермана, опубликованной в газете «Правда» 9 сентября 1962 года. Портрет этого уже немолодого харьковского экономиста, увлеченного проблемами машиностроения и женатого на сестре пианиста Владимира Горовица, появился в журнале Time с аншлагом «Советы заигрывают с прибылью». Так бы мы перевели на «советский русский». Но более игриво и, в сущности, справедливо звучало бы: «Советский флирт с профитом». Потому что одно дело прибыль как категория из «Капитала» Маркса, другое – как скучный показатель в советском народном хозяйстве и совершенно иное – прибыль как двигатель экономической заинтересованности. В которой есть что-то глубоко несоциалистическое, даже не соответствующее «Моральному кодексу строителя коммунизма», который был принят незадолго до появления статьи.

Статья в «Правде» – не просто статья. Это почти всегда установка. Высший пилотаж – текст человека с ярко выраженными еврейскими именем и фамилией. Значит, было покровительство. Значит, наверху кто-то считал, что «так надо». Значит, экономическая реформа к тому времени перезрела, а общественная атмосфера вполне способствовала переменам. Хотя буквально через месяц после статьи состоялся Карибский кризис.

Статья в «Правде» была частью серьезной подготовки дискуссии о реформе. В 20-х числах сентября 1962-го состоялось неслучайное заседание Научного совета по хозяйственному расчету и материальному стимулированию при Академии наук СССР. И пошла-поехала дискуссия о реформе хозяйственного механизма, которая спустя ровно три года вылилась в знаменитый доклад премьера Алексея Косыгина на пленуме ЦК КПСС в сентябре 1965 года, с которого отсчитывают начало попытки реформы. Кстати, в «народе» реформу называли «либерманизацией», в чем проявлялось несколько скептически-ироничное отношение к ней.

Тем не менее именно в 1960-х на дискуссионно-реформаторской волне произошла реабилитация самих понятий «экономика» и «экономист». К людям, пытавшимся начать разбираться в реальной природе экономических процессов, уже нельзя было применить известный советский анекдот: «Папа, а кто такой Карл Маркс?» – «Это такой экономист». – «Как наша тетя Сара?» – «Нет, что ты, тетя Сара – старший экономист».

Экономисты вдруг стали востребованными. Это поняли не только представители самой экономической науки, но и заинтересованные в их работе руководители государства. И в первую очередь председатель правительства Алексей Косыгин. В мае 1968-го, набрасывая тезисы своего выступления на экономическом совещании, он записывает: «Впервые, пожалуй, вопросы экономических исследований стали занимать важное народно-хозяйственное значение… мы можем сказать, что только теперь у нас появились настоящие экономисты».

Конечно же, превращению экономики из «централизованной теологии» (авторство этого термина принадлежит основателю Высшей школы экономики Ярославу Кузьминову) в науку способствовали математические методы. Все тогда бросились в теорию оптимального функционирования – был большой соблазн выстроить идеальную работающую модель социализма. Но, сами того не замечая, возвращались к уже давно известным «буржуазным» теориям и моделям Вальраса, Парето, Бем-Баверка.

Неудивительно, что одним из «штабов» реформаторской мысли стал Центральный экономико-математический институт (ЦЭМИ): там шли поиски алхимической волшебной формулы всеобщей оптимизации, найти которую надеялись с помощью электронно-вычислительной техники. Но как можно было увязать друг с другом и уравновесить невероятное число материальных балансов – за 2000 отвечал Госплан СССР, за 20 000 – Госснаб, и т. д.?

Как развивалась реформа? Во исполнение решений сентябрьского (1965 года) пленума ЦК КПСС в январе 1966-го 43 предприятия 17 отраслей экономики заработали на основе новых принципов хозяйствования, до некоторой степени раскрепощавших инициативу предприятий: к священному понятию «план» добавились почти крамольные для ортодоксальной социалистической политэкономии категории «прибыли» и «премии», всепобеждающий «вал» заменялся показателем «объем реализации продукции». То есть продукт должен был быть не просто произведен, но и продан.

Сегодня очевидно, что косыгинская реформа, подталкивавшая директоров предприятий к почти рыночному поведению, в отсутствие рынка и частной собственности была обречена на провал. Казалось бы, во второй половине 1960-х экономика все-таки пошла в гору и официальные показатели роста оказались очень высокими. Это было связано с реформами, хотя, по оценке авторитетных экономистов, например Евгения Ясина, рост был спровоцирован инфляционным разогревом: минимум свободы подтолкнул предприятия к увеличению ассортимента и, соответственно, небольшому повышению цен. Кроме того, к концу 1960-х экономика столкнулась с еще одной проблемой: дефицитом рабочей силы. Егор Гайдар в книге «Гибель империи» приводил фрагмент из выступления Брежнева на пленуме ЦК КПСС 15 декабря 1969 года: «Основная задача… добиться резкого… повышения эффективности использования имеющихся трудовых и материальных ресурсов».

Характерно, что снижение «давления в трубах» реформ совпало с политическими заморозками, отсчет которых ведется с августа 1968-го, времени вторжения советских войск в Чехословакию. Кроме того, Косыгин был зажат аппаратно-политическими ограничителями. В чем они состояли, он и сам не мог сформулировать, многозначительно кивая на самый верх. Но выше его был Брежнев, который и сам в целом был не против «улучшений» и «совершенствований». Сама система – обезличенная и равнодушно-монументальная – останавливала попытки даже самых влиятельных персонажей минимальным образом ее реформировать.

В итоге простое повышение экономической самостоятельности предприятий не решало проблем экономики, основанной на плане. В начале 1968 года газета «Известия» опубликовала результаты опроса рабочих передового Луганского тепловозостроительного завода. Большинство затруднилось с ответом на вопрос, что дала реформа для производства и для них лично. Значительная часть ответила «мало» или «ничего».

О состоянии советской экономики вожди думали с тревогой, но выбраться из капкана социалистических методов хозяйствования они не могли и не хотели.

«У нас наметилась тенденция к замедлению экономического роста. Большие недостатки имеются в капитальном строительстве. Слишком медленно увеличивается производительность труда, эффективность общественного производства. Эти и другие моменты вызывают серьезное напряжение…»

Процитированные слова были произнесены в декабре 1969 года, что удивительно. Произнес их, что еще более странно, никакой не Косыгин, а Леонид Брежнев. Дело было на пленуме ЦК КПСС, речь его оказалась засекречена, в печати появилось только короткое сообщение о дежурном руководящем действе. Во втором томе «Ленинским курсом» – политиздатовском собрании «произведений» Брежнева за 1967–1970 годы этого текста, разумеется, нет.

Дежурно – скороговоркой – отчитавшись об успехах, Брежнев перешел к анализу трудностей. Можно, конечно, предположить, что тем самым он уязвлял Косыгина. О реформе Ильич особо не распространялся, а успехи открыто приписывал изменению системы управления – переходу от хрущевских совнархозов к отраслевым министерствам. Но его отчет как будто написан сегодня: удивительным образом, несмотря на принципиальную разницу между нынешним экономическом укладом и тогдашним, Россия пришла, в сущности, к тем же проблемам, что и в конце 1960-х. И этот результат обеспечен сегодня невероятной степенью государствоцентричности, верой во всемогущество государства, которому достаточно рационально вбросить в экономику побольше денег – и все сразу заработает. Модель раздаточного государства, которое лучше других субъектов экономики знает, что им надо, самовоспроизводится в России не десятилетиями, а веками. Собрали деньги – перераспределили деньги…

Брежнев сетовал на то, что дополнительные расходы, вызванные, как сказали бы сейчас, геополитической напряженностью, легли тяжким бременем на экономику. Но что же делать: «Если бы мы не помогли дать отпор проискам империализма в Юго-Восточной Азии и на Ближнем Востоке, это вдохновило бы американцев и их союзников на новые агрессивные акции где-то уже поближе к нашим границам… Если бы мы не сорвали планы контрреволюции в Чехословакии, войска НАТО скоро оказались бы непосредственно у наших западных границ». Аргументация узнаваема и спустя десятилетия.

Однако, говорил Брежнев, это очевидные объективные трудности. А вот как быть с эффективностью производства? Надо учитывать то обстоятельство, что «изменились главные факторы нашего экономического роста». Хочется ущипнуть себя – уж не сон ли это, не о нулевых ли, не о десятых ли, не о двадцатых ли годах XXI века эти слова, когда понимание изменения природы роста перекочевало из научных работ в публицистику, а оттуда прямиком в референтуру первых лиц государства. И – стало банальностью, которую и произносить-то неловко.

«Повсеместно ощущается недостаток рабочей силы. Имеет свои пределы и такой источник роста, как наращивание темпов капиталовложений в развитие производительных сил». Это больше не работает, признает Брежнев. «Значит, впредь нам приходится рассчитывать прежде всего на качественные факторы экономического роста, на повышение эффективности, интенсивности народного хозяйства».

Странно ловить себя на том, что хочется добровольно, а не как на политинформации в школе и в курсовой в университете привести цитату из Брежнева полностью: «Речь идет о том, чтобы наращивать производство и улучшать качество продукции не только за счет новых капитальных вложений и роста численности работников, но и все в большей мере за счет полного и рационального использования уже имеющихся производственных мощностей, внедрения достижений современной науки и техники, а также за счет рачительного отношения к каждой минуте рабочего времени, к каждой машине и механизму, к каждому грамму сырья и топлива. Речь идет о том, чтобы постоянно соизмерять затраты полученными результатами, добиваться, чтобы каждый вновь вложенный рубль давал максимальную отдачу… конечный результат соревнования с капитализмом определяется иным показателем. Коренной вопрос – это не только сколько ты произвел, но и какой ценой, то есть какими затратами общественно необходимого труда».

Ну и понятно, дальше – о нем, о научно-техническом прогрессе. О том же, о чем твердят и сейчас.

Больше того, внедрение результата этого самого прогресса напрямую зависит от управления нового типа. Так и хочется сказать – дигитализации, цифровой трансформации. И в этом не будет большой ошибки.

Об этом же говорил дорогой Леонид Ильич: «Ныне в мире создается настоящая „индустрия информации“, которую обслуживает сложная электронно-вычислительная и организационная техника, она опирается на серьезный математический аппарат и теоретическую базу. Ускорению темпов развития системы управления, информации и электронно-вычислительной техники мы придаем сейчас большое значение».

И мы, и мы придаем! И мы сейчас страдаем «превышением сметных ассигнований» – что бы ни строили, и мы срываем «план по освоению новой техники» – инновации внедряются медленно, неохотно, доля инновационных предприятий и продукции совсем невелика. Дорогой Леонид Ильич, вы будете смеяться, но и у нас, как вы справедливо заметили в своем выступлении, темпы роста зарплаты «опережают рост производительности труда».

«Не меньшую тревогу, – бубнит знакомый голос из прошлого, еще не изуродованный сердечно-сосудистыми заболеваниями, до этого еще почти пять лет, – вызывает и тот факт, что за последние годы непомерные масштабы приобрело строительство различного рода административных зданий, дворцов, стадионов, плавательных бассейнов и других объектов. При этом многие из них строятся вне плана, да еще объявляются „народными стройками“ или стройками, имеющими особое значение».

Ну и большой привет от Леонида Ильича московской мэрии – в поддержку жителей ряда кварталов Кунцево, Чертаново, Ховрино: «Нам крайне необходимо обратить внимание и на то, что делается со сносом жилых домов, в том числе вполне пригодных для проживания. Проводит главный архитектор красную линию, и все, что за этой линией, во имя реконструкции ломают».

А дальше партийная Шахерезада, остановившись ненадолго на падении поголовья разнообразного скота (тоже не праздная тема – загляните на сайт Росстата) и поголовного пьянства (с этим сегодня получше, в смысле поменьше), прекратила (не)дозволенные речи и с облегчением перешла к международному положению.

Все это осталось на бумаге, а сама бумага была рассекречена. Косыгинская реформа остановилась. ЦСУ давало фантастически благостные картинки, но при этом даже официальные данные фиксировали снижение темпов роста экономики, ибо еще академик Струмилин сказал, что лучше стоять за высокие темпы роста, чем сидеть за низкие.

Цена на нефть росла, а к 1980 году доля алкоголя в розничном товарообороте в процентах к реализации продовольственных товаров достигла показателя 31,4 %. Научно-технический прогресс блуждал по томам Комплексной программы НТП, прообраза всех программ модернизации постъельцинской эпохи – от Грефа до Кудрина. И эту самую программу засунули туда же, куда и нынешние, – под сукно министерств и ведомств.

Святая вера в государство не помогла: ЦЭМИ АН СССР докладывал наверх в начале 1970-х – для управления трехмиллионной номенклатурой планового хозяйства (потом число увеличилось) компьютеру, совершающему миллион операций в секунду, потребовалось бы 30 тысяч лет непрерывной работы. Самый что ни на есть дикий рынок после либерализации цен 2 января 1992 года проделывал те же операции с невиданной легкостью, переиграв все утопии оптимальности планирования, – продукты появились на полках магазинов. Сбылась мечта академика Глушкова, предлагавшего к каждому коровьему вымени приделывать датчики, чтобы высчитывать оптимальные объемы производства молока, но сбылась без всяких датчиков – благодаря счетным способностям невидимой руки рынка.

А теперь мы зашли на новый виток: государство ищет деньги, чтобы потратить их по своему разумению, отказывая рынку в способности сделать это лучше. Опыт Леонида Ильича ничему не научил. Да и сам Брежнев, произнеся очень резкую по тону речь на те же темы на декабрьском пленуме 1972 года (она известна по записи в дневнике заместителя заведующего международным отделом ЦК Анатолия Черняева: «Людям нужны не деньги, а товары»), вскоре стал исповедовать иную веру: главное – ничего не менять и ничего не трогать, а про эффективность и производительность можно говорить годами, если не десятилетиями. И ушел из жизни в год, когда цена на нефть достигла тогдашнего пика – 40 долларов за баррель, что уже, впрочем, советскую экономику не спасало.

По свидетельству Ричарда Пайпса, слово «перестройка» стало популярным в эпоху Великих реформ 1860-х годов. Использовалось оно и Петром Столыпиным. Здесь едва ли имеет смысл вдаваться в тонкости истории прихода к власти Михаила Горбачева, но многочисленные свидетельства говорят о том, что его появление на исторической арене в апреле 1985-го было абсолютно логичным и ожидаемым – перемен (правда, нечетко артикулированных) ждали и хотели почти все, включая часть партийной номенклатуры.

Характерно, что одним из результатов перестройки стала институционализация выборов как инструмента демократии. Тем самым были созданы способы легитимного формирования власти и ее смены. Это были и революция в процедурах, и дополнительная, на новой основе, легитимизация власти самого лидера перестройки, и – самое главное – создание новой ценности. Причем, по крайней мере в то время, ценности разделяемой и одинаково значимой для всех: и для перестроечной элиты, и для народа, который впервые в российской и советской истории мог почувствовать себя конституционным источником власти. (Ровно поэтому, заметим попутно, действия ГКЧП оказались нелегитимными, в том числе в глазах тех самых народных масс.)

В известном смысле, хотя это не всегда осознавалось даже адептами перестройки, состоялось принятие западных ценностей демократии, правового государства и ответственной (подотчетной) власти. Политика «нового мышления», собственно, и основывалась на идее большей открытости миру, и прежде всего миру западному.

Подобного рода конвергенция ценностей позволила Фрэнсису Фукуяме в 1989 году сделать вывод о «конце истории». Реальность и последующее течение событий оказались сложнее, но Фукуяма был абсолютно прав в том смысле, что процесс, начатый Горбачевым, по большому счету должен был привести к историческому ценностному единству Запада и России. От принятия этих ценностей должны были выиграть все: государство становилось более гуманным, общество – более раскрепощенным и инициативным.

Архитекторы перестройки воспринимали ее именно как революцию. Отчасти это было данью позитивному значению слова в связи с переосмыслением наследия Великой Октябрьской. В то же время характер и глубина преобразований действительно «дотягивали» до революции. Характерно, что доклад Горбачева к очередному юбилею революции в 1987 году назывался «Октябрь и перестройка: революция продолжается».

И, кстати говоря, революция ценностей, начатая Горбачевым, давно закончилась для всего мира, включая страны Восточной Европы, воссоединившиеся с Западом (в этом смысле перестройка – «мировая революция»). Она не закончилась только в России и в некоторых странах бывшего СССР.

Перестройка была еще и революцией ожиданий. Причем ожиданий во многом оправдавшихся – именно поэтому демократические ценности были восприняты в конце 1980-х вполне адекватно на массовом уровне. Надо признать, что эта ситуация завышенных ожиданий, «горбимания», ко многому обязывала. Анатолий Черняев, впоследствии помощник Горбачева, записал в те первые дни нахождения Михаила Сергеевича у власти в своем дневнике: «…от Горбачева многого ждут, как начали было ждать от Андропова… А ведь нужна „революция сверху“. Не меньше. Иначе ничего не получится. Понимает ли это Михаил Сергеевич?»

С народом у Горбачева получилась любовная химия, но именно поэтому от него ждали белой магии: чтобы все было по-прежнему, чтобы можно было гонять целыми днями чаи, но при этом прилавки ломились от товаров и, вообще, чтобы жизнь стала хотя бы как в ГДР или Венгрии, а еще лучше – как в Западной Европе. Оказалось, что так не бывает – надо было много работать и адаптироваться к новым обстоятельствам. Горбачеву этого многие простить не могут до сих пор. Как не простили Борису Ельцину обещанного изобилия и стабильности к концу 1992-го. Как не простили Егору Гайдару того, что он взял ответственность за непопулярные решения на себя.

Архитекторы перестройки действительно понимали ее как революцию. Только они думали, что она окажется социалистической, соединяющей Ленина и демократию с рынком. Такого исторического оксюморона, соединения несоединимого, не получилось. Но разделяемые ценности остались. И потом были зафиксированы в ряде разделов Конституции России 1993 года. А сегодня речь идет о тотальном пересмотре наследия перестройки и реформ.

Исторически российский вариант радикальных либеральных реформ был предопределен тем, что советские власти опоздали с принятием ряда неизбежных мер вроде либерализации цен. Реформы в экономике, включая приватизацию, шли параллельно со строительством институциональных основ российского государства. Сам этот процесс был кем-то назван в то время «изготовлением из яичницы яйца» (или «из аквариума рыбы») – в том смысле, что речь шла о переходе из ненормального состояния социума и государства в нормальное. Во всяком случае, такая цель ставилась.

Цена преобразований была велика и усугублялась психологической общественной травмой, связанной с развалом СССР. Тем не менее и выбранная модель – «шоковая терапия» (хотя Гайдар совершенно не считал возможным именно так определять либерализационные меры) примерно по польскому образцу с той разницей, что в Польше цены отпустило последнее коммунистическое правительство, и политические компромиссы, и успехи и провалы реформирования исторически оказались неизбежными. Возможно, не безальтернативными. Но любое реформаторски ориентированное правительство делало бы примерно то же самое. Или вынуждено было делать, как это произошло в случае с кабинетом Виктора Черномырдина, фактически продолжившего политику гайдаровской команды.

Идейная подготовка реформ шла внутри сообществ молодых экономистов из Ленинграда (группа Анатолия Чубайса) и Москвы (группа Егора Гайдара), которые потом образовали так называемую «московско-ленинградскую экономическую школу». И та и другая группы были до известной степени связаны со слабо, но все-таки артикулированным заказом политических инстанций на реформы, что лишь способствовало более активному осмыслению их содержания. Серия инициативных семинаров, самым известным из которых стала конференция в августе – сентябре 1986 года в «Змеиной горке» под Ленинградом, позволила сформулировать повестку реформ и определить кадровое ядро команды будущих реформаторов.

По словам одного из идеологов либеральных реформ Сергея Васильева, сообщество реформаторов сразу ощутило «дополнительные бонусы работы в команде: интенсивные обсуждения и расширение круга чтения позволили нам быстро выйти на новый уровень понимания экономической реальности».

Когда-то Александр I заметил в ходе дискуссии с приближенными о необходимости преобразований: «Некем взять!» По этому поводу Натан Эйдельман в своей последней книге «Революция сверху» в России» (1989) писал: «„Некем взять“ – формула примечательнейшая! Петр, как мы видели, нашел „кем взять“: создал параллельный аппарат, перенес столицу, понял и почувствовал, что нужно реформы начать, а люди сами найдутся». Эйдельман продолжал, имея в виду реформы Александра II, да и вообще все преобразования сверху: «…коренные перемены, начинающиеся после застоя и упадка, довольно быстро „находят реформаторов“… Люди находятся буквально за несколько лет – из молодежи, части „стариков“ и даже сановников, „оборотней“, еще вчера служивших другой системе».

Так и произошло при Ельцине.

Собственно реализация реформ наталкивалась на множество политических компромиссов, одним из которых (компромисс с трудовыми коллективами и директорами предприятий) стала ваучерная, а не денежная приватизация. Рыночная трансформация шла при отчаянном сопротивлении мощнейших лобби – топливно-энергетического, аграрно-промышленного и военно-промышленного, а также серьезных политических сил, сконцентрировавшихся в тогдашнем российском парламенте. Одним из кульминационных эпизодов этой борьбы стало противостояние Верховного Совета и Бориса Ельцина в октябре 1993 года, закончившееся расстрелом Белого дома, тогдашней резиденции парламентариев.

Социальные издержки реформ стоили реформаторам популярности, сами реформы по объективным и субъективным аппаратным и политическим причинам не всегда доводились до конца. Бюджетная недостаточность, «прелести» дикого капитализма с попытками урегулирования прав собственности не всегда законными способами, поиск политической поддержки и фоном идущая война в Чечне подтолкнули правительство к сотрудничеству с формировавшимся классом крупных собственников. В результате в середине 1990-х, а в более ярко выраженной форме – после президентских выборов 1996 года уния власти и капитала образовала конструкцию, которую принято называть «олигархическим капитализмом».

Такая логика развития событий была во многом объективной. Архитектор польских реформ Лешек Бальцерович задавался вопросом, касавшимся президентских выборов 1996 года и отчаянных попыток сохранить Бориса Ельцина во власти: «Но каким мог быть альтернативный сценарий? Победа коммунистов в случае, если бы партия реформ дистанцировалась от Ельцина, и развитие России по „лукашенковскому“ пути? Эту опасность тоже не следует сбрасывать со счетов, и ее, конечно, учитывали и российские реформаторы. В Чехии, Польше и других странах Центральной Европы реформаторы не стояли перед столь драматичным выбором».

Реформы в строгом смысле слова были реализованы лишь частично. На начальном этапе действия реформаторов напоминали алармистские попытки дефибрилляции разрушенного хозяйственного механизма бывшей империи. Реализованы в той или иной степени были такие меры, как либерализация экономики, приватизация и финансовая стабилизация (венцом которой стал уровень годовой инфляции, снизившийся в 1997 году до 11 %).

Однако политического ресурса и социальной поддержки не хватило на структурные реформы, которые были сформулированы в 1997 году, но не реализованы до сих пор. Все они перечислены как ключевые преобразования, своего рода пропуск в постиндустриальный мир в работе Егора Гайдара «Долгое время»: снижение государственной нагрузки на экономику, реформа систем социальной защиты, в том числе пенсионная реформа, реформы образования и здравоохранения, реформа армии.

Отвечая в 2008 году на мой вопрос, не проиграли ли реформаторы страну, Анатолий Чубайс ответил: «Многое из того, что мы требовали двадцать лет назад, – рынок, частная собственность, открытые границы, – не просто реализовано, но принято всем обществом как естественное состояние». Тем не менее из трансформационного кризиса и реформ Россия вышла не в «консолидированную», то есть сложившуюся и долгосрочную демократию, а в «управляемую демократию», которая затем трансформировалась в одну из форм «гибридного авторитаризма» (с имитационными демократическими институтами, подавленными политическими свободами и отсутствующими стимулами к развитию и репрессиями), а затем и в полновесный авторитаризм.

Экономический кризис 1998 года по-своему подвел черту под эпохой либеральных реформ и политической трансформации России. Но не снял с повестки дня проблему незавершенности необходимых для нормального развития преобразований. Притом надо признать: базовая реформаторская задача – строительство в России рыночной экономики – была решена.

Проект «Клуба 2015» «Сценарии для России» возник как раз вскоре после кризиса 1998 года. Работу организовали вполне успешные бизнесмены Сергей Воробьев и Владимир Преображенский. Предприниматели и эксперты собрались вместе для того, чтобы не просто прагматически предсказать будущее во избежание рисков для бизнеса, но и управлять будущим во избежание рисков для страны. То есть сломать матрицу «реформы – контрреформы» и попытаться встретить будущее во всеоружии. Новый предпринимательский (не олигархический) класс в лице неравнодушных и рефлексирующих своих представителей был готов разделить ответственность за страну с политическим классом.

Симптоматично, что, когда Герман Греф, будущий министр экономического развития, был рекрутирован в 1999-м в Москву для подготовки стратегической повестки президента России Владимира Путина, он встречался с членами сценарной группы. Возможно, потому, что никто больше в таком ключе в то время не думал о будущем России.

Заслуга «Клуба 2015» состояла еще и в том, что он внес свой вклад в методологию сценарного прогнозирования, создав модель «Сделай сам», – из прогностических кубиков (предпосылок того или иного варианта развития событий и его следствий) можно было составить любой сценарий.

Кроме того, это было первое сообщество, которое нарисовало образ желаемого будущего и заговорило о таких вроде бы непрагматических понятиях, как ценности, радиус доверия, социальный контракт.

В предисловии к итоговым сценариям, которые были обобщены в 1999 году, сказано: «Твои сегодняшние действия должны определяться будущим, точнее, тем будущим, на которое ты согласен».

Едва ли представители сценарных групп были согласны на пессимистический сценарий, который назывался «Отравленные грабли». Но будущее не возникает ниоткуда – значит, многие работали на то, чтобы страна пришла ровно к тому результату, который предсказывался в этой сценарной версии.

Сценарий оказался пугающе точным, но не потому, что члены «Клуба 2015» и их коллеги по мозговым штурмам, которые проходили осенью 1998-го на подмосковной спортивной базе в Новогорске, обладали феерическими футурологическими способностями. А потому, что, как было сказано в пессимистическом варианте сценария, «это всего лишь продление действующих тенденций». Важно, что этот сценарий учитывал не только узкоэкономические факторы, но и политические и социальные (то, что напрочь отсутствует в сценариях, которые рисуют авторы из финансово-экономических структур – им, впрочем, в прогнозировании и нельзя заходить за политические флажки).

Страна и правда славно поработала на продление авторитарных трендов, зародившихся еще тогда. Получается, что дело не только и не столько в демоническом Путине (хотя возникновение такой фигуры было предсказано сценаристами), – когда писались сценарии, он только приходил к власти, а вопрос «Who is mister Putin?» еще даже не был задан. Ответственность за происходящее со страной – коллективная: ее несут и политическая элита, и предпринимательская, и население.

Россия привыкла к «развитию» по инерционным сценариям – ни туда ни сюда. Но выяснилось, что движение по инерции, по сценарию «Сказка о потерянном времени» – без воли, без энергии, с компромиссами и готовностью согласиться на социальный контракт «колбаса (а затем Крым, Донбасс, Сирия, Украина) в обмен на отказ от свобод» – ведет к новому кризису. Пессимистический сценарий прямо вытекает из инерционного. На выходе нет ни свободы, ни колбасы.

А вот в оптимистическом сценарии «Ренессанс, или Трава из-под асфальта» часть россиян могла узнать самих себя – образца 2011–2012 годов, времени общественного подъема (по крайней мере, в городском среднем классе) и спроса на демократию участия. Значит, это была не утопия, а одно из возможных направлений движения. Появился предсказанный в оптимистическом сценарии «электорат экономической свободы», предъявивший спрос еще и на политическую свободу. Но широкая публика будущей Болотной площади, названная в том давнем прогнозе «социально адекватным большинством», была отодвинута «путинским большинством», которое потом превратилось в «крымское»…

В 2000 году в подмосковных Ватутинках группа экономистов, уже совершенно не учитывая сценарную технологию «Клуба 2015», сочинила чисто экономический план действий, вошедший в историю как «программа Грефа». Об этой программе, как и о позитивных сценариях «Клуба 2015», начиная с 2003 года (арест Михаила Ходорковского, поражение либеральных партий на парламентских выборах, сращивание новой политической элиты – выходцев из спецслужб – с финансово-промышленными элитами, возвращение государства в экономику с перераспределением собственности в пользу новых силовых элит) можно было смело забыть.

Началась реализация прогноза «Сказка о потерянном времени», согласно которому «страна окончательно потеряла историческую перспективу». А затем, обретя ее в виде полуострова Крым, провалилась в контрреформы. Как было написано в сценарии «Отравленные грабли»: «Поначалу начнется рост ВВП, может быть, даже по 4 % в год – государственная мобилизация умеет быть весьма эффективной. Но затем неизбежен долгий и мучительный спад. Весьма вероятно, что уже за „железным занавесом“, который будет возведен по обе стороны российской границы. Внутри – самой властью, снаружи – мировым сообществом».

Тем не менее «электорат свободы» никуда не делся – просто попал в жернова исторического цикла (по историку Александру Янову, «реформа – политическая стагнация – контрреформа»). Следующий цикл неизбежен. Слабо прогнозируема только его цена. Например, такая, как в «Отравленных граблях»: «Украину, страны Балтии и некоторые государства Средней Азии спешно принимают в НАТО. В Черном и Каспийском морях проводятся учения войск альянса. Долги за поставленные энергоносители, на возврате которых все жестче настаивает Россия, компенсируются инвестициями Евросоюза и США, которые направляются в бывшие советские государства. На южных и западных рубежах Запад создает подушку безопасности».

Кстати, Крым «Клубом 2015» не был предсказан, хотя и был один жутковатый подсценарий. Назывался он «Мегасербия».

Для понимания природы современных российских реформ важно обратить внимание на три последние попытки: модернизацию в бытность Дмитрия Медведева президентом, подготовку программы для нового старого президента Владимира Путина в 2011–2012 годах и работу Алексея Кудрина на базе Центра стратегических разработок (ЦСР) над программой модернизации в 2016–2017 годах.

Над реформаторско-модернизационной повесткой периода правления Дмитрия Медведева (2008–2012) работал специально созданный для этого Институт современного развития (ИНСОР) под руководством Игоря Юргенса.

Одним из продуктов ИНСОРа стал документ, который, возможно, впервые за все постсоветское время пытался задать ориентиры будущего, найти в нем «якоря», артикулировать целеполагание. Доклад «Россия XXI века: образ желаемого завтра» был обнародован в начале 2010 года. В нем, в частности, констатировалось: «Мы двигались вперед, не определившись с тем, куда идем и каков он, „образ желаемого будущего“. Теперь общество, его лидеры должны сделать выбор: какими мы видим себя, свою страну, свое государство в будущем».

Контуры политико-экономических, социальных и ментальных изменений, начавшихся в 2012 году, то есть с первых же месяцев президентства Владимира Путина, были предсказаны и описаны довольно точно: «Перед нами снова угроза оказаться беспомощными свидетелями деградации великой державы. Россия не может себе позволить еще один период безвременья… Россия попала в историческую ловушку. Ей нужно совершить еще один модернизационный рывок, но сделать это предстоит в условиях, в которых слишком многое располагает к инерции и загниванию – начиная с конъюнктуры на сырьевых рынках и заканчивая настроениями в политике и уверенностью власти в своей способности управлять массовым сознанием».

Модернизационного рывка не получилось, сегодняшние события обнаружили правоту авторов доклада: «Точку невозврата страна проходит уже сейчас».

Дизайн модернизационной повестки был обрисован названиями главок: «Ценности и принципы: от ресурсной морали к этике свободы», «Политическое будущее страны: назад к Конституции», «Система управления: к дебюрократизации экономики через деэкономизацию бюрократии». Подчеркивалась и важность инновационного прорыва, но не как модернизационного фетиша, а как части общей программы, в которой реформация ценностей играла бы принципиальную роль.

Самый последний доклад ИНСОРа не был заказан высшей властью – Дмитрий Медведев терял интерес к модернизации и уже, очевидно, знал, что не пойдет на второй президентский срок: когда писался этот документ, до рокировки оставалось девять месяцев. Доклад назывался «Обретение будущего. Стратегия 2012» и был тем, что в спорте называется «фолом последней надежды» – своего рода политическим завещанием короткой эпохи медведевской модернизации, предложением власти задуматься над рисками отказа от модернизационных усилий.

Характерны в этом смысле месседжи, которые были «зашиты» в названия глав доклада: «Модернизация как проект национального спасения», «Гуманитарная составляющая модернизации как переоценка ценностей», «Политические институты. Перезапуск демократии: вперед, к Конституции», «К новой экономической модели. Частный бизнес и собственность: главные действующие лица», «Дебюрократизация экономики через деэкономизацию бюрократии» (снова!), «Социальная политика: от борьбы с бедностью к росту среднего класса», «Российский народ: обретение себя», «Региональная политика: к выравниванию развития регионов и городов через конкуренцию и диффузию инноваций», «Устойчивое развитие. Стратегия „двойного выигрыша“: от инноваций – к экологии, от экологии – к инновациям», «Оборона и безопасность: армия, полиция, спецслужбы – переход на сторону народа», «Внешняя политика: Россия в кольце друзей».

Авторы доклада призывали президента-2012 к тому, чтобы он использовал свой мандат на продолжение политики модернизации: «Будущий президент должен предложить обществу новый социальный контракт. Его главное условие: максимальное невмешательство власти в дела народа и свободное вмешательство народа в дела власти».

Власть, озабоченная будущим, вполне могла бы согласиться с этим условием, в рамках которого развитие России оказалось бы по крайней мере нормальным, без срывов в политическую, ментальную, экономическую архаику. Но отказ от модернизации, осуществленный адресатом доклада «Обретение будущего» (адресат предпочел прошлое, в котором начал искать дополнительную легитимацию собственному правлению), стал сознательным и четко артикулированным политическим решением. Выходит, правы были авторы доклада ИНСОРа, когда писали: «…выбор (для России. – А. К.) даже не между направлениями движения, а между будущим страны и его отсутствием… Мы попадаем в „другую историю“: отставание становится необратимым… У нынешней инерционной траектории будущего нет – ни „светлого“, ни хотя бы приемлемого».

«Стратегия-2020», подготовленная для Путина-2012, и ЦСРовский документ «Стратегия развития страны 2018–2024», подготовленный для Путина-2018, содержали набор разумных и достаточно мягких модернизационных мер. Один из разделов «программы Кудрина» назывался «Государство для граждан». Но государство скорее готово было существовать за счет граждан. Программы уже были не нужны: политическая власть отказалась от модели модернизации – даже авторитарной. Сюжет рубежа конца 1960-х годов повторялся почти буквально.

Остается только дождаться окончания следующего порочного круга истории и появления нового Горбачева, а потом Ельцина. Персонажи такого исторического типа пока не просматриваются. Как и нет нового Гайдара, возможного архитектора реформ.

А вот к жизни и судьбе именно Егора Тимуровича Гайдара имеет смысл присмотреться внимательнее, поскольку история российских реформ 1990-х, которые легли в основу не только рыночной экономики, но и политической демократии a la Russe, совпадает с биографией и идейной эволюцией главного российского реформатора.

Условные пять пятилеток его интеллектуальной и политической карьеры совпали с этапами осмысления, реализации и затухания реформ в России.

Мир, который создан Гайдаром

Архив Егора Гайдара – это бумаги, в которых нет ничего личного. Все только по делу, как вроде бы и положено человеку, обращенному вовне, занятому публичной активностью. Но эта публичность была вынужденной. Он был человеком прежде всего внутренним – сосредоточенным на своей работе, своих мыслях, чтении и письме.

Очень интеллигентный, чрезвычайно деликатный и обходительный в общении, совершавший все эти движения как будто автоматически, в силу привычки быть доброжелательным. Отчего иногда возникало впечатление, что «всяк входящий» ему лишь мешает. Мешает сосредоточенному одиночеству. И процессу мышления.

Доходило до смешного. Яков Уринсон вспоминал, как они в очередной раз с Егором и его сыном Петей рыбачили. У Гайдара явным образом клевало. Но он сидел с отсутствующим видом. Петр вытащил за него удочку. А Егор произнес: «Я вот все думаю, какие реформы можно сейчас провести на Кубе». Дело было как раз тогда, когда на Острове свободы сыпался режим Кастро. А Куба все еще оставалась для Гайдара «родной».

…Мама Егора смотрит на его портрет на стене в квартире в подмосковном поселке Красновидово. На фотографии ему уже далеко за 40, но нет этого обреченного старения, которое началось после рокового отравления в 2006-м. Егор погружен в себя. Он думает. Ариадна Павловна переводит взгляд в окно – там осенний лес стал уже цветным, но еще не превратился в прозрачный. Она вспоминает, как отсюда, из этой квартиры, он уезжал на рейсовом автобусе в Москву в день путча августа 1991 года…

Его старомодная воспитанность, очень скромные, неброские серые костюмы и галстуки казались данью внешнему миру и одновременно броней: проходите, можете меня не замечать, если что-то интересно, я прокомментирую, вы точно прислушаетесь к этим словам, но – отпустите меня к письменному столу, к моим бумагам, мыслям и книгам.

Ход во «внутреннего Гайдара» был доступен немногим. Даже очень близкие сотрудники знали его внешнего. И любили внешнего. Он умел держать дистанцию и сотрудников подбирал, способных понимать, как быть близким и понимающим работником, но сохранять эту дистанцию. Он мог представиться при первом знакомстве с помощником или секретарем: «Егор». Только они все равно его всегда будут звать «Егор Тимурович».

В этой книге я немного нарушу это правило дистанции: буду звать нашего персонажа так, как звали его друзья, – Егор.

Вежливое равнодушие к людям? А что, он должен был быть неравнодушен ко всем? Да, важны были люди, которых он сам считал важными. Для выполнения своей миссии. Те, кто прошел с ним дни поражений и побед. Те, с которыми работал и считал их функциональными в сугубо «офисном» смысле, которым он мог делегировать не очень интересные самому занятия – например, управленческую текучку в созданном им Институте. И те, которые были отрадой – для себя.

Например, две совершенно разные женщины – Екатерина Гениева и Валерия Новодворская. В них он ценил острый неженский (или, наоборот, очень женский) ум и утонченную образованность. В Гениевой – жесткость и четкость. В Новодворской – абсолютную неформальность и бесшабашность, которую не мог позволить самому себе. И еще смелость, сопоставимую с его собственной. Сам звонил им время от времени, предлагал встретиться – просто поговорить, посидеть в ресторане. Правда, с деловой Екатериной Юрьевной это всегда оборачивалось какими-нибудь проектами – она не могла не вовлечь Егора в какое-нибудь полезное начинание. А с Лерой, неистовой и пламенной, так же, как и он, способной по памяти воспроизводить любую литературную цитату (если она переводила ее на бумагу своим четким, с нажимом, почерком – то со всеми запятыми и тире, как в оригинале), просто отдыхал и отводил душу.

«Но быть живым, живым и только, живым и только до конца». Он действительно честно сделал то, что должен был сделать, как сказал об этом в интервью Владимиру Познеру незадолго до смерти. Да, Егор Тимурович продолжал работать, и работал очень активно, но было ощущение – и об этом говорили и совсем близко его знавшие, например Анатолий Чубайс, и те, с кем он часто встречался и разговаривал, но внутрь себя не пускал, например Михаил Дмитриев, и даже мама Ариадна Павловна, и дочь Маша, – что он не держался за жизнь. Не то чтобы хотел приблизить смерть, нет. Просто возникло ощущение, что он сделал все, что мог, миссия исполнена, страна реформирована, главные книги написаны, переубедить ту часть сограждан, которая нашла в Гайдаре источник всех своих несчастий, невозможно, повлиять на авторитарные тенденции в российской власти нет сил и инструментов. А многое просто стало неинтересно. Точка.

Мы все живем в мире, который был создан Егором Гайдаром за несколько недель 1992 года – в том смысле, что его реформы создали рыночную среду. Мир прогнулся под него, говоря словами песни «Машины времени». Но потом перестал прогибаться. Сопротивление материала оказалось сильнее Гайдара: и рынок, и политическая демократия уступили место государственной экспансии и авторитарным методам правления. Хотя рынок остался, и благодаря ему россияне по крайней мере не голодают.

Ему было отнюдь не безразлично, что о нем говорят и думают. Он казался непроницаемым, когда продолжали сыпаться обвинения в самом страшном – разорении страны и безвременных смертях соотечественников, его ответы на вопросы и претензии становились все лаконичнее, он словно устал объяснять одно и то же. Но в голосе чувствовались обида и чрезвычайное волнение.

Сердце колотилось, руки тряслись от невозможности быть понятым, в глазах стояла боль. То, что пропускал мимо ушей когда-то, потому что был страшно занят, что вызывало внешне эмоциональную реакцию и страстное желание все-все объяснить, теперь просто самым безнадежным образом ранило, откладывалось в душе и отравляло организм. Так происходило и в том самом интервью с Познером – на Гайдара было страшно смотреть, когда с экрана сыпались «народные» вопросы и претензии. Это убивало, убивало, убивало его годами, каждый день, каждую минуту – притом, что он понимал неизбежность этой нелюбви даже еще тогда, когда не был вице-премьером по экономике. Рассуждал о том, какой шквал ненависти обрушится на «того, кто» решится на проведение реальных реформ.

Гайдар, допустим, 2003 года и Гайдар 2007-го несравнимы. В конце жизни походка его стала очень тяжелой, как будто он нес на руках и ногах гири и словно в них был этот груз обвинений и непонимания того, что произошло со страной и что он сделал для страны. Ему не нужно было подводить итог в свои 53 года. Он его уже давно подвел, тем не менее продолжал жить и работать, но и говорил и писал как-то по инерции. И, казалось, был готов к худшему.

Готовность умереть, причем в буквальном смысле – это 1991–1992 годы, эпоха правительства камикадзе, но это не только экономика. Он принимал за растерявшихся военных и местных лидеров решения во время осетино-ингушского конфликта, «занимал сторону», как он сам говорил, во время войны в Таджикистане; затем – эпизод гражданской войны в 1993-м, наверное, самая опасная точка в жизни, когда его призыв к москвичам прийти к мэрии защищать демократию разбудил тянувшую время армию и вынудил ее «занять сторону»; потом командировки в Сербию, Ирак. Ощущение серьезности ядерной войны – и попытки ее предотвратить с использованием своего авторитета, последняя миссия человека, в детстве пережившего Карибский кризис в его эпицентре, на Кубе.

Гайдар был человеком миссии, осознаваемой им не как нечто возвышенное, а как дело и долг. Долг человека, который когда-то хотел быть военным, вырос в среде военной интеллигенции, вышел из семьи военных.

В чем секрет доверия Гайдара к чиновникам старой формации – типа Барчука, Анисимова, Геращенко? В том числе к тем, в ком он обманывался. И к тем, кто к нему самому очень хорошо и покровительственно относился – но только до тех пор, пока Егор не стал главным реформатором страны. Сам, по сути, выходец из советской номенклатуры, он знал ее слишком хорошо – и потому ценил профессионалов старой школы, но о ком-то говорил как о переоцененных фигурах. У него не было предубеждений к людям из любой среды – лишь бы они были интересны или полезны. Он легко пересекал вдоль и поперек эти среды – от диссидентской и дауншифтинговой до партийно-правительственной. Для него между ними не было границ. Притом что Егор хорошо понимал риски и ограничения каждой среды.

Гайдар не любил СССР – видел его насквозь. И в то же самое время был советским человеком. Точнее, советским интеллигентом – редкая порода, ныне исчезнувшая. Не любил марксизм и его последствия. Но глубоко знал Маркса.

Говорят, он не хотел власти. С одной стороны, действительно, он воспринимал ее как долг интеллигента, который может сделать то, что должен сделать. С другой стороны, ощущение недоделанности задуманного провоцировало желание вернуться во власть. И после второго назначения в правительство в 1993-м он надеялся поправить испорченное и доделать недоделанное. Исправить и собственные ошибки – результаты вынужденных компромиссов 1992 года. Но очень быстро ушел, поняв, что довести до ума реформы так, как он их видит, уже невозможно. Тут уж или все, или ничего.

Максимум, что он мог теперь, – советовать, использовать свои связи и политический вес. Пытаться заниматься открытой политикой. Это было важно, потому что он видел, как недостроенную им конструкцию новой экономики портят, перекашивают, в помещениях, где есть только стены, – интенсивно гадят или наводят уют в соответствии со своими вкусами – вот и уродский советский фикус внесли, и ковер с лебедями гвоздями прибили…

А потом, уже в зрелую путинскую эпоху, которая начиналась для него хорошо – казалось, пошла новая волна реформ, вдруг исчезло и это – возможность влиять на власть и изнутри, и снаружи – методами партийной политики. После 2003 года к его советам как консультанта прислушивались все меньше, а в публичной политической активности он уже почти не видел смысла.

Очень многое ему стало просто неинтересно. Вроде бы, если взять пример той же Кубы, он для себя думал о том, что там можно было бы сделать в ситуации, когда открылось окно для демократизации. Но совершенно не верил в возможность практических шагов и участия в них – свою порцию ненависти, как убийственную дозу радиации, он уже получил. Еще не хватало обрести славу либерального интервента! И когда коллега Гайдара Михаил Дмитриев пришел к нему с идеей заняться чем-то практическим на кубинском направлении, Егор просто равнодушно предложил попросить в приемной телефон одного толкового человека из МИДа, находившегося на связи с кубинскими верхами.

К концу жизни он много лет уже не участвовал – в прямом смысле – в политике. Не был партийным лидером. Однако оказалось, что смерть Гайдара – удар, от которого либеральное и демократическое движение как политическая субстанция и как направление мысли так и не смогло оправиться.

Не хватает Гайдара как экономиста – а как на самом деле? Не хватает Гайдара-политика – а как себя вести? Не хватает Гайдара как морального авторитета – что делать? Пропала опора, и исчез эталонный метр.

Образовалась пустота. И каждый теперь может представлять на свой лад – а что делал бы Гайдар в той или иной ситуации, если бы остался жив.

Но иногда кажется, что такая ситуация и непредставима вовсе. Он словно бы послал месседж: а теперь, ребята, сами, своим умом, в соответствии со своей совестью и представлениями о добре и зле. И о границах возможных компромиссов с властью.

Костыля больше нет. Позвонить и спросить, как действовать, не у кого.

Биография Гайдара, как это ни покажется странным, напоминает историю выдающегося спортсмена – футболиста или хоккеиста. То есть человека из командного вида спорта. О нем и вспоминают, как вспоминали бы старшие и младшие игроки команды, видевшие в нем лидера. Или как тренеры, которые или восхищаются любимым учеником, или крайне недовольны течением его карьеры, или даже ненавидят его самого за нарушение тренерской установки. Как и в спорте, у Гайдара и в «игровой», и в «тренерской» карьере были свои поражения и победы. И непростые отношения со «Спорткомитетом». Он, как большая фигура в спорте, оставил после себя множество книг, в том числе о теории и практике «игры». Главное – всегда была своя команда.

Ни об одном постсоветском государственном политическом деятеле не говорят, что у него была своя команда. Только у Гайдара она была. Пусть период ее существования был очень короткий. Когда Егор во второй раз пришел в правительство, команды у него не оказалось. И, поняв, что момент, когда он заново сможет ее сформировать, так и не наступит, он из правительства ушел. Не захотел играть без команды.

Спортсмены, надорвавшие здоровье на пике карьеры, иной раз умирают рано. Иногда не могут найти себя в обычной жизни. Великий футболист Эдуард Стрельцов, по свидетельству его друга, замечательного журналиста Александра Нилина, куривший по две пачки в день и иной раз злоупотреблявший водкой, занимал себя тем, что обкладывался атласами и решал кроссворды.

Кстати, Стрельцов, как и Гайдар, умер в 53 года. Груз славы, тех самых поражений и побед, отчаянной любви, безудержной ненависти и безнадежного непонимания нести трудно.

Да, мы живем в мире, построенном Гайдаром. Со всеми его компромиссами. И со всем его непробиваемым реализмом – пониманием того, что всего и сразу добиться невозможно, хотя надо быть всегда готовым к использованию «окон возможностей», даже если они больше напоминают «форточки».

У заслуженно популярных ученых – экономиста Дарона Аджемоглу и политолога Джеймса Робинсона – есть книга, в чем-то напоминающая «Долгое время» Гайдара, в русском переводе она называется «Почему одни нации богатые, а другие бедные». Их ключевая идея состоит в том, что нации с экстрактивными институтами, то есть работающими на правящую элиту и предполагающими чрезмерное влияние государства на все процессы, могут достичь успеха, но очень короткого и за счет населения и извлечения ренты из национальных богатств в свою пользу. А это означает провал государства и многолетние проблемы. Инклюзивные же институты раскрепощают и вовлекают через механизмы демократии и рынка силы общества в развитие страны. И тогда экономический рост оказывается долговременным и устойчивым. Не за счет мускулатуры государства и его устрашающего «бодибилдинга». Так вот Егор Гайдар строил в стране инклюзивные институты. На их основе стал возможен рост, стала возможной – пусть и на исторически короткое время – реализация прав и свобод человека и гражданина, зафиксированных во второй главе российской Конституции 1993 года. Часть институтов позже была уничтожена, часть – превратилась в имитационные. Но пример и прецедент формирования, существования и работы инклюзивных институтов Гайдар создал.

На Новодевичьем кладбище стоит памятник Егору Гайдару в виде книги, чьи страницы перебирает ветер. Он был человек книжный, которого ветер истории выгнал из кабинета-библиотеки на улицу и в коридоры власти. Рядом – в основном генеральские могилы и надгробия 1950-х. В день рождения Егора сюда приходят разные люди – соратники, управляющий совет Фонда его имени в полном составе. Что греха таить: каждый со своей фляжкой. Приходят самые обычные граждане России, которую Егор Тимурович строил, – представители союза защитников Белого дома в 1991 году «Живое кольцо». Совсем не молодые люди, для которых Гайдар – символ демократической революции, их ценностей и ожиданий.

Есть и мемориальная табличка на здании Института в Газетном переулке. Бюст – в Высшей школе экономики, установленный уже через год после смерти. В назидание студентам. И в память о человеке, который дал Вышке, первому вузу в стране нового типа, в буквальном смысле путевку в жизнь, подписав в 1992 году бумаги о ее создании.

Но не менее важный памятник, а может, самый важный – в атриуме Всероссийской государственной библиотеки иностранной литературы. Он поставлен благодаря подруге Егора – Екатерине Юрьевне Гениевой, директору библиотеки, наследнице Маргариты Рудомино, которая превратила «Иностранку» в культовое место. Гениева проработала здесь 43 года, из них почти четверть века директором.

Атриум – особое место, здесь собраны памятники важным для Екатерины Юрьевны людям. Поскольку это территория библиотеки, разрешений на установку того или иного памятника испрашивать вроде бы не было нужды. «У меня во дворике, – говорила Гениева, – дети играют на коленях Джеймса Джойса». Но почти всякий раз установка памятников превращалась в демонстрацию в защиту либеральных ценностей с попутным сопротивлением их продвижению. Например, Екатерина Юрьевна устанавливала памятник Раулю Валленбергу, спасителю венгерских евреев, праведнику мира. Поскольку НКВД – МГБ – КГБ – ФСБ так и не дали возможности официально установить причину, место и время убийства шведского дипломата, выкраденного из Будапешта Смершем, Гениева оставила на памятнике только дату рождения Валленберга и тире – без даты смерти. Это вызвало претензии отдельных представителей власти. Но нужно было знать «Катюшу», как ее звали близкие, – это была абсолютно железная леди, хотя и с каким-то беспомощным детским взглядом. Памятник так и остался без второй даты.

Настоящее чудо – установка памятника Иоанну Павлу II по инициативе режиссера Григория Амнуэля. «Мне помогло простое правило: „не спрашивай – не услышишь „нет“», – говорила Екатерина Юрьевна, поскромничав. Сопротивление было чудовищное – включая прямые указания высоких чиновников отменить открытие памятника. Информация ушла в польские медиа. Тогда, в 2011 году, это еще имело значение. Памятник был открыт – единственный в России. С Каролем Войтылой Гениева не просто встречалась – он, зная миротворческую силу книг и ценивший библиотеку как институт диалога, дважды приглашал ее на ужин в Ватикан.

В 2016-м, через несколько месяцев после кончины Екатерины Юрьевны, и ей был установлен памятник – в том же атриуме, при входе в библиотеку. Так она и встречает читателей в хорошей, вполне «диссидентской», не нравящейся власти компании – вместе с отцом Александром Менем, чьей духовной дочерью она была, Иоанном Павлом II, Раулем Валленбергом, академиком Дмитрием Лихачевым, Юрием Лотманом, Джеймсом Джойсом. И Егором Гайдаром.

Прочитанные и написанные Гайдаром книги – такая же часть биографии, как и политические события и личная жизнь. Логично, что он был членом попечительского совета самой передовой библиотеки страны – «Иностранки» времен Екатерины Гениевой, которая говорила: «Мы состоим из прочитанных нами книг». Овальный зал «Иностранки» – в отдельном флигеле, со скрипящими половицами, книжными шкафами с антикварными немецкими книгами по периметру – был любимым местом Гайдара, тут он был дома. Здесь он презентовал свои последние работы.

В какой-то момент, в самом конце 1990-х, сформировался своего рода квартет: Ирина Иловайская, главный редактор парижской «Русской мысли», католический, точнее, экуменический журналист и подруга Иоанна Павла II, Екатерина Гениева, друг Гайдара журналист Виктор Ярошенко, сам Егор. Ярошенко познакомил Иловайскую с Гайдаром, Гайдар и Иловайская настаивали на том, чтобы Ярошенко познакомился с Гениевой. Из этого интеллектуального бульона возникла большая дружба и восстановленный в 2000 году знаменитый журнал Николая Карамзина «Вестник Европы». Однажды, после тяжелой операции Виктор Афанасьевич дал себе зарок: выживу – займусь журналом. Гайдар идею поддержал – вместо партийного демократического журнала «Открытая политика», сугубо политического, выпускавшегося на злобу дня, был затеян настоящий толстый журнал. «Если раньше ты делал издание – штурмовик ближнего боя, то теперь настало время космической станции», – говорил Егор с энтузиазмом.

Учредителями журнала – и это тоже было необычно – стали три физических лица: Ярошенко, Гениева, Гайдар.

Ранним утром 9 сентября 1990 года варварски и трусливо, ударом топора, был убит отец Александр Мень, символ отечественного православия не с официозным или националистическим, а с человеческим лицом.

Истекая кровью, отец Александр искал в траве свой портфель и на вопрос прохожего, кто его так покалечил, ответил: «Никто, я сам».

В этом ответе заключена правда. Александр Мень привлекал к себе чрезмерное внимание – в одинаковой мере и любовь, и ненависть. Градус этой ненависти был таков, что священнослужитель-экуменист действительно имел право сказать, что это он сам навел на себя топор фанатиков-фундаменталистов.

Вспоминая об этом важном для нее эпизоде – портрет отца Александра всегда стоял в кабинете Гениевой в библиотеке, – Екатерина Юрьевна задумчиво спросила саму себя: «Не так ли Гайдар?»

«Кто вас так?» – «Я сам».

Гениева все время сравнивала Гайдара и Меня. Истории Егора и отца Александра – разные. Но у них есть общий знаменатель – цена поступка. Чрезмерно высокая цена.

Гайдар, во всяком случае пока, не понят. С одной стороны, его эпоха новым поколениям кажется далеким прошлым, а жизнь в обстоятельствах рыночной экономики им представляется нормой. Большинство или не в курсе, что это достижение реформ Гайдара, или не связывают окружающую их действительность с тем, что сделал Егор в 1992 году. Есть и такие, кому в принципе имя Егора Гайдара незнакомо.

С другой стороны, те, кто помнят обстоятельства времени и свои ощущения, не простили Гайдару того, что он сделал. А в вину иной раз ставят то, чего он не делал.

В 2015 году «Левада-центр» исследовал отношение респондентов к гайдаровским преобразованиям. К тому времени сильно упали показатели негативного отношения к реформам. Но, во-первых, за счет того, что выросло поколение, которое не знает, как к ним относиться, – затруднились с ответом 31 % респондентов. И, во-вторых, доля плохо относящихся («скорее отрицательно» и «резко отрицательно») составляла впечатляющие 58 %. Совсем обескураживающий результат – в зоне позитивных оценок. Целиком положительно к реформам Гайдара относился 1 % опрошенных, скорее положительно – 10 %. Более подробные исследования проводились до 2012 года, они показывали схожие результаты и динамику. Основные претензии – реформы были разрушительными, не учитывали интересы простых людей, реформаторы сами не знали, что делали, двигались без программы и вообще проводили их в собственных интересах.

В 2019 году похожий опрос провел «ВЦИОМ-Спутник». 1 % респондентов сообщил, что реформы оказали положительное влияние на экономику. Правда, 32 % опрошенных оговорились, что Гайдар и его команда «действовали в правильном направлении», но не смогли достичь поставленных целей. Реформы были необходимы, хотя и болезненны – 15 %.

Каждую из этих претензий можно разобрать до последнего болта. В личной и «общественной» биографии Гайдара, в его интеллектуальном наследии есть ответы на все вопросы. Если, конечно, хотеть получить ответы.

Каково это – всю жизнь нести на себе и в себе бремя чужой вины. Отвечать за чужие долги, нерешительность, просчеты, растраты, за храм, «разрушенный до нас».

Когда правительству Гайдара сравнялся месяц или два, его обвинили в падении рождаемости. Рациональный тезис, в соответствии с которым невозможно добиться столь заметного результата спустя один-два месяца, а не хотя бы девять, как задумано природой, ни на кого особого впечатления не производил.

Все последующие годы с разных трибун, в том числе самых высоких, твердили – в 1990-х был спад рождаемости из-за реформ. Демограф Анатолий Вишневский говорил, объясняя особенности половозрастной пирамиды, сформированные гигантскими человеческими потерями Великой Отечественной: «Возьмем, скажем, появление естественной убыли населения в начале 90-х. Его часто объясняют шоком от реформ Гайдара, вредоносным действием „лихих 90-х“ и т. п. Но это совершенно неверное объяснение… К началу 90-х 60-летнего возраста стали достигать невоевавшие поколения, появившиеся на свет в 1927-м и в последующие годы, когда рождаемость в России была еще высокой, они были более многочисленными, соответственно было большим и число смертей – умирают все же в основном пожилые люди. А на числе рождений сказалось второе эхо войны: низкое число рождений в военные годы первый раз напомнило о себе малым числом потенциальных матерей через четверть века, в конце 1960-х, а второй раз – еще через четверть века, в начале 90-х». Это всего лишь один пример.

Все это не так уж сложно понять. Если стремиться понять.

Для этого и написана эта интеллектуальная и политическая биография российских либеральных реформ, совпавшая с интеллектуальной и политической биографией Гайдара. Хотелось объяснить логику реформ, поступки Гайдара, его жизнь. Хотелось, чтобы и реформы, и Гайдар были поняты.

Первая пятилетка, 1980–1985

Библиотечные дни

Банкет в связи с успешной защитой 24-летним ученым кандидатской диссертации завершился в два часа ночи. Научный руководитель Егора Гайдара Виталий Исаевич Кошкин позвонил домой своему подопечному в девять утра. Трубку взяла Ариадна Павловна. Она сообщила, что ее сын уже уехал работать в библиотеку.

«Вселенная – некоторые называют ее Библиотекой… Я утверждаю, что библиотека беспредельна». Библиотека – пусть и, по Хорхе Луису Борхесу, бесконечная – была тем местом, где Егор Гайдар не мог потеряться. Она была его убежищем, где он ориентировался совершенно свободно и откуда уходил весьма неохотно. Его увлекала бесконечность Библиотеки, но в то же время его мозг каталогизировал ее. Здесь – Античность, там – восточные цивилизации, тут – марксизм, в той стороне – теории современного экономического роста. Усматривая связи между разными и, казалось бы, далекими углами Библиотеки, можно было строить теории и делать выводы. Не на основе, точнее, не только на основе эмпирических данных и формул, но и на прочной почве самых разнообразных и неожиданных знаний о человеческой истории и человеческом поведении.

Так – на бесконечной Библиотеке – построен фундамент главной книги, opus magnum, которую Егор писал в голове много лет, пересказывал друзьям за стаканом виски, надиктовывал своим сотрудникам. Она и называется так, что бесконечность присутствует где-то рядом: «Долгое время».

Повествование Гайдара свободно скользит по Библиотеке, по гигантскому массиву информации из экономической, социальной, политической истории. Переплетаются и сопоставляются примеры из разных периодов истории и разных отраслей, подкрепленные теоретическими выводами из книг начала XX века и свежей научной литературы, ксероксы которой только что принесли из ИНИОНа. Мозг Гайдара – фабрика по производству пространственно-временных связок. Если связок слишком много, часть из них уходит в сноски – длинные, иногда занимающие больше половины страницы, но столь же занимательные, как и основной текст.

Свою личную среду обитания Гайдар тоже превращал в библиотеку. Летом 1985-го Сергей Васильев навестил Егора в его квартире в Строгино: «Семья была на даче, мы общались практически целый день, ходили купаться на пляж напротив Серебряного бора. Меня поразил кабинет Егора, по периметру застроенный книжными стеллажами – эта конструкция была повторена потом во всех его домах». В частности, в доме в Крылатском, куда переехала библиотека из квартиры на Мясницкой, фактически – библиотека, принадлежавшая (как и сама квартира номер 75 на Мясницкой, 21, бывшая столовая Вхутемаса) мужу бабушки Лии Лазаревны Самсону Вольфовичу Глязеру, известному тренеру по фигурному катанию и автору шарад, книг для детей, популяризатору спорта. Его книга «Ларчик с играми» была издана в издательстве «Детская литература» в 1975-м тиражом 100 тысяч экземпляров и была невероятно популярна.

В этой же логике построен и кабинет Гайдара в Институте экономической политики – 7 тысяч единиц хранения (по свидетельству его помощника Елены Мозговой), книги и ксероксы из библиотек, в основном из ИНИОНа. Когда Егора уламывали сделать ремонт в институтском кабинете, он активно сопротивлялся, согласившись лишь на радикальную переделку книжных шкафов – книги и ксероксы не помещались на старых полках.

Такой же интерьер – в его кабинете на даче в Дунино. Хотя в принципе весь первый этаж дунинского убежища приспособлен для работы – здесь Гайдар раскладывал свои наброски, записи и ксероксы книг. Здесь он ходил из комнаты в комнату, размышляя. Писал, иногда стоя за классической конторкой.

Гайдар окружен книгами по периметру, это – его крепость.

«Книжное знание» – сколько презрения в этом словосочетании. Но некнижного знания не бывает – реальность переплавляется в книгу, и тогда появляется возможность ее изучать. Гайдар занимался анализом реальности, причем еще студентом, специализируясь по кафедре экономики промышленности: он наблюдал за экспериментами в системе Минэлектротехпрома и изучал живьем работу предприятий. Трогал руками производство, из этого рождались статьи, книги – и знания. Для себя и для других.

Эти первые книги были по-социалистически сдержанными и по-научному сухими. Статьи второй половины 1980-х были прагматически-критическими – как само время. Книги 1990-х были первыми подступами к большим полотнам 2000-х, где было написано о главном – крахе империи и экономической истории, вторгающейся в сегодняшний день.

Гайдар был из одного из последних поколений экономистов, которые знали Маркса, включая прежде всего его «Капитал», едва ли не наизусть. «Капитал» – затертые тома студенческих лет, знаменитый бледно-серый трехтомник 1970–1974 годов издания, с самым зачитанным первым томом – стоял (и стоит) на полке в том самом рабочем кабинете Гайдара в Институте экономической политики в Газетном переулке. Газетный – очень подходящее название для структуры, созданной Гайдаром: он никогда не был чистым «академиком», его «академия» была близка публицистике и действию. В газеты и журналы он писал именно для того, чтобы сподвигнуть кого-то к действию. Записки и речи для верхних людей – чтобы они, руководители страны, действовали. В библиотеке Гайдара в Институте «Капитал» стоит рядом с «Анти-Дюрингом» Энгельса, несколькими работами Михаила Туган-Барановского в дореволюционных изданиях и современной литературой о марксизме.

Собственно, с «Капитала» началась научная карьера Егора. Точнее, с задиристого спора о Марксе с преподавателем, который вел спецсеминар по проблемам хозрасчетной деятельности предприятий. Молодой доцент Виталий Кошкин увидел поднятую руку. Круглолицый юноша вежливо, но твердо заявил, что преподаватель неправильно трактует положение Маркса о соединении науки с производством. Кошкин предложил второкурснику Гайдару встретиться неделю спустя на том же семинаре и сверить точность цитат и мыслей. Доцент прибежал домой сильно обеспокоенный – не хватало еще опозориться перед студентами. Открыл «Капитал», нашел цитату – выдохнул: все правильно. Спустя неделю Гайдар признал свою ошибку, но, исписывая доску формулами, стал доказывать, что «Маркс был не прав».

Кошкин пригласил Гайдара в студенческий кружок, а затем предложил писать курсовую по кафедре экономики промышленности. Именно по этой кафедре Егор и специализировался, а потом писал и дипломную работу.

Стандартная претензия к экономистам гайдаровского призыва состоит в том, что они не знали реального устройства экономики, того, что называется «практикой». Все обстоит с точностью до наоборот: именно практикой – на основе эмпирического анализа и оценки данных предприятий – лидеры команды реформаторов и занимались. Сергей Васильев, например, со студенческих лет в Ленинградском финансово-экономическом институте работал в институтской научно-исследовательской лаборатории, а затем возглавлял большую «взрослую» лабораторию региональных исследований, размером с НИИ, где выполнялись практические хоздоговорные работы (так называемая Проблемная лаборатория). Точно так же строилась биография Анатолия Чубайса, чьей специальностью в Ленинградском инженерно-экономическом институте была организация машиностроительного производства (а трудился он на кафедре экономики исследований и разработок). Гайдар же изучал реальную работу и реальное устройство организаций и предприятий, входивших в Министерство электротехнической промышленности, еще студентом принимал участие в хоздоговорных работах и со своим научным руководителем Кошкиным объездил пол-Союза.

Уже на третьем курсе Гайдар выиграл конкурс студенческих работ, диплом защитил по оценочным показателям хозрасчетных механизмов работы предприятий, затем, поступив в аспирантуру экономфака, за год (вместо положенных трех) написал диссертацию примерно по той же тематике. И в 1980 году, как раз тогда, когда диссертация под названием «Оценочные показатели в механизме хозяйственного расчета производственных объединений (предприятий)» была защищена, вышла первая большая книга Егора, написанная в соавторстве с В. Кошкиным и Ф. Ковалевым. Большинство расчетов делал Гайдар.

Среди прочего в книге можно было между строк прочитать о причинах провалов некоторых опытов косыгинской реформы. Точнее, даже провалов успехов – нераспространения результатов смелых экспериментов на всю страну. Или формального, то есть фиктивного, с обратным эффектом, распространения. Например, так называемого щекинского метода, в соответствии с которым на Щекинском химкомбинате с 1967 года был установлен стабильный фонд заработной платы, а экономия, полученная благодаря росту производительности труда и высвобождению части персонала, могла использоваться на повышение заработков оставшихся работников. Уж слишком «рыночной» была эта мера, которая неизбежным образом рассыпалась от соприкосновения с советской самовоспроизводящейся реальностью. Газета «Правда» в 1982 году констатировала: «Щекинцы, имея лучшие в отрасли производственные показатели, оказались в крайне затруднительном финансовом положении. Достигнутая к концу года экономия фонда зарплаты сокращала „базу“ для нового плана, и фонд на каждый последующий год оказывался урезанным. Это привело к тому, что при введении в 1975 г. новых окладов и тарифных ставок комбинат был вынужден из-за недостатка средств отменить 1700 работникам положенные надбавки и доплаты».

Даже в это самое глухое застойное время и в главных газетах, и в узкопрофессиональной книге можно было иногда привести вопиющие примеры того, как в реальности устроена советская экономика. Вот характерный и впечатляющий фрагмент из статьи Гайдара: «В условиях дефицитности продукции производители способны навязать потребителям более дорогую продукцию еще на стадии заключения договоров о поставках. Так, Харьковский электроаппаратный завод снял с производства выключатели и предложил Гомельскому, Липецкому и Ереванскому станкозаводам заключить договор на новые, более тяжелые и дорогие выключатели, оснащенные дополнительными, ненужными данным заводам деталями. Станкозаводы, чтобы не остаться без комплектующих изделий, вынуждены были заключить договор, хотя им было невыгодно – ведь после удорожания выключателя цена на станки не пересматривалась. В результате станкозаводы при получении новых выключателей вынуждены их разбирать, лишние части выбрасывать, а необходимые детали ставить на станки».

Егор пытался разобрать механизм работы предприятий до последней шестерни – на основе живых исследований, теоретических знаний, математических расчетов – и найти слабые звенья, чтобы понять причины торможения и неэффективности.

То, чем занимался Гайдар в первые годы своего становления – детальным изучением функционирования социалистических предприятий и попытками понять, математически и практически, какие именно стимулы могли бы их заставить работать сколько-нибудь продуктивно, напоминало «игру в бисер» в придуманной Германом Гессе стране интеллектуалов Касталии. Эта «игра» оставалась самодостаточной, потому что выход из тупика, в том числе интеллектуального, лежал только через рынок.

В 1984 году в том же издательстве «Экономика» выйдет еще одна книга Гайдара и Кошкина все о том же – «Хозрасчет и развитие хозяйственной самостоятельности предприятий». Но там уже можно будет найти следы совместных штудий ленинградцев и москвичей, выходивших на новый виток понимания проблем реформирования социализма, – сравнительный анализ советской и передовых для того времени югославских, чехословацких, венгерских, польских практик. А также цитаты из некоторых культовых для молодых экономистов сочинений, разрешенных к чтению по недосмотру властей: венгерского экономиста Яноша Корнаи и венгерского же журнала на английском языке Acta oeconomica, ставшего самым важным чтением в продвинутой экономической среде и в Ленинграде, и в Москве.

Здесь потребуются некоторые пояснения. Эпоха была, возможно, самой мрачной в развитии постсталинского Советского Союза. Этап тоскливой безысходности и в то же время излучения реликтового страха – Сталина не было, страх оставался. Как писал классик советской литературы Вениамин Каверин в своих мемуарах, «это был прочно устоявшийся страх, как бы гордившийся своей стабильностью, сжимавший в своей огромной лапе любую новую мысль, любую, даже робкую, попытку что-либо изменить. Это был страх, останавливающий руку писателя, кисть художника, открытие изобретателя, предложение экономиста». Страх, усугубленный танками в Праге в 1968-м, и безысходность, усиленная вторжением в Афганистан в 1979-м.

Главное, что отличало молодых людей, которые потом войдут в команду Гайдара и Чубайса, от экономистов-практиков советской формации и инженеров, – это попытка преодолеть страх. И первым шагом к этому было самообразование. Поиски альтернативного, неортодоксального знания.

Из библиотек они уходили последними, ближе к десяти вечера. А вот чего им не хватало в аспирантские годы конца 1970-х – так это единомышленников, с которыми можно было бы обмениваться информацией и книгами и дискутировать о действительно важных вещах, не теряя время на фасадные обсуждения материалов очередного съезда.

Можно назвать этот период временем интеллектуальной изоляции, хотя удивительным образом и москвич Гайдар, и его будущие ленинградские друзья, еще не зная друг о друге, нащупывали одну и ту же колею. Многие читали Мансура Олсона и, в частности, его классическую работу «Логика коллективных действий». Но главное – знакомились в английском переводе с «Антиравновесием» (1971) и «Экономикой дефицита» (1980) Яноша Корнаи. Собственно, ключевая мысль Корнаи – не только в этих работах – состояла в том, что экономика дефицита органически присуща социализму и избавиться от нее в рамках социалистической системы нельзя. Можно только перейти к экономике избытка, которая, в свою очередь, органически присуща капитализму. О том, как происходило это знакомство с анализом сути и содержания дефицитной и внутренне неравновесной советской экономики, рассказал Сергей Васильев – на своем примере: «Фамилия Корнаи нам была хорошо известна, в институте мы проходили так называемый метод Корнаи – Липтака, позволявший находить оптимальные решения в задачах линейного программирования с большой размерностью. Тут, однако, выяснилось, что Корнаи не только сильный экономист-математик, но и крупный специалист в экономической теории… я загорелся идеей найти саму книгу («Антиравновесие». – А. К.). Нашел ее через полгода (в 1979 году. – А. К.) в библиотеке Ленинградского отделения ЦЭМИ и прочел залпом… А „Экономику дефицита“ впервые увидел в ксерокопии на руках у Сергея Коковкина весной 1982 года, когда я в числе большой группы финэковских (из ленинградского Финансово-экономического института. – А. К.) молодых экономистов участвовал в семинаре в Академгородке». Вячеслав Широнин, коллега Гайдара по лаборатории в Институте системных исследований, вспоминал, что впервые прочитал Корнаи в ксерокопированном виде в 1982-м, Олег Ананьин, основной соавтор Егора по статьям начала-середины 1980-х, ознакомился с основными трудами венгра существенно раньше, в чешском переводе с венгерского.

У венгерского профессора был странный, какой-то полуофициальный статус – например, до определенного момента ему было запрещено преподавать, однако научной работой он мог заниматься. Корнаи, изгнанного из Академии наук Венгрии, вернул в академические структуры лично генеральный секретарь Венгерской социалистической рабочей партии товарищ Янош Кадар. Будучи неортодоксальным экономистом, к тому же открытым немарксистом, Корнаи после 1956-го публично против властей не выступал, потому что считал важным для себя сохранить возможность заниматься экономическими исследованиями. И с конца 1960-х работал в Стэнфорде, Принстоне, Стокгольме, а затем и в Гарварде, но неизменно при этом возвращался в Венгрию.

Для него это было важно. Как писал британский экономист Роберт Скидельски, «если бы Корнаи последовал за 250 тысячами венгерских эмигрантов, он был бы отрезан от предмета своих исследований». Было и нечто очень личное, удерживавшее Корнаи на родине. «Мы – венгры», – говорил его отец, когда не отпустил старшего брата Яноша в эмиграцию в Британию во время оккупации Венгрии. Брат был убит нацистами, сам Корнаи-старший отправлен в Аушвиц. А Янош Корнаи оказался одним из тех венгерских евреев, кто был спасен Раулем Валленбергом. Для скрывавшегося от нацистов в иезуитском монастыре еврейского юноши вступление в коммунистическую партию после войны было абсолютно естественным.

Но уже в начале 1950-х Янош расстался с коммунистическими иллюзиями. За месяц до событий 1956 года Корнаи опубликовал свою диссертацию с очень точным, как и все его ключевые книги, названием – «Сверхцентрализация в экономическом управлении». Молодой экономист пришел к выводу о том, что дефекты социалистического хозяйствования – системные, единственный настоящий стимул в этой сверхцентрализованной структуре – насилие. В преддверии революции такой вывод выглядел попавшим в точку в нужное время в нужном месте.

Для погружения в экономику молодой журналист, не имевший экономического и математического образования, выбрал нейтральный язык математики. Корнаи был очарован красотой математической экономики и особенно моделью Василия Леонтьева «затраты – выпуск», специалистом по которой была его будущая жена Жужа. Без «затрат – выпуска» Янош не обрел бы личное счастье.

Соавтором Корнаи стал Тамаш Липтак. Сам Корнаи описывал его как этакого Дон Кихота, гениального математика, слегка не от мира сего, что, впрочем, оборачивалось для Липтака вполне земными последствиями – после событий 1956 года он дважды арестовывался. В западных академических изданиях стали появляться статьи двух венгров – один был только что выпущен из тюрьмы, другой – изгнан из Академии.

Как и большинство экономистов-математиков, соавторы искали священный Грааль – оптимальную модель функционирования социалистической экономики. Это была все та же игра в бисер. Возникала, по выражению венгерского экономиста Ласло Антала, «иллюзия регулирования». Впоследствии Корнаи говорил о том, что механическое использование математических моделей «наносит серьезный ущерб нашей дисциплине», то есть экономике. Модели не отражали реального состояния экономической системы, данные были недостоверными, равновесия никак не удавалось достичь. «В условиях экономики дефицита, – писал Корнаи в книге, подытоживавшей его научный опыт, «Размышления о капитализме» (2011), – незадачливые покупатели покупают не то, что хотели изначально, не тогда и не там, где планировали… приходится довольствоваться покупкой с горьким сознанием того, что любые последующие попытки могут закончиться еще хуже. Этот момент можно назвать точкой покоя, или состоянием равновесия». Но ведь не такое равновесие нужно потребителю.

С 1960-х годов Корнаи пришел к выводу о том, что есть более совершенная система институтов и, главное, стимулов – рынок, гораздо более эффективно заменяющий безуспешно пытающегося учесть все входящие данные плановика, утонувшего в равновесных моделях. Даже если имя этого плановика Василий Леонтьев. Капитализм, писал Корнаи, «получает мощнейший толчок благодаря комбинации децентрализованной информации и децентрализованных стимулов».

«Экономику дефицита», увидевшую свет в 1980-м, в СССР журнал ЦК КПСС «Диалог» решится печатать фрагментами только на рубеже 1989–1990 годов, когда с социализмом уже все было ясно. И становилось все яснее с каждым месяцем, когда экономика дефицита являла себя во всей сомнительной красе, да еще в сочетании с инфляцией, переходящей из латентной в открытую форму.

Ключевая мысль Корнаи состояла в том, что экономика дефицита органически присуща социализму и избавиться от нее в рамках социалистической системы, в отсутствие частной собственности и децентрализованных стимулов, нельзя. Можно только перейти к экономике избытка, которая, в свою очередь, органически присуща капитализму. «Экономику избытка… я бы мог назвать экономикой избыточного предложения, точно так же как экономику дефицита мы могли бы окрестить экономикой избыточного или чрезмерного спроса», – писал Корнаи. Напоминает формулу одного из персонажей гайдаевской «Кавказской пленницы»: «Есть желание – нет возможности!»

Корнаи ввел понятие «мягких бюджетных ограничений», описывающее спасение при социализме «фирм», даже тех, которые неэффективны. В результате неэффективными становятся почти все. Однако этот феномен проявляет себя и при капитализме, особенно если этот капитализм государственный: «При наличии шансов на помощь со стороны государства, в случае банкротства и кредитодатель, и инвестор склонны вести себя легкомысленно. В условиях классического капитализма тормозом для стремления к расширению служит жесткость бюджетных ограничений. Когда, при нынешнем капитализме, эти ограничения смягчаются, капиталистические предприятия начинают участвовать в рискованных инвестиционных проектах с тем же энтузиазмом, с каким это делали руководители при социализме». Вполне узнаваемая картина!

В работе 1989 года «Путь к свободной экономике» Корнаи отмечал, что бессмысленно ждать от государственного предприятия поведения, которое свойственно частному. Это были иллюзии косыгинской, а затем горбачевской реформы предприятий, но в том числе и венгерских преобразований 1968 года. Государственный производственный сектор – часть государственной бюрократии, настаивал Корнаи, и предупреждал, что директор и собственник – это разные функции: «Руководитель не имеет права продавать предприятие». Это предупреждение по поводу краснодиректорской, или стихийной, приватизации в полной мере и учли реформаторы, когда в 1992-м началось противостояние с мощнейшим краснодиректорским лобби.

…Кто бы мог подумать, что уже в 1988 году во время стажировки в Венгрии Чубайс лично познакомится с Корнаи, но еще раньше, в период работы над анализом опыта восточноевропейских реформ, с классиком встретится Гайдар. Сам Янош Корнаи вспоминал об этом так: «Хорошо помню нашу первую личную встречу, задолго до краха советской империи. Он пришел ко мне в гостиницу, где я остановился в качестве участника международной конференции. В начале разговора Гайдар дал мне понять, что в гостинице не стоит обсуждать серьезные вопросы, – он явно опасался прослушки. Прогуливаясь по парку, мы беседовали – очень искренне – о перспективах социализма. Он хорошо знал мои работы и не раз отмечал, что они существенно повлияли на его образ мыслей».

Библиотеки, прежде всего они, способствовали быстрому взрослению. Диссертацию Гайдар написал слишком быстро. (Та же история – поразительное совпадение – произошла с Васильевым, который сначала написал диссертацию о региональной экономике, а потом – книгу о югославской экономической системе, которую хорошо знал, и все это в течение нескольких месяцев; что характерно, и Егор, и Сергей владели сербскохорватским и изучали опыт югославских реформ.) Защитился в 1980-м, окончив аспирантуру ровно за два года. Звание кандидата наук формально было присвоено в 1981 году, когда Гайдар уже работал младшим научным сотрудником в НИИ системных исследований.

Студенческое желание быть «умным евреем при губернаторе» сменилось чем-то большим. Это нечто большее не было еще оформлено в осознание 24-летним человеком обязательности участия в практической реализации реформ, тем более что условий для этого не было. Но интерес Гайдара переключился с «игры в бисер» на изучение опыта преобразований в странах восточного блока.

Гайдар до распределения после аспирантуры на работу оставался один, без единомышленников. И пробивался в изучении устройства советской экономики и путей ее коррекции в одиночку. Схожую эволюцию переживали ленинградцы. Им, правда, было сложнее по причине большей идеологической зажатости Северной столицы по сравнению с Москвой и дефицита источников самообразования. Зато они действовали не в одиночку.

Началось все осенью 1979 года. Двадцатичетырехлетний аспирант Инженерно-экономического института и член партии Анатолий Чубайс руководил погрузкой и разгрузкой картофеля в совхозе «Бор». Собственно, он всегда и всем руководил внутри института, был вечно занят, метался между библиотекой и выполнением различных работ. 7 октября, в жуткую погоду, в день брежневской Конституции, принятой двумя годами ранее, три молодых человека отвлеклись от сельскохозяйственных занятий и занялись привычным делом – стали обсуждать советскую экономику.

Юрий Ярмагаев, выпускник матмеха ЛГУ, горячий молодой человек в очках, отличавшийся радикальными антикоммунистическими взглядами, отказывался принимать на веру постулаты советской политэкономии и требовал не «гуманитарных», а логически-математических доказательств правоты единственно верного учения. Глазков, выпускник экономфака ЛГУ, был человеком, который все вокруг пытался анализировать и подвергать сомнению и потому как минимум скептически относился к экономическим начинаниям советской власти. В то время он уже всерьез заинтересовался психологией и подумывал о смене профессии, что и произойдет, но намного позже, чем он сам рассчитывал. Чубайс затеял спор о плюсах и минусах постановления ЦК и Совмина Союза № 695 «Об улучшении планирования и усиления воздействия хозяйственного механизма на повышение эффективности производства и качества работы». Постановление не столько развивало, сколько корректировало некоторые из начинаний захлебнувшейся косыгинской реформы 1965 года и представляло собой опись весьма осторожных мер, следствием которых должна была стать чуть большая самостоятельность предприятий. «Центральная идея и определенное нововведение, пожалуй, состояли в том, чтобы завязать экономические стимулы не вообще на выполнение плана по валовым показателям, а на „конечные результаты“. Можно сказать, что под „конечными результатами“ понималось удовлетворение спроса», – писал Евгений Ясин об этом постановлении в книге «Российская экономика».

В этом документе, который, кстати говоря, Гайдар анализировал в своей первой совместной книге с Кошкиным и в диссертации, в качестве основных показателей эффективности производства были указаны индикаторы производительности труда и продукция высшей категории качества.

Словосочетание «хозяйственный механизм», использованное в постановлении, не было случайным. Советский идеологический вокабуляр был сложной системой псевдонимов и скрытых смыслов. Например, «финансовая несбалансированность» – это ведь инфляция, как рассказывал сам Гайдар. Не то чтобы «хозяйственный механизм» предполагал какие-то рыночные начала, но, как выяснялось через «второй клик», по определению Гайдара и Кошкина, – это «система связей между обществом в лице государства и звеньями социалистического производства… по поводу выбора конкретных целей производства и реализации принятых решений». Ах, этот язык позднего марксизма-ленинизма: речь здесь шла о возможности внедрения государством рыночных, точнее, квазирыночных стимулов. Но именно потому, что стимулы эти были псевдорыночными, они и не работали. И не могли заработать.

Коллеги убеждали Чубайса, что предложенные властью механизмы работать не будут. «Докажи!» – запальчиво спорил будущий реформатор. Рациональных доказательств у Глазкова и Ярмагаева не было, хотя Григорий Юрьевич чувствовал, что Чубайс и сам понимал правоту новых друзей. Единственный аргумент, который мог привести Глазков, носил скорее метафорический характер: «Пружины в нем нет». И это было чистой правдой, потому что в логике плановых показателей, доводимых до предприятий по производству, труду и социальному развитию, материально-техническому снабжению, никакая реформа невозможна в принципе. Для реальных преобразований нужна была совершенно иная система координат.

Молодые экономисты, конечно, знали о том, что c 1972 года лучшие экономические, математические (преимущественно из Центрального экономико-математического института, ЦЭМИ) и технические умы страны участвовали в подготовке первой Комплексной программы научно-технического прогресса (КП НТП). Глава ЦЭМИ академик Николай Федоренко, экономисты Александр Анчишкин, Юрий Яременко, Николай Петраков, Станислав Шаталин, Борис Ракитский, Евгений Ясин и еще 270 специалистов работали над решением народно-хозяйственных проблем и пытались построить научно-технические прогнозы. Работу возглавлял вице-президент АН СССР Владимир Котельников, за подготовкой присматривал лично президент Академии Мстислав Келдыш. Тогдашний сотрудник ЦЭМИ Леонид Лопатников вспоминал: «Решающим доводом против включения того или иного радикального предложения в текст зачастую было пресловутое „наверху не поймут!“. Так и писали, сами себя держа за руку».

Семнадцать томов программы, не считая сводного, были готовы к весне 1973 года, прошли обсуждение на совещании у Косыгина. В 1974-м Госплан принял постановление об учете материалов программы в подготовке плана десятой пятилетки. И все… На этом игра в модернизацию экономики была закончена. Пар ушел в свисток.

Аналогичные тома программы готовились тогда к каждой пятилетке, что не влияло на реальное положение дел. В 1983 году появился новый вариант КП НТП на 1986–2005 годы – несмотря на резко критический, а иногда алармистский тон текста, мало кто думал, что экономика и страна развалятся уже через несколько лет.

В авторах значилась бесконечно тавтологичная трехэтажная конструкция: Проблемная комиссия «Основные проблемы развития народного хозяйства СССР» Научного совета по проблемам научно-технического и социально-экономического прогнозирования при Президиуме АН СССР и ГКНТ (председатели – Вадим Кириченко, директор НИЭИ (Научно-исследовательский экономический институт) Госплана, Юрий Яременко и Эдуард Баранов, в то время заместители директора ЦЭМИ). Среди разработчиков «Проблемного раздела» числились три представителя будущего правительства реформ – Андрей Нечаев, Владимир Лопухин, Александр Шохин.

В текстах, сгружавшихся в гигантский свод Комплексной программы, уже использовались выражения «реально осуществимый вариант» (по сравнению с «нормативным», а это означало признание нереализуемости планов), «несбалансированность между платежеспособным спросом и ресурсами товарного предложения», «неблагоприятные тенденции, обусловленные ограниченными возможностями экстенсивного роста», «малоэффективные затраты и потери», «замедление инвестиционной деятельности», «энергетическая расточительность», «материально-финансовая несбалансированность», «дефицитность всех видов народно-хозяйственных ресурсов». Констатировалась среди прочего (не зря КП НТП шла под грифом «для служебного пользования») и проблема денежного навеса – денег, не обеспеченных товарами: «Излишняя величина обращающихся платежных средств на конец 1980 г. составляет, по нашей оценке, не менее 120 млрд рублей. В то же время перенасыщение народного хозяйства платежными средствами сопровождалось созданием (на ту же дату) излишних запасов товарно-материальных ценностей не менее чем на 40–45 млрд рублей и неоправданных заделов незавершенного строительства в размере не менее 30–40 млрд рублей».

Кто бы знал тогда, что устранять этот денежный навес придется именно Гайдару.

«Бронепоезд» советской экономики, имитируя движение и страшно скрежеща, так и продолжал стоять «на запасном пути». Тогда еще далеко не все авторы программы догадывались, что они перепутали причины и следствия. Справедливо думали, что источник роста – НТП. Но ошибались в том, что научно-технический прогресс можно спланировать. И совершенно не учли, что НТП – прямое следствие развития открытой рыночной экономики, основанной на частной собственности.

Предпоследним заметным приступом реформаторства в доперестроечные годы как раз и стало то самое постановление 1979-го «Об улучшении планирования…». Как вспоминал Евгений Ясин, сначала хотели проводить пленум в духе 1965 года. Важную роль в подготовке этой попытки «рывка» играл зампред Совмина СССР, председатель Госплана РСФСР, а затем и СССР Владимир Новиков, который на волне реформ 1965 года стал заместителем главы правительства и проработал с Алексеем Косыгиным до его отставки. У него в аппарате работал Моисей Уринсон, отец будущего министра экономики Якова Уринсона.

Вот что говорил Яков Уринсон: «Готовился тогда знаменитый пленум ЦК КПСС по производительности труда и научно-техническому прогрессу, поскольку всем было ясно, что в науке и технике мы уж точно отстаем. Мы умеем сделать лучшую в мире ракету, или лучший в мире танк, или подводную лодку, но массовую продукцию на базе НТП производить не можем. Поэтому сначала Новиков и Кириллин, а потом вместе с ними Байбаков, Гвишиани и другие попытались под лозунгом научно-технического прогресса вернуться к косыгинским реформам».

А вот чего не знали молодые ленинградские экономисты, так это того, что Комиссия зампреда Совмина Союза и председателя Государственного комитета по науке и технике (ГКНТ – это ведомство вскоре еще раз появится в нашем повествовании) Владимира Кириллина готовила доклад о состоянии советской экономики и возможных мерах по исправлению не самой блестящей ситуации. В июне 1979 года, за четыре месяца до встречи трех парней на картошке в совхозе «Бор», руководству страны был представлен отчет «О комплексных мероприятиях по повышению эффективности народного хозяйства, дальнейшему улучшению планирования и ускорению научно-технического прогресса».

Вот некоторые констатации доклада. «Трудно найти такую товарную группу, на товары которой спрос удовлетворялся бы полностью». «По ориентировочным оценкам, в 1970 г. 20 %, а в 1978 г. – уже 53 % прироста сбережений образовалось в результате неудовлетворенного спроса». В 1978 году телефонов в СССР было в 10 раз меньше, чем в США, компьютеров – в 100 раз меньше, в 5 % городов и 15 % поселков не было водопровода, в 30 % городов и 60 % поселков – канализации. «Неудовлетворенный спрос, порождая такие негативные явления, как… чрезмерное потребление спиртных напитков, развращает людей и наносит обществу не только экономический, но и громадный моральный ущерб». Показатели смертности растут. В 1971 году, в частности, младенческая смертность составляла 22,9 на 1000 родившихся; в 1975-м – 26,3; в 1976-м – 31,4. Это в 1,5–3 раза выше, чем аналогичный показатель в развитых странах.

Для реализации реформ не хватило политической воли. Сам доклад комиссии засекретили, а зампреду Совмина СССР, академику, видному теплофизику Владимиру Кириллину он стоил правительственной карьеры. Хотя считается, что Кириллин сам подал заявление об уходе с поста вице-премьера – уникальный в советской практике случай. В результате все ограничилось постановлением, которое по большому счету уже ничего не могло изменить в самой плановой и математически обсчитанной экономике в мире.

Советская экономика выглядела как персонаж большого театра абсурда: из «Плана статистических работ ЦСУ СССР на 1981 год» (и это лишь один пример): «11 раздел. План работы по отделу статистической информации… п. 4. Подготовка сообщений о досрочном выполнении плана. Срок предоставления – декабрь».

Владимир Мау по поводу приступов реформаторства 1979 и 1983–1984 годов писал: «В любом случае ни одна из проводившихся или обсуждавшихся реформ не предполагала изменения формы собственности. Это, кстати, был удивительный ментальный феномен, характерный для сознания наших экономистов (я помню это по себе). Тогда казалось, что либерализация экономических отношений без затрагивания вопроса собственности может дать существенный эффект. Сейчас это понять совершенно невозможно».

Наверное, такая позиция экономистов, даже самых радикально мыслящих, была в то время интуитивно связана с тем, что именно изменения отношений собственности стали бы приговором советской власти. И потому все усилия молодых интеллектуалов были направлены на то, чтобы придумать способы «совершенствования хозяйственного механизма». Они хотели не уничтожения всего советского, а экономических реформ внутри системы. Тогда еще сохранялись иллюзии, что экономические реформы и советская власть, изменения в экономическом каркасе СССР и империя совместимы.

Дальнейшие поиски способов оценки системы и методов ее улучшения естественным образом привели ленинградцев Чубайса, Ярмагаева и Глазкова к созданию маленького кружка экономистов. Коллеги написали совместную статью, которая уже в 1982 году была издана в бледно-сером межвузовском сборнике научных трудов. Он назывался зубодробительно скучно, как все подобного рода брошюры (в научном фольклоре их прозвали «братской могилой»): «Совершенствование управления научно-техническим прогрессом в производстве». В статье Ярмагаева, Глазкова и Чубайса утверждалось, что «необходимым условием действительного улучшения работы предприятий в условиях НТП и, в частности, увеличения объемов выпуска до уровня реальных возможностей является повышение гибкости и снижение степени директивности централизованного планирования». Основным критерием «оценки конечного результата деятельности предприятия», по мнению авторов, мог служить «лишь один показатель» – прибыль. «Другим важным элементом хозяйственного механизма… выступает система ценообразования, совершенствование которой должно осуществляться в направлении повышения гибкости и обоснованности цен».

Ничего оригинального в статье не содержалось, если не учитывать того, что в Питере цензура была гораздо более суровой, чем в Москве. А тезисы, которые казались естественными в 1960-х годах, за 1970-е были или забыты, или превратились в крамольные, потому что это было время подавления в экономической науке «товарников», пытавшихся реабилитировать закон стоимости при социализме.

Масштаб свободы высказывания в первые годы после начала косыгинской реформы далеко превосходил скромные возможности подцензурных экономистов 1970–1980-х. Александр Бирман, сторонник хозрасчета и новых методов стимулирования предприятий, популяризовывал логику косыгинской реформы в «Новом мире» Александра Твардовского. Тогда еще можно было писать, как это делал Бирман, о том, что «проверка действительной потребности каждого изделия» возможна лишь «путем его реализации, т. е. превращения товара в деньги». Или задаваться вопросом: «Может быть, взаимоотношения между планом и рынком подобны отношениям между конструктором и технологом: первый решает, что делать, а второй – как». Или предполагать, что в «2000 г. ни один вид средств производства не будет непосредственно распределяться центральными плановыми органами». А ведь Бирман как в воду глядел… Но поди издай в Ленинграде начала 1980-х то, что «Новый мир» печатал в 1965–1967 годах.

Удивительным образом статья участников тайного кружка питерских экономистов увидела свет на совершенно легальной основе, пройдя все традиционные стадии проверок содержания на идеологическую вшивость. А поскольку коллегам трудно было встречаться в ситуации, когда все жили в ужасных условиях питерских коммунальных квартир, ассистент кафедры ЛИЭИ Чубайс начал добиваться возможности проведения официальных семинаров.

…Последняя статья классика экономической публицистики Александра Бирмана увидела свет в августовском номере питерского журнала «Звезда» за 1981 год. Называлась она «Восьмидесятые годы». В ней уже не было драйва текстов 1960-х, но за каждым достижением социалистической экономики Бирман предлагал видеть второй слой, за каждой всепобеждающей цифрой – качественную проблему.

Этими проблемами и предстояло заняться экономистам тех самых 1980-х.

А в это время… В это время Гайдар дописывал диссертацию. И книгу на основе диссертации в соавторстве с Виталием Кошкиным и Федором Ковалевым – «Оценочные показатели в системе хозрасчета предприятий», уже переключаясь на тему, которая кажется ему более важной: как работают те самые «хозяйственные механизмы» в странах восточного блока.

Сравнение механики социалистической экономики в разных странах – это и есть поиски образцов реформ. С попытками понять, могло бы это работать в Советском Союзе или нет. Опыт восточного блока в сочетании с продолжением разработки темы хозрасчета будет зафиксирован спустя четыре года в еще одной книге, написанной совместно с Виталием Кошкиным, – «Хозрасчет и развитие хозяйственной самостоятельности предприятий». По свидетельству Михаила Дмитриева, тогда эта работа казалась прорывной, хотя, разумеется, и не выходящей за рамки «совершенствования хозяйственного механизма» при социализме.

Бремя фамилии работало против Егора. Подозрения в том, что он везде идет «по блату» преследовали его во время защиты диссертации, написанной слишком быстро для стандартного, сильно растянутого аспирантского срока. Гайдар ответил на 40 вопросов, в том числе и заведующего кафедрой экономики промышленности МГУ Геворка Егиазаряна. Те же проблемы ему пришлось испытать при устройстве на работу. На кафедре экономики промышленности МГУ Егора не оставили, притом что некоторые НИИ начали охоту за талантливым кандидатом наук. Например, его очень хотел заманить к себе в НИИ материально-технического снабжения при Госснабе СССР бывший декан экономфака МГУ Михаил Солодков. Но интересы Гайдара лежали уже в другой сфере.

Проблематикой сравнительных исследований занимался созданный в 1976 году МНИИПУ – Международный научно-исследовательский институт проблем управления, совместный проект стран СЭВ. Именно туда пригласил Гайдара на работу профессор Валентин Терехов. Институт находился в сфере ответственности Госкомитета по науке и технике (ГКНТ), зампредом которого был зять Алексея Косыгина Джермен Гвишиани, он же занимал пост председателя совета МНИИПУ. В своих «ранних» мемуарах, «Днях поражений и побед», Гайдар писал: «Нужно формальное утверждение Государственного комитета по науке и технике. Если бы речь шла об Иванове или Сидорове – оно чистая формальность, младшие научные сотрудники – не главная проблема комитета. А тут Гайдар. Раз Гайдар – значит, по блату. Если по блату – то почему не как принято, не через начальство, без звонка по вертушке?..»

В общем, все закончилось тем, что Егор 23 декабря 1980 года был зачислен в штат родственной для МНИИПУ организации ВНИИСИ, Всесоюзного НИИ системных исследований, структуры двойного подчинения – тому же Госкомитету по науке и технике и Академии наук СССР. (Старшим научным сотрудником Гайдар стал осенью 1982-го, когда на полную проектную мощность заработала новая лаборатория, но об этом позже.)

Этот Институт тоже был создан в 1976-м, директором его был тот же Гвишиани, одним из ключевых сотрудников – член-корреспондент Академии наук, выходец из ЦЭМИ Станислав Шаталин. Среди знаковых ученых – лауреат Нобелевской премии по экономике Леонид Канторович. Замдиректора – специалист по проблемам управления Борис Мильнер, перешедший из Института США и Канады. Институт, понятное дело, занимался поисками священного Грааля, универсального средства спасения советской системы.

Оптимизация, совершенствование управления, математические методы – ну что еще могло перезапустить мотор социализма? Как говорил один из ключевых ученых ЦЭМИ Виктор Волконский, «даже в 70-е годы, когда экономические темпы стали регулярно снижаться, мы думали, как бы сделать машину более быстроходной, а не о том, что могут отвалиться колеса».

Жуткие советские аббревиатуры оказывались частью научно-исследовательского абсурда. Вот как можно было придумать, например, такое – ЦНИИТЭСТРОМ (Центральный институт научно-технической информации и экономики промышленности строительных материалов). Все было почти как в НИИЧАВО – Институте чародейства и волшебства из обожаемых Гайдаром братьев Стругацких, который концентрировался на поисках счастья с помощью работ в различных областях магии со своими отделами линейного счастья, смысла жизни, абсолютного знания, предсказаний и пророчеств («А чем вы занимаетесь?» – спросил я. «Как и вся наука, – сказал горбоносый. – Счастьем человеческим»)…

Со Стругацкими и их прозой у Гайдара были особые отношения, и не только потому, что в определенный момент Аркадий Стругацкий станет его тестем. Цитаты – весьма афористичные – из Стругацких (как и цитаты, например, из Ильфа и Петрова, а потом из Сергея Довлатова) были для круга интеллигентных молодых людей тех лет паролями в системе координат «свой – чужой». «В нашем поколении, – несколько категорично утверждал Егор, – свой – чужой в любой компании легко проверялось на том, понимает человек цитаты из Стругацких или не понимает. Если понимает, значит, он свой». Трудно сказать: в поколении интеллигентных юношей и девушек на 10 лет младше Гайдара Стругацких не особо читали – взаимными паролями были скорее цитаты из распространявшихся в самиздате Пастернака, Мандельштама, альманаха «Метрополь», «Зияющих высот» Александра Зиновьева… С учетом того, что сам– и тамиздат все-таки гораздо более активно проникали в СССР в 1970-х и 1980-х, для поколения, формировавшегося в конце 1960-х, Стругацкие действительно могли быть заменителями альтернативной литературы.

…Во ВНИИСИ решили искать рецепты чародейства и волшебства где поближе – изучить опыт курируемых Советским Союзом соседей из стран восточного блока. Гайдар занимался проблемами хозрасчета, а то, что происходило в экономических системах государств «народной демократии», неофициально можно было назвать «хозрасчетным социализмом». Его-то и должна была исследовать – с тем, чтобы, возможно, заимствовать опыт для реанимации постепенно деревеневшей экономики СССР, – специальная лаборатория, которую создавали во ВНИИСИ в 1980 году под руководством Вадима Павлюченко. Этот ученый придумал термин «крупномасштабная экономика» и в статье в газете «Правда» настаивал на «перестройке хозяйственного механизма» и плановом внедрении «экспериментально проверенных решений».

В Институте уже год работал пригодный для такого рода исследований специалист – автор диссертации по экономическим реформам в ЧССР в 1960-х годах Олег Ананьин. Вместе с Гайдаром, знавшим югославский опыт, они составили работоспособный тандем – два молодых экономиста, вежливых, чрезвычайно интеллигентных и не вызывавших раздражения у руководителей. Причем Ананьин, перешедший во ВНИИСИ из Института экономики, к моменту создания новой лаборатории, по его собственным словам, «понял, что куда-то не туда попал» – его лаборатория оргструктур, состоявшая из одного «щедровитянина», последователя философа-методолога Георгия Щедровицкого, и нескольких инженеров занималась чем-то совсем уж невнятным. А тут вдруг возникла возможность сосредоточиться на вполне конкретной сфере исследований.

Правда, Павлюченко уже в начале 1981-го рассорился с начальством – как в любом советском НИИ, здесь, в краснокирпичном здании на улице Кржижановского (потом Институт переехал на проспект 60-летия Октября, который вел к Профсоюзной улице, где, как в гетто, находились многочисленные институты АН СССР), все было сложно, с многоходовыми интригами и непростыми отношениями. И некоторое время, пока руководство определялось, что делать с экономическими исследованиями соцстран, два соавтора работали под Борисом Мильнером, в своего рода особом статусе.

Конкретных сфер исследований не было. Когда два подчиненных Мильнера спрашивали у своего куратора, над чем, собственно, нужно поработать, он не знал, что ответить. Были, конечно, отдельные поручения сверху. Например, когда в Польше образовалась «Солидарность» и у нее появилась экономическая программа, проанализировать ее поручили Олегу Ананьину, знавшему, помимо чешской, польскую экономику и польский язык. С секретным запечатанным пакетом, в котором содержался всего лишь анализ этого документа, он лично отправился в ЦК КПСС. Онемевший от изумления при виде пакета инструктор ЦК распечатывать его не стал, чтобы не нарушать режим секретности, а попросил рассказать на словах. Степень абсурда, иногда добровольного, в позднесоветской системе была чрезвычайно велика.

Эта неопределенность несколько тяготила Гайдара, и в то время он был несколько дезориентирован. Егора звал в ЦЭМИ в новую лабораторию легендарный, в том числе благодаря своему полудиссидентскому опыту, экономист – Борис Ракитский. В 1970 году он был бит за книгу 1968 года, причем сильно изуродованную по цензурным соображениям, – «Формы хозяйственного руководства предприятиями». Как и Геннадий Лисичкин за книгу «План и рынок», да и прочие «товарники», то есть «рыночники» – от идеологов косыгинской реформы Евсея Либермана и Александра Бирмана до Николая Петракова, впоследствии замдиректора ЦЭМИ и помощника Горбачева. (Гайдар вспоминал об атмосфере научных семинаров Петракова в ЦЭМИ: «…появилось ощущение, что вот-вот собравшихся потащат в кутузку».) «Избиению» Ракитского предшествовала и, судя по всему, способствовала положительная рецензия на его книгу в 1969 году в «Новом мире» Александра Твардовского. Как могли простить ученому-экономисту, например, такие слова о косыгинской реформе: «С расширением хозяйственной самостоятельности предприятий прежние методы руководства ими со стороны министерств и главков становятся совершенно непригодными… все более отчетливым становится размежевание между поборниками серьезных, последовательных перемен в механизме функционирования нашего хозяйства и сторонниками чисто внешних, частичных изменений, не затрагивающих по существу дореформенной системы хозяйственного руководства. Последние, как правило, только на словах выступают за реформу».

В это время новую лабораторию по изучению опыта соцстран решили создать на базе сэвовского МНИИПУ. Однако в какой-то момент Гвишиани, вероятно несколько запутавшийся в собственных многочисленных должностях, задался вопросом – а почему бы не сформировать под эту задачу специальный научный коллектив именно во ВНИИСИ?

Осенью была создана лаборатория № 12, которую возглавил Владимир Герасимович – близкий сотрудник Шаталина, работавший с ним еще в ЦЭМИ. Вскоре к Гайдару и Ананьину присоединились Вячеслав Широнин и Петр Авен, занимавшиеся до той поры скорее математикой (Авен защищался под руководством Станислава Шаталина, непосредственным его руководителем был Илья Мучник, изучавший проблемы обработки данных), Марина Одинцова, специалист по ГДР, друг и соученик Гайдара по экономфаку Виктор Походун, занимавшийся венгерской экономикой.

Эти исследования можно было принять за нечто серьезное. Но, скорее всего, молодые ученые оказались в поле судорожных движений, диктуемых нарастающей обеспокоенностью властей по поводу способности системы выжить.

В академических институтах исправно начинали выпивать уже с утра и столь же исправно писали разнообразные бумаги в верха. Система деградировала, в Афганистан были введены советские войска, что стало подтачивать СССР морально – матери не хотели, чтобы их дети погибали за Политбюро ЦК КПСС. Однако относительное сырьевое благополучие не заканчивалось: цены на нефть держались на высоком уровне (пик пришелся на 1982 год – 40 долларов за баррель, в 9,2 раза выше, чем в 1973 году), энергоносители составляли в 1980 году 67 % экспорта Советского Союза в страны ОЭСР, а сам физический объем экспорта нефти за 1970–1980 годы вырос на 62 %.

В 1980-м умер «отец» захлебнувшейся еще в 1968 году экономической реформы Алексей Косыгин. Система дряхлела вместе с вождями. Лабораторию, в которой работал Гайдар, отвлекли от исследований братских экономических опытов на сизифов труд написания и многократного редактирования книги нового предсовмина Союза, который на самом деле был очень старым, – Николая Тихонова, 75 лет от роду. Казалось, время оцепенело, а молодые экономисты обречены играть в бисер – кто с математическими формулами, а кто с эзоповым языком.

В январе 1981 года в должность вступил 40-й президент США Рональд Рейган. Он был категорическим противником вмешательства государства в экономику. Советский Союз был для него примером разрушительного действия пагубной самонадеянности экономистов – сторонников государственных интервенций. Однажды он рассказал председателю Федеральной резервной системы Алану Гринспену анекдот. Парад на Красной площади. Впереди чеканят шаг элитные подразделения. За ними идут современные танки и артиллерия. Следом – внушающие ужас ядерные ракеты. А вот окончание анекдота в пересказе самого Гринспена по прозвищу Маэстро: «За ракетами плетутся шесть или семь человек в гражданской одежде неряшливого вида. К Брежневу подбегает помощник и начинает торопливо извиняться: „Товарищ генеральный секретарь, прошу прощения, я понятия не имею, кто эти люди и как они попали на военный парад!“ – „Не волнуйтесь, товарищ, – отвечает Брежнев. – Это наши экономисты – самое грозное оружие. Вы и представить себе не можете, какие разрушения они способны причинить“».

В декабрьском номере за 1981 год ленинградского журнала «Аврора», в котором отмечалось, как и в любом другом издании в СССР, 75-летие дорогого Леонида Ильича, была опубликована, причем по странному стечению обстоятельств именно на 75-й странице, подборка коротких рассказов известного прежде всего своими детскими книгами писателя Виктора Голявкина. Рассказики, скорее даже анекдоты, были в чем-то подражанием Хармсу, в чем-то – Борхесу. Один из них назывался «Юбилейная речь»: «Позавчера я услышал, что он скончался. Сообщение сделала моя дочка, любившая пошутить. Я, не скрою, почувствовал радость и гордость за нашего друга-товарища. – Наконец-то! – воскликнул я. – Он займет свое место в литературе!

Радость была преждевременна. Но я думаю, долго нам не придется ждать. Он нас не разочарует. Мы все верим в него. Мы пожелаем ему закончить труды, которые он еще не закончил, и поскорее обрадовать нас. (Аплодисменты.)»

Парторганы и компетентные службы увидели в рассказе намек на Брежнева, автора мемуарной трилогии, одряхлевшего настолько, что все ждали его кончины. Главреду и ответственному секретарю «Авроры» устроили порку в обкоме партии, заставили уволиться (причем в разносе участвовала будущая глава Совета Федерации РФ, а тогда «комсомольская богиня» Валентина Матвиенко). Номер журнала был изъят из распространения. Однако многие рассказ прочитали. Может, Голявкин ничего не имел в виду, но «Юбилейная речь» стала символом возможного конца длинной истории правления Леонида Ильича.

10 ноября 1982 года Анатолий Чубайс позвонил своему старому другу Владимиру Корабельникову: «Ты помнишь журнал? Это произошло». Чубайс был оживлен и радостен. Как многие испытывали радость, но не могли ее показывать в день смерти Сталина.

Семинары – открытые и закрытые, по-прежнему в режиме «квартирников» на троих или полуофициальных семинаров – продолжались. На одной из дискуссий в Финэке в марте 1982-го должна была обсуждаться югославская экономика. Ярмагаев, уже работавший в то время там, попросил сделать основой доклад Сергея Васильева. Так произошло его знакомство с неформальным лидером семинара Анатолием Чубайсом. Незадолго до смерти Брежнева Чубайс, присматриваясь к новому товарищу, стал приглашать Васильева на свои семинары в Инженерно-экономическом. А дальше – словно бы кончина вождя стала своего рода стартовым пистолетом – команда начала расширять связи и сети.

Григорий Глазков в начале 1983-го в Москве на нуднейшем семинаре в Институте экономики познакомился с Олегом Ананьиным. И пригласил его на семинар в Питер, поскольку москвичей на ленинградских мероприятиях еще не бывало.

Тогда же Ананьину был задан вопрос, кого еще имело бы смысл пригласить на семинар в Ленинград, и тот, естественно, посоветовал связаться с Гайдаром.

В мае 1983-го все тот же «кадровик» тайной питерской команды Григорий Глазков сообщил Васильеву, что тройка подпольных экономистов долго присматривалась к нему и пришла к выводу, что он может стать четвертым членом кружка. «Возникла идея исследования опыта проведения реформ в соцстранах», – вспоминал Сергей Васильев.

То есть интуитивно питерская команда полуподпольно решила заниматься ровно тем же, что стало официальным предметом исследований лаборатории, в которой работал Гайдар. И ключевые источники знаний были у них примерно те же самые – включая вышеупомянутый венгерский журнал Acta oeconomica. Только в Питере это было не слишком легально, а в Москве в таком вольере, как ВНИИСИ, поощрялось. Все было как у любимых Стругацких: «Маги, Люди с большой буквы, и девизом их было – „Понедельник начинается в субботу“… Они были магами потому, что очень много знали, так много, что количество перешло у них, наконец, в качество, и они стали вступать с миром в другие отношения, нежели обычные люди. Они работали в институте, который занимался прежде всего проблемами человеческого счастья и смысла человеческой жизни, но даже среди них никто точно не знал, что такое счастье и в чем именно смысл жизни. И они приняли рабочую гипотезу, что счастье в непрерывном познании неизвестного и смысл жизни в том же».

Две параллельные прямые, преодолевая математические законы, рано или поздно должны были пересечься.

Наступило время Юрия Андропова. Вопреки мифологии, сложившейся вокруг его имени, он ничего не хотел менять в системе, полагая, что для того, чтобы встряхнуть и оживить социализм, достаточно усилить дисциплину, избавиться от разгильдяйства, объявить войну коррупции. То есть мыслил в парадигме «увеличения эффективности». То же и с экономикой: Андропов был готов на «расширение самостоятельности предприятий» – прямо-таки по теме диссертации Егора. На ноябрьском (1982 года) пленуме ЦК, сразу после смерти Брежнева, генсек задал экономическую повестку, которая была близка тематике лаборатории ВНИИСИ и семинарской практике молодых ленинградцев: «Надо расширить самостоятельность объединений и предприятий, колхозов и совхозов… Действовать тут надо осмотрительно, провести, если нужно, эксперименты, взвесить, учесть и опыт братских стран».

О том времени Борис и Галина Ракитские писали в конце 1980-х: «1983–1984 гг. показали, что сложившаяся система не шла на радикальные перемены, все время сползала на „совершенствование“, оставляющее нетронутой свою сталинистскую сердцевину. Яркое тому подтверждение – и „наведение порядка и дисциплины“ образца 1983 г., и крупномасштабный экономический эксперимент 1983–1985 гг.»

Эксперименты действительно начались. Тот же Анатолий Чубайс – член парткома Ленинградского инженерно-экономического института, консультант обкома – был одной из ключевых фигур в экономическом эксперименте «конструктор-технолог», связанном с новой системой оплаты труда. Полигонами для апробирования новых методов хозяйствования стали Минтяжмаш СССР, Минлегпром БССР, Минпищепром УССР, Минместпром Литовской ССР. Шел эксперимент и в хорошо знакомом Гайдару Минэлектротехпроме СССР. В ЦЭМИ в это же время, начиная с 1984-го, Евгений Ясин занимался изучением хода эксперимента в системе этого министерства. Опросы руководителей предприятий показали высокую степень скептицизма – в отрасли полагали, что экономический эксперимент скоро свернут. Что и произошло. Спустя три года, в 1987-м, тот же Минэлектротехпром выпустил незаказанной, то есть не имевшей никакого спроса продукции на 12 миллиардов рублей. Советская экономика работала на склад.

Но были и иллюзии. На упомянутом пленуме 1982 года было принято решение создать в ЦК экономический отдел. Его руководителем в ранге секретаря Центрального комитета стал видный (и молодой – по тогдашним меркам) производственник Николай Рыжков. Предполагалось, что в тандеме с другим «молодым» управленцем – секретарем ЦК по сельскому хозяйству Михаилом Горбачевым они смогут расшевелить экономику. Но и они, несмотря на свои обширные полномочия, натолкнулись на сопротивление системы: предсовмина СССР Тихонов видел в них конкурентов и, например, в августе 1983-го торпедировал рассмотрение на Политбюро вопроса, подготовленного секретариатом ЦК, «Об опережающем росте производительности труда по отношению к зарплате».

Диагностика была точной, и на нее тоже обращал внимание Гайдар в весьма заметной статье того же года в «Известиях АН СССР» под названием «Проблемы совершенствования системы образования фонда заработной платы»: производительность труда отставала от роста зарплат, что было одной из причин разбалансировки экономики, не говоря уже об отсутствии стимулов лучше работать.

В третьем номере журнала «Коммунист» за 1983 год была опубликована установочная статья «Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства» за подписью Андропова, которая по тем временам казалась прорывной. Однако готовилась она, начиная с августа 1982 года, для Брежнева большой бригадой партийных спичрайтеров, мобилизованных на бывшую дачу Горького в Горках-10 (одно из самых «намоленных» спичрайтерских мест).

У каждой судьбоносной партийной фразы или всесоюзного слогана был свой автор. Формулу «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» придумал на такой же партийной даче ответственный работник аппарата ЦК Елизар Кусков, которому хватило самоиронии заметить: «Этот лозунг переживет века». «Экономика должна быть экономной» – это Александр Бовин. А фирменное андроповское про общество, которое мы не знаем, – это бывший помощник Михаила Суслова Борис Владимиров. Правда, редакция была иная: «Нам надо трезво представлять, где мы находимся». Немного напоминало симптоматичный анекдот тех же времен: пьяный кричит: «Идея! Идея!» – «Какая идея?» – спрашивают у него. «Иде я нахожуся?!»

Впрочем, вопрос был задан правильно. Чуть позже та же мысль появилась в июне 1983-го в докладе на очередном пленуме по идеологическим вопросам. Притом что доклад делал Константин Черненко. Как утверждает Леонид Млечин, фраза была вписана рукой замзава международного отдела, когда-то любимого спичрайтера Брежнева Вадима Загладина: «Если говорить откровенно, мы еще до сих пор не изучили в должной мере общество, в котором живем и трудимся».

Вот молодые экономисты в этом духе и действовали – в полном соответствии с требованиями родного Центрального комитета. И первая общего плана бумага о том, что надо сделать, писалась летом – осенью 1983-го в лаборатории Герасимовича во ВНИИСИ. Разумеется, это была не единственная структура, которая строчила бумаги на самый верх, – работали все экономические институты Советского Союза. Однако уже после смерти Андропова и воцарения Черненко, в эпоху «гонки на лафетах», именно лаборатории НИИ системных исследований была уготовлена совершенно особая роль.

Как мы уже знаем, в начале 1983-го Гайдара пригласили выступить на чубайсовском семинаре, но не закрытом, а официальном. А он, рассказывал Олег Ананьин, все никак не приезжал. И тогда во ВНИИСИ однажды объявился, по словам Егора, «худенький рыжеватый парень» из Ленинграда и решительным образом обаял всю лабораторию. В результате Гайдар впервые оказался в Питере. Чубайсу хотелось расширять пространство анализа и дискуссии, не ограничиваясь принципом, описанным Андреем Вознесенским: «Нас мало. Нас, может быть, четверо».

Ленинградская четверка образовывала топографический квадрат – Васильев, Глазков, Чубайс, Ярмагаев жили неподалеку друг от друга в центре. Они даже пробежки в Таврическом саду совершали по утрам, правда втроем, Ярмагаев не бегал. Но топографию надо было расширять.

В Питере только читали Acta oeconomica, а Гайдар уже открыто процитировал текст из венгерского журнала в одной из своих статей 1983 года. В Ленинграде пределом мечтаний было опубликоваться в каком-нибудь сером, как портянка, институтском сборнике, а в Москве Гайдар публиковался в «Известиях АН СССР» и главном научном экономическом журнале страны «Вопросы экономики», на хорошей офсетной бумаге, с большой аудиторией, цитируя болгарских, югославских, венгерских авторов. Да и регулярный большеформатный «Сборник трудов ВНИИ системных исследований» в синей обложке выглядел очень солидно.

Питерская команда постепенно расширялась. И за счет официальных семинаров, и благодаря более узким и более содержательным встречам. По словам Сергея Васильева, на закрытые встречи приглашались Оксана Дмитриева, которая потом разошлась с командой, а впоследствии и вовсе стала ожесточенным врагом Чубайса; Александр Вартанов (однокурсник и друг Васильева); Сергей Игнатьев, будущий председатель ЦБ РФ, знакомый Ярмагаева, ленинградец, учившийся в аспирантуре в МГУ, знавший западную экономическую литературу на уровне Гайдара и написавший диссертацию по инфляции в Югославии; Михаил Дмитриев, более молодой, чем все остальные «кружковцы» из все той же Проблемной лаборатории Финэка. Через пару лет он примкнет к кругу более радикальных и молодых экономистов – ленинградскому клубу «Синтез» (о нем речь впереди), который выйдет за пределы парадигмы «совершенствования хозяйственного механизма». В этой парадигме, по мнению самого Дмитриева, Гайдар находился слишком долго.

Сергей Игнатьев, скромный, молчаливый, немного закрытый от мира стеклами сильных очков и сигаретным дымом, считался наиболее начитанным из всех молодых экономистов, особенно в том, что касалось не в целом гуманитарной, а именно экономической литературы. Поначалу он входил в своеобразный кружок, группировавшийся вокруг лаборатории ценообразования Финэка. Знакомство с чубайсовцами, а затем работа с гайдаровцами была важной для будущего председателя Банка России: «Мне очень хотелось публиковаться, а у Толи была возможность печатать статьи в сборниках инженерно-экономического института. В частности, статья, где сравнивались одноуровневая и двухуровневая банковские системы, появилась именно в одном из этих сборников. Честно говоря, я не видел разницы между официальными и неофициальными семинарами – и то и другое мне было в равной степени интересно. Гайдар был моим вторым издателем – очередная статья появилась в сборнике ВНИИСИ. Третьим издателем – в журнале „Эко“ – был Петр Филиппов».

В декабре 1984 года Григорий Глазков поступил в аспирантуру ЦЭМИ и получил возможность расширять круг общения с большим числом экономистов.

Центральный экономико-математический институт за два десятилетия своего существования стал легендарным местом. Легендарна была даже архитектура: здание ЦЭМИ с «ухом» на фасаде (хотя это была на самом деле железобетонная лента Мёбиуса – по ней советская экономика и ходила в своей математической безнадежности) было спроектировано архитектором Леонидом Павловым, который говорил: «Архитектура измеряется не человеком, а требованиями общественного развития». И построил ЦЭМИ как две налипающие друг на друга, словно намагниченные, пластины – одна для больших компьютеров (которые, пока здание строилось, уже устарели), другая – для тех, кто на них работает. Не случайно тот же архитектор примерно в то же время спроектировал еще одно здание для расчетов планомерного развития – кубическую фантазию Главного вычислительного центра Госплана СССР на Новокировском проспекте. А рядом с ЦЭМИ стояло здание ИНИОНа, библиотеки, в которую специально приезжали заниматься питерские экономисты, расширявшие пространство мышления не за счет математики, а благодаря гуманитарному знанию – удобное, просторное, светлое, с самыми свежими поступлениями западной научной литературы – пир духа!

В наши дни здание архитектора Павлова загородили, обступив и как будто взяв в плен, многоэтажные жилые дома. ИНИОН сгорел и был снесен, отчего возникло ощущение черной дыры. Потом, правда, библиотеку восстановили.

О Павлове, своем учителе в Архитектурном институте, и о его «ухе» писал поэт Андрей Вознесенский в прозаической поэме «О»: «Москвичи знают это плоское здание, как заслонка замыкающее Ломоносовский проспект. Это здание – Ухо». Вознесенский путает – называет ЦЭМИ Вычислительным центром. Но в этом есть своя правота: экономико-математическая школа в СССР дала только вычисления, остались миллиарды цифр, исчез обсчитанный со всех сторон Советский Союз вместе со своей экономикой, которую обволакивали квадранты межотраслевого баланса. Может быть, поэтому в ЦЭМИ и не пошел работать Егор Гайдар – эта щебенка из цифр казалась ему неживой. Но! Восемнадцать молодых людей из ЦЭМИ, по подсчетам американского антрополога Адама Лидса, оказались в разных структурах правительства Гайдара. Значит, не прервалась связь времен.

«– Да никакое это не ухо, это лента Мёбиуса, – доказывает Павлов. – Это скульптурно-философская восьмерка… Я придал ему размер – одна миллионная диаметра земли… Поэтому вас и тянет к пропорциям этого квадрата – инстинктом человек чувствует соразмерность с Землею… Поглядите, какая гипнотичность пропорций фасадов».

Трудно поверить в эту архитектурную поэзию, выветрившуюся спустя миллиард социальных лет, в сегодняшнюю эру, не знающую родства, и превратившую легенду в обшарпанную советскую стекляшку, мешающую новым домам. Атлантида затонула, оставив на берегу артефакт…

Институт был знаменит не только потому, что в нем развивалось ставшее модным в 1960-х годах экономико-математическое направление – в конце концов поиск волшебной формулы оптимального функционирования экономики (даже стенгазета в ЦЭМИ называлась «За оптимум») без рынка, естественно, закончился неудачей, но и по той причине, что здесь работали самые прогрессивные экономисты из старшего поколения и талантливая и многочисленная молодая поросль.

Само формирование института было «освящено» авторитетами академиков Василия Немчинова[1] и Леонида Канторовича, лауреата Нобелевской премии. Директором с момента основания был Николай Федоренко, сам не слишком серьезный исследователь, которому, по многочисленным свидетельствам, работы писали лучшие сотрудники, но хороший организатор, умело прикрывавший разнообразную активность ученых института и проводивший свою структуру «между струй» руководящего гнева. По замечанию Евгения Ясина, Федоренко «был достаточно умным, чтобы держать при себе людей умнее себя».

Гнев же возникал по разным причинам – в 1967-м, например, в силу слишком пессимистических оценок будущего экономики СССР в докладе Бориса Михалевского, в 1973-м – из-за отъезда из страны Арона Каценелинбойгена (он возглавлял отдел оптимизации сложных систем, а в США стал профессором Пенсильванского университета)[2]. После этой истории в ЦЭМИ на некоторое время перестали принимать на работу евреев. А Евгений Ясин, будущий патриарх российских реформ, успел «проскочить» до запрета: он работал в ЦЭМИ вместе с Юрием Лейбкиндом, специалистом по самому главному в экономико-математическом романтизме – программно-целевым методам, и Ефремом Майминасом, заведовавшим лабораторией систем принятия решений[3]. У него же в лаборатории трудился будущий министр науки гайдаровского правительства Борис Салтыков (он был одно время секретарем парткома ЦЭМИ).

Кто-то пустил в интеллигентский оборот шутку: есть ЦЭМИты, а есть антиЦЭМИты. Здесь читался намек и на «этнический» состав института, и на то, что у экономико-математического направления было много оппонентов.

Разрабатывалась так называемая СОФЭ – система оптимального функционирования экономики, в моду вошли автоматизированные системы управления, АСУ, из-за чего возник иронический термин «асупизация» или даже – «асучизация». Велись работы по межотраслевому балансу, над которым поначалу трудились лучшие умы в еще одном важном для математического направления месте – Научно-исследовательском экономическом институте Госплана СССР. Там начинали будущие классики – Анчишкин, Шаталин, Яременко. Занимались этой проблемой и в Сибирском отделении АН Абел Аганбегян и Александр Гранберг. Группа экономистов из НИЭИ и ЦЭМИ, включая Эмиля Ершова, Владимира Коссова (работавшего и начальником ГВЦ Госплана, и замминистра экономики уже в 1990-х), Эдуарда Баранова, Льва Минца (сидевшего, кстати, по делу Промпартии) и Станислава Шаталина, получила в 1968 году Государственную премию за работы по построению межотраслевых балансов.

Спустя годы, уже в перестройку, осенью 1989 года, легендарный председатель Федеральной резервной системы США Алан Гринспен побывал в Москве и, в частности, посетил Госплан, где ему показали расчеты межотраслевых балансов. Они, писал Гринспен в мемуарах, могли бы впечатлить даже их создателя Василия Леонтьева: «Идея Леонтьева заключалась в том, что любую экономическую систему можно описать путем отображения потоков материальных и трудовых ресурсов… Теоретически она (модель «затраты – выпуск». – А. К.) позволяет спрогнозировать влияние изменения объема выпуска той или иной продукции… на отдельные сегменты экономики». Однако, продолжал экономический гуру, эта модель не отражала динамику экономики – межотраслевые взаимодействия меняются быстрее, чем может отследить самый эффективный контролер. Эта ноша, как выразился Гринспен, непосильна: «Капиталистические рынки функционируют, опираясь на мгновенно поступающую информацию об изменении цен. Можно ли без нее делать выводы о том, сколько и какой продукции можно производить? В отсутствие механизмов рыночного ценообразования советская система экономического планирования была лишена эффективной обратной связи».

Из отдела народно-хозяйственного прогнозирования ЦЭМИ, который возглавлял Александр Анчишкин, потом вырос Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса, куда почти сразу из ВНИИСИ перешел Егор Гайдар. В разное время заместителями директора работали Станислав Шаталин (тоже лауреат Госпремии 1968-го), Николай Петраков, Юрий Яременко – серьезные авторитеты для молодых экономистов, не говоря уже о том, что Петраков был признанным лидером московских «рыночников».

Чубайс, впечатленный интеллектуальной свободой московских дискуссий тех лет, как-то заметил, что для питерских экономистов в годы застоя само понятие «рыночник» звучало столь же неприлично, как и слово «гомосексуалист». Хотя в самом ЦЭМИ рыночников было не так уж много: математический подход и поиски оптимальности предполагал веру в то, что улучшение системы можно просчитать с помощью правильных математических моделей.

В любимых учениках Юрия Яременко и Александра Анчишкина ходил Андрей Нечаев, тоже трудившийся над межотраслевыми балансами. Через ЦЭМИ, как и было замечено выше, прошли многие из тех, кто потом работал над планом либеральных реформ. Самые известные – Константин Кагаловский, Владимир Машиц, Андрей Вавилов, Сергей Глазьев, Александр Шохин, Алексей Головков.

В принципе в этом экономическом комьюнити все друг друга знали и иной раз перетекали из института в институт. Скорее, большее значение имела принадлежность к кругу того или иного ученого: например, Валерий Гребенников в ЦЭМИ работал с Шаталиным, оттуда ушел вместе с ним во ВНИИСИ, затем в Институт экономики и прогнозирования НТП. Гайдар был шаталинским учеником и тоже двигался в его фарватере. Известный экономист Олег Пчелинцев, занимавшийся проблемой размещения производительных сил, тоже работал во ВНИИСИ, а затем в Институте Анчишкина. К этому кругу примыкали и ученые из иных профессий: выдающийся демограф Анатолий Вишневский находил больше понимания у Шаталина, чем в своей профессиональной среде, и докторскую защищал в Институте системных исследований. Почти полтора десятилетия в ЦЭМИ проработал выдающийся социолог Юрий Левада, для которого после разгрома Института конкретных социальных исследований экономическая структура, как ни странно, стала местом сравнительно комфортной ссылки.

Расширение пространства дискуссий происходило не только в строго экономической сфере. В 1987 году на базе ЦЭМИ в Москве был создан клуб «Перестройка». «Это был наш проект, чтобы вторым шагом, опираясь на московское разрешение, сделать такой же клуб у нас в Питере», – рассказывал Анатолий Чубайс. Разрешение дал Севастопольский райком партии, весьма либерально относившийся к дискуссионной активности интеллигентов из академических институтов, которых было очень много на территории этого района столицы. Сергей Васильев вспоминал: «После семинара в ЦЭМИ в январе 1987-го я, Гайдар и Петя Филиппов шли к метро. Филиппов сказал, что у него есть идея создать „Комитет защиты перестройки“. Гайдар согласился с тем, что это очень хороший замысел. Петя быстро сформировал в Москве на базе ЦЭМИ клуб „Перестройка“, где Глазков стал ответственным секретарем. Затем весной 1987-го шесть коммунистов, включая меня, Чубайса, Филиппова, написали письмо в Ленинградский обком КПСС. И 1 июля клуб „Перестройка“ открылся и в Ленинграде. На открытии я выступал с докладом „План и рынок. Вместе или отдельно?“»

Поиски оптимальности, планомерности, программно-целевого подхода, оптимальных пропорций к этому времени закончились – они имели мало отношения к действительности. Осталась только шутка из фольклора ЦЭМИ: «Программный подход – хитроумный метод правдоподобного обоснования бессмысленной деятельности по достижению нереальных целей и по решению неразрешимых проблем».

Именно Гайдар – из всей московской команды – целенаправленно и осмысленно поддерживал связи с ленинградцами, обнаружив в Питере обширный, профессиональный и работоспособный резервуар единомышленников-экономистов.

Егор продолжал активно заниматься изучением опыта стран восточного блока. В 1983-м в сборнике ВНИИСИ вышла его статья «Экономические предпосылки усиления роли трудовых коллективов в управлении», которая во многом была основана на изучении венгерского и югославского опыта самоуправления предприятий, в том числе в распределении доходов. В 1984-м в «Сборнике трудов ВНИИСИ» Гайдар и Ананьин опубликовали методологическую статью, в сущности, обосновав важность того, чем лаборатория занималась, – изучение чужого, но сравнимого с советским опыта в управлении экономикой («Сравнительный метод и его использование в исследовании хозяйственных механизмов»). Это была важная попытка междисциплинарного анализа, а не узкоэкономического исследования. Вместе с Виктором Походуном Гайдар опубликовал в том же году и статью, где анализировался опыт управления сельским хозяйством в Венгрии и Югославии. Впрочем, важно понимать, что вплоть до примерно 1986 года эти экономические штудии не выходили за рамки улучшения социалистических методов хозяйствования. Именно Гайдар, как вспоминает Олег Ананьин, раскопал для очередной коллективной статьи цитату из «Общей теории занятости, процента и денег» Джона Мейнарда Кейнса, подтверждавшую мысль о том, что скорее государство, а не рынок способно принимать ключевые инвестиционные решения: «Когда расширение производственного капитала в стране становится побочным продуктом игорного дома, трудно ожидать хороших результатов».

Сотрудники лаборатории № 12 мирно трудились, как правило, дома (в ожидании возможного звонка от начальства) или в библиотеке, устраивали дежурства в своей комнате, причем меньше всех был готов посещать Институт в присутственные дни Петр Авен. Как и положено в советском НИИ, регулярно играли в шахматы, в том числе с коллегами из соседних подразделений. А в принципе лаборатория превратилась в постоянно действующий неформальный семинар, где, по выражению Вячеслава Широнина, «единственным сдерживающим фактором было отсутствие фантазии».

Случались и свои классические для советских учреждений истории, когда жена завлаба Владимира Герасимовича звонила в профком и жаловалась на загулы мужа, а в качестве профкома при этом вполне официально выступал Олег Ананьин. Де-факто основными перьями и потому фактическими лидерами лаборатории были Гайдар и Ананьин. Соавторы их коллективных статей выступали скорее в роли дискуссантов, но почти никогда не вносили в статьи «письменный» вклад.

Каждый искал свой путь в исследованиях: летом 1983-го Илья Мучник познакомил Авена и Широнина с Татьяной Заславской – тогда-то и случились их две сибирские экспедиции в поисках понимания реальной экономической жизни.

В 1984-м Шаталин позвал своих парней и сообщил, что пора писать программу реформ. Кто-то в верхах понимал, что системе, чтобы выжить, нужно найти выход из вполне очевидного для всех тупика. И искать его придется в том числе и прежде всего в опыте стран восточного блока – отвергнутом или действующем. Между Авеном и Гайдаром состоялся важный разговор: чей именно реформаторский опыт брать за основу – венгерский или югославский. Авен предположил, что можно было бы опереться на практику шведского социализма. Но Егор был реалистом, понимавшим все номенклатурные ограничения, – и всегда им был, как подчеркивают все его коллеги и друзья. Ровно это он и сказал коллеге по лаборатории: «Давай будем реалистами». Егор, отмечал Авен, был внутренне лоялен к начальству, хорошо понимал иерархии. В результате за основу был взят венгерский опыт (реформы в Венгрии проводились с 1968 года).

В том же 1984-м кружками ленинградцев заинтересовался КГБ. На разговор был приглашен Михаил Дмитриев. Органы просили рассказывать, что обсуждается на семинарах. Чубайс решил сделать из Дмитриева «двойного агента»: то, о чем стоило рассказывать в Комитете, заранее обсуждалось, чекистов уводили по ложному следу. Для убедительности Михаил ссылался на собственные неразборчивые стенографические записи.

Впрочем, вскоре ленинградцы получили железную, непробиваемую политическую крышу. Гайдар привлек часть команды к подготовке программных реформаторских бумаг. Этой крышей – правда, через существенное число рукопожатий – оказалось уже не андроповское, а черненковское Политбюро.

Декабрьский, 1983 года, еще при умиравшем Андропове, пленум ЦК КПСС принял решение о разработке «программы комплексного совершенствования всего механизма управления». В январе 1984-го Госплан и еще несколько ведомств, включая ГКНТ (что важно в контексте нашей истории), получили поручение подготовить предложения по организации работы над программой, что и было сделано уже в феврале. Была создана Комиссия Политбюро по совершенствованию управления, включавшая и Горбачева, и Рыжкова. Руководил Комиссией по должности Николай Тихонов, предсовмина, а, по словам Гайдара, «реальным мотором» был Николай Рыжков.

Дальше нужно «следить за руками». При Комиссии была создана рабочая группа, в которую входили замы руководителей нескольких ведомств, и научная секция, которую возглавил председатель ГКНТ и директор ВНИИСИ академик Джермен Гвишиани. Соответственно, Гвишиани транслировал задание Станиславу Шаталину, а тот подключил к работе над предложениями по «совершенствованию» своих учеников. Любимый же ученик Гайдар официально привлек к подготовке реформаторских текстов для верхов своих ленинградских коллег.

Сын Михаила Гвишиани, генерала МГБ, одного из руководителей депортации чеченцев, лишенного звания после смерти Сталина, Джермен Гвишиани учился в МГИМО, где познакомился с дочерью Алексея Косыгина Людмилой. Поженились они еще студентами. Гвишиани-младший занимался проблемами управления в США, даже давал читать своему тестю книги теоретика менеджмента Питера Друкера. Чета Гвишиани играла для Косыгина роль Семьи в широком смысле – они, по сути дела, были неформальными советниками премьера.

Академик-философ Теодор Ойзерман иногда приглашался на дачу Косыгина в «Архангельское», чтобы поучаствовать в работе над текстами советского премьер-министра – председатель правительства доверял видному толкователю марксизма. Весной 1971 года Ойзерман вместе с Людмилой Косыгиной и Джерменом Гвишиани перерабатывали черновик выступления главы правительства на XXIV съезде КПСС. Они предложили Косыгину выбросить из речи абсурдный пассаж: утверждалось, что реальные доходы рабочих с 1903 по 1970 год увеличились в 8 раз, а крестьян – в 12. Председатель правительства, как выяснилось, тоже обратил внимание на эти данные и даже звонил руководителю ЦСУ Владимиру Старовскому, просидевшему к тому времени в своем кресле три десятка лет и способному объяснить происхождение любой цифры. Данные считались официальными и утвержденными на самом «верху». На таком «верху», что был выше председателя Совета министров, чья реформа уже тогда фактически остановилась. Этот загадочный невидимый «верх», казалось, не имел лица. Не у немощного же Брежнева утверждались доклады – действовала какая-то слабовидимая коллективная тормозящая сила…

Гвишиани быстро продвигался по карьерной лестнице в Госкомитете и долгие годы проработал там зампредом, став одним из самых известных и, как судачили в те годы, богатых сановников. Председателем Комитета его едва ли могли назначить: как правило, руководитель ГКНТ был вице-премьером – не мог же зять стать официально замом своего тестя. К тому же Комитет возглавлял близкий Косыгину человек – его многолетний зам Владимир Кириллин. Гвишиани хватало и неформального «семейного» влияния на Косыгина, которое, впрочем, едва ли выходило за пределы домашних дискуссий и работы над ошибками в текстах речей. Считалось, что ВНИИСИ «подарили» Джермену Гвишиани, хотя скорее ему дали возможность развивать то дело, которое он считал важным: в 1972 году, в самый разгар детанта, зять Косыгина стал соучредителем Международного института прикладного системного анализа (International Institute for Applied Systems Analysis – IIASA) в Лаксенбурге близ Вены – и это был совместный советско-американский проект, своего рода «Союз – Аполлон», но не в космосе, а на земле.

Будущий сотрудник гвишианиевского НИИ Петр Авен даже побывал в IIASA в 1975 году, еще студентом экономфака, затем в 1977 году прошел там через летнюю школу, а в 1989-м и вовсе уехал туда работать (об этом важном для формулирования реформ этапе мы расскажем позже).

Летом 1984-го в лабораторию № 12 пришла официальная команда писать бумагу для Комиссии. В «лавке» в период отпусков на хозяйстве сидел только Олег Ананьин. Он-то и сделал первый скромный набросок. А с осени началась уже коллективная активная работа, занявшая остаток года и часть 1985-го.

«Я познакомился с Гайдаром довольно поздно, в апреле 1985-го, – вспоминал Сергей Васильев, – прямо в помещении ВНИИСИ. Тут же были Авен и Широнин. Получаса общения хватило, чтобы понять, что мы думаем совершенно одинаково, – вспоминал Сергей Васильев, – Гайдар очень быстро выдвинулся в качестве основного идеолога группы. Гвишиани не очень хорошо разбирался в экономике, поэтому он спокойно транслировал достаточно радикальные идеи Егора на заседаниях Комиссии. А поскольку существовал запрос на новые идеи, то до поры до времени такой радикализм сходил с рук».

Питерцев Гайдар подключил сначала к рецензированию материалов – их к этому процессу допустили официально, после специального письма, в котором запрашивалось разрешение, а затем и к подготовке отдельных разделов докладов. Больше того, у ленинградцев и москвичей появился доступ к большему объему информации об экономике. Егор Гайдар вспоминал: «Указание Политбюро ЦК КПСС по тем временам было волшебным словом, открывавшим любые двери. А потому наши возможности получать реальную информацию о состоянии народного хозяйства и протекающих в нем процессов резко расширились».

Работа имела несколько итераций, что естественно, когда речь идет об общении с верхами. Одна из версий общеконцептуальной бумаги сохранилась в личном архиве Олега Ананьина, и по ней можно судить, как выглядели такого рода документы. Называлось все это вполне по-советски многоэтажно: «Материал научного секретариата научной секции Комиссии Политбюро ЦК КПСС по совершенствованию управления». А чтобы не было ощущения сотрясения основ, речь шла прежде всего о реформировании предприятий: «Основы концепции хозяйственного механизма функционирования производственных объединений (предприятий)». И вообще вся логика очень осторожных изменений шла именно через создание стимулов для предприятий. По сути, еще одна итерация косыгинской реформы плюс опыт соцстран. В этом документе было четыре раздела: «Закономерности экономики развитого социализма на современном этапе и цели перестройки (понятно, что самой горбачевской перестройки еще не было, а слово появилось, притом что оно явно заменяло запретное слово «реформа». – А. К.) хозяйственного механизма функционирования производственных объединений (предприятий)»; «Принципы организации и функционирования предприятий и производственных объединений»; «Основные элементы механизма функционирования…» (самое важное – использование фонда зарплаты, распределение прибыли, права предприятий в области ценообразования, взаимоотношения предприятий с органами управления); «Аппарат управления производственных объединений и предприятий».

Материал начинался с базовой концептуальной конструкции, где, конечно же, не было ничего антисоциалистического: «Современный этап совершенствования развитого социализма в СССР – это этап, на котором решается историческая задача соединения достижений научно-технической революции с преимуществами социалистической системы хозяйства. Главные черты этого процесса – интенсификация экономического роста и дальнейшее развитие социалистических производственных отношений».

Поневоле вспоминается шутка тех времен, скорее всего академического происхождения: как правильно писать – «развитой социализм» или «развитый» и, соответственно, «недоразвитой» или «недоразвитый»?

Одним из побочных продуктов работы на Комиссию стала совместная статья Гайдара, Ананьина, Герасимовича и специалиста по НЭПу Юрия Голанда «К разработке концепции совершенствования хозяйственного механизма» – в ней уже прямо упоминались отдельные рыночные механизмы и сферы их функционирования, то есть технология реформы. Статья была подготовлена в конце 1984-го и опубликована в первом номере «Сборника трудов ВНИИСИ» за 1985 год.

Голанд не был экономистом и, тем не менее, не случайно оказался в ряду соавторов. Окончив физфак МГУ, он работал в знаменитом Институте физических проблем, был ученым секретарем Научного совета по проблеме «Физика низких температур» и человеком чрезвычайно близким к Петру Капице, который поощрял его занятия историей, в том числе экономической. С 1970-х Голанд направлял в верха многочисленные записки о том, как улучшить состояние экономики, и, будучи в хороших отношениях с академиками-физиками, вышел на представителей других секций АН СССР, в частности, состоялось его знакомство с Гвишиани. В начале 1980-х благодаря контактам с Герасимовичем и Шаталиным он начал писать диссертацию в Институте системных исследований о хозрасчете на предприятиях, а потом работал по теме своей диссертации с командой, готовившей концептуальные бумаги для Комиссии Политбюро. Безусловно, главный его труд – фундаментальная монография о НЭПе «Дискуссии по экономической политике в годы денежной реформы 1921–1924 годов».

Диагностика в этой статье сочеталась с обсуждением разных вариантов того, что потом будут называть экономической политикой. Авторы указывали на исчерпание резервов экстенсивного роста (то есть за счет увеличения объема используемых ресурсов). Прямо говорилось о структурной несбалансированности, порождающей одновременно и дефицит, и затоваривание, об «инфляционном давлении», «избыточной занятости», отсутствии «четкой зависимости оплаты труда от результатов производственной деятельности». Содержалась в тексте и апология всеобъемлющей реформы: «Опыт показывает, что частные меры по совершенствованию хозяйственного механизма не позволяют решить указанные выше проблемы, обеспечить перевод экономики на интенсивный путь развития. Для этого необходима комплексная перестройка всей системы управления народным хозяйством (курсив мой. – А. К.)».

Ученые анализировали два полярных по своему содержанию сценария экономической политики: один – по сути сталинский, второй – рыночный. Причем рыночная система описывалась очень точно, в том числе такое ее свойство, как «максимально возможное ограничение централизованного вмешательства в функционирование рыночного механизма». Но при этом оба пути оценивались как «бесперспективные». Социалистическая собственность и план должны сохраниться, сугубо рыночная реформа «неосуществима», а «при ослаблении централизованного управления трудно поддерживать сбалансированность в экономике».

Базовые идеи советников Комиссии Политбюро состояли в том, чтобы, во-первых, «разгрузить органы хозяйственного руководства от решения частных, текущих проблем, от необходимости доводить и контролировать широкий круг детальных плановых показателей», во-вторых, «создавать и поддерживать такие общие условия хозяйствования», чтобы «заинтересовывать предприятия в выявлении внутренних резервов роста производства и выявлении его эффективности, что обеспечит поступление в систему управления достоверной информации». Главное в такой модели – «система экономических рычагов и нормативов».

Словом, никакого диссидентства, чистая прагматика с учетом понимания ограниченного коридора возможностей, очень осторожные формулировки в духе реформаторских идей 1960-х. Или даже 1930-х, когда Глеб Кржижановский боролся с плановым фетишизмом: все те же дискуссии о характере ценообразования и увеличении эффективности капиталовложений и работы предприятий. Еще в 1941 году Александр Бирман написал статью о хозрасчете в промышленности: «Никакой план не в состоянии учесть всего многообразия условий работы предприятия. Чтобы обеспечить выполнение государственного плана, необходимо расширить права хозяйственников».

Самым серьезным документом, вышедшим из научной секции Комиссии, как писал Гайдар в книге «Дни поражений и побед», стала 120-страничная «Концепция совершенствования хозяйственного механизма предприятия», подготовленная по заданию Рыжкова. Некоторые разделы в этом документе писали Васильев и Игнатьев. «Речь в названном документе, – отмечал Гайдар, – шла о достаточно осторожной экономической реформе, важнейшей предпосылкой которой было ужесточение финансовой и денежной политики. Предполагалось отказаться от директивных плановых заданий, ввести стимулы, связанные с прибылью, сохранить строгое нормативное регулирование заработной платы, постепенно либерализовать цены по мере стабилизации положения на отдельных рынках, осуществить осторожные меры по либерализации внешнеэкономической деятельности, создать рядом с государственным частнопредпринимательский и кооперативный секторы экономики. За основу многих предлагаемых решений были взяты наработки венгерской реформы 68-го года и ее последующих модификаций».

Но вот результат работы. 1985 год: «Джермен Гвишиани, вернувшийся от Рыжкова, подтвердил: политическое руководство страны не готово к столь радикальным преобразованиям… В отвратительном настроении заехал к отцу… под дождем поехал домой. Включил телевизор – выступление Горбачева на совещании по научно-техническому прогрессу. Во многом – наши слова, наши предложения, записки… идеологически область допустимых уступок явно расширяется».

А предыстория такова. Реформаторское крыло снова стало подталкивать партию к проведению пленума по научно-техническому прогрессу – очередная попытка с тех пор, как, по словам Горбачева, «впервые вопрос о проведении пленума по научно-техническому прогрессу был поставлен в речи Брежнева при вручении ордена Украине в 1973 году». В конце 1984-го на одной из спичрайтерских дач была высажена бригада для подготовки доклада на пленуме. Среди «писарей» были такие заметные академические и номенклатурные фигуры, как Вадим Медведев, Абел Аганбегян, Степан Ситарян, Аркадий Вольский. Медведев вспоминал: «К нам в Серебряный бор приехал Рыжков и, не скрывая своего огорчения, сообщил о принятом решении» – то есть об отмене пленума.

Поползли слухи. Из записей Анатолия Черняева от 7 января 1985 года: «Арбатов сообщил: отменен пленум по НТР, т. е. вопрос об НТР снят. То ли потому, что не хотят Горбачева в роли докладчика… то ли потому, что нечего сказать или невозможно сделать то, что будет сказано».

Произошло это во многом потому, что прочерненковская часть истеблишмента боялась усиления Горбачева, который и без того уже укреплял свои позиции: вел заседания Секретариата ЦК, иногда – Политбюро, выступил на идеологическом совещании в декабре 1984-го с основным докладом, что указывало на его серьезный политический вес, триумфально съездил в Великобританию, обаяв Маргарет Тэтчер.

Сказать на пленуме, как мы теперь понимаем, было что, только – рано. Вместо пленума в июне 1985 года прошло то самое совещание по НТП, которое упомянул в «Днях поражений и побед» Егора Гайдар. Однако все равно готовности к реализации стройной программы преобразований не было. Да и сама идея ускорения, «вздыбливания», мобилизации, которая стала лейтмотивом апрельского (1985 года) пленума, когда к власти пришел Горбачев, была далека от того, что писали молодые экономисты, чьи идеи не сводились к перенаправлению бюджетных средств на развитие машиностроения и ВПК (к чему ускорение в результате и свелось).

Подняв на дыбы Медного всадника, не озаботились пониманием того, куда, собственно, его конь опустит свои копыта. Всадник и его скакун так на время и застыли во вздыбленном состоянии.

С этого времени Гайдар сосредоточился на проблемах теории реформы в СССР, ее потенциальных контурах и сдерживающих факторах. Об этом его статьи, написанные в соавторстве в том числе со Станиславом Шаталиным – как раз в период, который закончился тем, что учитель и ученик перешли в созданный Александром Анчишкиным Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса (ИЭПНТП АН СССР).

Летом 1985 года Шаталин после долгого пребывания в статусе невыездного побывал в Великобритании, а вернувшись оттуда, снова вызвал к себе любимых учеников и попросил – в инициативном порядке на этот раз – написать бумагу о возможной концепции реформ. У Шаталина было достаточно связей, чтобы отправить такую записку наверх, но успеха эта попытка повлиять на руководство страны не имела.

Горбачевская эпоха вселила новые надежды, но главное, о чем уже в то время, на рубеже 1985–1986 годов, писал Гайдар, – это риск отказа от реформ. В статье «Хозяйственные реформы в социалистической экономике: некоторые дискуссионные вопросы», написанной вместе с Олегом Ананьиным и, вероятно, совпавшей по содержанию с запиской, посланной в верха по инициативе Шаталина, авторы предупреждали: «Радикальная трансформация форм и методов хозяйствования, перестройка всех взаимосвязанных элементов хозяйственного механизма связаны с риском утраты контроля за экономическим развитием… Это обуславливает привлекательность компромиссных, „осторожных“ вариантов перестройки хозяйственного механизма». В этой статье, опубликованной в начале 1986-го и все еще под брендом ВНИИСИ, Гайдар и Ананьин отмечали, что реформы лучше проводить «в условиях относительной сбалансированности экономики», но намекали на то, что, скорее всего, реализовывать их придется «в условиях несбалансированности», пытаясь одновременно ограничить возможный ущерб для населения.

Да, писали экономисты, реформы – этот риск, но история страны предъявляла примеры и более рискованных стратегий – это был завуалированный намек на сталинские методы хозяйствования. А вывод такой: «В сложившейся ситуации максимальный риск связан с отказом от перестройки действующей системы хозяйствования или проведения частных, паллиативных мер».

Вот к какому заключению пришел Егор Гайдар после неудачного опыта работы на Комиссию Политбюро. Но с этим риском ему придется столкнуться еще не раз – до того времени, когда он сам в 1991 году возьмет на себя другой риск – отказа от «частных, паллиативных мер» в реформировании экономики.

Неслучайным оказался и переход Гайдара в новый Институт Александра Анчишкина. Александр Иванович в то время имел заслуженную репутацию едва ли не самого блестящего экономиста, и с его именем связывались надежды на подготовку прагматичной программы реформ. Своего рода «полигоном» для апробации идей стала та самая Комплексная программа научно-технического прогресса, одним из организаторов работы над которой и был Анчишкин – по сути, под ее совершенствование и создавался Институт экономики и прогнозирования НТП, новое место работы Егора Гайдара.

Вторая пятилетка, 1986–1991

Звезда пленительная гласности

Ускорение – яркий политический лозунг и в то же время – грубая ошибка в экономической политике. По сути дела, все то, чем занимались передовые экономисты начиная с 1982 года, было отброшено. А вот всерьез о возможной реформе, а не просто «вздыбливании» руководство задумалось уже ближе к 1987 году. В статье «Российские реформы», написанной на английском языке, Гайдар отмечал: «…первыми же своими шагами горбачевское руководство подорвало фундамент финансовой стабильности, которая сохранялась в России с 1947 года: были введены налоги на алкоголь, и уровень государственных инвестиций вырос. Попытка повысить уровень инвестиций примерно втрое с 1985 по 1986 год привела к колоссальному финансовому дисбалансу. К 1987 году финансовая стабильность ушла в прошлое, дефицит бюджета вырос с 1 % ВВП почти до 7 %. Быстро росло денежное предложение, и на потребительском рынке это обернулось острым товарным дефицитом».

Политика ускорения обернулась масштабной инвестиционной накачкой, производством ради производства – экономические эксперименты с совершенствованием показателей предприятий оказались не нужны. Евгений Ясин писал: «И опять предприятиям приходилось заниматься уже порядком забытым делом – производить и сдавать на склад неукомплектованную продукцию, на которую нет заказов. Благодаря этим испытанным методам партийного руководства хозяйством ускорение все-таки было достигнуто. Темпы прироста промышленного производства в 1985–1986 гг. составили в среднем 4,4 % против 1–2 % за предыдущие два года, в сельском хозяйстве – 3 %. Цена – новая волна разбазаривания ресурсов».

В 1986 году упали цены на нефть. Начался процесс исчерпания ресурсов модели роста, основанной на получении нефтедолларов и их обильном расходовании. Затормозился нефтяной экспорт, после 1983 года стал падать его стоимостной объем. Перестала расти добыча. Советский Союз брал много товарных кредитов, стоимость их обслуживания неуклонно повышалась. В работе «Аномалии экономического роста», опубликованной в 1997 году, Гайдар писал: «К началу перестройки нарастание внешнего долга страны приобрело лавинообразный характер».

«Аномалии», этот сравнительно небольшой текст – размера брошюры или научной монографии, – наверное, был первой серьезной работой в постсоветской экономической науке об особенностях современного экономического роста в приложении к СССР, России и странам бывшего восточного блока. Но Гайдар анализировал проблему роста не только с точки зрения экономики – он увязывал экономику с политическими и социальными процессами.

Позднесоветский экстенсивный рост, основанный на нефтедолларах и кредитах, был неустойчивым и несбалансированным, таившим внутри себя неизбежный обвальный спад и финансовый кризис. Но он-то и завершил формирование советского урбанизированного и образованного среднего класса, который в перестройку стал основным двигателем политических перемен. Для того чтобы началась демократическая волна, достаточно было небольшого толчка – политическая либерализация была социально и экономически подготовлена. Спустя короткое время, писал Гайдар, «экономический кризис, рожденный сокращением нефтяных доходов, крахом стратегии экономического роста предшествующих двух десятилетий, придал этой волне дополнительную энергию. Лишенные силовой поддержки из Москвы, стали рушиться коммунистические режимы Восточной Европы».

В 1986 году лаборатория № 12 Всесоюзного НИИ системных исследований, который, кстати, годом раньше перешел из-под кураторства ГКНТ к Госплану СССР, распалась.

Работа на партийно-правительственную верхушку почти сразу стала раздражать Олега Ананьина. И он, несмотря на возражения Шаталина, ушел в Институт экономики, обратившись к Станиславу Сергеевичу с вопросом, на который у него не было ответа: «А вы можете гарантировать, что останетесь во ВНИИСИ надолго?» Для Гайдара завершился этап изучения опыта соцстран – пора было заниматься формированием концепции реформ в самом СССР, причем реформ более радикальных, чем предполагалось ранее.

Произошло и событие иного – личного – свойства. У жены Гайдара Ирины в 1985-м случился роман с заведующим лабораторией Владимиром Герасимовичем. Это была настоящая личная драма – разрушалась семья с двумя детьми. Ирина впоследствии вышла замуж за Владимира, но спустя несколько лет их брак распался. При этом Герасимович не то чтобы был другом Гайдара, но степень близости отношений была такова, что завлаб нередко бывал дома у старшего научного сотрудника и лучшего пера лаборатории. Драма стала еще и «общественной»: эта история сильно разозлила Станислава Шаталина, Герасимовича разбирали на партбюро, что, впрочем, ни семью, ни отношения в лаборатории не спасло. Работать вместе Гайдар и Герасимович, естественно, уже не могли. А тут еще и сам Станислав Сергеевич высказал намерение уйти к Анчишкину в новый Институт.

Егор переехал из Строгино, где жила молодая распадающаяся семья, в бабушкину квартиру на «Кировской». Лия Лазаревна еще была жива в то время. В 1986-м женой Гайдара стала Мария Стругацкая, лучшая подруга первой супруги Егора Ирины Мишиной: все они были частью детской дружеской компании в идиллическом подмосковном летнем Дунино – деревне по Рублево-Успенскому шоссе.

Короткий период работы Гайдара в Институте экономики и прогнозирования НТП был не слишком примечателен. Андрею Нечаеву, тогда еще толком не знакомому с Егором, запомнился его доклад в ИЭПНТП о Китае, точнее, одна фраза из него: «Китайские экономические реформы пролегли через площадь Тянаньмынь». Подход Гайдара показался Нечаеву новаторским: он изучал экономические предпосылки политических решений и политические предпосылки экономических шагов. Впрочем, к формированию своей команды внутри Института Егор относился серьезно и звал с собой множество своих коллег. Правда, в результате, как шутили его друзья, в ИЭПНТП Егор руководил группой, а «группа» состояла из одного Юрия Александровича Левады, известного социолога, годившегося Гайдару в отцы.

Вообще говоря, сам факт того, что гуманитарий и социолог существенную часть своей жизни – до основания Всесоюзного центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) – работал в экономических институтах, сначала ЦЭМИ, а потом ИЭПНТП, примечателен. Математические и управленческие проблемы имели гуманитарное измерение – во всех этих процессах присутствовал человек. Человек руководящий, принимающий решения, испытывающий на себе последствия этих решений. И при всей компьютерно-математической проективности работ экономистов тех лет и сдержанности в оценках и выводах это была сфера, где могли заниматься наукой ученые других специальностей и иного, не математического и не технического, склада.

Одну из самых интересных статей того глухого периода, «Проблемы экономической антропологии у К. Маркса», Юрий Левада опубликовал в 1983 году в «Сборнике трудов ВНИИСИ» – она как раз об экономических мотивах поведения человека. Экономика как антропология – этот подход был чрезвычайно важен. И Гайдар как человек гуманитарной, а не только экономической культуры это прекрасно понимал. Потому и общался с Юрием Александровичем, и пригласил его в свою группу в новый Институт на том этапе, когда нужно было думать о будущем, анализируя быстро меняющееся настоящее.

Не случайным оказалось и то, что Юрий Левада стал участником знакового экономического семинара молодых экономистов в августе – сентябре 1986 года в «Змеиной горке».

Разрозненные усилия московской и ленинградской команд нуждались в подведении итогов: к чему, собственно, пришли молодые экономисты после нескольких лет интенсивных обсуждений устройства экономики СССР и путей возможных реформ. Оставалось только найти механизм такого обобщения сделанного. Организационным мотором снова стала ленинградская часть команды.

Весной 1985-го на конференции в Наро-Фоминске Сергей Васильев познакомился с Борисом Ракитским, тем самым, к которому Гайдар когда-то едва не ушел в ЦЭМИ, и его женой Галиной, специалистом по трудовым отношениям. Классик пригласил молодых ленинградцев в подмосковную школу Гавриила Попова, который в то время уже не был деканом экономфака МГУ, но продолжал заведовать кафедрой управления. Попов, будущий первый мэр Москвы, впоследствии стал одним из главных ненавистников команды реформаторов, но в те годы делить ему с молодыми экономистами было нечего, да, может, и не знал, что его доклад о крестьянской реформе 1861 года в подмосковном Пушкино на так называемой «Гавриилиаде» в январе 1986 года слушали два ленинградца – Васильев и Чубайс.

«Я заметил, что школа организована для общения единомышленников, – вспоминал Сергей Васильев. – В предпоследний вечер мы с Чубайсом гуляли по территории дома отдыха, обсуждая наши впечатления, и я сказал, что неплохо бы самим устроить подобное мероприятие».

Организацией семинара занялся именно Васильев. У Финансово-экономического института была спортивная база «Змеиная горка» в Выборгском районе – примитивные домики без удобств в 100 километрах от Питера, в 7 километрах от станции, но в чрезвычайно живописном месте, где Гладышевское озеро имело прямой выход на Финский залив. Последние спортсмены уезжали оттуда 25 августа, организаторы стали договариваться о том, чтобы сезон был продлен до субботы, 6 сентября. Питание оплатил Совет молодых ученых Финэка – все-таки Васильев был в своем институте в авторитете.

Конечно, все делалось на голом энтузиазме. И на любопытстве: члены, говоря сегодняшним языком, «виртуального» сообщества наконец могли увидеть друг друга живьем, был шанс и расширить круг общения за счет совсем новых людей. Ну, и укрепить ядро команды и согласовать в большей или меньшей степени единые представления об экономике и способах «совершенствования хозяйственного механизма». Собственно, официально семинар молодых ученых назывался так: «Развитие хозяйственного механизма в свете решений XXVII съезда КПСС». Кстати, именно этот съезд оказался последним в истории Коммунистической партии Советского Союза…

Комнаты в зданиях «Змеиной горки» были рассчитаны на четыре – шесть человек. Женатых селили в деревянных домиках, отапливаемых трамвайными печками. Тех, кого спартанские условия, равно как и походы по грибы и ягоды и экскурсия в Выборг не слишком привлекали, несколько переживали. Например, Петр Авен, дотянув до 4 сентября и сделав свой доклад о «проблемах совершенствования хозяйственного механизма в АПК», как выразился Сергей Васильев, «эвакуировался в Ленинград». На семинар Егор Гайдар приехал с Марией Стругацкой. А его мама Ариадна Павловна Бажова была крайне удивлена, узнав, как называется место, куда отправился «семинариться» Егор: Змеиная горка была известна по сказу деда Гайдара Павла Бажова «Каменный цветок»: «Змеиную горку Данилушко хорошо знал». Можно было усмотреть в этом некий символ…

Технически мероприятие было оформлено так: заслушивались два-три-четыре доклада (в зависимости от программы дня), а дальше шло их обсуждение. Работал профессиональный фотограф. Выпускались стенгазеты – вполне хулиганские, но тем и опасные – все-таки перестройка только начиналась, время было еще совсем советское. Кроме того, существовало естественное деление на своих – узкий круг, и чужих – не вполне проверенных.

В так называемом ректорском домике доклад для узкого круга – фактически об административном рынке как основе социально-политического устройства СССР – делал Симон Кордонский.

И здесь необходимо сделать важное отступление, поскольку теория административного рынка стала одной из ключевых для «московско-ленинградской школы», а уже вызревавшая докторская диссертация Гайдара была во многом развитием этой теории. Егор потом не раз возвращался к этим проблемам и на основе диссертации написал книгу «Экономические реформы и иерархические структуры». Отчасти об этом был и его доклад в «Змеинке», которым открывался последний рабочий день семинара 6 сентября. Он уклончиво назывался «Проблемы проведения экономических реформ». Странно, кстати: в программе семинара он еще значился сотрудником ВНИИСИ, хотя уже с 8 мая официально работал в Институте у Анчишкина.

Так вот, как потом говорил Вячеслав Широнин, «было три термина: „административный рынок“, „экономика торга“ и „экономика согласований“. „Экономику торга“ придумал Петр Авен, „административный рынок“ придумали Найшуль с Кордонским, а „экономику согласований“ придумал я».

Одним из первых теорию сформулировал Симон Кордонский, сотрудничавший в Новосибирске с академиком Татьяной Заславской. Ее доклад на научном семинаре «Социальный механизм развития экономики» в 1983 году – практически по Высоцкому – «раструбили на Би-би-си»: он оказался скандальным по своему содержанию, а потому засекреченным. В докладе открыто говорилось об «исчерпании возможностей централизованно-административного управления хозяйством». Кордонский, как и Заславская, занимался тем, что потом назовут экономической социологией, то есть изучал самую обычную жизнь самых обычных людей со всеми ее неформальными практиками выживания.

В одну из экспедиций в сельские регионы Алтая по инициативе Заславской отправились коллеги Гайдара по 12-й лаборатории Петр Авен и Вячеслав Широнин. Там столичные экономисты имели возможность наблюдать, как работает настоящая экономика торга. (Их статью, опубликованную в «Известиях Сибирского отделения Академии наук СССР» в 1987-м, Гайдар цитировал в «Экономической реформе и иерархических структурах», равно как и текст Кордонского, опубликованный в «Сборнике трудов ВНИИСИ» в 1986 году.)

Вячеслав Широнин рассказывал: «Началось все с того, что мы едем через Барнаул, столицу Алтайского края. Татьяна Ивановна поехала туда еще утром, чтобы успеть на заседание бюро крайкома… Выглядело это так: зал дома культуры, партер и сцена, на ней – бюро крайкома во главе с первым секретарем, а в партере – первые секретари районных комитетов. Обсуждают они план по урожайности. Вопрос звучит так: „Ты сколько центне́ров взял?“ Так первый секретарь крайкома обращается к районным секретарям. И дальше они начинают торговаться. Вилка – от 16 до 18 центнеров с гектара. Районы хотят брать меньше, чтобы потом было легче отчитываться, а с них требуют больше, и они торгуются очень всерьез: все красные, курят в коридоре, нервничают… Вообще, если ты выбил 16, то ты герой, если уступил до 18-ти – это стыдно. Дальше мы приезжаем в этот район, я беру в руки книжечку, в которой записана статистика по Алтаю за последние 50 лет, и вижу, что средняя цифра – 12 центнеров с гектара. За все эти 50 лет больший урожай, что-то около 18-ти, был только один раз. Я начинаю разбираться, какая тогда им разница: 16 или 18 центнеров. Оказывается, что есть. Есть план, который, если перевыполнить, то дают орден или еще что-то. Есть плановое задание, которое уже не 16, а 14, – от него зависит зарплата. Есть задание райкома, которое, скажем, уже 12,5. И от него зависит, что тебя не вызывают на ковер и не наказывают. А еще у секретаря райкома есть книжечка, в которой записано все, что он заначил перед своим начальством, чтобы было чем кормить скотину зимой. То есть на самом деле сложность этих информационных потоков была потрясающей».

Вот потому-то и Авен, и Кордонский значились в программе «Змеинки» как докладчики по сельскохозяйственным вопросам (Широнин, впрочем, докладывал об эволюции модели экономики дефицита, отдавая дань увлечению команды Яношем Корнаи).

Однажды Авен и Широнин привели Кордонского в свой Институт. Это был 1984 год. И вот в 1986-м Симон Гдальевич, невысокий бородатый человек, младший научный сотрудник Алтайского госуниверситета, знающий жизнь во всех ее впечатляющих проявлениях, делал доклад на семинаре в «Змеиной горке». И остался удовлетворенным «культурой изолята» своих новых московских и ленинградских знакомых – ему понравилось, как строился семинар. Впоследствии Кордонский не раз признавался в нелюбви к команде реформаторов, считая, что они действовали, не зная и не принимая во внимание неформальную составляющую жизни страны, о чем и написал в ноябре 1991-го в статье в «Независимой газете» под названием «Третье поколение реформаторов разрушит Россию».

Правда, несмотря на напряженные отношения с командой Гайдара после этой статьи в «НГ», в 1992 году он все равно работал в правительственном Рабочем центре экономических реформ, один из отделов которого возглавил бывший новосибирский студент Кордонского Сергей Павленко, и поучаствовал в подготовке указа о свободе торговли (его авторство оспаривается разными персонажами той эпохи, и к этой теме мы еще вернемся).

Впоследствии Кордонский полагал, что реформы всего лишь коммерциализировали административный рынок, а не ликвидировали его. Окончательно оформит он свою теорию прямо перед уходом на работу в экспертное управление Кремля в 1999 году. Спустя некоторое время, уже покинув администрацию президента, он лишь укрепится в своих представлениях о том, что в стране господствует административный торг, в ходу административная валюта, сильные мира сего торгуют и обмениваются своими административными весами, разнообразные же сословия борются за те ресурсы, которые существуют на административном рынке. Чем больше административный вес – тем выше ресурс, тем основательнее получаемая административная рента.

В своей статье «Реформа хозяйственного механизма: реальность намечаемых преобразований», опубликованной в 1987 году в «Известиях Сибирского отделения Академии наук СССР», Авен и Широнин делали вывод: «Современный хозяйственный механизм существенно отличается как от механизма 30-х годов, так и от общей нормативной модели. В основе такого отличия – резко возросшая сложность экономической системы, в результате которой предпосылка „об объективном знании возможностей“, как правило, не работает. В этой связи не может работать и система приказов – „командная экономика“ постепенно заменяется „экономикой согласований“ („экономикой торга“), в которой отношения вышестоящих с нижестоящими представляют собой не только (да и не столько) отношения подчиненности, сколько отношения обмена. Ресурсами (аргументами) вышестоящих в этом „торге“ являются материально-технические средства, деньги, нормативы, различные способы поощрения руководителей и т. п.; ресурсами нижестоящих – выполнение производственных заданий (или обещания этого выполнения), участие в периодических кампаниях (особенно в сельском хозяйстве) и т. д.»

Идеи своего учителя Кордонского развивал и Сергей Павленко – его статья о неформальных управленческих взаимодействиях как обмене ресурсами, статусами и «бумагами» была опубликована в «Постижении», одном из популярных перестроечных сборников статей, выпускавшихся издательством «Прогресс» (первая из таких книг оказалась самой нашумевшей – «Иного не дано»). Среди прочего Павленко делал вывод о том, что «элиминировать неформальные взаимодействия в настоящее время невозможно – тогда перестанет работать вся структура управления».

Теорией административного рынка занимался и Виталий Найшуль, чья рукопись «Другая жизнь», содержавшая в себе популярное объяснение устройства советской экономики и путей ее реформирования, с 1985 года ходила в самиздатских списках. Найшуль писал о необходимости радикальной экономической реформы, для реализации которой, по его мнению, нужен был «руководитель с размахом и кругозором Петра Великого». Еще работая в НИЭИ Госплана, в самом эпицентре плановой системы, он пришел к выводу, что в СССР сформировалась экономика согласований: «Парадоксально, что, изучая из Новосибирска совсем другой объект – не Госплан, а сельский район Алтайского края, – Кордонский, Широнин, Авен пришли к тем же самым выводам. Когда мы с ними встретились в 87-м году (на семинаре в «Лосево», о нем речь впереди. – А. К.), это выяснилось». Как и Кордонский, Виталий Найшуль полагал, что и после рыночной трансформации административный рынок не исчез – реформы 1990-х его лишь «оденежили».

Теория административного рынка имела еще несколько вариантов, вернее, она сама была вариантом еще более широких концепций, согласно которым советская экономика, в сущности, не являлась экономикой. В экономике должны работать ценовые сигналы, а не начальственный окрик или произвольное решение, в ней происходит обмен товаров, а не конкуренция административных весов и политических приоритетов. А в советской квазиэкономической системе, например, отрасли ВПК всегда были гораздо более приоритетными, чем гражданские, – именно по причине милитаристских политических установок. Предприятия должны были выполнять план, а не удовлетворять потребности. «Оптимальность» в лучшем случае была результатом моделирования, неспособного учесть все возможные «входящие» – информацию о потребностях и возможностях производителей и потребителей: их лучше всяких моделей и любого Госплана учитывает рынок.

Егор Гайдар читал не только «Антиравновесие» Яноша Корнаи, где реальное неравновесие противопоставлялось идеальным и нереалистичным представлениям об экономике, но и книгу, которую Сергей Васильев оценивал как принципиально важную для формирования представлений «ленинградско-московской школы», оформившейся в «Змеинке», – «Структурные изменения в социалистической экономике» Юрия Яременко, написанную в 1979-м и увидевшую свет в сильно цензурированном виде в 1981 году.

Ресурсы в социалистической экономике, утверждал Яременко, – разноуровневые, неоднородные, разнокачественные. Есть «качественные» (квалифицированная рабочая сила и первоклассное техническое оснащение), а есть «массовые» ресурсы. Как объяснял Сергей Васильев, «по сути сравнивались отрасли ВПК и все остальные отрасли. ВПК пользовался высококлассными ресурсами, высокого уровня технологиями, а все остальные отрасли довольствовались объедками с барского стола». Но ведь это было результатом не чисто экономических решений, что и подчеркивал много лет спустя в беседах с социологом Сергеем Белановским сам Юрий Яременко.

Вся социальная структура советского общества, полагал академик (Кордонский называл эту структуру сословной), «подстроена под структуру распределения ресурсов». Представления Юрия Яременко о «древнеегипетском» устройстве СССР было близко Гайдару, и это несмотря на то, что Юрий Васильевич был одним из тех академиков, которые впоследствии резко критиковали гайдаровское правительство: «…наше общество похоже не на Европу или Америку, а скорее на Древний Египет, где строительство пирамид являлось цементирующим элементом самой египетской цивилизации. Так и наша экономика в своем развитии не имела какого-то внутреннего смысла, а была неким производством для воспроизводства и расширения административных структур».

Ленинградский экономист Иван Сыроежин, создавший в Финэке кафедру экономической кибернетики, разрабатывал теорию хозяйственных систем, где действовали распорядительные центры, обладавшие разным набором ресурсов – административных и информационных, веса которых определялись в ходе согласования интересов. Эта модель тоже была близка к теории административного рынка.

Собственно, более подробно и в то же время в более широком контексте политической экономики (не путать с политэкономией) показал устройство иерархий советской системы в тех самых уже упомянутых докторской диссертации и в книге «Экономические реформы и иерархические структуры» именно Гайдар.

В «Экономических реформах» он цитировал книгу Сыроежина 1983 года, в которой ленинградский ученый «обращал внимание на то, что отношение „поставщик-плановик-потребитель“, в рамках которого „плановик“ является держателем особого ресурса – власти, – минимальная субструктура экономических взаимодействий в системе социалистического хозяйствования». Иными словами, плановик решает, что именно должен поставлять поставщик и что потреблять потребитель, а это искажает всю экономическую структуру – она административная, а не рыночная. Именно в таком понимании советской экономики как «неэкономики» – ответ на вопрос, а почему она была столь неэффективной, не удовлетворяла «потребности трудящихся» и всю дорогу оказывалась экономикой дефицита.

Через кафедру Сыроежина прошли Михаил Дмитриев, Сергей Васильев, Альфред Кох, Оксана Дмитриева, так что интерес к его работам «московско-ленинградской» группы был неслучайным.

Иерархии подменяют собой хозяйственные структуры, развивал Гайдар теорию административного рынка. А наиболее «успешные» в иерархическом, административном смысле отрасли, как писал Егор в «Экономических реформах и иерархических структурах», «продолжают расти независимо от эффективности соответствующих производств, дефицита соответствующей продукции». Недостаток ресурсов, сжираемых высшими иерархиями, «затрудняет формирование новых отраслей, вызванных к жизни следующим этапом научно-технического прогресса».

«Мне кажется, от этого хеппенинга все ловили кайф», – скажет потом Сергей Васильев, ребята из лаборатории которого обеспечивали всю техническую часть семинара в «Змеиной горке».

Было очевидно, что три главных действующих лица конференции – Васильев, Гайдар и Чубайс. Тощий Анатолий Борисович, «похожий на цыпленка за рубль семьдесят пять копеек», как скажет потом участник семинара Ирина Евсеева-Боева, председательствовал, будучи облаченным в короткую вельветовую куртку. Егор, наверное, был единственным человеком в костюме и галстуке. На фотографиях еще можно увидеть рядом друг с другом Оксану Дмитриеву и Чубайса, впоследствии заклятых врагов. Совершенно по-западному – в кожаной куртке, джинсах и модных очках – выглядел Авен. Удивительно, но все члены команды на этих фотографиях узнаваемы – и Сергей Игнатьев, и Константин Кагаловский, и Олег Ананьин, и Вячеслав Широнин, и Григорий Глазков.

Гайдару понравился доклад Кагаловского «Финансовый механизм и экономическое поведение предприятий», выступление Авена про сельское хозяйство, то есть – завуалированно – про теорию административного рынка. Все были в восторге от доклада Ирины Евсеевой, которая показала, как в реальности работает система материально-технического снабжения. «Мой доклад им очень понравился, – вспоминала потом Ирина, – потому что они были теоретики, а я рассказывала о вполне практических вещах».

В принципе, конечно, названия докладов были эвфемистическими и несли на себе печать и некоторой естественной не то чтобы пугливости, но желания закамуфлировать подлинный смысл от чужих и от Большого брата, и привычки писать так, как писали в конце 1970-х – начале 1980-х. «Хозяйственный механизм» по-прежнему был главным словосочетанием. Как и другой эвфемизм для обозначения проблем, в том числе инфляционных и структурных, – «несбалансированность».

Сам по себе состав докладчиков обозначал контуры команды, из которой потом выделилось ядро – те люди, которые готовы были идти во власть, обладая примерно одинаковым пониманием того, что и как нужно делать. Иные были не готовы к такой работе – кто-то по причине нежелания уходить из науки, а кто-то – в силу разных взглядов на суть и методы реформирования экономики. В науке остались Ананьин и Широнин, по своим траекториям стали двигаться Ярмагаев и Оксана Дмитриева; Михаил Дмитриев в предреформенный и реформистский период 1991–1992 годов был рядом с командой, но не в кабинете министров, а в Верховном Совете; Кордонский тоже немного поработал в окрестностях Старой площади. А непосредственно в первом правительстве или в его аппарате в том или ином качестве работали докладчики «Змеинки» Гайдар, Чубайс, Васильев, Глазков, Авен, Евсеева, Игнатьев, Кагаловский.

«Закончив работу, жжем костры, поем песни, шутим, – вспоминал Гайдар в «Днях поражений и побед». – На завершающем семинаре-капустнике я изложил два возможных сценария развития кризиса». Первый назывался «На гребне», в нем «определялось, кто какую роль будет играть в реформировании». Второй назывался «В складке» – в нем «определялись сроки заключения и размеры пайки, которую предстоит получать участникам семинара». Словом, или пан, или пропал – таким было ощущение 1986 года.

Очень скоро высшему руководству страны стало понятно, что ускорением социалистическую экономику не спасти. Нужны экономические реформы, а не просто перенаправление форсированных государственных инвестиций. И реформы должны быть осмысленными. Соответственно, нужна их концепция. «Стало ясно, что невозможно все время спрашивать министров и людей от станка, нужно спросить у науки. И тогда для ученых открылись ворота ЦК и правительства», – вспоминал то время Евгений Ясин.

В июньской книжке «Нового мира» за 1987 год, тираж которого последовательно рос и в то время составлял полмиллиона экземпляров (а в 1988 году почти утроился), появилась статья экономиста и писателя Николая Шмелева «Авансы и долги».

Бывают авторы одной книги. А бывают авторы одной статьи. И этого достаточно, чтобы войти в историю, как вошел в нее Николай Шмелев со статьей, которая вышла незадолго до июньского (1997 года) пленума ЦК КПСС по экономике – от него принято отсчитывать начало попыток экономических реформ в горбачевскую эру.

Само название статьи – «Авансы и долги» – обрело значение едва ли не крылатого выражения, идиоматического оборота. А Шмелев, шестидесятник в классическом смысле слова, будучи и писателем, и академическим администратором (последняя должность в его карьере – директор Института Европы РАН), остался в истории прежде всего провозвестником экономической перестройки.

Случай Шмелева – это случай диссидента внутри Системы, характерная для тех лет позиция, требовавшая немалого личного мужества. Даже в 1987-м его статья в «Новом мире», которую прочли миллионы людей, и в том числе все ключевые фигуры в верхах, казалась чрезмерно радикальной. Текст Шмелева на стол Горбачеву положил главред «Коммуниста» Иван Фролов. На статью, как выразился в своем дневнике помощник Михаила Сергеевича Анатолий Черняев, «ортодоксы сделали стойку». Когда Черняев в «предбаннике» Политбюро выразил восторг по поводу «Авансов и долгов», это сильно шокировало главного редактора «Правды» Виктора Афанасьева. А сам генеральный секретарь тогда отреагировал на «Авансы и долги» осторожно: «Я бы эту публикацию разделил на две части. Первая касается анализа положения дел в экономике, здесь дается картина, близкая к тому, что есть на самом деле… Вторая часть – это то, что предлагает автор. Предлагается, например, чтобы вроде бы и безработица была. Нет, это нам не годится».

Главная заслуга Шмелева в том, что он внятно высказался о самой возможности и необходимости признания проблем и обратил внимание на то, что пути их решения лежат за пределами традиционной марксистской матрицы. И был услышан гигантским по нынешним временам числом думающих людей, тем самым подготовив их морально и интеллектуально к преобразованиям. И, вообще говоря, статья лишний раз напомнила Горбачеву, что с реформами стоит поторопиться.

Потом Николай Шмелев, как и многие из экономистов его склада и поколения, не принял реформы Гайдара. Что объяснимо. Он был экономическим романтиком. А практические решения погружали огромную страну в жесткую и жестокую прозу ответственных решений.

Многие идеи «Авансов и долгов», конечно же, сегодня представляются тривиальными. Но тогда – да еще на миллионном уровне публичности – они казались абсолютным откровением. И под многим из того, что писал Шмелев, мог подписаться и Гайдар, это мы и увидим в его статьях начиная с 1987 года.

«Сегодня мы имеем дефицитную, несбалансированную фактически по всем статьям и во многом неуправляемую, а если быть до конца честными, почти не поддающуюся планированию экономику, которая не принимает научно-технический прогресс, – отмечал Николай Шмелев. – Промышленность сегодня отвергает до 80 % новых апробированных технических решений и изобретений… Прежде всего должен быть насыщен рынок – и насыщен как можно скорее. Это непросто, но при должной решимости возможно. Возможно, однако, только на пути „хозрасчетного социализма“, на путях развития самого рынка… Слишком многие возводимые с нашим участием объекты не приносят реальной пользы ни нам, ни нашим партнерам. Примером, в частности, могут служить строительство гигантских ГЭС (средства поглощаются огромные, а отдача ожидается не ранее следующего тысячелетия), разорительных металлургических заводов и вообще упор на тяжелую промышленность там, где больше всего нуждаются в мелких и средних предприятиях для производства продукции массового спроса… Нам нужен не количественный, а качественный рост, не прирост любого вала, любой продукции ради завораживающей магии процентов, а иное качество роста. По валу это новое, технически передовое качество роста может дать и минус – ну и что в этом страшного? Но зато качественный рост – это гарантия того, что будет произведен металл не для утяжеления станины, а для новых, прогрессивных профилей и ботинки будут произведены не для того, чтобы гнить на складах, а для того, чтобы люди их носили».

Потом мы увидим, до какой степени точно это соответствовало представлениям об экономике самого Егора.

Ключевую роль в подготовке первого значимого реформаторского усилия 1987 года сыграл шеф Гайдара, директор ИЭПНТП Александр Анчишкин. Тогда состоялся большой призыв ученых-экономистов к подготовке июньского Пленума по экономике.

Об этом периоде Михаил Горбачев писал так: «…В начале 1987 года мы решили готовить Пленум по экономике и рассмотреть всю концепцию экономических реформ. Подготовкой тезисов занялась рабочая группа, в которую кроме меня вошли Рыжков, Слюньков, Яковлев, Медведев, ученые – Аганбегян, Абалкин, Анчишкин, Петраков, Ситарян, Можин (Владимир Можин – замзавотделом экономики ЦК КПСС. – А. К.)».

Активно работала группа, фактическим руководителем которой был академик Леонид Абалкин, в то время директор Института экономики АН, а также Межведомственная комиссия по совершенствованию хозяйственного механизма, реальным мотором которой был первый зампред Госплана СССР Степан Ситарян.

Определенно прореформаторскую позицию занял прежде всего сам Горбачев. Он очень серьезно относился к деталям возможной реформы, без конца обсуждал их на Политбюро, иной раз преодолевая сопротивление своего соратника Николая Рыжкова. Спорил, кипятился: «План выполняют, перевыполняют, а предприятие нерентабельно»; «Мне ученые жаловались: нагнали людей, сидеть негде, на работу через день ходят… работы нет», «Необходимо снизить количество убыточных предприятий вплоть до их закрытия»; «Самым больным стал вопрос о контрольных цифрах. Не протаскивают ли тут опять вал?»; «А кто сказал, что вы, сидя здесь, в Госплане, лучше знаете, сколько тот или иной завод может произвести или продать?»; «Почему с реформой 1965 года не получилось? Потому что не последовали совету Витте, который говорил, что если уже проводить реформу, то глубоко и быстро».

Для Михаила Сергеевича Пленум по экономической реформе был принципиально важен: он напрямую связывал рыночные отношения со стартовавшим процессом демократизации. Реформа стала его, Горбачева, НЭПом, и, пожалуй, даже чем-то важнее НЭПа.

«Время „Ч“ – это был 1987 год, – вспоминал Евгений Ясин. – Тогда мы работали в пансионате Совмина „Сосны“. Я познакомился и подружился с Григорием Явлинским, вместе с ним и коллегами мы подготовили двенадцать проектов постановлений правительства. Последняя редакция была за Сенчаговым (Вячеслав Сенчагов – в то время замминистра финансов СССР, впоследствии председатель Госкомцен. – А. К.). Постановления должны были выйти от имени правительства после июньского Пленума 1987 года и сессии Верховного Совета. На Верховном Совете должен был выступать Рыжков, а материал от группы Анчишкина готовился для Горбачева. Тексты представили Рыжкову, и они были приняты. Выступая на сессии, Николай Иванович впервые в официальной речи упомянул слово „рынок“. Не в порядке ругательства. Это было 30 июня 1987 года».

В своем докладе на Пленуме 25 июня Горбачев, характеризуя состояние экономики, не постеснялся произнести слово «стагнация». «Невосприимчивость народного хозяйства к нововведениям» – это прямо из статьи Шмелева. А рассуждения о неэффективности административных методов хозяйствования – де-факто сталинских – как будто перекочевали из статьи Ананьина – Гайдара. А вот следы того, над чем годами работали во ВНИИСИ, в докладе генсека: «Серьезного переосмысливания заслуживает и проблематика соотношения централизованного планового руководства народным хозяйством и самостоятельности его отдельных звеньев, планомерности и товарно-денежных отношений». Значит, необходимо «резкое расширение границ самостоятельности объединений и предприятий, перевод их на полный хозяйственный расчет и самофинансирование, повышение ответственности за наивысшие конечные результаты».

А дальше – изменение системы планирования, реформа ценообразования, «противозатратный механизм».

Преемственность перестройки и косыгинской реформы была очевидна и в повестке предлагаемых мер, которые опоздали более чем на два десятка лет, и в прямых отсылках к экономической философии того времени. Михаил Сергеевич даже процитировал академика Василия Немчинова, его статью «Социалистическое хозяйствование и планирование производства» 1964 года (в 1964-м академик умер, оставив в наследство институт – ЦЭМИ): «Перестройка хозяйственного управления все более настоятельно вставала в повестку дня. Этот вопрос обсуждался в научных и общественных кругах. Могу сослаться на статью академика В. С. Немчинова в журнале „Коммунист“ в 1964 году. Еще тогда он писал: „Примитивное понимание взаимоотношений между большими и малыми экономическими системами может создать лишь такую окостенелую механическую систему, в которой все параметры управления заданы заранее, а вся система залимитирована сверху донизу на каждый данный момент и в каждом данном пункте… Такая залимитированная сверху донизу экономическая система будет тормозить социальный и технический прогресс и под напором реального процесса хозяйственной жизни рано или поздно будет сломана“. Сейчас, на переломном этапе, когда мы подошли к кардинальным решениям, особенно важны научная обоснованность, теоретическая и идейно-политическая ясность в понимании сути и основного смысла начавшихся перемен, направленности в перестройке управления. Как и куда двигаться дальше? От чего мы можем и должны отказаться, что надо укреплять и совершенствовать, а что вводить вновь?»

Доклад на Пленуме Горбачев, по свидетельству Анатолия Черняева, передиктовывал три раза, «жил им днем и ночью две недели перед Пленумом. И то и дело звонил, размышляя вслух, – как откликнутся, как воспримут, поймут ли, и надо ли вообще, чтобы все всё поняли».

И еще из записей Черняева – очень важное замечание: «Всех беспокоит, что придется повышать цены».

В постановлении Пленума под названием «Основные положения коренной перестройки управления экономикой», густо орнаментированном идеологически округлыми определениями – так, что и зацепиться было не за что на этом полированном словесном шаре, формулировалась главная задача: «…удовлетворение потребностей общества через максимальное использование достижений научно-технического прогресса, обеспечение разумного социалистического природопользования, решительный переход от преимущественно административных к преимущественно экономическим методам руководства на всех уровнях, всемерную активизацию человеческого фактора».

«Экономические методы руководства» – пока таким был псевдоним внедрения рыночных отношений. Которые, в свою очередь, как выражался Горбачев, должны были «раскрыть потенциал социализма». «И тогда, в 1987 году, и сейчас я оцениваю документы Пленума как компромиссные, – писал впоследствии Михаил Сергеевич. – Но для того уровня массового сознания они были радикальными, можно сказать, революционными решениями».

…Александр Анчишкин, один из главных интеллектуальных «моторов» реформы, был воодушевлен, однако неожиданно скончался вскоре после Пленума, 24 июля. Александру Ивановичу было 53 года.

Следующий семинар будущих реформаторов – 1987 года, когда Гайдар уже поменял стиль существования и увлеченно работал в реформируемом журнале «Коммунист», включаясь в политику со стороны аналитической журналистики (об этом речь впереди), – был и похож, и не похож на «Змеинку». Похож, потому что этот семинар проходил на базе все того же Финансово-экономического института – на этот раз на турбазе «Лосево», в весьма живописном месте рядом с так называемыми Лосевскими порогами (до войны там находился финский поселок Кивиниеми). И в нем тоже принимали участие члены команды и ее ядра, углублявшие свое понимание возможного вектора реформ. Не похож, потому что лосевская конференция была большим и многодневным мероприятием, в котором участвовали и свои, и чужие. Именно на этом семинаре произошла важная дискуссия о ваучерной приватизации. Кроме того, изменилась внешняя среда – после июньского Пленума 1987 года можно было открыто обсуждать сюжеты, которые еще в 1986-м находились в статусе запретных и опасных.

На этот раз все было обставлено очень серьезно и даже официально. Председателем оргкомитета стал лично ректор Финэка Юрий Лавриков. Жанр: «Совещание-семинар экономистов, работающих над докторскими, кандидатскими диссертациями и монографическими исследованиями». Название: «70 лет социалистического строительства и проблемы ускорения социально-экономического развития СССР». Мероприятие проходило под несколькими номенклатурными крышами, в том числе некоего Головного (!) совета по политэкономии Министерства высшего и среднего специального образования РСФСР. Но в этом Головном совете, как в матрешке, был еще Проблемный совет «Пути повышения социально-экономической эффективности социалистического производства». Как будто в то время могло быть еще капиталистическое. Очень все-таки многоэтажной системой был Советский Союз… К слову, представитель этого самого Проблемного совета Павел Капыш вел организационную работу на совещании. Впоследствии он стал нефтетрейдером и был застрелен из гранатомета на набережной Невы…

Другим организационным мотором семинара был, по воспоминаниям Сергея Васильева, Сергей Ходжа-Ахмедов, «крупный деятель теневой экономики». Он же выполнял и роль «ВИП-водителя» – вез из Питера в «Лосево» на своей «восьмерке» Васильева, Гайдара и выписанного, вероятно, для культурного досуга тогда еще скромного актера товстоноговского БДТ Юрия Стоянова с гитарой. При этом Егора страшно интересовали детали устройства теневой экономики, которыми с ним делился Ходжа-Ахмедов.

Семинар проходил с 21 по 30 сентября, в два заезда участников. Вторая часть – более содержательная и контролировавшаяся Сергеем Васильевым – была важнее для молодых реформаторов.

На семинаре Гайдар делал доклад, в сущности, по теме своей диссертации – «Властные структуры в экономическом развитии». Вообще темы выступлений за год – в силу того, что и сам экономический дискурс власти продвинулся далеко вперед, – звучали смелее. Например, Юрий Ярмагаев докладывал об «Основных этапах радикальной экономической реформы», Вячеслав Широнин – о «Плане и рынке в хозяйственном механизме социалистических стран», Сергей Васильев – о «Функциях и структуре народно-хозяйственного управления в условиях экономической реформы». В общем, ключевые слова – «рынок» и «реформа».

В принципе докладывали о том же, о чем писали, что уже сформировалось в головах, – «программные» статьи вышли в 1987-м в сборнике «чубайсовского» Ленинградского инженерно-экономического института (ЛИЭИ) под общим названием «Проблемы целостной концепции управления промышленностью». Тексты, в частности, отражали общие дискуссии, об одной из которых рассказывал Сергей Васильев: «В 1985 году я написал текст о том, как будут развиваться функции управления народным хозяйством в период реформ (он-то и был в результате опубликован в сборнике ЛИЭИ. – А. К.), где доказывал: Комитет по науке и технике должен быть важнее Госплана, отчего Гайдар сильно смеялся. А Ярмагаев тут же сказал, что это Минфин должен быть важнее Госплана. Так впоследствии и произошло».

Статья Егора в сборнике называлась «Экономическая реформа и проблемы управляемости социалистической экономики». Это была апология комплексной и радикальной экономической реформы с констатацией того, что все попытки реформирования экономики в СССР оставались по сию пору на бумаге. И «само по себе выдвижение экономической реформы в качестве одной из целей экономической политики отнюдь не гарантирует успеха».

А вот Чубайс рассказывал в «Лосево» о проблемах совершенствования оплаты инженерного труда, это были итоги его работы в рамках экономического эксперимента. («Я знакомился с очень интересными людьми, – говорил он потом, – генеральными директорами промышленных гигантов и их замами по экономике, начинал понимать, как устроены у них головы, что им интересно, а что нет. Все это в дальнейшем очень пригодилось мне».) Выступали на семинаре и, например, Александр Аузан и Алексей Улюкаев. В «Лосево» появились такие совсем разные люди, как Виталий Найшуль, Сергей Глазьев, Петр Филиппов, социолог Сергей Белановский, Борис Львин из клуба «Синтез».

На заседания клуба «Синтез», образованного в начале того же 1987-го, в Ленинградский дворец молодежи ходил и Михаил Дмитриев – как и он сам, его участники были на пять – семь лет младше основных представителей гайдаровского и чубайсовского круга. И, по его мнению, быстро переросли своих старших товарищей по степени радикализма. Возможно, потому, что, во всяком случае поначалу, находились далеко от власти. «Они были слишком встроены в систему», – говорил о старших Михаил Дмитриев.

В «Синтезе» с одобрения ректора Финэка Лаврикова собирались ребята аспирантского возраста в основном из того же Финансово-экономического института или, как Дмитрий Травин и Андрей Илларионов, с экономфака ЛГУ (их однокурсник Алексей Кудрин в это время учился в аспирантуре в Москве). Илларионова в клуб привел Михаил Дмитриев, с которым он познакомился еще в начале 1980-х на студенческой олимпиаде в Ташкенте. Андрей был первый в городе на олимпиаде, Михаил – второй в СССР. Илларионов привел в «Синтез» Дмитрия Травина, который, в отличие от Михаила Дмитриева, особых различий между старшими и младшими товарищами не заметил и вообще считает, что две группы образовывали одно поколение: «Для меня они были учителями в равной степени: от Сергея Васильева и Гайдара, книжки которых я прочел в начале 1990-х, до Львина, Дмитриева и даже Илларионова: мы были ровесниками, но я понимал, что они знают больше и смелее рвут старые догмы. Я был почти на всех семинарах „Синтеза“. Собирались раз в две недели. Самые лучшие – рассказы Львина, Дмитриева и Николая Преображенского о странах Центральной и Восточной Европы. Это было то, что нам не рассказывали профессора в ЛГУ, и книг не было на эту тему».

Неформальными лидерами были Борис Львин и Андрей Прокофьев – они и создавали клуб. «Про сравнения с Москвой мы никак не думали, – говорит Дмитрий Травин. – Москва появилась только в 90-х, когда Илларионов, Львин, Дмитриев, Маневич и Михаил Киселев пошли в депутаты. Реально перестали собираться еще до похода в депутаты. Лидеры выговорились. Другие не подтянулись. Круг остался узким, поскольку толковых людей больше не было. А кто-то приходил, но уходил, как Олег Вите. Кто-то увлекся деньгами в 1988–1989 годах, когда появились возможности».

Заметными фигурами, помимо Илларионова и Дмитриева, впоследствии стали Борис Львин, с 1990-х работавший в российских дирекциях МВФ и Всемирного банка, Алексей Миллер, на определенном этапе своей биографии возглавивший «Газпром», Дмитрий Васильев, один из ключевых идеологов приватизации, в то время занимавшийся такой специфической дисциплиной, как экономика бытового обслуживания, Михаил Маневич, работавший сначала в ленинградской комиссии по экономической реформе под началом Чубайса, а затем вице-губернатором и главой городского комитета по имуществу. В 1997 году он был средь бела дня расстрелян в служебной машине членом преступной группы, связанной с известным питерским деятелем Юрием Шутовым, приговоренным в 2006 году к пожизненному заключению. Был среди участников «Синтеза» и кореевед Андрей Ланьков, который и по сию пору остается главным специалистом по Корее, прежде всего Северной. Дмитрий Травин стал одним из самых популярных в интеллектуальных кругах политическим и экономическим аналитиком.

«Дискуссии в „Синтезе“ были более острыми и содержательно интересными, – вспоминал Михаил Дмитриев. – Например, мы открыто дискутировали по поводу того, как будет распадаться СССР». С прогнозом распада Союза потом, в 1988 году, на семинаре в Академгородке, выступит Борис Львин, который тогда работал в финэковской Проблемной лаборатории Сергея Васильева, и для широкой аудитории (человек 250) это станет абсолютным шоком. Но с точки зрения «синтезовских» дебатов во Дворце молодежи в этом не было ничего особенного.

В «Лосево» состоялась ставшая апокрифической дискуссия о ваучерах. План «народной приватизации» по Найшулю был изложен еще в его книге «Другая жизнь»: каждый гражданин должен был получить по 5 тысяч именных рублей (под лозунгом «Народное – народу!»). О содержании же его доклада о ваучерах можно судить по статье, которая явно была написана по следам выступления в «Лосево» и увидела свет уже в 1989 году в сборнике «Постижение». Определение реальной цены предприятия, рассуждал Найшуль, «возможно только путем рыночной конкурентной торговли титулами собственности». А она может осуществляться «как на обычные рубли, так и на специальные боны (курсив мой. – А. К.), пущенные в обращение для приобретения общественного производственного имущества и распределения среди населения». Почему нужны боны? «Распродажа общественной собственности на обычные рубли может привести к отсечению от владения предприятиями значительных контингентов населения, не имеющих свободных денежных средств». Именно эти боны, розданные всем, по мысли Найшуля, должны обеспечить равные стартовые условия для всех в приватизации предприятий, которые после этих процедур можно будет назвать «народными»: «Каждый гражданин СССР получает равную сумму именных инвестиционных рублей (бонов), которые он может в период разделения собственности вложить целиком или по частям в любые предприятия страны».

После доклада Найшуля, который слушали только «свои», произошел, по воспоминаниям Сергея Васильева, «чрезвычайно жесткий разговор в фойе корпуса». Чубайс вспоминал: «Помню бурное обсуждение этого выступления, в ходе которого наиболее агрессивно против идеи ваучеризации с полным ее разгромом выступили некто Гайдар и некто Чубайс. Основные аргументы были примерно следующие. Это чудовищно рискованная затея, она приведет к массовой несправедливости. Степень сложности процесса и вообще степень сложности объектов – отрасли, предприятия – совершенно различная, неоднородная. Фантастически упрощается и отупляется способ приватизации: сам подход предполагает примитивизацию инструмента для обращения со сложнейшим объектом, результатом чего будут массовое недовольство и обиды. Оскорбленными будут чувствовать себя десятки миллионов граждан».

Ваучеры, утверждал Чубайс, невозможно будет реализовать с одинаковой доходностью, в результате возникнет неравенство разных групп населения. Игнатьев говорил о том, что ваучеры потенциально могут стать платежным средством и оказать инфляционное давление на экономику. Возражал и Петр Филиппов, который, правда, спустя три года, став председателем подкомитета по собственности Верховного Совета РСФСР, вместе с Дмитрием Бедняковым и Петром Мостовым напишет первые российские нормативные акты, регулирующие приватизацию, и туда будет внесена норма об именных приватизационных счетах. Это было только начало дискуссии, она продолжалась годами, притом что примерно к 1990 году придумавший еще в 1981 году ваучерную приватизацию Виталий Найшуль сам же откажется от этой идеи.

«Лосево» – это фотопортрет четырех парней в интерьере советского захолустного пансионата. Чубайс, Васильев, Гайдар, Глазков. На столе какие-то банки, граненые стаканы, и им самим слегка за 30. «Нас много. Нас, может быть, четверо» – так начинал свое стихотворение 1964 года Андрей Вознесенский, а заканчивал: «Нас мало. Нас, может быть, четверо». «Нас» было, понятное дело, гораздо больше. За кадром остался Ярмагаев, на других кадрах – Авен, Игнатьев. У плаката «Пьянству – бой» в сосновом финском лесу – хохочущий Гайдар в окружении Ананьина и Широнина, друзей из развалившейся лаборатории ВНИИСИ.

Интересно, что по интернету бродит такая версия: все эти парни – проект КГБ. Кстати, после «Лосево», где было все-таки слишком много народу и масса стукачей, интерес органов к молодым экономистам стал более прицельным. Васильева даже пригласили к финэковскому смотрящему. Но у экономистов была фигура, которая передвигалась по доске как ферзь. Как вспоминал Васильев: «Для того чтобы прикрыть нашу команду от наездов КГБ, Егор в декабре 1987 года организовал командировку на десять дней мне и Ярмагаеву в редакцию журнала „Коммунист“, чем вызвал большое возбуждение в Финэке».

Лосевский семинар, в сущности, завершил становление команды и взглядов ее представителей. Стал понятен и кадровый резервуар. После 1987-го Гайдар регулярно появлялся на семинарах, организуемых неутомимым Петром Филипповым, горнолыжником и яхтсменом, прославившимся бизнесом на выращивании тюльпанов, что позволяло финансировать в том числе и прежде всего научные мероприятия. Семинары Филиппова проходили в 1988 и 1989 годах летом на Ладоге, на Песоцком носу – длинной косе на южном берегу озера. В сугубо туристических условиях.

По сию пору Сергей Игнатьев с непреходящим изумлением вспоминает один из таких «симпозиумов» на Ладоге: «Мы проводили семинар прямо на берегу озера. И вдруг начался дождь. Над нами растянули какую-то пленку, но мы продолжали бурно дискутировать. Дикость ситуации мне стала понятна уже тогда: стоят – именно стоят! – человек двадцать под пленкой в проливной дождь и с жаром обсуждают проблемы экономики». Петр Филиппов: «Чубайс ухитрялся нами руководить. В метрах ста от нас стояла палатка, и туристы от изумления высунулись из нее и наблюдали за нами, как за полными идиотами».

Был и заметный семинар в подмосковном пансионате «Зименки», в организации которого принимали участие самые разные люди – от Константина Кагаловского и Ирины Евсеевой до Сергея Глазьева. Но ничего равного по значению «Змеиной горке» и «Лосево» уже не состоялось.

В гайдаровско-чубайсовском кругу в ту эпоху семинаров появился крупный во всех отношениях, в том числе и физическом смысле, человек. Звали его Сергей Кугушев. Многие говорили, что он из КГБ, Симон Кордонский и вовсе называл его «куратором». Формально он был советником Юрия Баталина, председателя Госстроя СССР и зампреда Совмина, а впоследствии работал в Фонде детского кино Ролана Быкова. Кугушев, по сути, был членом команды, участвовал в семинарах, катался на плавсредствах по Ладоге, отчего однажды одно из таких плавсредств чуть не перевернулось вместе с Гайдаром. Питерские реформаторы, приезжая в Москву, имели возможность останавливаться в ведомственной гостинице Госстроя. Кугушев активно общался с Сергеем Васильевым и Егором. Был тесно связан с популярным в то время интеллектуальным журналом «Век XX и мир», в первом номере которого за 1990 год можно найти его совместную статью с Константином Кагаловским (главной фигурой в журнале, выходившем под эгидой Советского комитета защиты мира, был Глеб Павловский). По просьбе Кугушева, как утверждает Кордонский, он в конце 1989 года под фамилией Алтаев (ибо сам происходил с Алтая) написал сценарий перехода от социализма к капитализму, получивший название «Сценарий X. Разговор с известным экономистом, пожелавшим остаться неизвестным». Во втором номере 1990 года он уже под своей фамилией, пародируя сам себя, написал текст «Сценарий Игрек, или Гипотеза о руководящей роли партии в 90-е годы». Статья Бориса Львина, опубликованная в № 8 за 1990 год, называлась «Долой империю!». Чтение этих текстов сегодня вызывает смешанные ощущения: с одной стороны, они чрезвычайно любопытны, с другой – в них просматривалось страстное желание отличаться от традиционной перестроечной публицистики, причем любой ценой. Прогнозы, как и все предсказания той эпохи, не отличались точностью.

Кугушев разошелся с командой на рубеже развала Советского Союза. «Извини, – сказал он Сергею Васильеву, – мне жалко империю».

Арвид Янович Пельше к концу жизни, как и Леонид Ильич Брежнев, стал персонажем анекдотов про советскую геронтократию. Например, такого. Брежнев говорит на заседании Политбюро: «Совсем плох стал Пельше, пора выводить его из руководящих органов». – «А что такое?» – «Да встречаю его тут на днях в коридоре и говорю: „Здравствуйте, товарищ Пельше“, а он мне отвечает: „Здравствуйте, Леонид Ильич, но я не Пельше“». Ходили про него слухи и иного свойства, не вполне анекдотического, – хотя кто свечу держал: будто бы к концу жизни, отвечая на звонок по первой вертушке, Арвид Янович вставал и говорил в испуге: «Слушаю, Иосиф Виссарионович!»

Ничто человеческое, впрочем, ему не было чуждо. Когда на высшем уровне в 1975-м, в Комитете партийного контроля, который Пельше возглавлял много лет, рассматривалось дело Отто Лациса, написавшего антисталинскую книгу «Перелом», рукопись которой попала в КГБ, Арвид Янович проявил неожиданное милосердие. Он, разумеется, помнил отца Лациса – Рудольфа, с которым работал еще в коммунистическом подполье в Латвии. Помнил и о том, как преследовали по партийной линии Лациса-старшего за то, что он своими руками построил себе дом. Лацис-младший вспоминал обстоятельства партийного суда: «Когда я медленно шел к своему стулу вдоль бесконечно длинного стола, я услышал слова Пельше, внятно сказанные мне в спину:

– Походка-то батькина».

И тогда партийный суд, уже готовившийся применить высшую меру партийного взыскания, понял, что глава Комитета партийного контроля, член Политбюро не хочет исключения Отто Лациса из партии. Достаточно строгого выговора с занесением, хотя и с чрезвычайно жесткой формулировкой «за антипартийные взгляды». Получалось, что взгляды антипартийные, а в самой партии человека с таким мировоззрением следует оставить – парадокс.

Кстати, столь же необычным образом Пельше повел себя в ситуации, когда разбиралось персональное дело публициста Юрия Карякина, известного прямотой своих высказываний. Арвид Янович взял и волевым решением восстановил Юрия Федоровича в партии.

Лацис – «известинец», в свое время отправившийся работать в Прагу в журнал «Проблемы мира и социализма». Его отозвали оттуда в 24 часа после обнаружения крамольной рукописи, которую пытался размножить и начать распространять Лен Карпинский, в прошлом комсомольский вожак и успешный журналист, впоследствии исключенный из партии и изгнанный отовсюду. В «Известия» Лацису вернуться не позволили, зато «спрятали» на 11 застойных лет в Институт экономики мировой социалистической системы АН СССР. Это означало академическую свободу и партийную несвободу – регулярное привлечение к написанию текстов для большого начальства, в том числе с многодневным пребыванием на подмосковных рабочих дачах.

В 1986 году Отто Лацису позвонил Иван Фролов, философ, при редакторстве которого в 1968–1977 годах журнал «Вопросы философии» занял особое место в ряду академических изданий – достаточно сказать, что его сотрудниками были Мераб Мамардашвили и Владимир Кормер. Задача Ивана Тимофеевича была более чем ответственной – перестройка главного теоретического журнала ЦК КПСС «Коммунист», который в течение 10 последних лет редактировал убежденный сталинист Ричард Косолапов, человек близкий к Константину Черненко. Влияние Косолапова, например, было достаточным для того, чтобы в свое время не состоялось назначение на позицию главного редактора «Коммуниста» Константина Зародова, много лет руководившего в Праге тем самым журналом международного коммунистического движения «Проблемы мира и социализма». С Зародовым, кстати, в свое время работал в столице ЧССР и Лацис.

Переделка «Коммуниста», транслировавшего городу и миру ключевые идеологические «послания» партии, была критически необходима Михаилу Горбачеву – аудиторию, привыкшую считать журнал источником руководящих указаний, следовало переориентировать на новые идеи и идеологемы. Это же не другие органы ЦК – журналы «Партийная жизнь», «Агитатор» и «Политическое образование», которые по своему содержанию были вторичными – они всего лишь интерпретировали уже сформулированные идейно-политические установки. «Коммунист» – место, где рождалась современная версия марксизма-ленинизма (если не считать газеты «Правда» и рабочих дач ЦК, где трудились спичрайтеры высшего руководства), интеллектуальный рупор партии, выходивший в свет ритмом в 20 дней – не слишком длинным, но и не очень коротким.

Фролов пригласил Лациса на должность политического обозревателя, которая находилась в «номенклатуре», то есть ведении секретариата ЦК: назначение должно было быть одобрено всеми секретарями Центрального комитета. Одиннадцатилетняя ссылка Отто Рудольфовича закончилась, хотя и не сразу – ему припомнили то самое давнее партийное взыскание, и Ивану Тимофеевичу для оформления нового важнейшего сотрудника – члена редколлегии – потребовалась помощь самого генерального секретаря. В результате Фролов уж заодно настоял на том, чтобы Лацис занял позицию первого зама главного редактора: он в нем нуждался так же, как Горбачев в главном партийном либерале Александре Яковлеве.

Одной из знаковых публикаций фроловского периода стала статья академика Татьяны Заславской, основателя экономической социологии. В скором времени ей предстояло вместе с Борисом Грушиным основать Всесоюзный центр общественного мнения, ВЦИОМ, будущий «Левада-центр». Светлана Ярмолюк, давняя коллега Лациса по «Известиям», тоже поработавшая в «Проблемах мира и социализма» и оказавшаяся в «Коммунисте» еще при Косолапове, подготовила к печати статью Заславской «Человеческий фактор развития экономики и социальная справедливость». Вот как об этом вспоминала сама Татьяна Ивановна: «Небольшая деталь: один из моих аспирантов, живший в Барнауле, услышал, что в „Коммунисте“ № 13 (это был 1986 год) опубликована моя статья, и пошел купить этот номер. Но куда он ни обращался, везде 12-й и 14-й номера были, а 13-го не было. Когда же он спросил киоскера, в чем дело (может, номер не поступил или поступил в меньшем числе экземпляров?), тот ответил: „Я и сам не пойму, в чем дело. Число журналов обычное, но все почему-то спрашивают 13-й номер. Наверное, там что-то нужное людям“… Действительно, это был идеологический прорыв, я почувствовала это вот из чего. Статья уже была отредактирована, обсуждена на редколлегии, и главному редактору оставалось подписать ее в печать. Он пригласил меня к себе, чтобы прояснить несколько вопросов, возникших на редколлегии. При этом выяснилось, что слово „группа“ (одно из ключевых понятий социологии, часто использовавшееся в статье) было понято в духе 30–50-х годов – как „групповщина“. Антипартийная группа или какая-то еще… Между тем в статье говорилось, что группы играют важную социальную роль. Пришлось сделать специальное примечание. Видимо, многое из того, что в то время уже широко обсуждалось, в „Коммунисте“ появлялось впервые. Для партработников и идеологов все это было внове, чем, видимо, можно объяснить и разноречивость откликов».

Редакция «Коммуниста» располагалась в одном из самых исторически «намоленных» мест старой Москвы, в усадьбе Вяземских-Долгоруких, на задах Государственного музея изобразительных искусств. Здесь родился поэт Петр Вяземский, и кто только не жил в разные времена – от Николая Карамзина до Ларисы Рейснер. Неподалеку – Институт философии АН, в 10 минутах ходьбы – журнал «Вопросы философии», близкий «Коммунисту» не только географически, но и интеллектуально. Сотрудники партийного издания сидели в правом крыле (если смотреть от Музея изобразительных искусств), центральную часть занимал Музей Маркса – Энгельса – в полном соответствии с названием улицы и историческим назначением самого журнала. В годы войны здесь был штаб партизанского движения. Теперь партизаны перемен заявляли о себе во весь голос из самого эпицентра марксистско-ленинской ортодоксии.

С 1986-го и до самого конца Советского Союза журнал – уже и после того, как Горбачев заберет Фролова к себе помощники, а затем и в Политбюро ЦК, – останется одним из главных интеллектуальных рупоров перестройки. Популярность «Коммуниста» едва ли сопоставима с «Огоньком» и «Московскими новостями» тех лет и толстыми журналами, в том числе с «Новым миром», выходившим парадоксальным образом в такой же голубого цвета обложке, что и партийное издание, но, тем не менее, читатели у него появились не только в партийных инстанциях. Журнал обрел множество новых заинтересованных болельщиков – так много людей никогда в жизни добровольно и с интересом не стремились читать какие-либо иные образцы партийной прессы. Гайдар оказался в команде, которая былью сделала анекдот: «– А ты читал сегодня первую полосу „Правды“? – Нет, а что там? – Это не телефонный разговор». Статьи Егора в «Правде» тоже повлияют на характер в том числе нетелефонных разговоров, но это случится несколько позже.

В будущем правительстве Гайдара окажутся многие из тех, кто работал в штате журнала или публиковался в нем. Особенно из числа экономистов – тех, кто сотрудничал с экономическим отделом «Коммуниста», переформатированием которого среди прочего и занялся Отто Лацис. Или тех, кто просто находился рядом: будущий помощник Гайдара в правительстве, в то время – сотрудник Института экономики Академии наук Владимир Мау опубликовался в «Коммунисте» только в 1990-м, когда Гайдара уже не было в редакции, но тему статьи обсуждал в отделе экономики задолго до этого.

Первый замглавного искал ключевую фигуру – редактора отдела экономики. Точнее, как он хитро назвался – политической экономии и экономической политики (не здесь ли источник двух рубрик, которые в 1990-х вел в журнале «Итоги» Владимир Мау, – «Экономические хроники» и «Хроническая экономика»?). Эту позицию занимал молодой экономист Алексей Мелентьев, который отличался ортодоксальностью взглядов и потому не устраивал Фролова и Лациса, собиравшихся резко разворачивать редакционную политику. Нужен был человек, который сочетал бы в себе редкие качества – академического ученого, редактора и одновременно журналиста. С пониманием того, что в партийном журнале есть определенные – как минимум стилистические, как максимум идейные – ограничения. И эти ограничения следует решительно ломать. Как начал их ломать сам Лацис в самой первой своей статье в «Коммунисте», где он доказывал, что надо не совершенствовать показатели государственного плана для предприятий, а отменить такие планы вообще. Статья увидела свет в аутентичном виде лишь после того, как Фролов добился назначения Лациса первым замом и отправил текст на просмотр и одобрение академику Леониду Абалкину.

Отто Лацис вспоминал: «Как-то я пожаловался на свою кадровую незадачу институтскому товарищу Рубену Евстигнееву, очень часто меня выручавшему в годы научной работы.

– А ты возьми Гайдара, – сказал он.

– Какого Гайдара?

– Егора. Он работает в отделе у Стаса Шаталина.

Тут вспомнил я нашу с Леном и Тимуром конспиративную встречу на даче Гайдаров в Дунине и улыбчивого мальчика, с которым меня познакомил Тимур».

Это – особая история. В августе 1968-го взволнованный Лен Карпинский позвонил Лацису и сообщил, что Тимур Гайдар собирается покончить с собой в знак протеста против вторжения советских войск в Чехословакию. Разумеется, скрыть факт демонстративной кончины собкора «Правды» в Белграде, который в это время находился в отпуске в Москве, для властей особой сложности не представляло. Переубедить кого-то этим актом «самосожжения» тоже было невозможно. Зато в результате Лацис, Карпинский, Гайдар встретились в Дунино. Тогда-то Отто Рудольфович и познакомился с широколицым улыбчивым мальчиком Егором.

Самое интересное, что в Дунино три журналиста обсуждали возможность издания неподцензурного журнала. И вот то, что не получилось в результате с Тимуром Гайдаром, Лацис реализовал в содружестве с его сыном. Несмотря на то что журнал был подцензурным, именно с ним связывались надежды на интеллектуальный прорыв в понимании советской системы и поиск способов ее радикального изменения. Изнутри партии, с самого верха государственной пирамиды – как делались и делаются все модернизации в России. Как ее начал и сам Горбачев.

Гайдар согласился на предложение Лациса по тем же мотивам, по каким Отто Рудольфович согласился на предложение Фролова: «Лацис… заказал мне статью, суть которой состояла в критике стратегии ускорения, ее практического воплощения. А затем неожиданно предложил возглавить экономический отдел журнала… С одной стороны,… нигде не чувствую себя так уютно, как в библиотеке, абсолютно не жажду избыточного общения с людьми… Но, с другой стороны, – страстное желание использовать открывающуюся беспрецедентную возможность ввязаться в схватку по самым принципиальным идеологическим и экономико-политическим вопросам. Ведь очевидно, что трибуна „Коммуниста“, главного теоретического официоза, – мощнейшее оружие».

Станислав Шаталин сказал Отто Лацису при встрече: «Бандит, ты лучшего сотрудника у меня забрал. Но я решил тебя простить, потому что развернуть „Коммунист“ в мирных целях – дело святое».

Одно дело, понимал Шаталин, его совместные публикации с Гайдаром в узкопрофессиональных научных сборниках – важные, передовые, написанные при этом странным эзоповым языком, все еще с тонкими намеками и округлыми формулировками. Важны публикации в популярной в то время «Экономической газете» – одна из них, в соавторстве членкора АН СССР и его лучшего сотрудника, увидела свет в июле 1986-го, в ней, в частности, говорилось: «Радикальная реформа систем хозяйственного управления в условиях нашей крупномасштабной экономики является беспрецедентной по сложности задачей. Перестройка хозяйственного механизма, несомненно, связана с определенным риском. Но нашей стране уже приходилось внедрять не опробованные еще в мировой практике методы хозяйствования. В сложившейся ситуации максимальный риск связан, однако, с отказом от проведения назревших преобразований, с их задержкой, попытками заменить радикальные решения частными мерами». Что, собственно, потом и произошло и последствия чего Гайдару пришлось разгребать. (Напомню, что «совершенствование хозяйственного механизма» в сложной советской системе знаков, символов, псевдонимов и подмигиваний – это заменитель слова «реформа».) Но даже массовое издание для профессионалов несравнимо по эффекту с почти директивным органом ЦК, работающим с широкой аудиторией, которая постепенно из сугубо партийной превращалась в массовую.

Для Гайдара же важным было и то, что этап формирования идейных основ реформ он и его коллеги уже прошли: семинар в «Змеиной горке» подводил черту под этими усилиями. Работа в «Коммунисте» была не только новым этапом в осмыслении того, что нужно делать, но и способом приближения самой возможности системно менять экономику страны. Хотя в то время для Егора еще не было очевидно, что он, его коллеги по семинарам, авторы его отдела в журнале займутся практическим реформированием экономики.

Статья, которую Лацис заказал Гайдару при первом личном контакте, вышла в июле 1987-го – издательские циклы в партийной журнальной прессе даже для сотрудников редакции были не слишком быстрыми. Называлась она весьма академично – «Краткосрочные и долгосрочные циклы в экономике». В ней утверждалось, что методами рывков и ускорений можно добиться формального повышения показателей роста, но – в ущерб качеству. Структура и качество роста важнее впечатляющих темпов и процентов: «Как и любой показатель объема производства, он дает представление о масштабах хозяйственной деятельности, но не ее целесообразности. Например, факт, что значительная часть производимой продукции является некачественной, не находит спроса, не сказывается на величине национального дохода. В настоящее время в народном хозяйстве осуществляется большой объем неэффективной деятельности. Так, несмотря на перегрузку транспорта, производится большой объем встречных перевозок, связанных с созданием каждым отраслевым министерством своего „натурального хозяйства“. Размеры ресурсов, замороженных в запасах товарно-материальных ценностей, превысили все разумные границы. Максимальное ограничение нецелесообразной деятельности – одна из задач, которые предстоит решить в ходе экономической перестройки. Но улучшение структуры национального дохода не увеличит его текущий объем, а может и снизить темпы роста».

Интересно, что экономические дискуссии нашего времени снова возвращаются к проблемам качества роста, а значит, экономическое сознание недалеко ушло от мифологии того периода и процентного фетишизма.

Есть в этой статье Гайдара размышления и о медленном внедрении инноваций, и о чрезмерной нефтезависимости – об этом мы продолжаем говорить и сегодня: «В условиях экономической реформы отношение к темпам роста должно измениться. Их динамика будет определяться действенностью системы экономических рычагов и стимулов, обоснованностью проводимой органами народно-хозяйственного руководства инвестиционной политики, точностью выбора приоритетов в развитии. Административная регламентация темпов роста в этой ситуации бессмысленна, попытки форсировать их в отрыве от реального повышения эффективности могут лишь исказить представление о происходящих в народном хозяйстве процессах». Сколь же актуально это звучит сегодня, десятилетия спустя, как будто политическая и экономическая история никого ничему не научила и монотонно ходит по кругу…

18 апреля 1987 года Егор Гайдар покинул Институт экономики и прогнозирования научно-технического прогресса АН СССР и 20 апреля вышел на работу в журнал ЦК КПСС «Коммунист» в качестве редактора отдела экономики. Членом редколлегии, что означало серьезное повышение в статусе, он стал лишь год спустя, в мае 1988-го.

Приход Егора в «Коммунист», как вспоминал об этом Никита Масленников, работавший в журнале с 1984 года, не стал сенсацией. Всем было понятно, что «Коммунист» в новые времена будет серьезным образом меняться, а новый редактор отдела еще не был звездой – его многие знали, но скорее в академической среде.

Гайдар получил уникальную возможность собрать коллектив отдела таким образом, каким ему самому хотелось. Причем приглашали этих людей в большинстве своем еще при Фролове, а нанимали – в силу длительности процесса кадрового согласования – уже при новом главном, Наиле Биккенине.

Пришел Алексей Улюкаев, которого впоследствии в реформаторской среде называли «нашим самым бойким пером» – он действительно хорошо писал, после ухода Гайдара в «Правду» возглавил отдел экономики «Коммуниста», затем сотрудничал с «Московскими новостями».

Гораздо большим журналистским опытом обладал Виктор Ярошенко. В журнал он попал по приглашению Лациса, а Отто Рудольфовичу Виктора Афанасьевича рекомендовал их общий приятель Анатолий Бруштейн, основатель легендарного клуба ученых в новосибирском Академгородке «Под интегралом» и организатор скандального концерта Александра Галича в марте 1968 года. Тогда Галич спел для очень большой и очень молодой аудитории в том числе «Памяти Пастернака» и «Ошибку» («Где полегла в сорок третьем пехота… там по пороше гуляет охота»), и ему запретили публично выступать. На последних словах этой песни – «трубят егеря» – символическим образом с оружейным хлопком взорвалась лампа; «Я думал, это в вас стреляли», – сказал бард Юрий Кукин. «А я думал, это первый секретарь обкома застрелился», – отозвался Александр Аркадьевич…

Ярошенко было уже 40 лет, он объездил весь Союз, специализировался на экологической проблематике, по своему профессиональному складу был скорее очеркистом, да еще всерьез увлекавшимся фотографией. Он окончил Энергетический институт, но ни дня не проработал по специальности. Из «Московского комсомольца» пришло письмо с просьбой распределить выпускника и автора «МК» в газету. В письме Ярошенко был охарактеризован как «нежная поэтическая натура, пишет стихи». Увидев такую характеристику, легендарный министр энергетики СССР Петр Степанович Непорожний благословил юношу: «На х… на все четыре стороны!»

Проработав некоторое время в «МК», Ярошенко перешел к Олегу Попцову в журнал ЦК ВЛКСМ «Сельская молодежь» (тираж – более полутора миллиона экземпляров, отдел поэзии, отдел прозы, в редколлегии – Фазиль Искандер и Василий Шукшин), где стал заведующим отделом науки и передового сельскохозяйственного опыта. И задержался там на 15 лет. Виктор Афанасьевич придумал в журнале всесоюзную постоянно действующую экологическую экспедицию «Живая вода» и стал ее руководителем (всего – 11 экспедиций, начиная с 1974 года), а потом и лауреатом премии Ленинского комсомола («за экологическое воспитание молодежи»). Нервом этого многолетнего проекта стала борьба против планов переброски сибирских рек. И эта борьба, очень непростая, с серьезнейшими лоббистами в десятках институтов и в коридорах власти, в том числе республиканских, например узбекских, увенчалась успехом – в 1986 году было принято официальное решение отказаться от катастрофического проекта. И Ярошенко написал в «Сельской молодежи» статью с оптимистическим заголовком «Перестройка вместо переброски», хотя и понимал, что партия вполне может изменить свое мнение и битву никогда нельзя считать законченной. Пафос этой борьбы, в более широком плане – с мегаломаническими проектами, требующими гигантских денег, был близок и Егору Гайдару. Поэтому они нашли друг друга с Виктором Афанасьевичем.

…С Бруштейном Ярошенко подружился во время командировки в Академгородок от журнала «Юность». Спустя годы, когда Бруштейн оказался в очередной раз в Москве и рассказал Ярошенко о фактическом перезапуске «Коммуниста», Виктор попросил его походатайствовать перед Лацисом о публикации в главном партийном журнале статьи о переброске – это могло бы значительно укрепить позиции экологов. Состоялся разговор Лациса и Ярошенко, первый замглавного позвал к себе в кабинет нового заведующего отделом экономики. Первое впечатление от Гайдара: «Очень ласковый». Потому что он всегда доброжелательно улыбался. Отто Рудольфович предложил Виктору Афанасьевичу должность специального корреспондента. И Ярошенко перешел в «Коммунист» – с потерей зарплаты и даже квартиры, которую вот-вот ему мог выбить Попцов. Получилось так, что в один день были наняты Виктор Ярошенко, Николай Головнин, Игорь Дедков (о них – чуть ниже). Виктор Афанасьевич занял маленький кабинет на первом этаже. И стул, до него принадлежавший отправившемуся в Париж от АПН Виталию Дымарскому. Потом тот же стул перейдет Алексею Улюкаеву.

Ярошенко сильно «очеловечивал» отдел в силу своего психологического бунтарского устройства, кроме того, его журналистское перо было способно размочить партийную и академическую сушь статей экономического отдела. Это сильно поможет молодому редактору отдела в работе, а совместная статья Ярошенко и Гайдара «Нулевой цикл» (о ней речь пойдет позже) станет образцом сочетания аналитической и очерковой журналистики. Виктор и Егор очень сблизятся, станут друзьями. Не будучи членом правительства реформ, Ярошенко в 1992-м станет сопровождать Гайдара в поездках и вообще практиковать включенное наблюдение за работой реформаторов.

Никита Масленников был первоклассным экономическим аналитиком и обладателем прекрасного пера, к тому же старожилом редакции. Но он занимался внешнеэкономическими проблемами и потому в отделе Гайдара не работал, хотя и обменивался с ним текстами и авторами. Потом Масленников долгие годы будет спичрайтером Виктора Черномырдина, вместе с историком Сергеем Колесниковым, который в свои всего-то 34 года был назначен при Фролове заместителем главного редактора. До этого в «Правде» Колесников считался мастером передовых статей без подписи и редактировал все теоретические произведения людей из академического и партийного мира, то есть в нынешних понятиях был редактором отдела мнений. Кроме того, уже несколько лет его привлекали к написанию речей высшего руководства. В тандеме с Лацисом он, слывший единственным человеком, который прочитал «всего» Ленина, сильно помогал Фролову проходить между рифами партийных запретов и ограничений, превращать «Коммунист» в живое издание.

Ярошенко покинул «Коммунист» в 1988 году, потому что ему предложили должность заведующего отделом публицистики «Нового мира» – предел мечтаний и потолок карьеры демократического журналиста (главред «Нового мира» Сергей Залыгин, работавший над темой экологии со своей, писательской стороны, знал работы Ярошенко и лично приехал к Биккенину просить «отдать» Виктора Афанасьевича в «НМ»). Примерно тогда же Фролов с кровью оторвал Колесникова от «Коммуниста» и, получив статус секретаря ЦК КПСС и редактора «Правды», забрал его с собой. Уйдет в «Правду» и Гайдар, чтобы передовую экономическую мысль продвигать уже с высшего партийного амвона. Но эта другая история, и довольно короткая. О ней речь впереди.

Пришел в отдел и Николай Головнин, с которым Гайдар, как и с Ярошенко, не был знаком, – этот претендент на позицию одного из редакторов, на несколько лет старше Егора и тоже выпускник экономфака МГУ, до «Коммуниста» работал в госплановском журнале «Плановое хозяйство». Головнин стал членом команды отдела, другом Егора, а затем участником уже правительственной команды Гайдара – в первый год реформ заведовал его секретариатом в кабинете министров. В «Коммунист» Николая Головнина сосватал его однокурсник Александр Шохин. Егор вдохновил Ярошенко и Головнина: «Отсюда будет легче останавливать поворот рек». В широком смысле этих слов… И ведь действительно, обладая корочкой журнала «Коммунист», в больших битвах с лоббистами можно было чувствовать себя гораздо увереннее. Ярошенко мог решительно входить в здание Гидропроекта, чтобы высказать негативное отношение партийной журналистики к плану строительства 100 гидроэлектростанций, грозившему затоплением не одной Матере из «Прощания с Матерой» (1976) Валентина Распутина, а миллионам гектаров лесов, полей, поселков, деревень…

Тимур Аркадьевич захотел познакомиться с новыми коллегами своего сына, пригласил их в ресторан и – одобрил. Это одно из многочисленных свидетельств того, насколько близки были отец и сын Гайдары. И насколько важны были для Егора его новые коллеги и друзья. Виктор Ярошенко вспоминал: «Отцу, Тимуру Аркадьевичу, Егор представил нас, своих новых сотрудников (Николая Дмитриевича Головнина и меня), поздней осенью 1987 года. Ходили мы в кафе НИЛ („Наука и литература“) на ул. Чаянова (тогда еще 5-я Тверская-Ямская). Я живу теперь поблизости и каждый день, проходя мимо „Кофе Хаус“ (теперь уже „Шоколадница“), вспоминаю этот клуб писателей и ученых, который там недолго, но ярко просуществовал. Тимур Аркадьевич отнесся к нам благосклонно, а потом и дружески. Он очень беспокоился за будущее страны и за будущее Егора, политическое и научное. Отец много значил для Егора. Они были внутренне очень близки».

Из старых сотрудников в отделе остался лишь старожил редакции и рабочих дач «писарей»-спичрайтеров Владимир Алексеев. Он и обучал молодежь правилам подлинного партийного поведения, а также рассказывал истории из «прошлой», более изобильной жизни партноменклатуры, к которой теперь относились ребята-журналисты, обладатели синих, низшего разбора, цековских пропусков. Раньше, рассказывал Алексеев, меню в столовой ЦК было на двух страницах, теперь на одной. А иной раз готовили для простых работников аппарата мясо животного, убитого лично Леонидом Ильичом, – не пропадать же убиенным косулям и кабанам. Средний чек – один рубль… Молодым журналистам, попавшим в журнал ЦК, было неловко перед друзьями – они вдруг сами стали номенклатурой.

«Коммунист», пользуясь словами Пастернака, был «продуктом разных сфер». В этой идеологической коммунальной квартире, несмотря на явно реформаторский курс Фролова и Биккенина, кого только не было.

Собственно, так повелось еще со времен Косолапова: несмотря на вполне определенные позиции главного редактора, в «Коммунисте» и до перестройки присутствовали товарники (по сути – рыночники) и антитоварники, сталинисты-ортодоксы и еврокоммунисты (по своим взглядам).

И уж тем более во фроловско-биккенинские времена журнал был обречен на превращение в дискуссионный клуб, причем по самым разным вопросам, в том числе бытовым. Бунтарь Ярошенко однажды, уже во времена Биккенина, сохранившего фроловский курс, с высоты своего впечатляющего роста выступил против потери времени на катание сотрудников редакции посреди дня в ту самую цековскую столовую в Никитниковом переулке.

Появлялись совсем чужие партийному изданию люди, но их работа в журнале лишь подтверждала тот факт, что «Коммунист» – это не стыдное место даже для вне– и антисистемных журналистов. Каковым был, например, знаменитый в те годы журналист Геннадий Жаворонков, вдруг обнаруживший себя в тесном тихом кабинете на улице Маркса – Энгельса, а не в суетной круговерти редакции «Московских новостей». Задержался он там, правда, ненадолго.

А вот несколько чужой партийному духу литературный критик Игорь Дедков, у которого что-то не сложилось с Сергеем Залыгиным, и он не перешел на работу в «Новый мир», принял приглашение «Коммуниста», стал обозревателем по вопросам культуры и литературы и задержался в журнале, уже переименованном в 1990-х в «Свободную мысль», на годы.

Чужой не чужой, а точно так же ходил на редколлегии и проводил дни и ночи на рабочей даче в «Волынском», где писались речи Горбачева. Из дневниковых записей Игоря Дедкова: «6.1.88. Волынское. С вчерашнего дня. Лацис, Колесников, Ярмолюк, Антипов (Алексей Антипов – ответственный секретарь «Коммуниста». – А. К.), профессор-психолог Зинченко Вл. Петрович».

Лацис в свое время пытался перетащить Дедкова в Прагу, в «Проблемы мира и социализма», но назначение было заблокировано в силу полудиссидентской репутации Игоря Александровича, который еще в 1956 году стал лидером студенческого бунта в МГУ. И вот во времена «Коммуниста» невозможное стало возможным – живший долгие годы в Костроме литературный критик был приглашен в Москву, и редакция партийного журнала перехватила его у самого популярного толстого журнала.

У Дедкова был свой, вполне ясный мотив для работы в «Коммунисте». В апреле 1987 года он записал в дневнике: «В последние месяцы во всех устных выступлениях я поддерживаю новую, т. е. задержанную, литературную волну и вслух обсуждаю проблемы, связанные с нашим прошлым… Время решающее: или социализм будет возрожден в нашей стране, или – похоронен на долгие десятилетия и навсегда; отношение к сталинскому прошлому – это отношение к настоящему и будущему».

Это был главный мотив – никто не претендовал на разрушение социалистической системы, только на ее очищение и улучшение.

К слову, чтобы утвердить Дедкова обозревателем, Биккенину пришлось обратиться к Горбачеву – как и Фролову по поводу Лациса. Генеральный секретарь вообще очень внимательно относился к «Коммунисту»: забрав к себе помощником Ивана Фролова, он сам выступил с инициативой приглашения на пост главного редактора Наиля Биккенина. А при утверждении на Политбюро сказал о нем: «Он был за перестройку еще до перестройки». Что и неудивительно: именно Биккенин вписал в текст горбачевского доклада еще в конце 1984 года слово «ускорение» и словосочетание «человеческий фактор». Для Наиля Бариевича, опытного идеологического работника аппарата ЦК, это был второй приход в «Коммунист» – в 1960-х он здесь уже работал, и тоже в неплохой команде: в то время в редакции трудился, например, Александр Бовин, точно определивший место журнала в идеологической иерархии: «Коммунист» выступал «как своего рода камертон для настройки всех идеологических инструментов в Советском Союзе». Биккенин целиком сохранил фроловскую команду.

«„Коммунист“ 1987–1989 годов – очень интересное явление, – писал Егор Гайдар. – Там работали и те, кто оказался среди национал-социалистов или в коммунистической фракции Государственной думы, и те, кому было суждено проводить либеральные реформы. Были здесь и заслуженные, проверенные партийные аппаратчики, и бывшие полудиссиденты, и молодежь, мобилизованная из академической науки».

От высокой теории Гайдару-редактору отдела пришлось обратиться к самой что ни на есть приземленной практике, чтобы сделать из нее теоретические выводы – о том, как старая система сопротивляется новым формам хозяйствования, фактически рыночным во внерыночной системе. Сюжет был, как заметил Лацис, не то что не теоретический, даже не журнальный, скорее – газетный. И конфликтный.

Речь шла о легендарном главе артели золотодобытчиков «Печора» Вадиме Туманове, который когда-то еще совсем молодым человеком сел по 58-й статье, а потом набирал сроки побегами из зоны. Ему Владимир Высоцкий посвятил свои песни «Был побег на рывок» («Пнули труп: „Сдох, скотина! / Нету проку с него: / За поимку полтина, / А за смерть – ничего“») и «В младенчестве нас матери пугали» («Мы Север свой отыщем без компаса – / Угрозы матерей мы зазубрили как завет, / И ветер дул, с костей сдувая мясо / И радуя прохладою скелет»).

Артель преследовали, собирались закрыть совместными усилиями обкома партии Коми АССР и Министерства цветной металлургии СССР. К делу подключились правоохранительные органы и партийная печать: «Печору» громили в «Социалистической индустрии». Это, конечно, не «Правда», но все-таки орган ЦК. Причины объяснил сам Туманов в книге воспоминаний «Все потерять – и вновь начать с мечты…»: «Министерство в отчаянных усилиях на скромные проценты едва-едва повышает экономическую эффективность. И тут мы отличаемся разительно. Производительность труда в „Печоре“ более чем втрое выше средней по отрасли. Министерские экономисты упрекают нас в саморекламе и доказывают, что не втрое, а только в два раза наша производительность выше среднеминистерской. Но это – причина, чтобы артель ликвидировать?

Дело было в другом.

Только дискредитируя те пока еще немногочисленные предприятия, где полный, последовательный хозрасчет, зависимость доходов каждого от конечного результата, демократизм внутрипроизводственной жизни становятся нормой, чиновники могли доказать необходимость жесткого административного управления. Для иных методов требовались бы люди совершенно другого мировосприятия и интеллекта».

Эту экономическую подоплеку легко расшифровали Лацис и Гайдар. И решили заступиться за «Печору». «Коммунист» опубликовал письмо в защиту артели. Но на этом не остановил свои усилия. «В событиях 1986–1987 годов, связанных с нашей артелью, – писал Туманов, – обнаружилось противостояние двух принципиально разных пониманий перестройки и ее целей… Вдруг оказалось, что популярный журнал, считавшийся знаменем демократии и перестройки, в этой ситуации побоялся печатать очерк о нашей артели, а теоретический журнал ЦК КПСС, ортодоксальнее которого, казалось, быть не может, открыто выступает в защиту „Печоры“… Мы стали понимать, что размежевание в обществе не на поверхности, не в формальной принадлежности к той или другой политической группировке. Граница проходит через все гражданские институты, в каждом из них раскалывая людей на жаждущих перемен и обеспокоенных ими…»

Туманов подал в суд на «Социндустрию»: газета, обвинявшая главу артели в том, что он записной уголовник, процесс проиграла – помог в том числе и запрос «Коммуниста» в прокуратуру, подписанный Лацисом. И это несмотря на то, что «Социндустрии» удалось организовать письмо аж шести отделов ЦК против артели.

«Коммунист» очень серьезно занимался проблемой: Егор завел специальную папку, посвященную этой теме. Журнал подготовил материал о новой артели Туманова в Карелии, где она начала строить дороги – произошло это опять-таки благодаря позиции Лациса и Гайдара, который вывел главу упраздненной «Печоры» на зампреда правительства по строительству. Вот как об этом вспоминал Отто Лацис: «Артель выполнила втрое больше работ, чем государственный трест, имея столько же рабочих и вдесятеро меньше управленцев, чем в тресте. Гайдар послал в командировку в Карелию двоих внештатных авторов своего отдела – одним из них был, помнится, Константин Кагаловский (он вошел в команду Гайдара, затем стал представителем России в МВФ. – А. К.). Статья об успехах артельной организации производства стояла в номере, когда в кабинете Биккенина раздался звонок телефона кремлевской АТС».

Звонил Горбачев. Он выразился в том смысле, что журнал правильно поддерживает новую форму организации производства, но – «защищаете не того человека, которого надо защищать». Судя по всему, в битву против Туманова включился Егор Кузьмич Лигачев.

Статью об артели пришлось снять из номера. Лацис отдал ее в «Известия», где она и была опубликована. А сама история стала иллюстрацией к тому, какая яростная борьба шла в советском истеблишменте и на какие компромиссы шел, маневрируя между элитными кланами, Горбачев.

Из мемуаров Туманова: «Со временем, когда Гайдар возглавит правительство России и начнет осуществлять реформы, как он их понимал, у меня будет решительное неприятие его экономической и социальной политики. Но это не мешает мне быть благодарным Отто Лацису и Егору Гайдару за их мужественное поведение в самые трудные для меня и артели времена.

Не могу умолчать и о поступке отца Егора Гайдара – контр-адмирала Тимура Аркадьевича Гайдара, человека, мною глубоко уважаемого. Когда „Социалистическая индустрия“ не постеснялась упрекнуть меня в том, что я выдавал себя за участника войны, якобы не будучи им, Тимур Аркадьевич пришел к министру обороны Язову с судовой ролью, взятой из архива Дальневосточного пароходства, где значилось мое имя как члена экипажа, который в 1945 году принимал участие в войне с Японией».

Здесь следует сделать небольшое отступление. Если не лирическое, то очень человеческое. Потому что, по сути дела, речь идет об еще одной эмоциональной и психологической драме. Многие из достойных людей, которым Гайдар помогал, с которыми работал, кого считал своими учителями, не приняли его реформы – будучи реформаторски настроенными, но в духе поздней перестройки и социалистического рынка. Союз можно было сохранить, социализм можно было сохранить, реформа могла пойти по более мягкому пути, она была примитивной по исполнению, говорили они и говорят те из них сегодня, кто еще жив.

Туманов – абсолютный рыночник – считал гайдаровскую реформу неправильной. Шаталин, оценивавший Гайдара как своего лучшего сотрудника, – тоже. Коллеги по работе и по семинарам в академических институтах 1980-х. И многие-многие другие. Думали, что можно было исправить советскую экономику и вообще все устройство поскрипывавшего на ветру перемен Советского Союза менее радикальными методами. Откуда-то удивительным образом возвращались даже представления о том, что социалистическую систему можно было оптимизировать в соответствии с экономико-математическими методами. Следовало двигаться медленнее и поэтапно.

Гайдар, может быть, и сам бы так считал: его статьи в «Коммунисте» и «Правде» не отличались радикализмом, он использовал тот язык, которым говорила экономическая публицистика тех лет. И, уж наверное, оказавшись идеологом реформ, если бы он видел возможности постепенных, градуалистских изменений, выбрал бы этот путь: сначала стабилизация, приватизация, создание рыночных институтов и «собственников-инвесторов» (термин экономиста Евгения Сабурова, занимавшего до Егора пост зампреда правительства РСФСР и тоже готовившего программу реформ) и лишь затем либерализация цен. Но такой возможности у Егора Тимуровича в 1991 году уже не было. Там, где можно было пойти на компромисс в силу политических ограничений, Гайдар-реформатор шел на него, и это ставится ему в вину уже с другого фланга. До сих пор. И даже с большим, чем раньше, рвением.

Разумеется, Гайдара больно ранила ожесточенная критика в той ситуации, когда он, возможно, ждал от старших товарищей поддержки. В феврале 1992 года он скажет в интервью Олегу Морозу для «Литературной газеты»: «Со всеми этими людьми мы долгие годы бок о бок работали, многие из них – наши учителя. У нас с ними есть профессиональное взаимопонимание. Но, видимо, такова специфика власти: когда ты к ней приходишь, все почему-то начинают считать тебя полным идиотом… Например, Николай Яковлевич Петраков объясняет нам, что нельзя было размораживать (цены. – А. К.), не накопив запас. Мне хочется спросить его: как можно было в реальной ситуации декабря, во-первых, не размораживать цены (они разморозились бы сами собой), а во-вторых, накопить какие бы то ни было запасы? Как это можно было сделать реально? Кого повесить, кого расстрелять? Кого простимулировать?»

Фрустрация в связи с крахом перестройки, развалом страны, трудностями переходного периода естественным образом заканчивалась поисками виноватого, того самого «человеческого фактора». Ну не может же быть такого, чтобы система, стоявшая несдвигаемым монолитом несколько десятилетий, вдруг развалилась сама. И виноватым оказался тот человек, который дал свое имя реформам. Соответственно, и личное отношение к нему бывших друзей, сослуживцев, коллег, учителей ухудшилось.

Реформы, с досадой напишет потом в мемуарах руководитель Гайдара-редактора Наиль Биккенин, начались с «нелегкой руки» сотрудников «Коммуниста», и особенно его экономического отдела. Дневник Игоря Дедкова начала 1990-х полон горьких и очень лично окрашенных замечаний в адрес Гайдара и людей, работавших в «Коммунисте», с которыми он проводил долгие часы в редакции и «Волынском», на рабочей даче спичрайтеров, и теперь оказавшихся в правительстве, например Улюкаева и Колесникова, ставших советниками Егора. Вина за сложности транзита перекладывалась на их плечи, персонифицировалась. Доставалось даже Лацису, стол и кабинет которого в «Коммунисте», переименованном в «Свободную мысль», унаследовал Дедков. Это отношение было характерно для всех, кто остался в журнале в 1990-х, а Гайдар совершенно об этом не подозревал.

Отто Лацис вспоминал о трагических днях для Игоря Дедкова: «Пришла болезнь, от которой Игорю не суждено было оправиться. Нужно было положить его в хорошую больницу, но требовались большие деньги, которых не было ни у семьи, ни у редакции „Свободной мысли“. Ответственный секретарь журнала Алексей Антипов позвонил мне с просьбой обратиться за помощью к Гайдару в надежде, что он сможет оплатить лечение Игоря из средств института (Института экономической политики. – А. К.). Когда я позвонил, Гайдар даже не дал мне договорить: для Дедкова все необходимое будет сделано. А я опять задумался: почему из журнала не обратились к Гайдару напрямую?.. Почему они сомневались в ответе на свое обращение и решили привлечь меня?»

Собственных соратников Гайдар не смог убедить в своей правоте. Да и какие аргументы имели бы силу? Период реформ оценивался и воспринимался эмоционально, а не рационально. Но неужели Гайдар ничего не объяснил «своим» про суть советской экономики, шедшей ко дну? В статьях в «Коммунисте», которые одобряла редколлегия, читали сотрудники редакции, руководители страны, широкая аудитория подписчиков и покупателей, он показывал катастрофическое положение экономической системы, предъявлял доказательства и аргументы, демонстрировал, что и как должно быть иначе. Но все равно не был понят.

Егор не принадлежал к числу самых известных экономических публицистов, гремевших на всю страну, таких как, например, Василий Селюнин, Николай Шмелев или тот же Отто Лацис. Он был выходцем из академической среды, не публиковался в вошедших в моду сборниках, поучаствовав лишь в одном из них, и то не самом популярном («Не сметь командовать!»). Его путь из академической науки в практическую политику был коротким и быстрым – в соответствии с ускорявшимся временем. Благодаря «Коммунисту» и «Правде» он не только отточил свое перо, но и показал устройство и механику советской экономики в разрезе. Отчего, впрочем, лишь усиливалось ощущение тревожности – как же эта экономика ухитряется работать. А она уже и в самом деле не очень работала.

Экономика нулевого цикла – так Ярошенко и Гайдар характеризовали советскую экономическую систему в статье «Нулевой цикл», опубликованной летом 1988-го в «Коммунисте». Котлован Андрея Платонова – символ этой экономики. В него закапываются деньги и усилия. Это исторически нагруженный знак тяжелого, иногда подневольного труда, симптом гигантомании, имитация реального хозяйствования. Выкапывание ямы, как и ее закапывание, – это тоже рост ВВП, только затратный и бессмысленный.

Статья родилась из сплава журналистской и академической работы – сбора фактуры, цифр, экономического анализа и, в случае Ярошенко, фактографической оценки. Из рассказов Гайдара о том, что такое экономика, что такое деньги. Из рассказов Ярошенко о том, что он видел собственными глазами. Из дискуссий с коллегами – их в «Коммунисте», как и в любой живой редакции, было много. Разговаривая, как и в любой живой редакции, иной раз выпивали. Установили дежурство – каждый, независимо от редакционных регалий, держал в свой час очередь в винном магазине по соседству с «Коммунистом» и Музеем изобразительных искусств. Самым важным в редакционной жизни, по мнению Ярошенко, и были эти дискуссии, в том числе с теми, кто потом вошел в состав правительства реформ.

В разговорах с Виктором Афанасьевичем Егор Тимурович не просто обсуждал дела и статьи отдела – он рассказывал ему про то, как устроена экономика. По сути дела, это был устный выпуск очередных глав будущей главной книги Гайдара об экономической истории – «Долгое время». Егор был поразительно плодовит: статьи, диссертация, книга «Экономические реформы и иерархические структуры» – итоговый анализ того, что происходило с экономической политикой в перестройку. Как иногда мысль Гайдара опережала слово – это было в том числе заметно по его неразборчивому почерку, похожему на скоропись, так и неповоротливый издательский процесс не поспевал за его работами: те же «Иерархические структуры» основаны на анализе примерно 1988 года, а книга вышла в издательстве «Наука» в 1990-м…

А пока на страницах «Коммуниста» – по-журналистски практическая битва хотя бы за рациональность в экономике. «Разумный человек не может выступать в принципе против производства минеральных удобрений, гидроэнергетики или орошения, – писали два молодых автора «Коммуниста» в статье «Нулевой цикл». – Но если бурный рост объема ресурсов, вовлекаемых в эти отрасли, сочетается с хроническим отставанием других, не менее важных видов деятельности, если к тому же это соотношение прямо противоположно современным мировым тенденциям прогрессивной структурной перестройки, впору задуматься о причинах и последствиях подобного распределения средств».

Ресурсам легче «перетечь» туда, где их проще всего освоить, – «вниз по склону, по закону наименьшего сопротивления, заполняя понижения, котлованы и каналы… Отраслям, для обеспечения производственной деятельности которых почти ничего не надо, кроме горючего, землеройной техники, цемента да запчастей, легче всего израсходовать средства. Андрей Платонов гениально угадал склонность формировавшейся системы хозяйствования к „котлованам“».

Отрасли «нулевого цикла» обслуживают жизнедеятельность друг друга, а не экономики как таковой, не потребителей. И дальше – примеры, примеры, примеры из множества отраслей и прочих «становых хребтов». Тонны, километры, мегаватты, кубометры выкопанного суглинка. Вся гигантомания, которая в итоге зарывается в котлован «нулевого цикла», – метафора отживавшей советской экономики, исполина, мастодонта и динозавра, который мог помогать продлевать существование только самому себе, самого же себя и обманывая.

Гайдар слой за слоем поднимает из геологических глубин советской экономики образцы грунта этого «нулевого цикла», небрезгливо разглядывает их на свет, потом вдруг дает панораму с птичьего полета. В более поздней статье на английском языке «Российская реформа» он писал о советской системе: «Это было общество с очень статичной экономической структурой. Например, распределение инвестиций по отраслям народного хозяйства оставалось неизменным из года в год. Если, например, считалось, что на АПК следует выделять 25 % капиталовложений, то эта цифра оставалась той же самой и в 1970 или 1975 годах, в 1980 и 1989 годах. Наиболее удивительный пример такого подхода – инвестиции в крупномасштабные проекты по перераспределению водных ресурсов и мелиорации. Каждый год требовалось затрачивать примерно одинаковые суммы как на ирригацию, так и на гражданское машиностроение, то есть, например, в десять раз больше, чем на средства связи».

Тема безрассудного расходования ресурсов имела еще одну, вполне очевидную, грань – жизнь государства не по средствам. Тема, о которой никогда публично в СССР не говорили – во всяком случае, вне стен Минфина на улице Куйбышева: бюджетный дефицит, превышение расходов над доходами.

Этот сюжет, как и тему инфляции, до поры скрытой и искусственно сдерживаемой, Гайдар начинает вводить в поле общественной дискуссии (по сути – общественного экономического образования) с помощью «Коммуниста». Причем спорить с выводами статей экономического отдела было непросто: они все были основаны на официальных цифрах, официально же – по поручению партийного руководства – проверявшихся перед выходом в свет номеров журнала в ЦСУ СССР, а затем, после переименования, в Госкомстате СССР.

Сначала в середине 1988 года появляется статья молодого экономиста из круга Гайдара Константина Кагаловского (того самого, которого Егор посылал в командировку разбираться с артелью Туманова) с характерным для того времени, не очень красивым, заголовком «Поджаться! Наболевшие проблемы государственного бюджета». Затем, уже осенью, Гайдар и Лацис публикуют статью с простым названием, многое объясняющим, – «По карману ли траты?»: «Документы сессии (Верховного Совета СССР. – А. К.)… не имеют прецедента за все послевоенные десятилетия: государственный бюджет утвержден с дефицитом. Как сообщил министр финансов СССР Б. И. Гостев, дефицит бюджета не сегодня возникшая проблема, расходы государства опережали доходы на протяжении многих лет. Однако на сессиях высшего органа власти до сих пор об этом не было речи. Дефицит маскировался с помощью несложных приемов, преувеличивавших доходы бюджета. Правда о существовании дефицита была сказана в Тезисах ЦК КПСС к XIX Всесоюзной партконференции, а затем на самой конференции. Теперь на сессии названа и сумма: Закон о Государственном бюджете определил ее на 1989 год почти в 35 миллиардов рублей, или свыше 7 процентов расходов бюджета».

Потенциальный успех так называемого «ускорения» виделся руководству страны в наращивании госинвестиций (с 1985 по 1986 год примерное втрое), особенно в машиностроение. Структурный маневр государственными деньгами вместо элементов рыночной экономики. Но в 1986 году при росте капиталовложений в эту отрасль на 15 % ввод основных фондов увеличился только на 3 %, еще хуже ситуация стала в 1987-м. Машина государственных трат прокручивалась вхолостую. И при этом дефицит консолидированного государственного бюджета наблюдался уже в 1985-м – 2,4 % ВВП. В том же упомянутом 1989-м бюджет был сведен с дефицитом в 8,5 % ВВП, и то это было лучше, чем в 1988-м – 9,2 %.

В своей статье Лацис и Гайдар простым языком объясняли природу цен, инфляции и причины дефицита товаров: «…если не удастся быстро поправить финансовое положение государства, то высокие темпы инфляции станут и нашей реальностью. По сравнению с этой перспективой взбудораживший все общество вопрос о двукратном повышении цен на мясо окажется не более чем частной проблемой. Правда, в условиях прямого административного назначения государственных цен инфляция проявляется не столько в росте цен, сколько в исчезновении товаров из продажи, но разве от этого легче?»

И вот экономика бюджетного (а значит, и товарного) дефицита закольцовывается с экономикой «нулевого цикла»-котлована: «Что такое крупный дефицит государственного бюджета в условиях нашей экономики? Это значит, что часть выплаченных денег не будет обеспечена товарами и услугами. После того как люди потеряют надежду их отоварить, деньги осядут на сберкнижках, а затем, после заимствования их госбюджетом, будут использованы для финансирования еще одного канала или котлована (курсив мой. – А. К.)».

Вот так устроена огосударствленная экономика, где исключительно государство решает, куда направить деньги, где образуется денежный навес – накопленные деньги, на которые нечего купить, а значит, деньги пустые, не обеспеченные товарами. Так бюджетный дефицит закладывает в самом себе мину инфляции, сдерживаемую только административно. А это сдерживание ведет к тому, что из продажи исчезают даже товары повседневного спроса.

Читатель делает вывод: если цены отпустить – появятся товары. Если не государство, а производитель, продавец, потребитель будут решать, какой товар нужен, на какой есть спрос, это и будет рынок. И деваться от него в скором времени будет некуда: гигантский денежный навес (перенасыщение экономики деньгами относительно масштабов национального продукта), копившийся не днями, не годами – десятилетиями, должен будет прорвать плотину. И за все это – годы неэффективного хозяйствования, страх нескольких поколений руководителей СССР перед рынком и свободными ценами – ответит Егор Гайдар.

В 1978 году на сберкнижках советских граждан хранилось 120 миллиардов рублей, в кубышках – еще примерно 40 миллиардов, а товарной массой (причем не всегда проданной, рассчитываемой по стоимости) этот объем покрывался лишь на 40 %. А в 1986–1987 годах среднегодовой рост вкладов увеличился до 23 миллиардов рублей, в 1988-м – до 30 миллиардов. В феврале 1990 года секретарь ЦК КПСС Николай Слюньков будет бить во все колокола на пленуме ЦК (правда, остаются вопросы, понимал ли он сам природу того, о чем говорил по подготовленным сотрудниками экономического отдела Центрального комитета материалам): «За 4 года денежные доходы превысили расходы на покупку товаров, услуг, платежей и взносов почти на 160 миллиардов рублей… В результате вклады населения на счетах банков выросли в полтора раза, а наличные деньги на руках – на одну треть… Из 1200 ассортиментных групп товаров около 1150 попало в разряд дефицитных».

Именно об этом и предупреждали Лацис и Гайдар. Разумеется, за три года до принятия решения о либерализации цен, решения, которое Егор Тимурович возьмет на себя, он же и пишет, что перекладывать издержки политики государства на население нельзя. И потому призывает, пока не поздно, менять финансовый курс государства: «Весь мировой опыт свидетельствует – экономические методы, рыночное регулирование в условиях подобного дефицита могли бы действовать только при росте цен, измеряемом десятками и сотнями процентов. Понятно, что на это идти нельзя. Попытка оплачивать государственное расточительство за счет населения не имеет ничего общего с целями перестройки».

И тут выясняется, что проблема дефицита и инфляции имеет прямое отношение к эффективности производства – ну никак не сходятся концы с концами в рамках социалистической модели: «Быстро изменить положение можно только одним способом: решительно сократить расходы государства. На централизованное финансирование отраслей народного хозяйства в 1989 году направляется 172,7 миллиарда рублей – это самая крупная статья расходов. Из них 82,1 миллиарда рублей составляют государственные капитальные вложения. Сюда же входит и часть дотаций убыточным предприятиям. Здесь не только самый крупный, но и самый реальный резерв экономии».

Социалистическая экономика превращается в черную дыру, куда, как в тот самый «котлован», проваливаются гигантские ресурсы, не дающие отдачи. Лацис и Гайдар показывают это на примере сельского хозяйства и мелиорации: «При существующих экономических отношениях реализуются проекты, которые не окупаются никогда, представляют собой чистый вычет из национального дохода, деньги, выброшенные на ветер».

И далее: «Г. Сокольников, в начале двадцатых годов на посту народного комиссара финансов яростно боровшийся за сокращение бюджетного дефицита, за отказ от финансирования государственных расходов с помощью печатного станка, предлагал повесить возле Высшего Совета Народного Хозяйства вывеску: эмиссия – опиум для народного хозяйства. Полезно и сегодня помнить об этом всем, кто отвечает за формирование и реализацию экономической политики».

Эта фраза легендарного Сокольникова, почти весь аппарат которого был потом репрессирован Сталиным, в 1990-х годах висела в приемной министра финансов – кто бы этим министром ни был. Повесил это либеральное дацзыбао Борис Федоров. Затем по его же инициативе появилась еще одна вывеска: «Инфляция не создает рабочих мест».

Логика этой статьи Лациса и Гайдара многое объясняет и в последовательности первых шагов кабинета реформ в 1991–1992 годах. Коридор возможных решений был очень узким. Гораздо уже коридоров здания на Старой площади, где разместится правительство Гайдара.

Статьи в «Коммунисте» начальство, несомненно, читало. К тому же Гайдара активно привлекали к работе над руководящими документами, программами, речами, он участвовал в дискуссиях в командах, которые непосредственно или опосредованно работали с Николаем Рыжковым и Михаилом Горбачевым. Тем же летом 1988-го Рыжков как председатель Совмина Союза, Юрий Маслюков как председатель Госплана СССР и Лев Воронин, председатель Госснаба, направили в ЦК КПСС записку о необходимости реформы цен. Кого они уговаривали? Самих себя. Но никто – ни Рыжков, ни Горбачев не готовы были взять на себя ответственность за либерализацию цен, хотя летом 1990-го председатель правительства на XXVIII съезде партии признался, что «самой большой ошибкой было еще раз, как это допустили в 1988 году, проявить нерешительность, вновь отложить неимоверно сложную, но объективно необходимую задачу „на потом“». Однако – откладывали.

Работая осенью 1988-го в совминовском пансионате «Сосны» в группе, которой было поручено подготовить очередной доклад Рыжкова, Гайдар имел возможность ознакомиться с закрытым вариантом бюджета – даже не с тем, о котором он с Лацисом писал в «Коммунисте». Дефицит бюджета, как и прежде, предполагалось покрывать денежной эмиссией. На сессии Верховного Совета, которую упоминали Лацис и Гайдар в статье «По карману ли траты?», министр финансов Борис Гостев назвал цифру дефицита – 36 миллиардов рублей, однако еще 63 миллиарда были спрятаны в строке заимствований у Госбанка. Итого – дефицит составлял 99 миллиардов.

Отчаявшись «напугать» руководство страны со страниц прессы до такой степени, чтобы оно решилось на изменения в бюджетной и денежно-кредитной политике, Гайдар и Лацис подготовили записку для Горбачева, в которой суммировали все возможные объяснения ситуации и предложили набор критически необходимых мер, среди которых было сокращение военных расходов и ограничение централизованных капиталовложений. Предлагалось ликвидировать дотации к ценам на продовольствие с одновременным пересмотром структуры розничных цен в качестве замены (пока это было возможно) их либерализации, отказаться от повышения зарплат и пенсий, если не показаны источники доходов на эти статьи расходов.

Бумагу с приложенными к ней вырезками из статей в «Коммунисте» первому лицу передали через Ивана Фролова. Горбачев обсудил тезисы записки на одном из заседаний Политбюро 16 февраля 1989 года, темой которого было «финансовое оздоровление экономики и укрепление денежного обращения». Докладывал, правда, Рыжков. И выдал странную цифру – превышение доходов над расходами за три (!) года перестройки составило 133 миллиарда рублей (формально он мог объяснить отсутствие цифры за 1988 год тем, что статистика запаздывала). 40 миллиардов избыточных денег, не покрытых предложением товаров. На 70–80 миллиардов скопилось товарных запасов, не имеющих спроса. Картина полной катастрофы! При этом у Рыжкова почему-то во всем была виновата пресса, и он категорически отказывался даже рассматривать возможное повышение цен: «Это означает социальное напряжение, угрожающее перестройке». То есть – ему, Рыжкову и Горбачеву, руководству партии и страны. Бремя, которое предстояло нести Гайдару, просто на глазах утяжелялось.

Горбачев на заседании Политбюро выступал многословно и пылко. Говорил об отсутствии «настоящего научного анализа». Еще бы – нужно было письмо двух экспертов-журналистов из «Коммуниста», чтобы начать хотя бы относительно честный разговор о чрезмерных неэффективных расходах, дефиците бюджета, скрытой инфляции. Это при живом-то гигантском аппарате Совмина и ЦК, Госплана, ресурсах Академии наук! Беда – «в продолжающемся экстенсивном развитии нашей экономики» «не скоординировали с реальными возможностями» экономические решения. «Если не включим… противозатратные рычаги, – продолжал Горбачев, – мы ничего не добьемся». Он еще и еще раз будет возвращаться к научному анализу, «противозатратным механизмам» и даже упомянет чрезмерные расходы на оборону – генеральный секретарь и без пяти минут президент СССР правильно понял смысл записки Гайдара и Лациса: «Не знаю, как другие члены Политбюро, но я считаю, что нужно сохранить капиталовложения… только там, где это работает на товары для народа и на жилье. А все остальное пусть подождет – в том числе многие стройки и заводы (курсив мой. – А. К.)».

Горбачев поручил Совмину принять меры по сокращению дефицита бюджета. Но – не изменилось ровным счетом ничего. Система оказалась сильнее ее рулевых. Отто Лацис вспоминал: «Был утвержден список второстепенных мероприятий, позволивших наскрести – скорее всего, на бумаге – экономию на сумму 27 миллиардов рублей. Между тем председатель Госплана и член Политбюро Юрий Маслюков опубликовал в „Правде“ статью, в которой утверждал, что первоначально утвержденный на 1989 год бюджет предусматривал дефицит на 127 миллиардов рублей. Так получилось, что на этот год было три только официально признанных цифры дефицита: 36 миллиардов, признанных Гостевым, 99 миллиардов, фактически показанные в его докладе… и 127 миллиардов Маслюкова. Реальной суммы дефицита никто не знал, а формальная экономия в 27 миллиардов в лучшем случае возвращала примерно на уровень тех 99 миллиардов, с которыми никак нельзя было примириться, если было желание избежать обвальной инфляции».

И Совмин, и ЦК были словно парализованы перспективой освобождения, даже частичного, цен. И теряли, теряли, теряли время. Денежный навес превращался в волну цунами, которая словно всосала в себя исчезающие с прилавков товары, застыла над страной и рано или поздно должна была обрушиться всей своей мощью на экономику.

А журнал «Коммунист» становился все популярнее. Анатолий Черняев, помощник Горбачева, записал в своем дневнике 14 сентября 1988-го: «„Коммунист“ стал лидером передовой мысли».

Эффект записки Гайдара и Лациса получился не просто нулевым – отрицательным. Советская машина была настроена только на то, чтобы как в последний раз насытить прожорливые отраслевые лобби. Те самые, которые станут самыми серьезными врагами правительства реформ и в первые годы 1990-х – самой влиятельной экономической и политической силой. Никакой Горбачев не мог сломить их сопротивления и напора. С этим был связан еще один сюжет «Коммуниста»: журнал вступил в битву не с партийными ортодоксами, а с тяжеловесами из самых серьезных отраслей. На кону у них были не чистота марксистско-ленинского учения, а деньги, много денег.

Журнал и его экономический отдел явно заслужили славу настоящих бойцов. Именно поэтому Егор получил наводку на потенциально резонансную тему – звонок от одного из сотрудников государственного аппарата о готовящемся постановлении о строительстве пяти нефтегазохимических комплексов в Западной Сибири. Гайдар вспоминал: «Проект далеко превосходил все, с чем приходилось сталкиваться (а сталкиваться приходилось и с проектом переброски сибирских рек в Среднюю Азию и северных рек в бассейн Волги. – А. К.). Его объемы в несколько раз превышали средства, затраченные на так и не достроенную Байкало-Амурскую магистраль. Сейчас, при явно вышедшем из-под контроля внешнем долге, в условиях тяжелого финансового кризиса, это было очевидной авантюрой».

Во втором номере «Коммуниста» за 1989 год (январь) был опубликован написанный Гайдаром обзор «Хозяйственная реформа. Первый год». Егор снова возвращался к проблеме дефицита бюджета и необходимости антиинфляционных мер – слово «инфляция» уже вошло в оборот. И писал о безответственно иррациональной трате денег. История с нефтехимическим мегапроектом описывалась именно в этом контексте: «Бюджет на следующий год утвержден с многомиллиардным дефицитом. По существу, мы расписались в своем неумении расходовать деньги, в том, что крупные инвестиционные проекты не дали отдачи. Казалось бы, самое время разобраться в причинах низкой эффективности использования государственных ресурсов, в том, например, почему на 211 производственных объектах химико-лесного комплекса, введенных в действие или реконструированных в 1981–1987 годах, до сих пор не освоены мощности, а на 170 использовались не полностью. Почему только на тех из них, которые расположены в РСФСР, за год произведено продукции на 2 миллиарда рублей меньше, чем намечалось? Разобраться, навести порядок в механизме принятия крупномасштабных инвестиционных решений, предусматривающих выделение государственных средств с тем, чтобы после провала очередного проекта не утешать себя увлекательной дискуссией между внешнеторговыми ведомствами, строителями и заказчиками о том, кто виноват в неудаче. Но ведь можно пойти и по другому пути – сразу открыть новую стройку, по сравнению с которой другие просто меркнут. Речь идет о создании целой серии крупнейших нефтегазохимических комплексов в Тюменской области. Ситуация стандартная. Предстоит затратить миллиарды долларов. Объем капиталовложений на осуществление проекта в 8 раз больше, чем первоначально, в конце 60-х годов, планировалось затратить на строительство БАМа. Он сопоставим только с предполагавшимися затратами на переброску рек. По оценкам специалистов, совокупные реальные затраты, по всей вероятности, опять окажутся в несколько раз больше намечаемых. Определить их точнее пока невозможно – нет даже технико-экономического обоснования. Никто так и не решил, от чего мы отказываемся ради этих комплексов: от программы увеличения жилищного строительства, подъема перерабатывающих отраслей АПК, развития машиностроения или чего-то другого. Тем не менее строительство уже разворачивается».

Простые вещи: планируешь расходы – объясни, где их источник. Почему именно этот, а не другой проект необходим? Почему не завершены предыдущие? Почему деньги потрачены впустую? Насколько адекватны, в том числе с точки зрения здравого смысла, технико-экономические обоснования?

Этот абзац из статьи Гайдара спровоцировал еще одну бурю всесоюзного масштаба. Если в случае с артелью Туманова против этой рыночной инициативы выступили шесть отделов ЦК КПСС, то теперь на статью Егора начали атаку шесть могущественных отраслевых союзных министров. 20 февраля 1989-го, через два дня после заседания Политбюро, на котором Горбачев требовал отказаться от нерациональных расходов, в редакцию пришло письмо за подписями министров газовой, нефтяной, химической, нефтеперерабатывающей и нефтехимической, медицинской и микробиологической промышленности, а также министра по производству минеральных удобрений. Первой в списке стояла фамилия Черномырдина Виктора Степановича, газового короля СССР.

Министры если и знали о том, что происходило на Политбюро, все равно не слишком обращали внимание на ламентации генерального секретаря. Они ссылались на другие партийные документы – решения съезда партии, слова Горбачева и Рыжкова, высказанные «в ходе пребывания» в Тюменской области (причем одно из них – в 1985 году) о развитии регионов и энергоемких производств. Называли Гайдара подстрекателем, рисовали картины строительно-монтажных работ аж до 2000 года, пугали валютными потерями и падением престижа страны.

Однако орган ЦК КПСС, чьи слова еще что-то значили, дал понять, что позиция, занятая Гайдаром, не просто частное мнение кандидата экономических наук. Егор ответил – детально, с цифрами, на каждый аргумент министров. И, в частности, представил статистику по среднему отставанию сроков строительства в отраслях, подведомственных каждому из отраслевых начальников, – пять-шесть-семь лет. Некоторые объекты строились с начала 1970-х. Потрачены циклопические по масштабу деньги. За десятки – в буквальном смысле! – лет не освоено от половины до 70 % выделенных средств. «В свете этих фактов, – писал Гайдар, – трудно отделаться от впечатления, что новые многомиллиардные ассигнования потребовались ведомствам прежде всего для того, чтобы прикрыть провалы в использовании полученных ранее средств и избежать за это ответственности».

А далее – цифры по фантастически безалаберному использованию закупленного на валюту импортного оборудования. Лишь одна из приводимых Гайдаром деталей: «Только в четырех газодобывающих и газотранспортных объединениях, проверенных в 1988 году Комитетом народного контроля, длительные сроки бездействовало импортное оборудование общей стоимостью 228 миллионов рублей. Тем временем Внешэкономбанк СССР исправно выплачивает иностранным фирмам проценты за предоставленные для его закупки кредиты».

Гайдар продолжал приводить факты и цифры. Журнал не пожалел для этого места. Абстрактный разговор стал невозможен – только с данными на руках, а у «Коммуниста» они были – практически любые. В конце статьи автор ссылался на решения Политбюро от 16 февраля и делал довольно раздраженный вывод: «Если максимально сжать суть сегодняшних экономико-политических проблем, они сводятся к следующему. Экономическая реформа невозможна без жесткой кредитно-денежной политики, финансового оздоровления. В свою очередь, его можно добиться, лишь резко сократив капиталовложения. Для этой цели не жалко временно пожертвовать даже самыми перспективными стройками. Нет такого объекта, ввод которого оправдал бы провал реформы. Но можно ли говорить о финансовом оздоровлении и одновременно втягивать государство в осуществление сомнительного стомиллиардного проекта, рассчитанного до конца века? Пришла пора выбирать».

И в самом деле пришла пора выбирать. Руководство страны, как всегда, избрало некий срединный путь. Но это ничего не меняло – ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Денег на мегаломанические проекты все равно не было. А сама модель затратной советской экономики катилась к окончательному краху. Предпринять для спасения ситуации радикальные меры ни партия, ни правительство так и не решились.

Надо отдать должное Черномырдину, с которым Гайдару потом довелось работать и в качестве начальника, и в качестве подчиненного: как вспоминал Егор в «Днях поражений и побед», «с Виктором Степановичем Черномырдиным в ходе последующей совместной работы этой истории мы никогда не касались».

Гайдар пытался пробить стену непонимания. Объяснить очевидные для него самого вещи начальству. В статьях он апеллировал к разумным людям в государственном аппарате и призывал в союзники общество. Работая над документами для высшего руководства, пытался вразумить это самое руководство, то есть изменить политику. С его точки зрения, безответственную.

Со своими детьми он всегда разговаривал на равных, старший – Петя – запомнил, как отец сокрушался по поводу Горбачева – ничего пробить нельзя, давить на Рыжкова бесполезно, он отказывается что-либо понимать. Для маленького Пети то время было первым кругом человеческой и даже, несмотря на возраст – восемь, девять, десять лет, – интеллектуальной близости с папой. Второй этап начнется много позже, когда у Егора Тимуровича появится хотя бы немного свободного времени. А тогда отдыхали летом в номенклатурных пансионатах или на Валдае, или на Волге рядом с поселком Решма. Лодки, грибы – вот и все развлечения. Однажды за неимением тары сварили собранные грибы в казенном самоваре. Семья знала: если едем отдыхать – папа будет работать, писать. Собственно, отдыхать для Гайдара и означало – писать.

Однажды, когда проводили отпуск в Решме, Петя спросил у отца: «А мы приедем сюда в следующем году?» – «А в следующем году ничего этого не будет, – честно ответил Егор Тимурович сыну, – это все развалится, у людей не будет денег».

Петр Егорович сегодня признается, что с года 1988-го, со своих девяти лет, из разговоров с отцом он знал, что страна и ее экономика разваливаются. Гайдар это понимал. Те, на кого он работал и кого пытался убедить в необходимости смены политики, этого понимать не хотели.

В феврале 1989-го на заседании Политбюро Горбачев эмоционально призывал соратников отказаться от разбазаривания денег и ресурсов. А 3 ноября того же года то же Политбюро все-таки уступило давлению нефтегазового лобби и приняло решение о строительстве нефтегазохимических комплексов в Тобольске, Сургуте и Новом Уренгое. Спустя неделю решение было оформлено постановлением Совета министров СССР – и это несмотря на отрицательные оценки проектов Государственной экспертной комиссии Госплана Союза, Госстроя СССР и Внешэкономбанка, предупреждавшего о рисках роста внешней задолженности страны. «Задержка ввода хотя бы одного Тобольского комплекса на один год, – писал Гайдар в экономическом обзоре в «Коммунисте» уже в начале 1990 года, – обернется для страны необходимостью погашения кредитов в размере 287 миллионов долларов». Последующие события Егор Тимурович описывал так: «После всего этого появляется принятое 29 ноября постановление Государственной экспертной комиссии Госплана СССР, где указывается на необходимость пересмотра валютно-финансовых условий строительства Тобольского комплекса и непроработанность технико-экономического обоснования в целом по Сургутскому. Теперь оно имеет лишь историческую ценность. В 1990 году намечается выполнить строительно-монтажных работ по Сургутскому комплексу на 95 миллионов рублей, Тобольскому – на 18 миллионов, Новоуренгойскому – на 30 миллионов рублей».

А дальше – эхо домашних возмущенных восклицаний Егора, которые запомнил маленький Петя: «Кто будет отвечать за неизбежные валютные потери страны, покажет время. Пока же лица, принимающие решения, явно уверены – никто. А раз так – можно тащить страну в долговую яму».

Пошел обратный отсчет времени до гайдаровских реформ. За все эти потери, в том числе провал в глубочайшую долговую яму, спустя два года ответит сам Гайдар. А те, кто принимал эти и другие решения, останутся в стороне, изображая оскорбленную невинность.

В начале 1989 года вышел в свет уже упоминавшийся однажды сборник статей «Постижение», и в нем была опубликована статья Сергея Васильева и Бориса Львина «Социальные механизмы экономической реформы и характер переходного процесса». Она была примечательна тем, что в ней вещи – открыто и прямолинейно – назывались своими именами. Настоящая экономическая реформа не может быть одновременно глубокой и мягкой. Тогда это не реформа, а очередное «совершенствование». Глубина реформы достижима только благодаря ее жесткости. «В экономическом плане нам не приходится рассчитывать на постепенный переход к рынку. Рынок не может функционировать в несбалансированной экономике, а сбалансированность невозможно обеспечить без рынка». При этом вполне очевидно, что «реформу придется проводить в условиях сильной несбалансированности, а чтобы дать эффект, она должна быть достаточно сконцентрированной во времени, т. е. разовой реформой, а не цепью частичных реформ».

Пророчили авторы и неизбежную непопулярность такого рода глубоких и жестких реформ: «В социальном плане консенсус в пользу реформы будет иметь место разве что в начальный период, когда все (или почти все) будут едины в неприятии предшествующего режима». Содержался в статье и намек на то, что такого рода реформы возможны только в обществе, достигшем «принципиальной однородности»: «Мы имеем в виду не вообще советское общество, а российское».

Такой вот безжалостный капиталистический реализм. И очень точный прогноз. Если учесть, что статья писалась в 1988 году, можно только удивляться тому, как детально за три года до начала гайдаровских реформ были предсказаны ее обстоятельства.

Пока Егор мог только писать: статьи – главный инструмент попыток влияния на политику. А собственно всесторонний анализ того, с какой системой приходилось иметь дело, – это книга, написанная в 1987–1989 годах и опубликованная в издательстве «Наука» уже в 1990-м, «Экономические реформы и иерархические структуры». (Эта работа была упомянута, когда описывался смысл теории административного рынка как одного из идейных источников «ленинградско-московской школы».) И еще – в то же самое время и примерно о том же – докторская диссертация «Экономическая политика и хозяйственная реформа. Проблемы взаимосвязи». По теме диссертации опубликовано 30 печатных работ общим объемом свыше 40 печатных листов. Это объем двух романов Томаса Манна… В автореферате отмечено: «Положения, развитые в диссертации, нашли отражение в записках в директивные органы по проблемам развития хозяйственного механизма и экономической политики в условиях реформы. Результаты исследований обсуждались на заседаниях ученых советов и семинаров ЦЭМИ АН СССР, ИЭП НТП АН СССР, ВНИИСИ АН СССР, МНИИПУ и других институтов».

Иерархические структуры, по Гайдару, – это «группы, заинтересованные в сохранении сложившейся системы хозяйствования» и способные тормозить реформы и «торпедировать намеченные преобразования» – о них-то он и писал в течение нескольких лет в своих статьях, становившихся все более полемически заостренными. Теория превращалась в практику, попытки убедить в своей правоте оборачивались войной с влиятельными лоббистами.

«Слабость контроля рынка за эффективностью использования ресурсов создает… широкие возможности существования предприятий, покрывающих собственное расточительство за счет общегосударственных средств» – так описывал иерархические системы Гайдар, и это описание подходит не только для периода конца 1980-х, но и гораздо более позднего времени, когда демонтаж достижений реформ 1990-х завершился формированием авторитарной политической системы в политике и государственного капитализма в экономике.

Главный ресурс иерархических структур – власть. У кого власть – у того и ресурсы. У кого власть – у того и собственность: об этом Гайдар напишет спустя несколько лет в «Государстве и эволюции», анализируя риски появления государственного капитализма в России. В борьбе за ресурсы иерархические структуры меряются политическим и административным весом, социальным статусом, торгуются. Это – иерархические торги, «в рамках которых формируются плановые сделки, т. е. набор взаимных обязательств. Эти требования, как правило, носят неформальный характер».

В работе, написанной совместно со Станиславом Шаталиным и опубликованной в 1989 году, – «Экономическая реформа: причины, направления, проблемы», Гайдар так описывал иерархический торг: «Предприятия добиваются увеличения ресурсов, выделяемых им для обеспечения выполнения плана, а вышестоящий орган – больших результатов в обмен на выделенные ресурсы».

Гайдар показал разные варианты экономики торга на разных уровнях советской иерархии и тем самым последовательно изложил в том числе теорию административного рынка, которую разрабатывали его коллеги Авен, Широнин, Кордонский, Найшуль. Та система, которая сложилась в 1990-х, конечно, несла в себе черты прежней советской экономики согласований. Только исчезла шкала, по которой можно было мерить статусы претендентов на государственную поддержку, тем более что и поддерживать было нечем – в бюджете не было денег. Ни для красных директоров, ни для отраслевых лоббистов. Но если бы в стране не было ничего, кроме коммерциализованного административного рынка, никакие реальные бизнесы, ставшие кровеносной системой экономики, не заработали бы. А они заработали, как и рыночная экономика.

Именно в ключевых игроках административного торга Гайдар видел основных оппонентов рыночного развития. Что в конце 1980-х, что в 1990-х, что в нулевые годы. В «Экономических реформах и иерархических системах» он описывал не только текущую ситуацию, но и политэкономические сложности будущей системы государственного капитализма, которая окончательно оформится через четверть века: «Трудности представительства интересов таких широких групп, как потребители, налогоплательщики, безработные, ослабляют их позиции в торге за ресурсы. Они значительно сильнее у хорошо организованных групп, ориентированных на перераспределительные процессы и представляющих интересы отдельных отраслей и регионов. Но перераспределительные коалиции затрудняют адаптацию общества к новым технологиям, переструктуризацию ресурсов в соответствии с изменившимися условиями, а потому сдерживают экономический рост».

Ключевое словосочетание, заимствованное у американского экономиста Мансура Олсона, – «перераспределительные коалиции», было, возможно, впервые употреблено в научной литературе по-русски. Именно они, эти коалиции, определяли контуры экономической политики в СССР и тормозили реформы. Именно они будут способствовать затягиванию процесса реформирования экономики в 1990-х и возьмут власть в начале нулевых.

Иван Фролов покинул «Коммунист» в 1987-м, успев поменять команду, а значит, и сам журнал. Он работал помощником Михаила Горбачева. В 1989-м лидер перестройки поздновато, но все-таки обратил внимание на главную газету страны: в сфере медиа все бурлило и кипело, а она стояла как скала, на которой были высечены знакомые бородатые профили основоположников марксизма-ленинизма. Фролов был назначен главным редактором «Правды» и одновременно – секретарем ЦК КПСС. Нетривиальное сочетание: Горбачев хотел добавить Ивану Тимофеевичу аппаратного веса. Позже Фролов станет членом Политбюро.

Кадровое усиление – один из способов реформирования издания. Но одно дело менять содержание и состав журнала, совсем другое – огромной ежедневной газеты, в которой работают сотни человек. Фролов имел богатый опыт управления теоретическими журналами – «Вопросами философии», «Проблемами мира и социализма», «Коммунистом», умел лавировать между необходимостью расширять аудиторию, оставаться приличным человеком и в то же время идти на компромиссы с верхними людьми. Но в «Правде» и это делать было гораздо сложнее. Он пытался искать надежные кадры. «Коммунист» старался не трогать. Но – пришлось. Другого кадрового резервуара Фролов не видел.

Лацис отказался идти в «Правду». Он бы ушел из журнала – но только в родные «Известия», что в результате и произошло. После долгих уговоров согласился переехать с тихой улицы Маркса – Энгельса в «медиасердце» столицы – на улицу Правды Сергей Колесников. Он занял один из кабинетов замов главного газеты, но в роли помощника секретаря ЦК – так Фролову было удобнее. Притом что Колесников был опытный «правдист» – отработал в газете несколько лет до «Коммуниста» и предпочел бы не номенклатурную, а газетную работу.

Иван Тимофеевич каким-то образом уломал перейти в «Правду» и Егора Тимуровича. Впрочем, понятно каким: теоретически говоря, это был шанс уже с высшего партийного амвона, практически в директивном порядке влиять на события, аргументированно доносить свою точку зрения до миллионов людей. Хотя и для «Коммуниста» Гайдар не прекращал писать, в частности, свои ежегодные обзоры. Один из них вышел в самом начале 1990 года, когда Егор уже почти перешел в газету, во всяком случае, он уже значился «просто» доктором экономических наук, а не завотделом журнала, но еще и не редактором «Правды» по отделу экономической политики – так официально будет называться его новая должность, которую Гайдар занял в свой день рождения, 19 марта.

В этой статье под вполне партийным названием «Трудный выбор» Гайдар уже открыто писал об инфляционных процессах и пугливом отказе от реформ и констатировал: «Традиционная административная система управления уже не способна нормально обслуживать воспроизводственный процесс, а условия для эффективного действия рыночных механизмов созданы не были. Возникает своеобразная ситуация хозяйственного безвластия». Гайдар рисовал реалистическую картину развала социалистического хозяйства: «Рост политической активности в условиях ухудшающегося экономического положения, нарастающего неверия в способность центральных органов решить давно назревшие проблемы неизбежно выплескивается в эскалацию требований, перераспределительный азарт. Доминирующий мотив в выступлениях на экономические темы: снизить налоги и выделить больше средств из бюджета, повысить оптовые цены и не трогать розничные, расширить права предприятий и освободить их от ответственности, предоставить новые кредиты и списать старые… Пока, говоря о пустых прилавках магазинов, мы употребляем образное выражение. Ведь кое-что на них все же осталось. По-настоящему опустеют они, если начнется массовое бегство от денег. Желающим понять, как это происходит, стоит почитать польские газеты начала восьмидесятых годов».

Спустя некоторое время все пойдет по пути, который он предсказал в этой статье: «Проще всего в ближайшее время не принимать дополнительных серьезных мер по стабилизации финансового положения и денежного обращения и продолжать линию на расширение самостоятельности предприятий, ее закрепление в новых законах. Беда в том, что при всей кажущейся политической привлекательности экономически такой курс наиболее опасен. Если следовать ему, хозяйственное развитие вскоре полностью выйдет из-под контроля государства, подавленная инфляция перейдет в открытую, а ответственность за это ляжет на правительство и правящую партию».

Только на другое правительство, причем в отсутствие партии…

А пока Гайдар обнаруживает себя в муравейнике на улице Правды, 24. Это анклав, состоящий из множества редакционных зданий. В старом здании «Правды», конструктивистском шедевре архитектора Пантелеймона Голосова, – «Комсомолка». В так называемом новом, построенном в 1980-м – сама «Правда». Напротив – Дом культуры, Дом быта, бассейн. На задах – огромные площади типографских помещений комбината «Правда». В нескольких сотнях метров, в Бумажном проезде, – еще одно здание, кто там только не сидит – «Огонек», «Работница», «Крестьянка», «Крокодил»…

Сама «Правда» – завод по производству информации, дезинформации, руководящих мнений и указаний. Передовицы «Правды» – особое искусство, которым владеют только настоящие мастера, способные интерпретировать по специальным правилам партийные идеологемы. СССР – логократия, страна, управляемая словами. Самые главные слова сочиняются, набираются и публикуются именно здесь.

Ведущие перья и редакторы сидят на тех же пайках, что и чиновники центрального аппарата КПСС, за ними приезжают черные «Волги» – столь важна идеологическая функция. Буфет «Правды», конечно, не буфет ЦК, но тоже хорош. Кабинеты обиты темными панелями, не то что в «Известиях» – светло-коричневыми. В каждом кабинете – один сотрудник, не больше. Распашонки (кабинет направо, кабинет налево) с приемной – для ответственного редакторского начальства.

Казалось бы, Гайдар – отпрыск советской «аристократии», сын корреспондента, собкора, завотделом «Правды», внук писателя, в этой газете печатавшегося, самым естественным образом должен стать потомственным «правдистом». Но в этом огромном здании с длиннющими коридорами он ощущает два настроения по отношению к себе: равнодушие или глухое неприятие. Эпоха ломается пополам, по позвоночнику, прямо на глазах, темно-коричневые панели, конечно, незыблемы, но что несут новые времена? Уж не вселятся ли сюда варвары? И что означает появление этого нового любимчика главного редактора, умника и интроверта, либерала и радикала? Не скрывается ли под его формальной вежливостью и интеллигентскими манерами глубокое презрение к партийной журналистике? Не есть ли это еще один знак ускорения распада – страны, газеты, привычного уклада? Как-то не вовремя Гайдар там появился. И не очень ко двору.

И ему самому там неуютно. Одно дело братская атмосфера журнала, жестко ориентированного на реформы. Все – свои. Большинство – единомышленники. Здесь же, в большой официозной газете, даже нерядовой сотрудник сильно отчужден от конечного продукта. Она, газета, в отличие от журнала, для Гайдара – чужая. На улице Маркса – Энгельса остались свои ребята. Алексей Улюкаев возглавил отдел, он талантлив, хорошо пишет, пытается со страниц партийной прессы перекочевать в прессу демократическую, показывает свои заготовки Игорю Дедкову, ища его одобрения, публикуется в популярнейших «Московских новостях» – там жизнь, а не в «Правде», в которой по-прежнему, согласно старой советской поговорке, нет известий (а в «Известиях» нет правды), как ни пытается ее реформировать Иван Фролов.

Все время от времени мотаются в «Волынское» – сочиняют речи генсека, а теперь президента. Только уже без особой надежды на успех и прорыв. Колесников сидит чернее тучи в «правдинском» кабинете: опять сопровождал своего босса в зарубежной поездке и в основном занимался тем, что работал переводчиком его жены в магазинах одежды. А еще недавно делал настоящий хороший журнал. Тут и выпить-то не с кем, и некого послать, как в редакции «Коммуниста», в соседний магазин с неформальным названием «три ступеньки». Фролов вроде бы идеологически ближе, но работалось Колесникову когда-то в «Правде» при Викторе Афанасьеве, моднике-воднолыжнике, снятом за перепечатку статьи из «Реппублики» об алкоголизме Ельцина, веселее – он, по крайней мере, присутствовал как автор и редактор в газете. Времена новые, а воздух в гигантском кабинете главного редактора, где вполне можно был устраивать турнир по мини-футболу, словно застыл. Не говоря уже о зале заседаний редколлегии, где прямо над головой председательствующего – белый Ленин с обрубленными руками, как у Венеры Милосской.

И вот – «в московские особняки врывается весна нахрапом» – Гайдар отвечает за экономику в «Правде». В апреле появляется статья под дерзким заголовком «Прыжок к рынку» с использованием выражения «мужество отчаяния» – именно это качество, считает Гайдар, очень скоро понадобится реформаторам. Шоковая терапия, пояснял автор, – это не только и не столько отпуск цен на волю: «Размораживать цены при нынешних темпах роста денежной массы страшно. Но это можно сделать разовым решением. Надо лишь крепко зажмуриться и прыгнуть в неизвестность. А вот то, что сократить дефицит государственного бюджета, затормозить работу печатного станка в условиях растущих притязаний социальных групп, отраслей, регионов отнюдь не просто, что здесь необходимы политическая воля и широкая общественная поддержка, уже становится понятным».

Избежать радикализации реформы невозможно, время для этого упущено: «В экономике за все надо платить. И на сегодняшний день плата за колебания, нерешительность, финансовую безответственность набежала немалая. Время, когда экономику можно было стабилизировать без тяжелых, непопулярных мер, ушло».

Гайдар нарисовал и впечатляющую картину – результат непоследовательности в проведении реформ. Для тех, кто будет жить в стране в 1992–1994 годах, она окажется знакомой: «Свободные рыночные цены, балансирующие спрос и предложение, – прекрасный регулятор хозяйственных процессов. Лишь используя их, можно сократить ряды армии управленцев, занятых по всей стране распределением дефицитных ресурсов, сделать рубль – полновесным, а прилавки – полными. Но достоинство таких цен проявляется при одном непременном условии – финансовой стабильности. Когда же в стране бушует инфляция, общий уровень цен быстро растет, резко и непредсказуемо изменяется соотношение цен различных товаров, вся система рыночного экономического регулирования приходит в расстройство. Доходы каждой социальной группы оказываются в прямой зависимости от того, насколько действенно она может нажать на правительство, банки, в какой мере способна подкрепить свои требования реальными угрозами. Тот, кто отстает в этой гонке, проигрывает. Попытки затормозить рост цен административными методами приводят к крайне неблагоприятному сочетанию высокой открытой инфляции и дефицита. Возникает ситуация экономической нестабильности. Энергия предпринимателей переключается на спекулятивные операции».

В сущности, эта статья, опубликованная в апреле 1990-го, была написана в поддержку программного документа, подготовленного сотрудниками академика Леонида Абалкина, назначенного в 1989-м зампредом Совмина Союза, – Евгением Ясиным и Григорием Явлинским. Каждый из них возглавлял отдел в правительственной Комиссии по экономической реформе – Комиссии Абалкина. И здесь необходимо отойти на шаг назад и рассказать о предыстории и истории периода «гонки программ».

В сентябре 1989-го Евгений Григорьевич Ясин принял приглашение поступить на работу в аппарат правительства – ему хотелось не просто советовать (он входил в группу Леонида Абалкина и Абела Аганбегяна от ЦЭМИ), а формулировать содержание преобразований экономики из структуры, которая тогда казалась ее реальным штабом. За два года до того, как команда Гайдара разработала в «Архангельском» принципиальные документы реформы, Ясин и Явлинский меньше чем за месяц написали в «Соснах» концепцию перехода к рынку. Интересный это был альянс двух экономистов – один из старшего поколения, невысокий и рано облысевший одессит с ироническим прищуром мудрых глаз, и другой – совсем молодой, с буйной шевелюрой, родом из Львова, в котором мало что выдавало человека, занимавшегося боксом, кроме уверенности в своей правоте.

Евгений Григорьевич вспоминал: «В октябре состоялась конференция в Колонном зале Дома Союзов, по улице ходили демонстранты с плакатами „Долой абалканизацию всей страны!“. Абалкин не докладывал нашу концепцию, она была распространена среди участников совещания. Многие высказывались против. Это было потрясение основ… Мы были неизвестны, потому что наши фамилии нигде в документах не значились. Все дерьмо валилось на Абалкина».

Перед II съездом народных депутатов СССР в декабре 1989-го рассматривались три варианта. Тот самый концептуальный документ, подготовленный Ясиным и Явлинским, под названием «Радикальная экономическая реформа: первоочередные и долговременные меры» (в нем содержалось три варианта: консервативный, радикально-умеренный и радикальный, который предполагал «глубокую и резкую, сконцентрированную на коротком отрезке времени ломку всех сложившихся структур, единовременное снятие всех ограничений рыночного механизма»); директивы тринадцатого пятилетнего плана, подготовленные группой первого зампреда Совмина, председателя Госплана СССР Юрия Маслюкова, опытного экономиста-практика, но и не менее искушенного аппаратчика, уверенно передвигавшегося по коридорам власти; документ, в котором были сформулированы способы решения текущих задач, – от группы другого зампреда правительства Льва Воронина. Как водится, радикальную (хотя не такой уж радикальной она была) бумагу отложили на два года (как в воду глядели – как раз через два года и началась настоящая реформа) и решили жить по-старому, готовясь к тринадцатой пятилетке. К «недоперевыполнению» плана, как тогда говорили. Проще было думать, что все пойдет как прежде.

Это был какой-то заколдованный круг, бесконечное дежавю: ровно за год до этого, в 1988-м, в тех же «Соснах» готовился доклад Рыжкова о долгосрочных перспективах развития экономики. Именно тогда, работая над этим документом, познакомились Гайдар и Явлинский. Как и в 1989-м, в 1988-м руководил группой помощник премьера Владимир Саваков, всякий раз возвращавшийся из Совмина разочарованным: начальство не воспринимало никаких новых идей. Как с сочувствием писал Гайдар, «от Явлинского требовали четких и точных расчетов бурного повышения уровня жизни советского народа на ближайшее десятилетие, сведений о том, сколько яиц придется на каждую советскую душу в двухтысячном году. Он отбивался, как мог, пытаясь донести до начальства комизм яичных обещаний, впрочем, безуспешно. Шутки воспринимались плохо». (Кстати, в 1993 году на волне отката от реформ на посту министра экономики ненадолго окажется Олег Лобов, который как раз и будет строить планы «по яйцу» и еще почему-то хвойной муке.)

Спустя год после тогдашнего неудачного опыта Ясин и Явлинский, осерчав, предлагали Абалкину подать в отставку и уйти из правительства, объявив об этом прямо на II съезде народных депутатов. Не были поняты.

В феврале – марте 1990-го Ясин и Явлинский сделали еще одну попытку. Хотя любые радикальные предложения по-прежнему вызывали очевидное неприятие, и прежде всего самого председателя правительства.

Рыжков, улетая с визитом в Малайзию, поручил Маслюкову готовить вариант полного отказа от радикализации реформ. Однако кризис, в том числе кризис идей, никто не отменял, и уже сам Маслюков обратился к Абалкину за помощью. У академика была бумага, которую он собирался передать Горбачеву, – еще одна концепция, но она-то как раз предполагала радикализацию реформ. Тринадцать страниц, написанных теми же Евгением Григорьевичем и Григорием Алексеевичем в развитие короткой записки Абалкина, содержали предложения о либерализации цен и резкому ужесточении финансовой политики.

На III съезде народных депутатов в марте 1990-го Горбачев должен был быть избран президентом СССР, о чем Ясин с Явлинским не знали, и это был шанс для Абалкина продвинуть более осмысленный вариант возможных преобразований, надавив не на постоянно фрустрированного Рыжкова, а на Горби, который постепенно концентрировал в своих руках «непартийную» власть на новом посту. Когда Рыжков приземлился после поездки в Малайзию, у трапа самолета ему были поданы две бумаги на выбор: вариант отката и 13 страниц Ясина и Явлинского. Бумаги предваряла совместная докладная записка Абалкина и Маслюкова, где описывалась нереализуемость «административно-командного варианта» и предлагались аргументы в пользу концепции «одного удара» – внедрения рынка с 1 июля 1990 года или 1 января 1991-го. Социальные риски большие, но другого выхода нет: «Предлагаемое решение представляет собой весьма дорогую цену за реформу, но она будет стремительно возрастать, если сама реформа будет откладываться на неопределенный срок».

Повторим еще раз: в сущности, тот вариант, который с удесятеренными издержками из-за потери времени через почти два года реализует Егор Гайдар, предлагался как не имеющий альтернативы первым зампредом Совета министров СССР Ю. Д. Маслюковым и зампредом Совета министров СССР Л. И. Абалкиным.

Была дана официальная команда на подготовку радикального программного документа. В конце марта, уже после избрания Михаила Сергеевича, новая программа была готова. Ее стержень – либерализация цен (а не административное их постепенное повышение, порождающее дикие диспропорции) и ужесточение финансовой политики. Именно тогда Яков Уринсон, Евгений Гавриленков и Иван Матеров на базе Главного вычислительного центра (ГВЦ) Госплана рассчитывали по своей модели возможные последствия реформ. Премьеру о результатах работы докладывал Яков Моисеевич Уринсон, в недалеком будущем соратник Гайдара-реформатора, а затем министр экономики России. В тот момент, когда были названы цифры возможной безработицы, обычно корректный Николай Иванович впал в ярость. Тогда ГВЦ чуть не разогнали…

В то же самое время на Горбачева поддавливали с другой стороны: была придумана модель «100 первых дней президента». В «Волынском», по воспоминаниям пресс-секретаря Горби Андрея Грачева, засели «сразу три бригады „писарей“, имевшие каждая свои поручения и своего творческого руководителя. Усаживаясь в обеденное время за длинными, уже уставленными закусками столами, члены групп ревниво поглядывали на партнеров». На подготовку экономической составляющей столь эффектной программы были брошены помощник генсека, становящегося президентом, Николай Петраков, два замзава экономического отдела ЦК КПСС Владимир Можин и Анатолий Милюков, а также мозг и основное перо этого документа, тогдашний молодой консультант ЦК Борис Федоров, которому в скором времени предстояла большая и многообразная реформаторская карьера. Он писал в своих мемуарах: «В результате получился, на мой взгляд, весьма солидный – для того времени – программный документ, который Н. Петраков передал первому и последнему Президенту СССР М. Горбачеву. Мы все были очень взволнованы – хотелось верить, что нам удалось, наконец, повлиять на ход событий в экономике. Н. Петраков рассказал, что М. Горбачев с большим вниманием ознакомился с проектом и долго повсюду ходил с папочкой, в которой находился этот документ… Однако вскоре наш энтузиазм спал – за первые 100 дней своего президентства М. С. Горбачев не принял ни одного указа из нашего пакета».

Чуть позже под эгидой того же Петракова другая группа, в которую входили и Федоров, и работавший с Явлинским Владимир Машиц, и участвовавшие тогда последовательно во всех реформаторских командах Андрей Вавилов и Леонид Григорьев, подготовила пакет проектов указов по акционированию предприятий. Однако и этот труд остался невостребованным.

Этот эпизод – подготовка программы для президента СССР группой Петракова – Федорова – нашел свое отражение в набросках Гайдара к книге «Дни поражений и побед», но не вошел в нее: «В марте 1990 г. позвонил помощник президента Н. Петраков и попросил меня подъехать, глянуть на некоторые бумаги». Как раз в это время Егор переходил на работу из «Коммуниста» в «Правду», и эта история свидетельствует о том, насколько близко он тогда стоял к власти и сколь важным было ближней интеллектуальной обслуге высшего руководства знать его мнение. «Бумаги оказались важными, – продолжал Гайдар. – К тому времени скрытая внутренняя полемика Петракова с Рыжковым о направлении реформ становилась заметной, и Петраков, опираясь на экономический отдел ЦК, потом частично перешедший в структуру президентского аппарата, начал готовить свой блок программных документов. Большую и полезную роль в их разработке сыграл консультант этого отдела Борис Федоров».

Программа предполагала либерализацию цен, но – по еще существовавшим в то время возможностям – с предваряющими ее действиями: сокращением оборонных расходов, введением конвертируемости рубля, приватизацией. «Казалось, – писал Гайдар, – М. Горбачев тоже воодушевлен подготовленным проектом. Он то и дело приглашал к себе Н. Петракова, даже нетерпеливо звонил ему в машину, внимательно знакомился с документами. Думалось, вот-вот, сейчас все начнется…»

Впечатления и воспоминания Гайдара и Федорова совпадают. Больше того, Егору поручили подготовить проект речи – телевизионного выступления – Горбачева, предваряющей принятие пакета реформаторских документов. «Должен признаться, – писал Егор, – никогда еще не работал с таким искренним увлечением».

Надо сказать, что проект выступления не был коротким – все-таки, по сути, это был концептуальный документ, который должен был выглядеть убедительным. Однако что-то подсказывает: возможно, сам этот текст мог остановить Горбачева в его намерении резко начать реформаторский рывок – картина в концентрированном виде выглядела слишком опасной для власти.

Не говоря уже о том, что это был не вполне «горбачевский» текст – так, как писал Гайдар, Михаил Сергеевич никогда не говорил. Хотя и в этой речи были вполне внятные декларации: «Рынок нужен нам сегодня, чтобы раскрепостить человека, задействовать огромный творческий потенциал народов нашей страны, вернуть ей достойное место в кругу развитых государств, чтобы подвести экономический фундамент под начатые демократические преобразования, подорвать основу всевластия распорядительного аппарата, чтобы сделать прилавки наших магазинов полными, рубль полновесным, а жизнь советских людей обеспеченной».

Именно проект этой речи показывает, что, во-первых, в то время еще была возможность начать реформы НЕ с либерализации цен и, во-вторых, Гайдар был искренним сторонником этой модели: «Завтра будет опубликован президентский указ, содержащий программу действий по подготовке перехода к рыночной экономике. Мы приступаем к ней сразу, но начинаем не с размораживания цен (курсив мой. – А. К.), а с кредитной реформы, резкого ужесточения государственной финансовой политики, демонополизации экономики. И только затем, в 1991 году… в массовом порядке будем переходить на свободные цены, балансирующие спрос и предложение».

Это самое «завтра» так и не наступило. Горбачев ознакомился с речью и, как писал Гайдар, «отложил в сторону». Так и не были сказаны важные слова: «Отнюдь не все предусмотренные меры будут популярными, придется идти и на тяжелые, жесткие решения… Серьезность стоящих перед нами проблем требует не бесконечных колебаний, а хорошо организованной работы, направленной на их разрешение, если хотим выбраться из трясины бедности, слаборазвитости, в которую все сильнее затягивает нашу великую страну. Иного пути нам не дано…»

План Петракова – Федорова провалился. Гайдар уже не испытывал иллюзий и снова, как и несколько лет назад, в самом начале перестройки, когда впервые предложения молодых экономистов оказались отвергнуты, был сильно разочарован. Надежды и иллюзии оставались у Ясина и Явлинского – они готовили свой реформаторский документ под прикрытием правительственного тандема Абалкина – Маслюкова. Однако Рыжков прекрасно понимал, что радикальный план действий политически неприемлем и для Горбачева. На заседании Президентского совета программа Ясина – Явлинского была отвергнута. Правительство возвращалось к идее административного пересмотра прейскурантных цен. О чем и было объявлено Рыжковым 24 мая 1990 года. Через несколько часов после выступления премьера продукты были сметены с прилавков.

Ради появления реформаторски ориентированных статей, которые – теоретически – могли бы повлиять на течение событий, Фролов и тянул Гайдара за собой. Публикация такого текста, как «Прыжок к рынку», в «Правде» действительно могла создать впечатление не просто неизбежности реформ, но и их директивной необходимости. Статья – открытая полемика с Николаем Рыжковым, еще одна попытка достучаться и быть услышанным. Но это была и скрытая полемика с неназываемым в статье Горбачевым, апелляция к его политической воле, призыв к «мужеству отчаяния».

Конечно, эту статью в «верхах» читали все. Одни просто ничего не поняли из того, что там было написано. Кто-то, наверное, большинство, были не согласны. Иные – согласны. Но что могла сделать прогрессивная бюрократия – только ждать решений сверху. И наблюдать за процессом, который потом назовут «войной программ», – битвой радикальных дорожных карт экономических реформ с глубоко компромиссными и пугливыми.

В это время личный архив Гайдара пополнялся множеством документов, включая ведомственную переписку, которые стали доступными для него как одного из ведущих сотрудников «Правды». Эти документы потом помогут ему в написании «Гибели империи» – книги о кончине Советского Союза. Большинство из них носило совершенно алармистский характер.

27 мая в «Правде» вышла еще одна важная статья Гайдара с оценкой исправленного варианта официальной правительственной программы реформ. Называлась она скучновато – «Цены и рынок».

Правительство, отвергнувшее очередной вариант радикализации реформ, в том числе либерализацию цен, пошло по самому плохому пути: выразило намерение в своей программе административным образом повышать цены. Гайдар говорит о неэффективности такого рода мер, поскольку никакой Госкомцен не может измерить платежеспособный спрос населения и оказаться умнее рынка. Вместо административного регулирования нужны свободные цены с параллельным упорядочением государственных расходов. И все это можно было бы сделать уже в 1990 году. (По такому пути, кстати говоря, и пошло последнее коммунистическое правительство Польши, что сильно потом облегчило решение задач финансовой стабилизации для посткоммунистических польских кабинетов министров.)

Программа Совмина Союза содержала в себе рассуждения о преимуществах разнообразия форм собственности, притом что либерализация цен предполагала параллельную, а то и превентивную приватизацию: тогда подобный вариант еще был возможен – сначала разгосударствление собственности, «создание» собственника, демонополизация экономики, и затем – освобождение цен. Программа пыталась остановить время и, в сущности, была ностальгическим документом: как хорошо было в то время, когда имелась возможность обойтись умеренными и постепенными преобразованиями. Она выглядела как подготовка к той войне, которая не то что была вчерашней – уже закончилась. И начались совершенно иная война и другая эпоха. Это была программа регулирования прошлого.

«Если предшествующий (более радикальная версия Ясина и Явлинского. – А. К.) вариант правительственной программы, – писал Гайдар в своей статье в «Правде», – нередко сопоставляли с „планом Балцеровича“ (тогда еще фамилию архитектора польских реформ писали без мягкого знака. – А. К.), то нынешний заставляет вспомнить Польшу начала восьмидесятых годов. Сочетание быстро растущих цен и сохраняющегося товарного дефицита – одна из самых неприятных форм развертывания инфляционных процессов. И уж никак не лучшая ситуация для становления рынка».

Через день после публикации статьи Гайдара, 29 мая 1990 года, Ельцин был избран председателем Верховного Совета РСФСР. Евгений Ясин вспоминал: «В Кремлевском дворце заседал Верховный Совет РСФСР. На второй или на третий день Ельцин, которого избрали председателем, выступил с речью и сказал: нам с Рыжковым не по пути, мы знаем, как пройти без потерь. Хотя, конечно, никакого плана у него не было. Но после этого мне позвонил из Верховного Совета РСФСР мой соученик Сергей Красавченко и спросил, что за программа такая – „400 дней“».

Программа называлась «400 дней доверия». Готовил ее Явлинский не с Ясиным, а бывшими однокурсниками по плехановскому институту Михаилом Задорновым и Алексеем Михайловым, двумя сотрудниками Григория Алексеевича в Комиссии по экономической реформе. О чем Евгений Григорьевич и сообщил Красавченко, порекомендовав обратиться к Явлинскому. Вполне очевидно, что Борису Ельцину, взявшему курс на сольную политическую карьеру, очень нужна была позитивная программа: тогда политическая система еще была устроена таким образом, что политик был вынужден торговать не только лицом и популистскими заявлениями. Тем более политик, который из оппозиционера превращался в главную фигуру самостоятельной российской власти, причем власти нового типа.

Явлинского, уставшего от маневров в окружении Рыжкова и Абалкина, привлекала самостоятельная работа. Он получил должность заместителя председателя правительства РСФСР с перспективой продвинуть именно ту программу, которую считал правильной.

Набросок «400 дней» Григорий Алексеевич показывал Егору Тимуровичу приблизительно в марте. Тогда же появилась даже английская версия программы. «Содержательно в ней не было ничего особенно нового, – писал Гайдар, – Она в основном повторяла логику предшествующих программных документов, включала стабилизационные мероприятия как базу, предшествующую либерализации цен, структурные реформы, приватизацию… Но в политическом плане рассчитанная на короткий срок и расписанная по дням программа построения в Советском Союзе развитой рыночной экономики – это именно то, что было необходимо Ельцину и той части элиты, которая пошла за ним».

О том, какой может оказаться роль Ельцина, он тогда, скорее всего, не задумывался. Метания же Рыжкова уничтожали остатки его репутации не только как реформатора, но и просто хозяйственника, которому нужно хотя бы как-то управлять ситуацией, – убивали веру в возможность реформ. Горбачев не обнаруживал решимости начать настоящую либерализацию. Евгений Ясин вспоминал, что они с Явлинским звали Егора Тимуровича помогать писать «мартовский» концептуальный документ по радикализации реформ. Гайдар отказался. Вероятно, не верил в успех, считая радикальный вариант политически неприемлемым для Рыжкова и Горбачева. И оказался прав.

Впрочем, не верил Егор и в российское республиканское правительство Ивана Силаева, понимая, что все его усилия будут уходить на борьбу с союзным центром, а у министров, которые отнюдь не составляли слаженную реформаторскую команду, обнаружатся совсем уж разнонаправленные, в том числе личные, интересы. Не говоря уже о том, что верхушка правительства была выраженно краснодиректорской. Для Егора это было бы нерациональной тратой времени и энергии.

Борис Федоров стал, впрочем, министром финансов в этом кабинете министров. Явлинский сделал предложение Гайдару занять позицию министра труда РСФСР, но оно было вежливо отклонено под предлогом обязательств перед «Правдой» и Иваном Фроловым. Спустя год на эту должность согласится Александр Шохин, который впоследствии войдет в команду, готовившую гайдаровскую реформу. Гайдар был прав, отказавшись: как заметил в своих мемуарах Борис Федоров, «от правительства Силаева остались лишь скандалы и анекдоты».

Однако именно летом 1990-го произошли принципиально важные события: попытка примирить усилия экономистов из правительства Союза и кабинета министров РСФСР и семинар в венгерском городе Шопроне, куда съехались многие из тех, кому потом предстояло реализовывать реформы.

Усилиями Петра Авена, работавшего тогда в Международном институте прикладного системного анализа (IIASA) в Австрии, был организован семинар в венгерском городе Шопроне, всего в 60 километрах от Вены. Сам институт, как мы уже рассказывали в сюжете о работе Гайдара во ВНИИСИ, – продукт разрядки, основан в 1972 году. Он должен был служить образцом научного сотрудничества Востока и Запада. Считается, что возможность формирования такой структуры обсуждали еще президент США Линдон Джонсон и советский премьер Алексей Косыгин в ходе встречи в 1967 году. Специфическое происхождение института в свое время породило слухи, что его использовал, с одной стороны, КГБ, с другой – ЦРУ (что, разумеется, для кого-то является «доказательством» соответствующего происхождения команды «чикагских мальчиков» – ах, если бы все было так просто!).

Замысел был вполне внятен: собрать лучших западных и советских экономистов и разработать концепцию реформ. Петр Авен вспоминал: «Я занимался математикой, которая помогала описывать экономические системы, – собирал разные межстрановые данные, делал сопоставления. Но, приехав в Австрию, я понял, что институт этот обладает уникальной возможностью – в него приезжают большие западные ученые и их, конечно, моя методология интересует, но им гораздо важнее то, что происходит в СССР и вокруг него. Я всегда разрывался между математикой, наукой и занятием реформами, и вот тогда я подумал, что математику можно отложить в сторону и создать такую международную бригаду, чтобы обсуждать, что делать с экономикой у нас и в странах Восточной Европы. Дальше вставал вопрос финансирования: сам институт мог помочь только частично, но, как выяснилось, деньги было несложно найти. Мы с моим начальником Станиславом Шаталиным поехали по европейским фондам и организациям и собрали несколько миллионов долларов на проект по комплексному исследованию возможности реформы в СССР. Интерес к России был колоссальный».

Авен советовался со своим московским шефом Станиславом Шаталиным и с Гайдаром – кого приглашать. Он решил разбить участников на группы, каждая из которых отвечала бы за соответствующий тематический раздел. Например, Гайдар отвечал за макроэкономику, Авен – за внешнюю торговлю, Шохин – за социальную сферу. В каждой группе были западные и восточноевропейские экономисты, у которых к тому времени уже был опыт или наблюдений, или практического реформирования бывших социалистических экономик – ведь год назад, в 1989-м, весь советский блок пережил череду бархатных революций.

На волне интереса к Советскому Союзу фандрайзинг на семинары и формирование международной команды, которая могла бы написать «черновик» реформ, оказался неожиданно легким делом: Авен и его западные коллеги быстро «подняли» 7 миллионов долларов.

Преимущество команды, которую Авен собирал с российской стороны, состояло в том, что все эти экономисты благодаря многолетним совместным семинарам ощущали себя единомышленниками, которые понимали, какие именно реформы и каким образом следует проводить в СССР. И в то же время они не работали слишком близко, разве что эпизодически, с правительством Рыжкова. Ходы на высшее руководство были, но системно с ним работали другие команды. Из околоправительственных экономистов присутствовали только Евгений Ясин и его сотрудник Сергей Алексашенко, а также Александр Хандруев, в то время директор НИИ при Госбанке СССР. Не было и контактов с Ельциным и его окружением. Так что чистота эксперимента – без подстроек под чьи-то политические интересы – оказалась обеспечена.

Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, Александр Шохин, Константин Кагаловский, Леонид Григорьев, среди прочих, участвовали в семинаре. Авен, по воспоминаниям Чубайса, приехал прямо из Вены на новенькой «девятке»…

Западная сторона была представлена на двухнедельном семинаре более чем серьезными фигурами: возглавлял группу экспертов Мертон Пек, декан экономического факультета Йельского университета, производившего американскую элиту – male, pale, Yale («бледнолицый мужчина из Йеля»). Из того же университета – выдающийся экономист Уильям Нордхауз. Присутствовали и не менее знаменитый Руди Дорнбуш из Массачусетского технологического института, и Ричард Лэйард из Лондонской школы экономики, который впоследствии консультировал российское правительство реформ. Элегантный Яцек Ростовский, советник Лешека Бальцеровича, в будущем – министр финансов Польши, выходец из семьи эмигрантов – его отец был, в свою очередь, советником премьер-министра польского правительства в изгнании в Лондоне. Наконец, сам Лешек Бальцерович, уже реализовавший в Польше программу «большого скачка». Всего 39 экономистов из США, Европы и Японии.

Петр Авен вспоминал: «После двух недель в Шопроне, где мы с утра до ночи обсуждали разные участки реформ, у нас появился новый уровень уверенности в себе, совершенно другой уровень понимания того, что надо делать… Мы говорили только про экономику и обсуждали много технических моментов. Например, надо таргетировать курс или инфляцию; надо вводить обязательную продажу валюты или не надо; приватизация должна быть только ваучерная или нет. Мы там много осознали того, о чем вообще ничего не знали до того, как туда приехали: о „правильном“ бюджете, об антимонопольной политике, о принципах финансирования социальной сферы и т. п.»

Благодаря расширению пространства разговора и тем для дискуссий, остававшихся за пределами внимания тех экономистов, которые в это время работали над самыми разными программами в Советском Союзе, будущая команда реформаторов вышла за границы стандартного советского экономического дискурса. Это могло привести к тому, что программные упражнения, происходившие в это время на родине, стали бы для них вообще неинтересными и неактуальными. В конце концов, базовый смысл реформ был уже не столько экономическим, сколько политическим: решаться на резкое ужесточение финансовой и бюджетной политики и на либерализацию цен или нет – это вопрос исключительно политической воли.

Уильям Нордхаус, который, кстати, спустя 28 лет получил Нобелевскую премию по экономике, по словам Евгения Ясина, «предложил план D-day, где D – день либерализации цен. Вся программа должна была состоять в подготовке к этому дню и затем в управлении последствиями». Хотя, разумеется, программа к этому не сводилась, были здесь рекомендации и по открытию экономики, и по приватизации («корпоратизации предприятий»). В принципе идея D-day, или Big Bang’а, «большого скачка», стала доминирующей. Сергей Васильев вспоминал: «В 1990-м, когда Лешек Бальцерович уже проводил реформы в режиме „шоковой терапии“, Big Bang’а, в Варшаву поехала большая компания экономистов во главе с Явлинским. К ним присоединились Борис Львин и Константин Кагаловский – они знали польский. Поездка произвела сильное впечатление. Вообще идея Big Bang’а стала доминирующей, отчасти и в западной мысли».

Для России роль D-day сыграла дата 2 января 1992 года…

Через несколько месяцев после семинара увидел свет так называемый Шопронский меморандум – краткое суммирование идей, на которых сошлись участники дискуссий. Проблема была только в том, что на этот документ уже мало кто обращал внимание: до Горбачева дошла записка от Авена и Ясина, но он в тот момент был погружен в разгребание последствий столкновений в Вильнюсе и Риге в январе 1991-го. А затем пошел по пути, против которого отчаянно выступали все разумные экономисты – согласился с «павловской реформой» розничных цен, их административным повышением. Но до этого была еще последняя и решительная битва программ, пик которой пришелся как раз на время, когда Гайдар и его коллеги вернулись с Шопронского семинара.

Программа «500 дней» писалась неподалеку от населенного пункта Сосенки по Калужскому шоссе, на 6-й даче в поселке Совмина РСФСР «Архангельское», где спустя год с небольшим на 15-й даче уже команда Гайдара будет готовить свой план реформ. Ясин присоединился к группе Шаталина – Явлинского. Группа правительства Рыжкова по традиции работала в «Соснах» по Рублево-Успенскому шоссе.

«Маневрами Явлинского и Петракова были сведены вместе штабы Горбачева и Ельцина», – вспоминал Евгений Ясин. Было принято решение о создании совместной рабочей группы, но в результате образовались две. Их несоциалистическое соревнование экономический обозреватель «Известий» Михаил Бергер назвал так: «Сосны против Сосенок». Каким-то образом потом две группы должны были выйти на совместный проект. Эта идея была обречена с самого начала.

Борис Федоров вспоминал, как в номере Станислава Шаталина в санатории «Барвиха» сошлись «вода и камень, лед и пламень» – Явлинский, Петраков, Абалкин и Федоров. Ничего хорошего из этой дискуссии не вышло. Абалкин «устранился» от совместной работы над программой.

Статья Егора Гайдара от 24–25 июля 1990 года «О благих намерениях», написанная как раз тогда, когда заканчивался семинар в Шопроне и вовсю шло отнюдь не благожелательное соревнование двух программ – правительства Союза и «500 дней» – это демонстрация устройства советской хозяйственной системы в разрезе, объяснение истоков ее кризиса и приговор бесплодным усилиям по ее «совершенствованию». Этот текст – своего рода превентивное предисловие к будущей книге «Гибель империи».

Гайдар еще не видел текстов программ двух групп, они закончат работу в конце августа. Подготовка «500 дней» обретет дополнительный вес, когда Явлинского 14-го числа того же месяца назначат зампредом Совмина РСФСР и в тот же день министром финансов России – Бориса Федорова. Он тоже подключится к подготовке «500 дней». В группе состояли и те, кто потом будут работать в правительстве Гайдара, – Андрей Вавилов, Владимир Машиц, Леонид Григорьев, Сергей Алексашенко. Интерес к подготовке «500 дней» был огромный – от программы ожидали получения рецепта редкого лекарства, способного излечить от всех болезней. В «Архангельском» состоялась встреча команды «500 дней» с Рыжковым и Абалкиным – правда, опять неудачная, она закончилась чуть ли не ссорой. Работой интересовался Горбачев, всерьез пытаясь вникать в ее содержание.

Статья редактора «Правды» по отделу экономики видится теперь как предупреждение. И название – «О благих намерениях» – кажется не случайным, если не пророческим.

В ней можно найти и некоторые облюбованные Егором идеи, которые он станет повторять и в будущем, – например, об ограниченных возможностях математических методов в экономике, точнее, в экономической политике, порождающих ложные иллюзии просчитываемости решений и шагов. Статья содержала некоторые элементы экономического ликбеза: «Одна из таких известных, экономически выверенных зависимостей связывает интенсивность инфляционных процессов с темпами увеличения денежной массы. Когда эти темпы резко ускоряются, далеко отрываются от роста объема производства, инфляция пробивает себе дорогу и в рыночной, и в командной экономике. Там, где действует рынок, быстро ползут вверх цены, где команда – исчезают товары».

Егор Гайдар умел популяризировать экономику и объяснять ее устройство – это уже потом скажут, что он непонятен простому обывателю. На самом деле он был непонятен тем, кто заранее отказывался понимать.

По мнению Гайдара, к катастрофе советскую экономику подтолкнуло инженерное мышление бывших директоров заводов, которые при смене поколений в советском руководстве пришли к хозяйственной власти (прямой намек на Николая Рыжкова, который в то время еще был председателем Совета министров СССР, и на многих его замов): «Думаю, если бы их никогда не учили экономике, было бы лучше… Хорошо представляя себе серьезные производственные, технологические проблемы, с которыми сталкивается народное хозяйство, они знали и самое надежное средство их решения – наращивание капиталовложений… Предполагалось поджаться, увеличить долю фонда накопления в национальном доходе, обновить производственный потенциал. На этой базе приступить к решению социальных проблем. Именно такая линия была заложена в план двенадцатой пятилетки. Это довольно хорошо известная в мировой хозяйственной практике стратегия энергичных технократов. При благоприятном развитии событий, эффективном использовании ресурсов она позволяет ускорить темпы экономического роста, но всегда опасна для государственных финансов. В наших условиях – опасна смертельно. Ключевым условием успеха была способность быстро получить отдачу от дополнительных ресурсов, направляемых на развитие народного хозяйства. Но…»

Но дальше началось то, что описывалось в статьях Гайдара в «Коммунисте». Егор продолжал: «С огромным трудом собранные ресурсы оказались тонким слоем размазаны по десяткам и сотням тысяч начатых строек. Стоимость незавершенного строительства возросла в полтора раза. Ничем не обеспеченные деньги через оплату труда строителей, рабочих, производящих для них материалы, технику, горючее, хлынули на потребительский рынок. А ситуация там к этому времени и так резко осложнилась. Особенно рискованным инвестиционный рынок сделало его совпадение по времени с двумя процессами, находившимися, собственно, вне реального контроля правительства: падением цены нефти на мировом рынке и доходов от реализации алкоголя».

Результат: «Отсутствующие средства начинают делить как реальные ресурсы… Вместо того чтобы служить основой финансовой стабилизации, не слишком масштабные меры по сокращению неэффективных, избыточных затрат, мобилизации дополнительных доходов бюджета лишь поставляют обесценивающиеся рубли в бездонную бочку перераспределения… С середины 1989 года союзные органы управления все больше теряют свободу маневра».

Егор пишет так, как будто 1989-й – уже далекая история. А так оно и было на самом деле – события развивались стремительно, время спрессовалось.

Далее Гайдар описывает те самые программные качели от радикального варианта к умеренному и обратно к радикальному. А затем приходит угрюмая безнадежность следующего варианта, предусматривавшего административное повышение розничных цен.

В конце статьи Гайдар пишет о том, что экономических причин для того, чтобы и дальше не запускать программу стабилизации, реализация которой заняла бы полтора-два года, нет. Но все зависит от наличия или отсутствия политической воли.

А вот что будет происходить с политической волей, стало понятно в сентябре 1990-го. 13 сентября в «Правде» появляется статья Егора Гайдара «Две программы», подробно описывающая – уже постфактум – перипетии вокруг июльско-августовского соглашения союзного и российского правительств о подготовке программы реформ. На выходе все-таки две, а не одна программа. «Мне импонирует твердость, с которой союзное правительство вопреки всему отстаивает право иметь собственную программу. Ведь ответственности за положение в народном хозяйстве с него действительно никто снять не может. К сожалению, в самом содержании представленной им концепции твердости как раз явно не хватает».

Компромисс союзных и республиканских властей, которого на самом деле не было, действительно многими приветствовался. Вадим Медведев, в то время член Президентского совета и советник президента СССР, писал в своих мемуарах: «В начале августа, находясь в отпуске в Крыму в санатории „Южный“, я узнал об образовании под эгидой Горбачева и Ельцина совместной комиссии… В „Южном“ в это время проводили отпуск также Примаков, Яковлев, Осипьян (академик, в то время вице-президент АН СССР. – А. К.), Бакатин (в то время министр внутренних дел. – А. К.)… Образование комиссии оживленно обсуждалось в контексте компромисса между двумя лидерами».

Характерно, что далеко не последние лица Советского государства одними из последних узнавали о том, что Горбачев с Ельциным о чем-то договорились.

Дискуссии между разработчиками союзной и российской программ шли весьма острые. Самим авторам было очевидно, что руководителями государства должна была быть выбрана одна программа. Были и ментальные и психологические противоречия: союзная команда считала, что за ними стоит большой опыт управления хозяйством и производством, они лучше знают, как в действительности работает экономика, в качестве доказательства своей правоты пересчитывали, сколько у них в группе академиков и докторов. Но в том-то и дело, что речь на этом этапе могла идти не об улучшении системы, а о ее радикальной переделке. Спустя некоторое время – просто о реанимационных мероприятиях. Парадоксальным образом именно знание реальных механизмов социалистической экономики объективно сдерживало союзную команду от предложения радикальных шагов. Ведь именно эта известная им экономика умирала на глазах, и все, что готовила союзная группа, было, повторимся, подготовкой к вчерашней и к тому же проигранной войне. Вступать в новую войну могли только ребята, которых «союзные» экономисты считали слишком молодыми, наглыми и не имеющими опыта хозяйственников. Притом что этот опыт был не просто не нужен. Он мешал.

Эти же люди, работая совсем недавно с Явлинским в Совмине Союза, знали и содержание программы «400 дней». Посмеиваясь над молодым коллегой, называли его документ «расписанием поездов». В то время как «поезд» их предложений уже ушел. Не потому, что эта команда была плохой. А потому, что ее понимание происходившего в экономике, весьма глубокое и серьезное, относилось уже к прошедшей эпохе и к исчезавшей на глазах экономической реальности.

Никто из команды «500 дней», утверждал зампред Совмина Владимир Щербаков, не видел живьем ни госбюджета, ни межотраслевого баланса Госплана. Но балансы Госплана не спасали страну и полностью обанкротились, а бюджет, вообще говоря, был полусекретной материей. К тому же безответственные расходы, среди прочего, довели страну до того состояния, в котором она оказалась. Самой интересной цифрой в этой ситуации становился размер дефицита бюджета.

Гайдар все это прекрасно понимал. Как понимал и то, что ни правдой, ни «Правдой» делу не поможешь. У каждого своя правда – союзная группа заранее написала заявления об отставке и передала их первому зампреду Совмина СССР Юрию Маслюкову на тот случай, если их предложения будут отвергнуты. А «Правда» уже утратила свое пугающее директивное значение. Мнение ее редактора по отделу экономики оказывалось в этой ситуации важным, но всего лишь мнением.

При всей сложности экономической ткани все равно ключевые дискуссии, и это видно даже по записям заседаний Политбюро, а затем Президентского совета, шли вокруг либерализации цен (российская версия) или административного их повышения (союзная). Гайдар, обращая внимание на то, что подавленная инфляция уже переходит в открытую, пишет о ключевом свойстве экономического мышления старого типа, воплощенном в союзном программировании: «…безбрежный, розовый оптимизм в отношении возможностей сегодня назначать из Москвы цены по всему СССР. Авторы этой концепции не хотят видеть, как… вопреки протестам Госкомцен СССР Москва повышает цены на сигареты. Как формируется система коммерческой торговли, цены в которой в 5–10 раз выше государственных, в несколько раз ускорились темпы повышения цен на колхозных рынках».

Достоинство «500 дней», по мнению Гайдара, «не в росписи по дням – это удачная публицистическая находка, не более, а в принципиально иной оценке социально-экономической ситуации и политических альтернатив».

«Плата за колебание и промедление все равно будет больше, чем за самые тяжелые меры, – не устает повторять Гайдар. – Отсюда курс на резкое сокращение государственных расходов, ограничение закупки вооружений, централизованных капиталовложений, помощи иностранным государствам, пропорциональное сокращение всех социальных затрат». И – самое важное: «Точная по общему стратегическому замыслу, пусть несовершенная в деталях программа сегодня куда полезней, чем самый лучший, всесторонне проработанный план, когда через несколько месяцев благоприятное время для его реализации опять будет упущено».

Ключевое слово «опять». Не нужно было быть пророком, чтобы получить это «опять». Но надежда-то была.

Важный момент: в то время Гайдар поддерживает идею сохранения союзного правительства, то есть в данном случае выступает против Ельцина и за Горбачева и даже, скорее, Рыжкова. Потому что стержень дискуссии: да, давайте сохраним Советский Союз, говорит российское руководство, Ельцин, Хасбулатов, Силаев, но при этом нет нужды в союзном правительстве, все решать будут правительства республиканские, а надзирать над ними – президент СССР. Союзное правительство с этим не согласно.

События разворачивались самым драматическим образом. Невидимая миру борьба двух команд, тайну которой лишь приоткрыл в «Известиях» Михаил Бергер, да и то больше для того, чтобы изложить программу молодых реформаторов, которую ждали не просто как хит сезона, а как эликсир Парацельса, в одночасье стала открытой. И – сразу – яростной.

И Горбачев, и Ельцин неплохо знали содержание программ, Горби – даже лучше, потому что въедливо вникал в ее содержание. Сокращенную версию «500 дней» для двух руководителей готовил журналист «Московских новостей» Владимир Гуревич, благородно отказывавшийся что-либо писать о ней, потому что считал себя инсайдером. Михаил Сергеевич был участником многочасовых совещаний по программе. Бориса Николаевича она интересовала больше как политический инструмент. Но здесь проявилось и еще одно его свойство: не очень разбираясь в макроэкономических материях, следуя своей управленческой интуиции, он был склонен доверять именно молодым профессионалам.

2 августа каждая из команд заперлась в своих комфортабельных номенклатурных кельях, а уже 30–31 августа состоялось совместное заседание Президентского совета и Совета Федерации. Рассматривались «меры перехода к рыночным отношениям». При этом, по воспоминаниям Вадима Медведева, «материалы комиссии Шаталина были разосланы членам того и другого Советов только поздно ночью, а записка Рыжкова участникам совещания была роздана в перерыве».

Ельцин пошел на обострение, оговорившись, впрочем, что попытки искать компромиссный вариант были обусловлены пониманием того, что реформы могут проходить только в рамках Союза. И республиканские власти решили поделиться с президентом СССР «своей» программой. Но Верховный Совет РСФСР уж точно одобрит программу группы Шаталина. А без союзного правительства в условиях регионализации политики можно и вовсе обойтись – пусть программу реализовывает специальный комитет при президенте СССР.

Горбачев пытался примирить позиции и призвал «не трогать» правительство.

Получалось так, что, даже если Горби и хотел поддержать «500 дней», политически он этого сделать не очень мог, потому что программу приватизировал Ельцин. Шаталин оказался в странном положении – работая на Горбачева, он сработал на Ельцина. Да, можно было обвинять президента СССР в нерешительности, но в политическом смысле единственное, чем он мог ответить, – это предложить заняться теперь совместным вариантом. 4 сентября на совещании у Горбачева было принято решение сводить две программы в одну под «арбитражем» Абела Аганбегяна.

11 сентября Верховный Совет РСФСР поддержал программу Шаталина. 13 сентября об этих усилиях написал Егор Гайдар: «Детали соединить нетрудно, но несущие конструкции программ не сходятся».

1 октября на совещании у Горбачева снова анонсируется поручение Абалкину и Петракову продолжать объединение программ. В работе группы, которая уже стала каким-то постоянно действующим механизмом по скрещиванию разнообразных положений двух документов, принимает участие и Гайдар, к тому времени объявивший Ивану Фролову о своем неизбежном уходе: его статьи сильно диссонировали с общим тоном «Правды», которую так и не удалось реформировать. А по большому счету Гайдар разочаровался не столько в журналистских усилиях, сколько в самой возможности повлиять на ситуацию со страниц печати. Он решил вернуться в науку. И тут-то, как раз по ходу работы группы по совмещению программ, и возникло предложение Аганбегяна Гайдару о переходе в качестве директора в создаваемый с нуля совершенно новый экономический институт под крышей Академии народного хозяйства. Но о деталях этой истории – позже.

А пока – готов новый гибридный программный документ, который и в практическом, и в политическом смысле уже мало кого интересовал. Притом что дискуссии по поводу того, отпускать цены или нет, продолжались. Главным же содержанием совещаний на высшем союзном уровне стало обсуждение того, как дальше бороться с властями РСФСР и избежать негативных оценок прессы, горой стоявшей за российское руководство.

16 октября Ельцин выступил с резким заявлением по поводу того, что союзный центр не принимает программу рыночных реформ. 17 октября Президентский совет обсуждал, как ответить председателю Верховного Совета РСФСР. О сути программы и уж тем более о ее реализации никто и не вспоминал. Выступающие разделились на голубей и ястребов. Многие настаивали на жестких мерах. Резче и абсурднее всех выступал Рыжков, создавалось впечатление, что он на грани отчаяния: «Дело не в программе. Нужно показать власть! Снимать и снимать тех, кто ее подрывает, кто не выполняет решений. Иначе дождемся того, что всех нас в лучшем случае расстреляют, в худшем – повесят на фонарных столбах… Убрать половину людей с телевидения! И из газет повыгонять всех этих!.. Студентов взять в свои руки – повысить им стипендии».

Станислав Шаталин резко возражал против этого хаотического набора рестриктивных мер. При этом сам продолжал оставаться в странном положении: своим именем он освятил программу, которая стала знаменем Ельцина, а работал при этом на Горбачева. Но таковы были реалии абсолютно патовой ситуации, в которой Рыжков продолжал свои привычные ламентации: «В правительстве 7 академиков, 20 докторов наук…» Да в том-то и дело, что не академики нужны были в тот момент, тем более советские, а люди, обладавшие способностью выйти из тупиковой социалистической рамки и принять решения, которые в нее не укладывались.

31 октября – снова Президентский совет по экономике. И то же самое переливание из пустого в порожнее. Абсолютный паралич воли, который и предсказывал Гайдар. И уже Шаталин – Шаталин! – выступает против повышения розничных цен, а за эту меру – Маслюков. Выход из ситуации видят в ужесточении режима президентского правления. Значит, ситуация становится неуправляемой.

В ноябре Явлинский подал в отставку с поста зампреда правительства РСФСР: программа «500 дней» превратилась в сугубо политическое орудие Ельцина, объединенная союзная программа имела исключительно декларативно-имитационное значение, самому популярному в то время реформатору логично было бы откреститься от любой ответственности за происходящее.

Атмосферу ноября 1990-го описывал сам Гайдар: «В день своей отставки Григорий Явлинский заехал на госдачу в „Волынское“, где мы работали (продолжая вымучивать программные меры. – А. К.) с Евгением Ясиным, Станиславом Шаталиным, Николаем Петраковым, Абелом Аганбегяном. Премьер российского правительства Силаев звонил Ясину, спрашивал, не согласится ли тот занять место Явлинского. Явлинский отговаривал Евгения Григорьевича, да тот и не собирался соглашаться. Позже подъехал Горбачев. Обсуждали эклектичный документ – гибрид программы „500 дней“ и правительственной программы, подготовленной Леонидом Абалкиным».

Документ, который полировали в «Волынском», назывался «Основные направления перехода к рынку». Гайдар был все еще с Горбачевым – в совершенно прямом смысле слова. Летом 1990-го он не пошел работать в российское правительство, потому что, как сам и писал, «не хотел оставлять Горбачева в тяжелое для него время». Но именно осенью 1990-го, как полагал Егор, и закончился Михаил Сергеевич – реформатор. По мнению Вадима Медведева, как раз более жесткая модель президентского правления могла бы помочь Горбачеву решиться на реформы. Гибридный документ виделся Медведеву как та же программа «500 дней», только без избыточного романтизма (правда, ничего сколько-нибудь романтичного, кроме названия, в ней не было). Но решения-то не принимались! Гайдар писал: «Столкнувшись с мощными, неуправляемыми процессами, Горбачев растерялся и потерял ориентиры. Выпустив из бутылки джинна политической либерализации, не сумел ни подчинить его, ни загнать обратно. И никак не мог решить, чего же на самом деле хочет».

На декабрьском Съезде народных депутатов СССР Ельцин констатирует, именно констатирует: «Революция сверху закончилась. Ее центр переместился в республики». Об отставке заявил Эдуард Шеварднадзе. Затем – инфаркт Рыжкова. Горбачев продавил на пост вице-президента бесцветного Геннадия Янаева. Начинался новый этап, стартовавший в январе 1991 года с кровавых событий в Вильнюсе и завершившийся путчем в августе. После чего от Советского Союза осталось одно название.

«Оглядываясь назад, можно сказать, процесс ухода Горбачева из власти, завершившийся его отставкой с поста президента СССР после Беловежской пущи, начался именно с отказа от программы „500 дней“, – писал Евгений Ясин. – Именно в этот момент он уступил группе своих консервативных сторонников по партии, будущему ГКЧП. И с тех пор они стали прибирать власть к рукам. События в Вильнюсе и Риге зимой 1991 года показали, что президент утратил контроль над военными и КГБ. Его стали покидать самые верные сторонники: С. Шаталин, Н. Петраков, Э. Шеварднадзе, последним А. Яковлев».

Увлеченные борьбой друг с другом федеральные и российские власти как будто не замечали, что ситуация уже выходила из-под контроля: ровно по сценарию, предсказанному Гайдаром, – сочетание дефицита товаров и роста цен. Правительство отказывалось от либерализации ценообразования, но инфляция уже постепенно сама переходила в открытую форму. На колхозном рынке цены за 1990 год выросли на 21,5 %. Даже при административно сдерживаемых ценах годовая инфляция достигла 6,8 %. Официальный дефицит союзного бюджета составил минус 7,9 %. В 1991 году все эти цифры покажутся благостными – ситуация пойдет вразнос.

Личный архив Гайдара пополняется разнообразными документами – в основном докладами высшему руководству различных ответственных лиц и ведомственной перепиской. Ближе к концу 1990-го она начинает носить совсем уж тревожный характер. Ну, например, такой документ от 31.10.1990: «Срочно. Председателю СМ СССР Рыжкову Н. И. – МВЭС (Министерство внешних экономических связей. – А. К.). О катастрофическом (курсив мой. – А. К.) положении с экспортом нефти и нефтепродуктов в 4 квартале 1990 г.». Потом документы подобного рода лягут в основу фактографии, наверное, самой известной книги Гайдара – «Гибель империи».

И вот в этих условиях Абел Аганбегян предлагает Егору Гайдару с чистого листа создать Институт экономической политики Академии народного хозяйства при Совете министров (и одновременно АН СССР, о чем состоялась договоренность со Станиславом Шаталиным). Жанр экономических программ был – по крайней мере, на некоторое время – дискредитирован. Гайдару был интересен анализ текущей ситуации силами молодых незашоренных экономистов – под эту задачу и собирались кадры. Обзоры социально-экономического развития страны стали фирменным продуктом Института, хотя очень скоро анализ экономического положения в стране пришлось перевести в практическую плоскость – ученые стали правительственными чиновниками, принимавшими решения.

Промежуточные итоги предреформенного периода молодой директор нового Института подвел как раз в экономическом обозрении событий и трендов 1990 года. Во втором номере «Коммуниста» (все еще «Коммуниста») за 1991 год Гайдар опубликовал статью под названием «В начале новой фазы». «История будто решила поставить эксперимент: приживется ли демократия в условиях экономического кризиса», – констатирует человек, который окажется скоро в эпицентре этого эксперимента. И продолжает: «Экономическая логика подсказывала: надо пойти на любые меры, чтобы устранить источники инфляционного давления: дефицит государственного бюджета, экспансию денежной массы. Такая политика могла иметь шансы на успех в руках популярной, сильной власти, обладающей волей и авторитетом. Беда в том, что правительство растратило эти ресурсы в попытке форсировать темпы роста. Когда твердая антиинфляционная политика жизненно необходима экономически и невозможна политически, приходит пора сменяющих одна другую без видимого влияния на хозяйственное развитие стабилизационных программ».

Разочарование – вот основной мотив, хотя автор статьи разбирает подробно смысл и содержание каждого из программных документов. С середины лета стартует война республик с центром, начинается разрыв хозяйственных связей, падают все показатели, которые могут упасть и растут те, чей рост нежелателен, – цены, дефицит бюджета. Валютные резервы СССР, пишет Гайдар, за 1990 год, «по данным западной финансовой статистики», сократились почти втрое – с 14,4 до 5,1 миллиарда долларов. Советский Союз стал срывать сроки платежей по кредитам, которых было получено немало, а сами они «лишь стимулируют дальнейший рост потребительских ожиданий, беспочвенные иллюзии, что кто-то за нас решит наши собственные проблемы».

В августе 1990-го программа «500 дней», утверждает Гайдар, еще имела шансы на успех, «но надо было немедленно сломать инфляционные ожидания, сформированные майской программой правительства (Рыжкова. – А. К.), остановить перераспределительный азарт, накачку бюджета новыми социальными программами. Ничего подобного ни на республиканском, ни на союзном уровне не сделали».

В «500 днях» приватизация и стабилизационные мероприятия ставились впереди либерализации цен. Однако затягивание с реализацией программы лишило будущих реформаторов образца осени 1991 года такой сравнительно комфортной возможности: в результате в практической политике либерализация предшествовала массовой приватизации.

Хотя Гайдар и участвовал в подготовке октябрьской сводной программы под патронажем Аганбегяна, она для него уже потеряла смысл: «Последняя возможность затормозить инфляцию, пока она не вырвалась на волю, не допустить лавинообразного роста цен была упущена. Кризис вступил в новую фазу».

Гайдар пугает читателя опытом Чили, Бразилии, Аргентины, показывая, что Россия (точнее, СССР) не уникальна в своем опыте прохождения через кризис, но не стоит уповать на твердую руку в лице «умных» военных, осуществляющих переворот после полной деградации экономики: «Специфика отечественной „партии порядка“ в том, что ее лидеры, не получившие образование в Уэст-Пойнте, неважно осведомлены о стандартной макроэкономике».

Тем не менее за несколько месяцев до того, как команда Гайдара начнет разрабатывать конкретные реформаторские меры, Егор предсказывает, что в стране не может не появиться коалиция сил, стоящих за наведение порядка в финансах. И действия такой коалиции – то есть, по сути, нового правительства – в общих чертах, если не в деталях, понятны.

Вот такая новая фаза.

Гайдар – приверженец Союза, он, по свидетельствам многих, кто его окружал, несколько настороженно относился к Ельцину. Но Егор видел, что в рамках СССР то, что еще можно было реализовать в 1990-м, гораздо сложнее будет осуществить в 1991-м и уж точно реформатором не станет Горбачев. Это ощущение появилось еще до августовского путча, резко ускорившего течение дальнейших событий, но уже на фоне укрепления власти президента СССР, которую он использовал – или вынужден был использовать – отнюдь не для экономических реформ. Гайдар всегда был реалистом и смысл новой фазы видел не только в дилемме «демократия и рынок или тоталитарная автаркия», но и в том, что республикам, возможно, придется идти по пути реформы экономики отдельно. Контуры центробежного процесса тогда еще были непонятны, но ощущение его неизбежности крепло.

Потом он напишет в «Днях поражений и побед»: «После долгих колебаний, под мощным давлением силовых структур, консервативной части аппарата, Горбачев отказался от соглашения с Ельциным и поддержки программы „500 дней“. С этого момента вплоть до осени 1991 года о какой бы то ни было экономически осмысленной политике можно было забыть. Между рушащимся Союзом и Россией началась ожесточенная борьба за власть».

Для Гайдара, как и для многих тогда, рубежными стали события в Вильнюсе – прямые столкновения Советской армии и сторонников независимости, приведшие к человеческим жертвам: «Пожалуй, только крутой политический поворот осени 1990 года, отказ Горбачева от сотрудничества с российскими органами власти, явная ставка его на консервативную часть партийной элиты и силовые структуры, кровавые события в Вильнюсе подвели для меня черту под историей Горбачева-реформатора».

Опрос ВЦИОМа декабря 1990 года: 5 % населения считают экономическое положение критическим, 37 % – неблагополучным, 54 % ждали экономической катастрофы, 42 % – голода. Люди лучше властей понимали риски отсутствия внятной экономической политики и развала единой союзной политики.

Назначенному в 1989 году ректором Академии народного хозяйства при правительстве СССР Абелу Аганбегяну нужен был совершенно новый человек, который абсолютно по-новому в новых же условиях, в том числе со знанием современной экономической теории, мог бы построить не похожую ни на что структуру. Он не хотел ослаблять новосибирский Институт экономики и организации промышленного производства и вообще стремился искать новые кадры. Болезненный для него самого опыт скрещивания правительственных документов и программы «500 дней», знакомство с тем, как работают западные исследовательские структуры, например Гарвардский университет, позволили Аганбегяну взглянуть на ситуацию совсем не глазами классического академика отделения экономики АН СССР.

Большинство академиков верило в возможность совершенствования социализма, равно как и в то, что умнее их нет никого на свете. Абел Гезевич так не считал, даже будучи близким другом и соратником одного из выдающихся сторонников создания системы оптимального функционирования экономики, лауреата Нобелевской премии Леонида Канторовича. Надо отдать должное широте понимания ситуации Аганбегяном: его выбор не просто пал на Гайдара, он предложил ему полную свободу действий и свою абсолютную поддержку, в том числе административно-хозяйственную, без вмешательства в подбор кадров и содержательную работу. Даже название новой структуры Гайдар придумывал сам.

Поначалу Гайдар раздумывал над тем, чтобы назвать свою структуру Институтом хозяйственного механизма – именно это понятие было псевдонимом реформаторских усилий 1980-х. Но на дворе уже были 1990-е, для реформаторов-теоретиков хозяйственного механизма приходило время практической политики, скрывать ее под вывеской «механизма» уже не было смысла. 11 декабря 1990-го Гайдар был назначен директором Института хозяйственного механизма, но уже 27 декабря новое учреждение было переименовано в Институт экономической политики.

Институт экономической политики (ИЭП) при Академии народного хозяйства Совета министров СССР и АН СССР создавался, как это ни пафосно звучит, по образу и подобию самого Егора Гайдара. Не сугубо академическое учреждение, потому что в чистый академизм Гайдар не верил, а верил в прагматическое понимание реальности. Не собрание друзей, а группа, причем довольно обширная, специалистов из разных отраслей, из разных институтов, которые могли бы описать и понять «большую картину» экономики страны. Даже заместителей Егор подобрал себе не из друзей, если не считать Николая Головнина из экономического отдела «Коммуниста»: замом по научной работе стал Андрей Нечаев, любимый сотрудник Юрия Яременко, директора Института экономики и прогнозирования научно-технического прогресса (ИЭПНТП, где, напомним, работал после ВНИИСИ и до «Коммуниста» сам Егор), и Владимир Машиц из ЦЭМИ. Увлеченные возможностью начать не самое унылое дело с нуля, в молодой команде, на новых принципах, без каких-либо интеллектуальных и административных ограничений, в гайдаровский Институт легко соглашались переходить ученые из всех ключевых экономических исследовательских структур – от НИЭИ Госплана (Сергей Синельников-Мурылев) до Института экономики АН СССР и Горного института (Александр Радыгин). Уже без иллюзий, связанных с математическими утопиями оптимального функционирования экономики. Без ставших бесплодными попыток имитировать рынок в пересчете миллиарда факторов в моделях «затраты – выпуск», а со стремлением с этим рынком работать и понимать его закономерности. С учетом прямой связи политических событий и состояния экономики. Анализ реальных процессов и прогнозирование их последствий с самого начала превращали гайдаровский Институт в структуру, работающую на стыке науки и того, то потом назовут консалтингом.

В «Днях поражений и побед» Гайдар писал: «Практически всех сотрудников подбирал лично… Между собой договорились: никаких грандиозных программ не пишем, экономической политикой не занимаемся, только изучаем ее… главное для нас – изучение механизмов функционирования российской экономики, протекающих в ней процессов, их краткосрочное прогнозирование. Это тем более важно, что реальные возможности влиять на развитие событий в экономике становятся все более призрачными».

«Формируя Институт, – писал Владимир Мау, которого Гайдар пригласил из Института экономики, – его директор предложил своим коллегам и единомышленникам сосредоточиться на анализе реальных трендов и закономерностей развития советской/российской экономики… Жанр экономического обзора был хорошо развит в России до конца 1920-х годов и был возрожден к середине 1990-х, то есть с возрождением рыночной экономики. В советской же системе этого жанра не было и быть не могло: игра рыночных сил была подавлена… Е. Т. Гайдар тогда сказал: „На рынке программ у нас переполнение предложением. Но никто не анализирует реальное положение дел“. Поэтому в основу работы Института была положена подготовка обзоров социально-экономического развития».

При этом атмосфера в ИЭП была вполне вольной. Замдиректора Владимир Машиц, один из авторов «500 дней», в недалеком будущем один из участников подготовки гайдаровской реформы и министр по делам стран СНГ, без всяких проблем продолжал сотрудничать в 1991 году с Григорием Явлинским, и ни у кого это не вызывало возражений.

В январе 1991-го, на первом большом семинаре в Институте Гайдар сделал доклад «Об экономике нестабильности», фактически изложив тезисы своего обзора в «Коммунисте». С осени 1990 года, описывал он ключевые тезисы своего выступления, «экономика вошла в режим подавленно-открытой инфляции. Быстро растут цены, и сохраняется дефицит на всех видах товарных рынков. Прогнозирую три этапа: период подавленно-открытой инфляции, период открытой инфляции и стабилизационные процессы».

Многие молодые экономисты охотно шли в Институт. Новые горизонты, возможность заниматься содержательными исследованиями, пытаться влиять на политику, статус, огромные пространства кампуса Академии народного хозяйства на московском Юго-Западе, солидное советское учреждение – бродишь по нему и ощущаешь себя частью не слишком понятного, но единого целого.

Впрочем, некоторых друзей и знакомых Егора все это не слишком увлекало. Например, Олег Ананьин отказался переходить в новую структуру из Института экономики – ему неинтересно было писать обзоры текущего состояния экономической системы. К тому же многим, кто обдумывал возможность перейти на новую работу, казалось, что все это – по разным причинам – ненадолго. Иные считали Гайдара чрезмерно перспективным директором – казалось, что вот-вот его позовут в правительство. Такое уже было – с Институтом экономики АН, когда его директора Абалкина забрали в правительство Союза.

Именно это обстоятельство в сентябре 1990-го обсуждал с Гайдаром историк экономики Владимир Мау, занимавшийся проблемами революций и экономическими дискуссиями 1920–1960-х годов. Он входил в круг молодых экономистов, среди которых был, например, будущий основатель и ректор ВШЭ Ярослав Кузьминов: их работу поощрял Абалкин в Институте экономики АН, призывая «избегать профессиональной привилегии – это то, за что студентам ставят два, а у профессуры считается точкой зрения». Гайдар предположил, что час его команды придет года через два-три, а пока с властью будет работать скорее Явлинский. Представители команды Явлинского думали совершенно иначе, то есть с точностью до наоборот, но об этом позже.

Мау согласился на рабочее предложение Гайдара, почти не раздумывая: в 30 лет дают не просто лабораторию, а возможность заниматься весьма перспективными и интересными исследованиями – не политэкономией в советском значении, а political economy, то есть изучением связи политики и экономики в западном понимании. А еще и неизвестной тогда Владимиру Мау областью – экономикой развития, economics of development. Егор Тимурович знал западные исследования в этой области, что Владимира Александровича совершенно не удивило: с середины 1980-х Гайдар уже слыл «самым умным человеком в поколении».

Познакомились два будущих соратника в «Коммунисте». Обоим было близко понимание перестройки как революции. Правда, статья Владимира Мау и его супруги Ирины Стародубровской об этом – «Перестройка как революция: опыт прошлого и попытка прогноза» – увидела свет в журнале только в 1990 году, а пока молодой экономист подрабатывал в редакции ответами на письма и статьи, которые приходили «самотеком» по почте в «Коммунист». В то время на каждое такое письмо или творческую инициативу нужно было мотивированно отвечать.

Задачей Гайдара было собрать в Институте все талантливое и живое, и даже те, кто не попал в расставленную им широкую сеть, все равно были так или иначе связаны с ним – даже едва появившаяся Высшая школа экономики в первое время своего существования располагалась в институтском здании в Газетном переулке (туда Институт экономической политики переехал с проспекта Вернадского). Представитель «корневой» команды – Сергей Васильев, несмотря на то что уже был во власти – в Ленсовете, возглавил Ленинградское отделение Института.

В январе 1991-го Гайдар сделал доклад на одном из регулярных либертарианских семинаров французского политика Алена Мадлена, впоследствии, в 1995 году, министра экономики и финансов Франции (семинары организовывались Фондом Жискара д’Эстена). Текст доклада был опубликован в журнале «Континент». Егор развернул весьма реалистичную картину развития событий в последний год существования Союза ССР и далее.

О том типе экономического устройства, который возникнет на месте административно-командной системы, он говорил как о чем-то, что будет сильно отличаться и от советской, и от западной экономик. Например: «Это будет экономика, становлению которой предшествуют радикальные перераспределения собственности и власти и где новая структура этого перераспределения не имеет исторической легитимации». По-новому будут распределены доходы между социальными группами, государственный сектор останется достаточно большим. А значит, «мы будем иметь экономику, которой имманентно присущ сильный конфликт вокруг распределения собственности, власти и доходов (курсив мой. – А. К.)». Социальные конфликты будут сопровождаться вспышками инфляции, при этом «доминирующий государственный сектор всегда будет ограничивать возможности антиинфляционной политики». Период нестабильной экономики «между казарменным социализмом и устойчивым капитализмом» может оказаться достаточно продолжительным, в это время дефицит товаров будет «разменян» на резкую дифференциацию доходов различных групп населения.

Предсказал Гайдар и модель поведения правительства Павлова в период «открыто-подавленной инфляции», который характеризуется одновременно и дефицитом товаров, и ростом цен. Да, правительство будет повышать цены, но это не означает, что они станут свободными рыночными. А затем Гайдар прогнозирует ровно то, что придется делать его команде после утраты союзным центром возможностей чем-либо управлять: «…мы оказались в ситуации, когда придется рано или поздно размораживать цены, или они сами разморозятся на фоне деградации рычагов централизованного контроля. И тогда подавленно-открытая инфляция перейдет в высокую открытую или гиперинфляцию». И наконец: «Процесс стабилизации очень болезненный, и любое правительство, которое будет его проводить, обречено на крайнюю непопулярность и останется в памяти как злодейское и „антинародное“».

Весной 1991 года Владимир Мау подготовил свой первый обзор. Название казалось провокативным – «Экономика и политика в эпоху, предшествующую диктатуре». Советский Союз трещал по швам, его конструкция покачивалась на ветру перемен и поскрипывала, но какая «диктатура»? За этот обзор, шутил потом Андрей Нечаев, можно было бы и премию дать. Но Мау не предсказал точную дату путча ГКЧП, и потому премии не будет. Правда, ГКЧП, отвечали ему – это не диктатура, это скорее Корниловский мятеж, диктатура будет потом. Точно так же потом, уже в 1992 году, Мау предскажет поляризацию политических сил в стиле «кто кого» и разгон парламента.

Новое правительство – кабинет Валентина Павлова – ориентировалось не на реформы, а на консервацию всех трендов негативного свойства и антиреформаторскую экономическую политику. «Курс, взятый В. С. Павловым, – писал в обзоре Владимир Мау, – подтверждал сильное влияние ВПК, склонного к силовым методам решения хозяйственных и политических проблем, более других секторов заинтересованного в укреплении госсобственности в противовес альтернативной экономике… премьер-министр обвинил ряд частных банков Швейцарии, Австрии и Канады в стремлении дестабилизировать политическую ситуацию в СССР, еще более снизить курс рубля и затем скупить по низким ценам часть отечественных средств производства… Президент М. С. Горбачев своим указом санкционировал прямое вмешательство органов МВД и КГБ в хозяйственную деятельность предприятий (включая совместные) на территории СССР».

Попытки стабилизации финансов сводились к тому самому административному повышению цен. В январе 1991-го на 50 % были повышены оптовые цены промышленности, при этом розничные цены остались прежними. Разумеется, пришлось увеличить и их – в апреле они были повышены в среднем на 55 %, что спровоцировало митинги и забастовки в Белоруссии. Эти меры дали лишь очень кратковременный эффект по снятию денежного инфляционного навеса. Не говоря уже о том, что внезапная денежная «реформа» по обмену за три дня и только до определенного лимита купюр достоинством 50 и 100 рублей сильно подорвала доверие к правительству и власти в целом.

Проблема состояла еще и в постепенном размежевании союзной и российской властей. Аграрные регионы сократили поставки продовольствия в крупные города. Предприятия на территории РСФСР активно переходили под юрисдикцию российского правительства, самостоятельную политику начал вести Центральный банк России, весной российские предприятия перестали перечислять налоги в союзный бюджет.

В результате совокупный дефицит бюджета РСФСР и СССР в той его части, что приходилась на Россию, по данным Института экономического анализа (его возглавлял в 1990-х годах Андрей Илларионов), составил 31,9 % ВВП, по данным Всемирного банка – 31 %. Инфляция к концу года составила на территории РСФСР 168 %. Внешний долг нарастал, экономика находилась в свободном обвальном падении, производство товаров народного потребления устойчиво снижалось. Для покрытия импорта союзное правительство продало часть золотого запаса, на 1 января он составил ошеломляюще низкие 289,6 тонны.

Весной 1991-го по стране прокатились шахтерские забастовки. 12 июня президентом России с результатом 57,3 % был избран Борис Ельцин. Его ближайший преследователь Николай Рыжков набрал 16,9 % голосов. Жизнь в союзных республиках уже текла по суверенным сценариям.

Типичная черта Гайдара – чувствовать ответственность за все, включая чужие ошибки. И пытаться их исправить. Как говорилось в одной рекламе – Think global, «Мысли глобально»: это про него. Казалось бы, что может сделать директор экономического института со сделкой, которую он считает разрушительной и вредной, как считал разрушительными и вредными шаги многочисленных отраслевых лоббистов в конце 1980-х, когда работал редактором отдела «Коммуниста»? Однако на этот раз Гайдар вошел в клинч с международным игроком – корпорацией «Шеврон». И, говоря языком его политических противников, занялся «распродажей Родины» – в том смысле, что предотвратил ее.

Весной 1991-го Гайдара попросили осуществить – пожалуй, сугубо формально – экспертизу соглашения по разработке крупнейшего нефтяного месторождения Тенгиз, находившегося на территории Казахстана. Сделка имела большое политическое значение для укрепления советско-американских отношений и была одобрена ни много ни мало Михаилом Горбачевым и Джорджем Бушем-старшим. Но Гайдар и его коллеги обнаружили в самом соглашении пункты, дающие исключительные преимущества американской стороне в лице корпорации «Шеврон», – в договоре в принципе отсутствовали положения, описывающие какие-либо, в том числе инвестиционные, обязательства «Шеврона».

Через помощника президента СССР по экономике Олега Ожерельева (бывшего декана экономфака Ленинградского университета) Егор передал письмо о недостатках договора Горбачеву, добился положительной резолюции первого лица о необходимости дополнительной экспертизы. С согласия первого зампреда Совмина Владимира Щербакова отправился в США для переговоров с «Шевроном». В результате «Шеврон» согласился на радикальный пересмотр ключевых положений сделки.

Этот кейс интересен с точки зрения того, как в критических ситуациях действовал Гайдар, какие каналы подключал, какой энергией заряжался, когда видел чей-то лоббистский интерес в той или иной инициативе. И как не ленился идти до конца. А еще не боялся: Мария Аркадьевна Стругацкая говорила, что Егору кто-то угрожал и он в буквальном смысле в «дни Тенгиза» ложился спать с топором под подушкой. Эти свойства – последовательность и бесстрашие – потом проявятся в его дальнейшей карьере, и не только на государственных постах.

В апреле 1991 года по приглашению частного чилийского фонда Libertad y Desarollo («Свобода и развитие») большая группа молодых российских экономистов (среди них были Михаил Дмитриев, Алексей Головков, Сергей Игнатьев, Сергей Глазьев, Виталий Найшуль, Симон Кордонский) посетили Чили – слушали лекции о том, как было достигнуто тамошнее экономическое чудо. Несколько человек даже протокольно встретились с Пиночетом.

Далеко не все представители российской команды были поклонниками пиночетовской модели достижения экономического успеха, но миф о возможности российского Пиночета был весьма живуч, и не только в тот дореформенный период. Лекции читали бывшие министры разных пиночетовских правительств, и этот опыт, как вспоминал Михаил Дмитриев, «произвел шокирующее впечатление» – разумеется, с его сугубо экономической стороны. Оказывается, одновременная либерализация и финансовая стабилизация были возможны. Равно как и приватизация пенсионной системы и здравоохранения. Сергей Васильев, активно работавший в Ленсовете, отправиться в Чили не смог, но отмечал, что «именно тогда началось наше очень полезное общение, впрочем, не вполне регулярное, с чилийскими экономистами из числа „чикагских мальчиков“. Их отличали незашоренность и оригинальное мышление – как следствие хорошего образования и реформаторского опыта».

Гайдара в этой группе не было. Как утверждает Дмитриев, Егор никогда не был «монетаристом чикагской школы» (а среди чилийских министров таких было немало, да и правительство Гайдара потом обзовут «чикагскими мальчиками»). Не говоря уже о его негативном отношении к военным хунтам. Притом что Гайдар считал Чили при Пиночете исключением из правила, а само правило он описывал в своей фундаментальной работе «Долгое время» так: «Характерная черта экономической политики авторитарных режимов – ее ориентация на расходные статьи бюджета, в которых наиболее велика возможность хищения средств». Интересовал Гайдара и опыт чилийской пенсионной накопительной системы. Но и к нему он относился с осторожностью и оговорками.

В статье начала 1990 года «Трудный выбор», которую мы уже упоминали ранее, Гайдар сочувственно цитировал президента Чили (1964–1970) Эдуардо Фрея: «С технической точки зрения процедуры сдерживания инфляции хорошо известны. Но то, что происходит здесь, напоминает положение, когда зовут доктора, а затем не хотят принимать лекарство. Проблемы в первую очередь политические. Все хотят, чтобы жертвы нес другой. Каждый год я представлял законы, которые позволяли бы контролировать инфляцию, и каждый год они не утверждались. И затем те же люди, которые отказывались принимать эти законы, обвиняли правительство в инфляции».

А в январе 1991 года в «Начале новой фазы» Егор приводил пример безответственной экономической политики – и тоже чилийский: «Чили, 1970 г. Правительство левых сил начинает быстро увеличивать заработную плату, дотации, расходы на социальные нужды. Административное регулирование цен поначалу позволяет снизить темпы их роста… Но денежная масса быстро увеличивается, в экономике выявляются узкие места, обостряется товарный дефицит, формируются черные рынки. Попытки удержать цены на продукцию государственных предприятий приводят лишь к полному финансовому развалу. Со второй половины 1972 года объем производства падает, инфляция выходит из-под контроля. В сентябре 1973 г. на фоне тяжелейшего общеэкономического кризиса правая военная диктатура приходит к власти.

Хотелось бы надеяться, что знакомство с приведенными… данными хоть чему-нибудь научит поклонников даровой раздачи денег».

Нет, не научит.

Летом 1991 года Григорий Явлинский активно занимался продвижением новой экономической программы «Согласие на шанс», подготовленной группой, в которую входили его команда и западные специалисты во главе с профессором Гарварда Грэмом Аллисоном (среди разработчиков были Джеффри Сакс и Стэнли Фишер, которые потом будут активно сотрудничать с правительством реформ, причем последний – в качестве заместителя директора-распорядителя МВФ). Программа предполагала «стратегическое взаимодействие» с ключевыми западными странами в духе плана Маршалла и была действительно поддержана западными элитами, которые делали ставку на молодого реформатора Явлинского.

Однако проблема была не в западных лидерах: программа уже не имела адресата в союзном центре, потому что союзного центра практически не было. Горбачев был уверен в обратном: он планировал съезд КПСС на ноябрь – декабрь 1991-го, шло обсуждение новой программы партии, шел ново-огаревский процесс, предполагавший подписание нового Союзного договора. Михаил Сергеевич добился того, что его пригласили на июльское заседание «семерки» в Лондон, он дал команду для интенсивной подготовки материалов к ней. Координировал эту работу Вадим Медведев, к ней были подключены все возможные экономические чиновники и консультанты от Аганбегяна до Ясина. Как сдержанно отмечал сам Горбачев, «для отдельных консультаций приглашались Федоров, Гайдар». Были учтены замечания многочисленных западных организаций и мозговых трестов, а также программа Аллисона – Явлинского «Согласие на шанс». В Лондоне договорились о желательности представления СССР особого ассоциированного статуса в МВФ и Всемирном банке.

30 июля в Ново-Огарево Михаил Горбачев встретился с главными игроками Союзного договора – Борисом Ельциным и Нурсултаном Назарбаевым. Обсудили, в частности, кадровые назначения после заключения договора. Говорили о том, что нужно заменить премьер-министра («Павлов оказался неудачным»). «Нужно менять Крючкова и министра обороны, – вспоминал Горбачев, – они в возрасте и могут пойти на „заслуженный отдых“. Возник разговор о Назарбаеве, чтобы его сделать премьером. Назарбаев сказал: я пойду только в том случае, если это будет реальная работа».

Ельцин во время разговора нервничал – боялся прослушки. И оказался прав: как утверждал Горбачев, беседа была записана по указанию главы КГБ Владимира Крючкова и предъявлена будущим членам ГКЧП.

Это была большая – открытая и теневая – политика, в которую в качестве эксперта был вовлечен Гайдар. Однако экономика словно не замечала всех этих политических маневров.

В архиве Егора Гайдара есть весьма симптоматичный и во многом типичный документ того времени. Это основательная записка Владимира Щербакова, в то время первого вице-премьера правительства СССР и союзного министра экономики. Датирована она 16 августа (три дня до путча!) и называется «О неотложных мерах по нормализации финансов и денежного обращения в стране». Ее в свое время передал Гайдару Отто Лацис, а ему, в свою очередь, Георгий Сатаров, которому документ стал доступен во время работы в Кремле в 1990-х годах. Это чрезвычайно важный документ – хотя бы потому, что он оправдывает те радикальные меры, которые реализовало потом правительство Гайдара.

Констатируя развал всего, авторы записки трезво анализировали возможные выходы из сложившейся ситуации краха финансов и денежного обращения. И, разумеется, речь прежде всего шла об антиинфляционных мерах. Первый вариант – жестко тоталитарный, предполагал подавление «инфляции с 10–12 процентов в месяц до 2–3 процентов. Анализ и расчет показывают, что реализация этого сценария невозможна без практически полного возврата к командной экономике образца примерно 1978 года. Возврат к этой модели возможен только с широкомасштабным применением мер, использованных в 1929 году при сворачивании НЭП и „раскулачивании“ крестьянства, затем восстановления методов планирования, примененных в период 1940–1944 годов, для перевода народного хозяйства на военный режим работы. Только после мер такого характера, проведенных в течение 3–4 месяцев, возможно „смягчение“ механизма управления до модели конца 70-х годов. Понятно, что в политической области не обойтись без применения репрессий». Проработка этого сценария, докладывает первый зампред правительства, прекращена.

Второй вариант – прямо противоположный. Он «основывается на признании не только неизбежности инфляционных процессов, но их активного использования по принципу: рынок так или иначе отрегулирует пропорции». Сценарий предполагает и спад экономики на 20–25 %, и безработицу (чего, к слову, не произошло в тех масштабах, которых опасались, – рынок создавал рабочие места). Практические меры реализации этого сценария «состоят в немедленной либерализации всех цен… Необходимым условием оживления экономики является проведение денежной реформы рестрикционного характера и 3–4-разовой девальвации официального курса рубля к доллару… Все это неизбежно отразится на жизненном уровне населения. Но при условии снятия всех ограничений с индивидуальных заработков и доходов предприятий инфляция может стать дополнительным стимулом мотивации производительного труда… Запас времени (2–3 месяца) в 1991 г. позволяет принять необходимые решения при реализации этого подхода с тем, чтобы заблаговременно подготовиться к новым условиям работы в 1992–1993 годах, включая и переход к конвертируемости рубля».

Два-три месяца – это максимум до конца октября. Собственно, в начале ноября и началось формирование правительства Гайдара.

И наконец: «Вынужден со всей серьезностью и ответственностью за сказанное предупредить, что непринятие крупных, радикальных антикризисных мер антиинфляционного характера, реализуемых в короткий (2–3 месяца) срок и при высокой скоординированности действий всех уровней власти и управления, через 3–4 месяца сделает этот ход событий уже по отношению к 1992 году безальтернативным (курсив мой. – А. К.)».

Так оно и получилось. Это НЕ Гайдар пишет, не молодой либеральный экономист из академического института, начитавшийся западной литературы, а большой советский начальник-хозяйственник, который с высокой степенью скепсиса, как к конкурентам и радикалам, относился к Явлинскому и Гайдару.

У Щербакова есть и третий вариант – «управляемого кризиса». Но он требует высокой степени согласованности и синхронизации действий союзных республик. А добиться этого уже невозможно. Тем не менее первый зампред союзного правительства предлагает такие меры, как рестрикционная бюджетная политика, – расходы не должны превышать доходы, сокращение социальных программ, меры по избавлению от денежного навеса – от денег, не обеспеченных товарами, изменение системы налогообложения, с 1 сентября – заморозка зарплат, с 1 декабря 1991 года – переход к «преимущественно свободному ценообразованию» (то, что сделало правительство Ельцина – Гайдара 2 января 1992 года). Вопрос только один – как согласовать эти меры с союзными республиками. Ответа на него нет.

А в это время… В это время Горбачев в отпуске в Форосе, непосредственный шеф Щербакова Валентин Павлов вовлечен в заговор, предполагавший реализацию – в лучшем случае – первого сценария.

История страны могла повернуться так, что на месте ненавидимой фамилии Гайдар могла оказаться другая. Например, Явлинский (его «Согласие на шанс» упоминается в записке первого зампреда Совмина Союза в позитивном контексте). Или Щербаков.

В июле 1991 года Виктор Ярошенко по настоятельной рекомендации Гайдара и вместе с Константином Кагаловским отправился в Кембридж на конференцию по группам давления и интересам. Где даже зачитал на английском языке заранее заготовленный доклад. Ярошенко не был силен в западной теории и знакомился с работами Мансура Олсона о «коллективных действиях» и «перераспределительных коалициях» только со слов Егора. Зато он «изобрел велосипед», который катался по российской суглинистой почве и без всякого Олсона. Еще в конце 1989 года Виктор Афанасьевич написал статью «Партии интересов», которая была опубликована во втором номере «Нового мира» за 1990 год (тираж 2 миллиона 670 тысяч экземпляров). А затем уточнил свой анализ через год в тексте «Очерки политических обстоятельств 1989–1990 годов» в том же «Новом мире». Он описывал реальные «партии», от которых зависело развитие страны, – «партии интересов», представлявшие мощнейших политико-экономических лоббистов – например, топливно-энергетический комплекс (ТЭК), аграрно-промышленный комплекс (АПК), военно-промышленный комплекс (ВПК). Это был абсолютно точный анализ позднесоветской системы. И именно с этими «партиями» спустя несколько месяцев предстояло схлестнуться Гайдару и его команде. Выиграть в главном, но заплатить за это своей отставкой.

Августовский путч, перед началом которого предполагалось подписание Союзного договора, пытались совершить крайне непопулярные руководители, и он лишь подтвердил очевидное – Союза не будет.

У путчистов не было экономической программы. Их заявление – с трагическими ламентациями и драматическими констатациями («Над нашей великой Родиной нависла смертельная опасность») – они могли бы адресовать сами себе. Под их рассуждениями о том, что «если не принять срочных и решительных мер по стабилизации экономики, то в самом недалеком времени неизбежен голод и новый виток обнищания, от которых один шаг до массовых проявлений стихийного недовольства с разрушительными последствиями», могли бы подписаться все руководители партии, правительства, союзных республик, да и сам Горбачев. Просто понимание «решительных мер по стабилизации» у всех было разное.

19 августа 1991-го Егор Гайдар с семьей был на даче в Красновидово, в отпуске, где начал работу над новой книгой. Утром его разбудила жена Мария Аркадьевна, которая первой услышала заявление Государственного комитета по чрезвычайному положению, трагически-возвышенно, в духе Левитана, зачитанное диктором Кирилловым. Само заявление и последовавшее за ним Обращение к советскому народу отдавало не цыганщиной, но сталинщиной. Отправляясь на рейсовом автобусе в Москву, Гайдар уже в транспорте начал набрасывать заявление Института.

«Сотрудники уже собрались, – вспоминал Гайдар. – Говорю, что… во всей этой затее ГКЧП просвещенным рыночным авторитаризмом в стиле Дэн Сяопина и не пахнет». К этому времени для Егора стало очевидным, что единственная сила, способная противостоять контрреформаторскому тренду, – это Ельцин. О чем он и сказал коллективу Института. И начал действовать в соответствии с этой установкой.

22 августа Ярошенко поговорил с Гайдаром о путче и по причине автоматического действия журналистского рефлекса записал его на пленку. Из этого разговора следует, что, когда Егор ехал с дачи в Институт, он был уверен: все, кто оказался на работе, арестованы. Никто арестован не был, но начальник международного отдела встретил одного из сотрудников ехидной фразой: «Ну что, ребята, отъездились?»

Гайдар начал обзвон тех старших товарищей, кто мог располагать хотя бы какой-то информацией. Егор позвонил Шаталину – он был куратором Института со стороны Академии наук. Станислав Сергеевич уехал в Президиум АН. Позвонил Петракову. Тот уехал в Моссовет. Позвонил Олегу Ожерельеву, помощнику Горбачева по экономике. Тот оказался на работе, телефон не был отключен, однако не знал вообще ничего – только то, что сообщили по радио. Потом – звонок Чубайсу в Ленгорисполком. «Колыбель революции» заговорщиков не испугалась, милиция сохранила лояльность Ленсовету, Собчак едет из Москвы в Питер. Следующий звонок – Алексею Головкову, в аппарат еще лично незнакомого тогда Гайдару Геннадия Бурбулиса. Рассказывая об этом эпизоде Ярошенко, Егор обронил фразу: сообщил Головкову, что «готов всячески сотрудничать с российскими властями. И в том числе принять некие предложения, которые они мне сделали за пять дней до переворота, войти в какой-то этот самый российский комплот».

Значит, предложения поработать с российскими властями уже поступали, еще до работы над программой реформ.

Сели писать «экспресс-анализ экономической части программы путчистов». Документ получился эмоциональным и резким по тону, он был передан в образованную тогда по случаю «Общую газету», объединившую сразу несколько редакций, не поддержавших путч, и в молодое агентство «Интерфакс». Подписи поставили Гайдар, Машиц, Нечаев, что – в зависимости от дальнейшего хода событий – можно было бы считать небольшим расстрельным списком. И в этот список попросил внести себя зам по хозяйственной части Николай Головнин. Своего товарища по «Коммунисту» Гайдар пытался беречь, как и через два с половиной месяца, при формировании правительства. Но и тогда, осенью 1991-го, Головнин попросил не страховать его от неприятностей и был назначен заведующим секретариатом вице-премьера, ответственного за реформу экономики.

Текст, который сводили Гайдар и Нечаев, назывался странно – «Экономическая программа хунты», но в тот момент было не до нюансов:

«Официальные документы военной хунты, пришедшей к власти в результате переворота 19 августа 1991 года, а также выступление членов хунты на пресс-конференции дают основание сделать первые выводы об основных чертах предлагаемой ею экономической „Программы“.

В их числе можно выделить:

1. Страстное желание возложить на кого угодно, кроме себя, ответственность за нынешний экономический кризис. Больше того, сделать его трамплином для захвата власти. Никто не несет большей ответственности за нынешний финансовый и общеэкономический кризис в стране, чем нынешний Премьер-Министр, а до того Министр Финансов СССР В. Павлов, яростные лоббисты аграрного и военно-промышленного комплекса В. Стародубцев, А. Тизяков, О. Бакланов, В. Крючков и Д. Язов.

Правительству, которое само повысило закупочные, оптовые и розничные цены, в результате чего были нарушены все ценовые пропорции, в т. ч. ценовой паритет между городом и селом, понадобился военный переворот, чтобы „в недельный срок найти способ их упорядочить, заморозить и снизить“.

2. Набор банальных истин о необходимости хорошо работать, чтобы хорошо жить, которые слышны десятилетиями.

Правительству понадобился переворот, чтобы выяснить, какие есть резервы в жилищном строительстве, как обстоят дела с запасами товаров и продовольствия.

3. Руководители переворота используют самые беззастенчивые, крайние формы экономического популизма. Оказывается, что только после переворота можно поднять всем заработную плату, снизить цены и обеспечить постоянное повышение благосостояния. Трудно представить, что ГКЧП всерьез надеется таким образом повысить жизненный уровень населения. Если же это так, то должны предупредить, что в сложившейся экономической ситуации это прямой путь к безудержному разгулу инфляции, от которой пострадают все слои населения, но особенно малообеспеченные.

4. Смесь шапкозакидательских заявлений о том, что мы обойдемся без зарубежной помощи, с прозрачными намеками на то, что ГКЧП от нее бы не отказался и готов вести себя хорошо.

Экономический ущерб, который уже нанесен кредитоспособности страны, перспективам прямых иностранных капиталовложений и зарубежной экономической помощи самим фактом переворота, невосполним.

5. Словесные призывы и заверения о намерении сохранить единое экономическое пространство сочетаются на практике с действиями, подорвавшими перспективы его возрождения на новой основе.

Единственное, в чем можно согласиться с идеологами переворота, – их слова: „Когда страна находится в хаосе, нельзя играть в политические игры, потому что в конечном счете эти игры оборачиваются против нашего многострадального народа“.

Экономическая программа хунты – путь к краху, голоду, развалу отечественной экономики.

Институт экономической политики АНХ и АН СССР присоединяется к всеобщей политической забастовке и отказывается от сотрудничества с любыми неконституционными органами.

Мы готовы оказать любую посильную помощь законным органам власти России в поиске путей стабилизации экономического положения».

Гайдар издал по Институту приказ – не подчиняться ГКЧП и, в частности, не оказывать консультационных услуг. 20-го Егор Тимурович на час приостановил действие другого приказа – о прекращении работы первичной партийной организации Института: «Проводим партийное собрание, на котором ставим два вопроса: первый – о выходе сотрудников института из партии в связи с попыткой государственного переворота, поддержанного ЦК КПСС, второй – о ликвидации в этой связи нашей партийной организации».

Вечером того же дня мужчины Института встретились в 20:15 у метро «Баррикадная» и оказались среди защитников Белого дома. Николай Головнин вспоминал, что Егор подобрал арматуру: «Чем же еще я буду драться». «Слишком длинная, махать неудобно», – описал эту арматуру Гайдар Виктору Ярошенко. Так проявилась его решительность и готовность к самому худшему – как потом в октябре 1993-го.

Алексей Головков, знакомый по ЦЭМИ, а в 1991-м – сотрудник российского Верховного Совета, провел с собой в Белый дом Гайдара. Ребята из Института остались снаружи.

О том, что происходило в Белом доме, как раз и рассказывал Гайдар в этом разговоре по горячим следам. Штаб обороны располагался на пятом этаже в кабинете Бурбулиса. Там находилось несколько человек. Генерал Виктор Иваненко, глава только недавно созданного КГБ РСФСР, был одной из главных фигур. Он фактически возглавлял штаб, впоследствии ему довелось и арестовывать Виктора Крючкова: недавний замначальника инспекторского отдела КГБ СССР взял под арест своего бывшего босса. К Иваненко стекался самый главный дефицит той ночи: информация, в том числе о том, кто проявил или не проявил лояльность к ГКЧП и движутся ли колонны с военной техникой к Белому дому, будет ли в принципе штурм. В комнате отдыха шло непрерывное совещание, в том числе с участием Гайдара обсуждались различные экономические меры блокировки деятельности ГКЧП – в частности, считалось очевидным, что российскую власть поддержат тюменские нефтяники, готовые «перекрыть кран», и шахтеры Кузбасса и Воркуты. Но в ситуации информационного вакуума все это оставалось несколько невнятным и предельно хаотичным. Интересно, что ВЧ (высокочастотная) связь была отрублена, но правительственная вертушка работала. И по ней обитателям кабинета Бурбулиса удалось дозвониться до… Крючкова. Разговор, правда, получился короткий. И не слишком конструктивный.

Из Белого дома Егор вышел в пять-шесть утра. Штурм не состоялся.

Анатолия Чубайса путч тоже застал в Москве – он «вовремя» приехал из путешествия по Русскому Северу. Но 20-го числа уже был в Питере, появившись в городе на своем «Запорожце» с разбитым стеклом. Из окна кабинета Чубайса в Ленсовете (а тогда он формально пребывал в статусе экономического советника Анатолия Собчака, находясь с боссом в напряженных отношениях) выставили телевизор, чтобы люди узнавали о последних новостях. С подоконника этого кабинета на первом этаже потом выступил Собчак. Член команды Чубайса Михаил Дмитриев вспоминал: «Что-то кричали в микрофон. Звонили по чубайсовской вертушке. Чувствовали себя сплоченной командой, в которой никто друг друга никогда не подведет».

Сергей Васильев вспоминал: «На следующий день (21 августа) я проснулся в пять часов утра, включил радиоприемник – вещает „Радио Балтика“ с радиостанции в Лахте, которую удалось поставить под контроль Ленсовета: Лев Гольдштейн сообщал всю правду о путче. Это меня сильно взбодрило и обнадежило… В тот же день на Дворцовой площади собралось сто тысяч человек, и вопрос вообще был снят».

То же самое – единство и воодушевление – ощущала и московская часть команды молодых экономистов.

Вот при таких обстоятельствах произошло личное знакомство Егора Гайдара и Геннадия Бурбулиса, человека очень близкого к Ельцину, представителя его свердловской команды, но не из помощников эпохи обкома, а из числа новых, «демократических» сторонников. Алексей Головков все уши прожужжал Бурбулису, рассказывая о Гайдаре, которого он неплохо знал, будучи одним из молодых сотрудников ЦЭМИ, а затем Института народнохозяйственного прогнозирования. Головков был активистом перестройки, участником демократических клубов, работал с Андреем Сахаровым. Войдя в команду Бурбулиса, он проводил регулярные семинары с молодыми экономистами. С 1990-го Головков фактически возглавлял рабочую группу Высшего консультативно-координационного совета Президиума Верховного Совета СССР, формальным руководителем которой считался Бурбулис, получивший в структуре власти РСФСР весьма специфическую должность под названием «госсекретарь». Что-то про Гайдара Бурбулису говорил и заведующий секретариатом Бориса Ельцина Виктор Илюшин. Впоследствии, по свидетельству пресс-секретаря Бориса Николаевича Вячеслава Костикова, Илюшин относился к Гайдару достаточно сдержанно.

Бурбулис, бывший преподаватель марксистско-ленинской философии, рассуждавший неизменно подолгу и несколько пафосно, при всей своей преподавательской занудливости обладал безупречными управленческими инстинктами, не зря он возглавлял предвыборный штаб Ельцина в 1991 году. В Гайдаре Бурбулис увидел не просто альтернативу многочисленным экономистам, безрезультатно наворачивавшим круги вокруг союзных и республиканских властей. У него было ощущение, что Егор способен трезво проанализировать ситуацию, четко сформулировать задачу, составить совсем не громоздкий и смелый план ее реализации. Но сначала нужно было пойти по традиционному пути – собрать группу экономистов, близких Гайдару, и запереть их на очередной государственной даче.

Российские власти, и особенно российское правительство, тогда были в некотором параличе, впрочем, как и правительство союзное, преобразованное в Комитет по оперативному управлению народным хозяйством и в Межреспубликанский экономический комитет. Обе структуры возглавлял Иван Силаев. В обеих серьезную роль играл Григорий Явлинский, готовивший межреспубликанский экономический договор и естественным образом претендовавший на самые высокие посты, но в рамках Союза, а не России. Бурбулису же была нужна внятная экономическая аналитика, но не просто с констатациями, а с вариантами выхода из кризиса, с дорожной картой.

Группа, да и сам Егор подчеркнуто позиционировали себя в качестве внештатных советников. Однако в этот межеумочный период Гайдара и его коллег не могла не посещать мысль о том, что им предстоит заниматься и практической реализацией реформ, и отнюдь не в качестве советников.

Кроме того, ленинградская часть команды давно уже была во власти, пусть и городской. Чубайс – одна из ключевых фигур в Ленгорисполкоме. Множество депутатов Ленсовета – молодые экономисты из чубайсовского круга. Проект Ленинградской зоны свободного предпринимательства, возможно, был утопическим, но на нем молодые экономисты учились технологиям реализации реформ, в том числе у команды консультантов Cooper’s&Lybrand. Был и серьезный опыт публичной политики – реальных выборов. И опыт управления городом. Сергей Васильев – председатель комиссии Ленсовета по экономической реформе. В Комитете по экономической реформе исполкома Ленсовета замом у Чубайса стал Алексей Кудрин, работали Григорий Глазков, Михаил Маневич, Дмитрий Васильев, Алексей Миллер, Илья Южанов, Ирина Карелина. По словам Сергея Васильева, получился «парник» для «выгонки» реформаторов.

В июне отмечался день рождения Чубайса, Гайдар заехал к нему из Репино, где член чубайсовской команды Григорий Глазков безвылазно сидел со своей рабочей группой, готовившей документы для Ленинградской свободной зоны. И Анатолий Борисович в шутку «назначил» Егора Тимуровича премьером, потому что тот «интеллектуальный лидер», а Гайдар, напротив, «назначил» Чубайса, потому что он «организационный гений».

А еще в марте 1991-го, как вспоминал Сергей Васильев, состоялся очередной либертарианский семинар в Париже, который проводил Ален Мадлен: «Там были Машиц, Глазьев, Авен, Гайдар. Глазьев тогда расспрашивал про персональные машины со связью – все-таки Ленсовет! – ему все это нравилось, он задумывался о будущем… Когда мы ехали в аэропорт, Петя Авен подсел ко мне в автобусе и начал говорить о том, что нам надо готовиться к тому, чтобы войти в правительство, потому что Валентин Павлов после конфискации сбережений уже не сможет долго оставаться премьером. После него, рассуждал Петя, придет Аркадий Иванович Вольский. Он либерализует цены, слетит, и вот уже тогда нам придется заступать». В чистом виде надежда на польский сценарий «шоковой терапии», или Big Bang’а, 1989 года: последнее коммунистическое правительство освобождает цены, первое либеральное занимается финансовой стабилизацией.

Впрочем, аналогичные надежды были у группы Явлинского, которая ориентировалась на реформы в рамках Союза суверенных государств. Осенью 1991-го член команды Явлинского Сергей Иваненко, передавая, как тогда было принято у молодых семей, детскую кроватку члену команды Гайдара Владимиру Мау, высказался в том смысле, что вот сейчас вам придется либерализовать цены, потом вас снесут и придем уже мы делать нормальные реформы.

Словом, было ощущение надвигавшихся перемен, и амбиции «советников» отнюдь не ограничивались консультативными ролями. Вопрос состоял только в том, кого первыми позовут и на какие роли.

В сентябре рабочая группа, первоначально состоявшая из замов Гайдара по Институту Владимира Машица и Андрея Нечаева, совсем молодого, но при этом опытного «дачного сидельца» Андрея Вавилова, Константина Кагаловского, уже работавшего представителем России в международных финансовых организациях, человека из авторского актива отдела экономики «Коммуниста», а также главного орговика команды экономистов и доверенного лица Бурбулиса Алексея Головкова, засела на 15-й даче в поселке правительства РСФСР «Архангельское». На 6-й даче сидела, работая над такой же экономической программой, но без мандата Бурбулиса группа Евгения Сабурова – год назад там же трудилась группа Шаталина – Явлинского над программой «500 дней». Все – «намоленные» места.

В том же сентябре произошли еще два события – конференция реформаторов в австрийском Альпбахе, на которой Егор в силу занятости не присутствовал, и очень серьезный «наезд» на Институт экономической политики с попыткой отобрать здание. В общем – все сразу.

Альпбах, сентябрь 1991-го. Идиллический австрийский курорт, 53 километра от Инсбрука. Топонимика этих мест тогда ни о чем не говорила советскому человеку. Постсоветские представители среднего класса объездили потом на горных лыжах расположенные к востоку от Альпбаха Кицбюэль (где, как говорят, имел недвижимость ненавидевший Гайдара влиятельный московский мэр Юрий Лужков), Целль-ам-Зее и Капрун, к северо-западу – баварский Гармиш-Партенкирхен, к северо-востоку – Прин-ам-Зее. Для десятка советских экономистов – это еще один семинар. Такие же были в Вероне в 1990-м, в Париже весной 1991-го. Но этот семинар все-таки не совсем обычный.

На фотографии, сохранившейся с тех времен, – почти все экономисты, которые войдут в правительство два месяца спустя. Альпийское солнце. Фоном – типичная для этих мест гостиница. Молодые, бодрые, воодушевленные. Где-то, в нескольких сотнях километрах к востоку, медленно оседает грузное туловище империи, от которой со страшным шумом отваливаются огромные куски. А они, эти молодые интеллектуалы, уже втянувшие ноздрями казенные запахи коридоров власти, здесь, на семинаре в австрийском Альпбахе, констатируют факт неизбежного падения СССР.

Крайний слева на этой фотографии – хорошо узнаваемый Александр Шохин почти с таким же близоруким прищуром и в таких же очках, как и сейчас, три десятка лет спустя. Рядом с ним – тоже узнаваемый Петр Авен. В отличие от Шохина, который в галстуке, Авен выглядит нездешним «пиэйчдишником» – он в толстовке Yale University: за такую красоту тогда можно было многое отдать. Дальше – Константин Кагаловский; выглядывающий из-за плеча товарища Алексей Улюкаев (тоже вполне узнаваемый, но совсем-совсем другой, кто же мог думать тогда, что спустя четверть века он будет осужден на восемь лет лишения свободы); тощий как жердь Анатолий Чубайс с бейджем на рубашке – почему-то сразу видно, что он здесь главный; Владимир Машиц, участник всех «писательских» команд и будущий министр по делам СНГ; крайний справа – человек, похожий на амбициозного старшеклассника, Сергей Глазьев. Тот самый. Он ведь тоже «разваливал» страну вместе с другими либералами и лишь в 1993-м занял сторону противников Гайдара.

Не только они были там. Кто-то не попал на фото. Иные просто не смогли приехать. Но под Альпбахской декларацией, в которой утверждалось, что радикальные либеральные экономические реформы надо проводить в границах России и дальше ждать нет смысла, стоит, например, подпись будущего жесточайшего оппонента реформаторов-камикадзе академика Дмитрия Львова. Декларацию, как утверждает отсутствующий на фотографии Сергей Васильев, писал Улюкаев – «самое бойкое наше перо».

«Володя Машиц приехал с некоторым опозданием, – вспоминал Сергей Васильев, – и поведал нам о планах Явлинского по созданию экономического союза. Понимая, что республики стали суверенными, Явлинский провозгласил тезис: „политический суверенитет – экономический союз“. Реакция в Альпбахе была у всех совершенно одинаковой – мы представили весь ужас проведения радикальной экономической реформы, каждый шаг которой придется согласовывать с суверенными республиками. Решено было выступить с заявлением по этому поводу… Подписали его не все, только семь человек: Авен, Васильев, Глазьев, Улюкаев, Чубайс, Шохин, академик Дмитрий Львов».

В Альпбахской декларации говорилось о том, что сложный процесс демократических согласований между политически суверенными субъектами возникающей конфедерации окажется практически неосуществимым. Невозможно, например, проводить единую кредитно-финансовую политику, потому что каждый участник согласований «заинтересован в увеличении денежной массы, эмиссии, лимитов кредитования». Выход видится в создании Межреспубликанского экономического комитета (он в эти дни, собственно, и был официально учрежден). Однако, «на наш взгляд, есть две альтернативы, – писали авторы декларации, – либо его деятельность будет парализована разногласиями участников, наращиванием эмиссии, налоговой и финансовой конкуренцией, невыполнением принятых обязательств, либо Россия будет доминировать в Экономическом союзе».

Для движения нужен локомотив. А «сползание к экономической катастрофе в предшествующий период во многом определялось наличием двух противоборствующих центров принятия экономических решений: союзного и российского. Реставрация двоецентрия… была бы губительной».

Решения – единые для всех – можно принять, могут быть предприняты и попытки контроля за их исполнением, но эта модель в текущих обстоятельствах нереализуема. У надреспубликанских властей недостаточно аргументов и полномочий, чтобы республики проводили единую экономическую политику: «Надреспубликанский центр обречен быть слабым. Следовательно, его не должно быть вовсе. Это не идеологический, а сугубо прагматический вывод».

Значит, 15 центров принятия финансово-экономических решений. Включая российский. Каким он будет, зависит от выбранной политики. Что при конфедеративном, что при российском варианте можно продолжать цепляться за фиксированные цены и субсидирование неэффективных производств, как это делалось все последние годы. Это путь, ведущий к неизбежной катастрофе (вспомним записку первого вице-премьера СССР Владимира Щербакова). У российского руководства пока еще есть существенный кредит доверия. И им «надо воспользоваться твердо и ответственно».

Первое – отказ от фиксирования и регулирования цен. Второе – политика «нулевого дефицита» государственного бюджета, «режим жесткой экономии, противодействия любым выбивающим деньги лобби, включая военно-промышленное и сельскохозяйственное. Только на этой основе возможен выход к твердому, а затем и конвертируемому рублю. Если это не сделает в ближайшие месяцы демократическое руководство, то сделает грядущая хунта». (Вот с этим отсутствующий Гайдар не согласился бы – он не переоценивал интеллектуальные способности и волю к экономическим реформам советских военных, как и не верил в российского Пиночета, о чем мы уже писали.) Третье – «немедленно начать переговоры о разделе и переструктурировании внешнего долга бывшего Союза ССР». Вот – авторы декларации уже называют его бывшим, без иллюзий. И говорят о том, что впоследствии и произошло, – на определенных условиях основные обязательства перед внешним миром Россия могла бы взять на себя. Условия позднее были определены – и очень важные: вывод ядерного оружия из Украины и Белоруссии, переход всего зарубежного имущества СССР России и место в Совбезе ООН.

Важная тема, обсужденная заранее, – возможность свободного передвижения людей через границы республик. Никто тогда об этом не думал, а проблема назревала: «Прежде всего, это судьба десятков миллионов людей, живущих за пределами своих национальных государств. Необходимо обеспечить добровольную и планомерную (с привлечением западной помощи) их репатриацию и безусловную защиту жизненных интересов. В лимите миграции мы предлагаем руководствоваться испытанным в демократических обществах принципом права людей на свободный выезд из страны и право государства на регулирование въезда в него». Две предсказанные проблемы в одном флаконе: русские за рубежом и мигранты в России.

Эти же идеи, как свидетельствует Сергей Васильев, Гайдар изложил в специальной записке на имя Бориса Ельцина. Он перевернул конструкцию Григория Явлинского: вместо «экономический союз – политический суверенитет» – «политический союз – экономический суверенитет». Эта модель мало что меняла в перспективах СССР, его бы все равно не стало в прежнем виде – большого единого государства-империи. А вот перспективы конфедерации, ее состава, степень политической близости – все это рисовалось еще в совсем не ясном свете.

В конце сентября Ельцин дал поручение группе Гайдара готовить план российских реформ без оглядки на другие республики и упоминавшийся в Альпбахской декларации «надреспубликанский» орган. Это важный момент в истории реформ. Мотивация Гайдара была простая – он спасает страну. Бескомпромиссная вера в себя и в свою миссию. Мария Аркадьевна Стругацкая, жена Гайдара, говорила, что еще при Горбачеве ее муж пропадал на правительственных рабочих дачах неделями («Я вышла замуж за Петю», сына Егора от первого брака, – шутила она): Егор надеялся на то, что страну спасет Горбачев. «Спасать страну можно с тем, кто у власти, – объясняла безжалостную логику своего мужа Мария Аркадьевна, – а Егору было понятно, что у власти – Ельцин».

Если угодно, впоследствии Ельцин использовал Гайдара. Но и Гайдар использовал Ельцина.

Хотя по-прежнему еще ничего не было ясно. У Бориса Николаевича были свои планы на близких ему по внутреннему «партийно-директорскому» устройству Юрия Скокова и Олега Лобова. Горбачев надеялся на Явлинского. Возможно, думал о Явлинском и Ельцин, но как можно было привлекать к работе над российскими реформами экономиста и чиновника, который занимался формированием как раз того самого «надреспубликанского» органа и, по сути дела, был фактическим премьером воображаемого нового союза? Впрочем, теоретически его можно было «увести» у Горбачева.

В сентябре никто ничего не обещал Гайдару. Высоко котировались ставки его коллеги Александра Шохина. Во всяком случае, даже тогда, когда несколько позже сформировалась модель реформаторского кабинета министров – Ельцин, используя свою харизму, берет на себя роль главы правительства, Бурбулис как главный распорядитель и администратор – первый вице-премьер, плюс два равных вице-премьера, Гайдар по экономике и финансам, Шохин по социальной сфере, – трудно было сказать, кто главнее. Но лидер у реформ всегда один. И имя у реформ в итоге одно – гайдаровские.

В то же самое время группа министра экономики РСФСР Евгения Сабурова продолжала свою работу над еще одной экономической программой. Вскоре, когда Россия уже пойдет по пути реализации реформ без Союза, будет считаться, что Сабуров – еще один кандидат на пост премьер-министра, хотя Ельцин едва ли рассматривал всерьез его кандидатуру. Осенью 1991-го планировалось скрещивание программных документов – Евгения Сабурова (от имени «Гражданского союза», объединившего лоббистов-производственников – о них и их роли еще пойдет речь) и Юрия Яременко (от имени Института народно-хозяйственного прогнозирования). Акцент в программе делался на отраслях-локомотивах, что в условиях развала хозяйства, конечно, было технократической утопией. Вряд ли Ельцину все это было интересно.

В обстоятельствах развала разговор об осмысленной «промышленной» политике в принципе был невозможен. Кроме того, страна прочно, как наркоман, села на иглу иностранных кредитов, которые лягут долговым бременем на Россию. «В 1990–1991 годах потребительский рынок пытались сбалансировать за счет многомиллиардных иностранных кредитов, дававшихся западными правительствами под политические реформы Горбачева, – вспоминал Андрей Нечаев. – После августовского путча 1991 года, когда власть фактически развалилась, иссяк и кредитный источник, оставив стране внешний долг более 120 миллиардов долларов (Гайдар в «Днях поражений и побед» оценивал задолженность Союза в свободно конвертируемой валюте к моменту формирования правительства реформ в 83 миллиарда рублей, притом что «платежи страны в конвертируемой валюте только на 1992 год оценивались в 29,4 миллиарда долларов, что было за пределами ее возможностей». – А. К.). А ведь именно на поставках зерна и продовольствия в счет кредитов в последние три года существования СССР базировалось практически все снабжение городского населения многими продуктами питания и другими потребительскими товарами. Сохранилась лишь гуманитарная помощь. Люди старшего поколения наверняка помнят посылки с гуманитарной помощью. Достаточно сказать, что даже армия частично снабжалась продовольствием за счет гуманитарной помощи, включая консервы из запасов бундесвера. Трагедия, внешне походившая на фарс».

Словом, работа группы Сабурова, человека весьма привлекательного и артистичного, который быстро передвигался по казенным коридорам правительственных дач, роняя пепел из трубки, превращалась в нечто абсолютно сюрреалистическое. Егор к нему хорошо относился, тем более что часть его команды – прошлой, настоящей и будущей – работала с Евгением Федоровичем: замами у министра экономики РСФСР были Владимир Лопухин, будущий министр топлива и энергетики в команде Гайдара, и Иван Матеров, оставшийся и в новые времена замминистра экономики. Сабуров настаивал на казавшейся многим логичной схеме реформ – сначала приватизация, потом либерализация цен. Та самая схема, более правильная, для которой время уже было упущено. Что и сам Сабуров, казалось бы, понимал, настаивая на стадиальности процесса реформ. Впоследствии, критикуя реформы Гайдара, он, тем не менее, признавал: «В 1989 году было еще вполне реально говорить о стадийности в процессе либерализации цен, который бы осуществлялся параллельно с процессом приватизации».

В 1989-м, не в 1991-м! Но ведь и приватизация, кроме малой, стояла на месте, чтобы запустить ее мотор, нужен был твердый и бескомпромиссный рыночник и администратор. О Сабурове Гайдар писал одновременно с разочарованием и симпатией: он «еще верит в возможность заключения работающего экономического договора между республиками… и, вместе с тем, явно сам видит, что фундаментальные проблемы, без решения которых никакой союз работать не будет, обходятся во всех проектах документов… Общее ощущение – очень многое знает, чувствует трагизм и критичность ситуации и в то же время не хочет брать на себя ответственность за тяжелые и непопулярные меры».

Не все могли правильно понять диспозицию. Молодой шведский экономист Андерс Ослунд, прекрасно говоривший по-польски и по-русски и романтически настроенный в отношении реформ в бывших коммунистических странах, впоследствии один из основных иностранных консультантов правительства реформ, появлялся в Москве в августе и сентябре, сначала вместе с Джеффри Саксом, затем с Дэвидом Липтоном: «Проведя несколько дней с группой Сабурова, я пал духом и собирался уехать из Москвы. Но в аэропорту встретил своего друга Александра Шохина, с которым безуспешно пытался связаться в течение недели. Шохин сказал мне, что на этой неделе он, Егор Гайдар и некоторые другие встречались с Геннадием Бурбулисом, доверенным лицом Ельцина, с намерением сформировать правительство. Было решено отказаться от идеи проведения реформы на союзном уровне и сделать ставку на Россию». Шохин дал понять Ослунду, что реформа будет по-настоящему либеральной – по польской модели и уже более или менее понятно распределение вице-премьерских ролей между ним и Гайдаром. Ослунд был чрезвычайно вдохновлен рассказом Шохина, но и предупрежден: до того как правительство не начнет работать, иностранцам лучше держаться подальше от группы Гайдара, иначе сам план радикальных преобразований окажется под огнем критики как навязанный Западом (хотя, например, в случае «Согласия на шанс» речь шла о программе, готовившейся совместно с западными учеными – таким образом она вызывала дополнительное доверие у лидеров западных государств). На долгие годы модернизация России станет личной одержимостью Андерса Ослунда, основателя стокгольмского Института транзитных экономик, а затем провал демократизации России – его болью. Андерс настолько близко к сердцу примет российский транзит, что его женой станет Анна Тягуненко, пресс-секретарь Егора Гайдара…

Получается, что мандат, выданный Гайдару на подготовку реформ, уже тогда предполагал формирование правительства. Именно после этого Егор стал вызывать на 15-ю дачу в «Архангельском» основных членов своей команды, потенциальных советников, замминистров, министров. Но и даже в это время, будучи опытным «номенклатурщиком», понимая механику принятия решений, соблюдал правила игры – никому не говорил о планах, пока они не стали реальностью.

В это же время, в сентябре, произошло совершенно неожиданное событие, в котором у Гайдара даже не было времени всерьез поучаствовать. Оно прошло по периферии сознания, хотя речь шла о его Институте. Гавриилу Попову, ставшему в июне 1991 года первым мэром Москвы, понадобилось здание под создававшийся Международный (советско-американский) университет. Политический вес Попова позволял ему претендовать на многое, а действовал он жестко: сотрудников Академии народного хозяйства и Института перестала пускать в их же здание московская милиция. Началась настоящая борьба – с митингами работников, звонками Аганбегяна первым лицам России и Союза, апелляциями к западной прессе. В общем, случился страшный скандал.

Николай Головнин запомнил, как ему пришлось держать стол, ножки которого разъезжались, а на столе, забравшись на него, грузный Абел Аганбегян произносил речь и ее непременно нужно было закончить, не сверзившись с «постамента» на глазах у всех… В итоге захват провалился, поповский университет получил здание бывшей Высшей партшколы на Ленинградском проспекте. Надо отдать должное стойкости Аганбегяна и его сотрудников – в то время власть была распределена по многочисленным центрам, да и вообще Горбачеву, Ельцину и прочим большим боссам было не до академий и новых университетов, так что полагаться можно было исключительно на самих себя.

Сразу несколько источников рассказывают: когда Ельцин уже с назначенным вице-премьером Гайдаром обсуждал кандидатуры членов правительства, на позицию министра внешних экономических связей он продвигал Попова. Спор был не слишком долгим: Егор, естественно, признавал право Бориса Николаевича настаивать на своем, но сказал: «Тогда без меня». Ельцин, столкнувшись со столь принципиальным упорством, отступил, министром стал Петр Авен, который Ельцину не нравился. Когда Гайдар выходил из кабинета президента и премьера России, в приемной сидел… Гавриил Попов. Московский мэр не простил Гайдару как минимум этого эпизода и всегда оставался вместе с Юрием Лужковым его жестким критиком – даже после смерти Егора Тимуровича.

Почему Ельцин выбрал Гайдара? Россия уже не могла себе позволить роскошь изображать картину «Витязь на распутье» – надо было двигаться уже куда-нибудь, но по плану и с пониманием дорожной карты и последствий. Последствия Ельцину не нравились. Бурбулис настаивал на том, что малознакомый Борису Николаевичу Егор Гайдар – не просто хороший советник (эту позицию при президенте России Алексей Головков предлагал ему еще до путча) и составитель планов, но и человек, способный действовать, а не перебрасывать реформы из рук в руки, избегая ответственности. Не только автор, но и исполнитель. Гайдар ответственности не боялся, и вовсе не потому, что был безответственным, – понимая последствия, он считал, что другого выхода, кроме реформ по методу «Большого взрыва», у страны уже нет.

Это нравилось Ельцину, который в какой-то момент, очевидно, понял, что правительство Скокова или Лобова окажется стереотипным изданием кабинетов Рыжкова, Павлова, Силаева. К тому же Егор был его, Бориса Николаевича, полной противоположностью. И это странным образом тоже могло нравиться главе государства.

Бурбулис понимал, что в период полного развала государственных институтов и на республиканском, и на союзном уровне нужно не терять время, а что-то предлагать. Общество находилось в полном раздрае, сосредоточившись на практиках выживания и ожиданиях худшего. Тот, кто мог быть властью и сказать, что он (они) знает(-ют), что делать, имел шанс на понимание. Потому что давал надежду. Кому на сохранение власти, кому – на спасение страны. В том виде, в каком страна в принципе могла существовать.

При всем обилии программ, как подчеркивал Сергей Васильев, «ни одна другая группа экономистов не смогла предложить никакой конструктивной непротиворечивой программы». И эта группа была сыгранной минимум за 10 лет командой. Вот что еще важно – ни в одной другой науке не было сообщества, системно занимавшегося восполнением пробелов в знаниях, изучением реальной, а не воображаемой или описанной в XIX веке экономики и системно строившего программу преобразований. Философы, даже лучшие из них, так и не вышли за пределы марксизма. Юристы не сделали ни одного шага на пути проектирования возможных преобразований. Когда этот сюжет обсуждают с Анатолием Чубайсом, он начинает заметно нервничать и злиться и просит назвать не то что группу, а фигуру из числа интеллектуалов, которые бы понимали, как должны развиваться государство и общество, с какими вызовами они могли бы столкнуться. Аргумент, что во времена СССР этим заняться никому и в голову не приходило, не принимается: «Но мы же это сделали!»

В этом есть своя правда. Не говоря уже о том, что, если бы было серьезное оппонирование на уровне команды Гайдара, можно было избежать каких-то ошибок или ненужных компромиссов. Но оппонирования на том уровне аргументации, с которым работала группа 15-й дачи, не было.

Васильев приводит и еще один, несколько неожиданный, но серьезный аргумент: «Более того, на короткий период команда Гайдара даже получила то превосходство над своими политическими противниками, что никто из них не мог понять язык, на котором была сформулирована предложенная политика, и, соответственно, саму ее суть».

Никита Масленников так рассуждает о причинах выбора Ельциным именно Гайдара: во-первых, ставка только на Россию, а не на Союз отсекала многих претендентов, во-вторых, когда Борис Николаевич понял, до какой степени тяжелое время и непопулярные меры предстоят, он предпочел назначить на ответственные посты тех, кого… не жалко. Не своих. Но и тех, кто сделает дело, а не будет бегать к нему и без конца ныть.

Возможно, эта мотивация и присутствовала. Команда камикадзе для Ельцина была чем-то вроде воздушного шара, с которого, чтобы он летел, время от времени придется сбрасывать какой-то груз. Именно груз, а не балласт. Но что делать – политические компромиссы были неизбежны.

24 сентября Бурбулис полетел к Ельцину в Сочи с разъяснениями, что, собственно, придумала команда Гайдара и почему нужно согласиться с той логикой реформ, которые предлагал Егор и его люди. Считается, что именно тогда он передал Борису Николаевичу документ под названием «Стратегия России в переходный период» («Меморандум Бурбулиса»).

Российскому президенту не очень нравился радикализм предлагаемой дорожной карты, но «Меморандум» среди прочего разъяснял президенту, на что ему имеет смысл потратить свою харизму, – провести реальные реформы в рамках России или дожидаться того, что его авторитет будет распылен сам по себе, а на смену демократическому президенту придут консервативные силы. Обладавшему мощной политической интуицией Ельцину этот способ отношений с действительностью в условиях чрезвычайной ситуации, что, возможно, не слишком хорошо было видно из Сочи, где российский президент взял паузу в действиях, был понятен.

«Меморандум Бурбулиса» не случайно был секретным документом. Несмотря на то что все постояльцы 15-й дачи считали, что августовский путч покончил с СССР, союзного центра – дееспособного и управляющего – больше нет и их позиция была известна, в то время столь открыто в публичном пространстве говорить о самостоятельном движении России в будущее не было принято. Шли попытки спасти конструкцию Союзного договора хотя бы между основной частью республик, и формально Ельцин поддерживал эти шаги. Скорее всего, и неформально. Едва ли в то время он сам для себя решил окончательно, что и как будет делать в ближайшее время – и в политическом, и в экономическом смысле. «Меморандум» заставил Бориса Николаевича сделать то, чего ему, судя по всему, не очень хотелось, – двинуться уже в какую-нибудь сторону. А он все ждал, думал, откладывал момент, когда нужно было на что-то решиться – после августа в Юрмале и сентября в Сочи.

«Стратегия», по сути дела, стала развитием идей Альпбахской декларации. Заостренность аргументации и бескомпромиссность формулировок наотмашь отличали этот документ от любых других. Среди прочего там содержался и политологический анализ, причем очень нестандартный. Республики, писали авторы, больше не воюют с федеральным центром, а используют его по ходу развала СССР. Сам же центр в экономическом смысле перераспределяет между республиками не что иное, как ресурсы России: «Установив контроль над собственностью на своей территории, они стремятся через союзные органы перераспределять в свою пользу собственность и ресурсы России». Единственный возможный путь – свой собственный, с полноценными государственными структурами независимой страны.

В документе, фрагменты которого приводил в своей книге «Крах большевистской империи» Олег Мороз, видна рука Егора: демонстрировались исторические примеры провалов экономической политики популярных лидеров по причине игнорирования ими советов профессионалов-экономистов. И примеры успеха, обусловленного союзом харизматиков и специалистов. Ельцина должен был бы в этом смысле увлечь образец поведения Маргарет Тэтчер. Нередко, продолжает одну из своих любимых мыслей Гайдар, экономические провалы приводят к власти жестких правителей-автократов, которые проводят реформы с помощью аппарата принуждения. Ну, еще бывают оккупационные войска… Значит, популярному лидеру стоит начать экономические и политические преобразования. Здесь и сейчас: «Для харизматического лидера лучше быть непопулярным в начале трудного пути реформ… Время, отведенное для энергичных и профессионально подготовленных действий, сжимается, подобно „шагреневой коже“».

Еще одно из принципиальных положений, в котором узнается Гайдар: Россия, идущая самостоятельным путем радикальных реформ, тем самым «займет место неформального лидера». Что потом и подтвердилось. Предполагалось и доминирование России в будущем Союзе при отсутствии деклараций на этот счет – ну, это уж политтехнологии. Если называть вещи своими именами, это был даже не план перехода власти от союзного центра к российскому руководству, а констатация того, что такой переход уже происходит. Но его, хотя бы для того, чтобы не допустить обрушения экономики России, надо взять под контроль и максимально приблизить момент начала преобразований. Не этого ли открыто или тайно желал сам Ельцин?

Речи о том, что Гайдар будет назначен на ответственный пост в исполнительной власти, судя по всему, не было. Однако трудно было представить, кто еще будет реализовывать прописанные в дорожной карте реформ меры. Не Юрий Скоков же. Консерваторы на такие меры не пойдут.

Как минимум, стало очевидно, что Ельцин должен встретиться с Гайдаром.

«Я считаю, что окончательно для Ельцина стимулом, мотивом для принятия решения явилась личная встреча с Гайдаром», – говорил Геннадий Бурбулис в беседе с Альфредом Кохом и Петром Авеном для книги «Революция Гайдара».

Егор, ощущая, что в содержательном смысле базовые сюжеты программы реформ практически готовы, а решения по ней и по его команде еще нет и неизвестно, сколько времени еще не будет, решил взять паузу и вынырнуть из «Архангельского» – согласился прочитать несколько лекций в Голландии. И ведь в самом деле было ощущение короткой паузы, смены картинки, даже в некотором смысле отдыха перед огромной тяжелой эпохой, когда этого самого отдыха не будет вообще, даже жизни в нормальном смысле слова – только работа.

Наверное, Гайдар уже свыкся с мыслью, что это неизбежно. Сам он вспоминал то время так: «Было желание набрать воздуха, как перед дальним заплывом, оглядеться вокруг, собраться с мыслями. Поколебавшись, решил выполнить старое обещание: слетать ненадолго в Роттердам, прочесть несколько лекций по проблемам постсоциалистической экономики в Университете Эразма Роттердамского. На третий день – звонок из Москвы. Надо вылетать обратно – вызывает Ельцин».

Звонил Алексей Головков. В «Днях поражений и побед» Гайдар пишет, что это был конец октября. Но Ельцин вернулся из Сочи 10 октября. По воспоминаниям Марии Аркадьевны Стругацкой, именно в это время Гайдара вызвали в Москву. Срочно стали искать рейс, естественно за свой счет. Вернулись, Егор отвез жену на квартиру ее родителей. Горький и печальный, но точный индикатор времени – в это время умирал Аркадий Стругацкий. Скончался он 12 октября.

Ельцина, по его собственным воспоминаниям, в Гайдаре поразила уверенность. Но это была уверенность, с которой, наверное, Борис Николаевич еще не сталкивался, несмотря на свой колоссальный управленческий опыт. Это был человек из совершенно незнакомой для президента гиперинтеллигентской среды, но при этом не похожий на нерешительного мямлю. Совершенно наоборот. Не было в нем и чванства и нахрапистости. Зато была абсолютная, спокойная уверенность в том, что надо делать так, а не иначе.

В «Записках президента» Бориса Ельцина об этом сказано так: «Это просто очень независимый человек с огромным внутренним, непоказным чувством собственного достоинства. То есть интеллигент, который, в отличие от административного дурака, не будет прятать своих сомнений, своих размышлений, своей слабости, но будет при этом идти до конца в отстаивании принципов – потому что это не „партия сказала „надо“ – комсомол ответил „есть“, это его собственные принципы, его мысли, выношенные и выстраданные».

Гайдар был с Ельциным откровенен: по всей видимости, сказал он ему, президенту придется самому отправить в отставку первое правительство, которое начнет реформы.

Такая холодная функциональность в сочетании с пониманием политических последствий того, что предстоит сделать, тоже понравилась Ельцину. Этого он не мог увидеть ни в старом партийном товарище Юрии Скокове, ни в амбициозном Григории Явлинском, к тому же все еще верившем в силу межреспубликанского договора.

Впечатление Ельцина не совпало с тем, как воспринимали Гайдара потом. Он отметил умение Егора говорить просто. Ельцин понимал, о чем говорит Егор: «Он не упрощал свою концепцию, а говорил просто о сложном. Все экономисты к этому стремятся, но у Гайдара получалось наиболее убедительно. Он умеет заразить своими мыслями, и собеседник ясно начинает видеть тот путь, который предстоит пройти». Как нужно было потом говорить Егору об экономике – еще проще? Проще – это значит что-то обещать. Но это уже не об экономике, тем более в ситуации кризиса.

Ну и, конечно, Ельцин внутренне для себя решил, что пойдет на радикальные реформы. С надеждой на то, что их результаты скажутся на экономике максимально быстро, хотя этого как раз Гайдар не обещал.

Сам же Борис Николаевич искал подтверждения возможного успеха в зарубежных образцах – на заседании Госсовета РСФСР 25 октября 1991-го он ссылался на разговор с первым демократическим президентом Болгарии Желю Желевым и опыт болгарской либерализации: в целом он отводил год на достижение результата. «Это у Польши получилось, у других», – уговаривал сам себя Ельцин. К осени 1992-го, говорил он, «мы все-таки должны добиться стабилизации экономики».

На этом же заседании называется уже и дата либерализации – 1 января, потом превратившаяся во 2 января. В своей лекции в редакции polit.ru за три недели до кончины Егор вспоминал этот день, 25 октября 1991-го: «Я помню заседание Государственного совета, где было все руководство России, когда Ельцин собрал руководство, включая Хасбулатова и Руцкого, и рассказал, что он собирается делать (либерализовать цены. – А. К.). Он спросил: „Есть ли кто-нибудь, кто с этим не согласен?“ Ни одной руки не поднялось, было только гробовое молчание. Нужно понимать, что при этом часть из них считала Ельцина политическим самоубийцей. Слава Богу, он сделал то, что надо было сделать».

…Егору разговор с Борисом Николаевичем понравился: «Ельцин прилично для политика ориентируется в экономике, в целом отдает себе отчет в том, что происходит в стране. Понимает огромный риск, связанный с началом реформ, понимает и то, до какой степени самоубийственны пассивность и выжидание… Характерная черта Бориса Ельцина – уважение, которое он питает к людям независимым, и презрение к рабскому поведению».

А Гайдар был человеком более чем независимым, как писал Ельцин, «другой породы». Хотя на самом деле, по замечанию Бурбулиса, «из одной вулканической породы» с Борисом Николаевичем, человеком тоже в высокой степени независимым для системы, которая его сформировала, – отсюда возникло „покровительственное доверие“».

«И все-таки внятно объяснить свой выбор все равно непросто, – писал Ельцин в «Записках президента». – Самое главное – и теперь я в нем не раскаиваюсь. И еще знаете, что любопытно, – на меня не могла не подействовать магия имени. Аркадий Гайдар – с этим именем выросли целые поколения советских детей. И я в том числе. И мои дочери.

Егор Гайдар – внук писателя… И я поверил еще и в природный, наследственный талант Егора Тимуровича».

Гайдар входил и потом будет входить в кабинет Ельцина с широкой, чуть застенчивой улыбкой. Даже в день отставки. С той самой улыбкой, которую когда-то, много лет назад, запомнил в Дунино Отто Лацис. Широколицый улыбчивый мальчик.

«Малахитовая шкатулка», Бажов, Гайдар. Для любого советского человека, каковым был, безусловно, и Ельцин, это звучало волшебной музыкой. Хотя и не предвещало появление оленя, из-под копыт которого будут сыпаться драгоценные камни.

Гайдар продолжил работу в «Архангельском», еще более четко понимая, что он один из ключевых претендентов на главные роли в правительстве реформ. Потому что реформы будут, и такие, какие предложит он. Это ощущение окрепло после того, как Ельцин попросил «дачную» команду готовить тезисы к реформаторскому выступлению на Съезде народных депутатов РСФСР, которое должно было состояться 28 октября.

17 октября прошла встреча Александра Шохина и Егора Гайдара с некоторыми депутатами Верховного Совета РСФСР. Не в первый раз Александр Николаевич и Егор Тимурович выступали вдвоем, причем Шохин – по-прежнему в статусе министра труда РСФСР. Едва ли их дуэт воспринимался как нечто официальное и чрезвычайно перспективное, хотя кто-то и мог догадываться, что это тандем будущих ключевых вице-премьеров правительства реформ. Кризис правительства вызван тем, что оно не может справиться с кризисом экономики, сказал в ходе этой встречи Шохин, назвав существующий кабинет министров переходным. Правительство должно начать быстрые реформы и, «жертвуя собой», создать предпосылки для будущего подъема экономики. Ликвидация бюджетного дефицита, налоговая реформа и либерализация цен – вот ключевые меры, во всяком случае так услышали Гайдара депутаты. Человек, писавший отчет с мероприятия, сделал вывод, что Россию ждет свой «план Бальцеровича», «шоковая терапия». При этом «Шохин очень осторожно дал понять, что готов не только войти в состав этого правительства, но и взять на себя его формирование». Гайдар, судя по всему, обошел этот вопрос стороной.

Следы этой встречи сохранились в «Независимой газете» за 19 октября: «„Экономист, который возьмется проводить реформу в условиях предлагаемой парламентом индексации, станет посмешищем в профессиональном сообществе“, – сказал в четверг депутатам экономист Егор Гайдар. Он и министр труда России Александр Шохин встретились с российскими парламентариями вечером накануне рассмотрения ВС РСФСР законов об индексации и налогах. <…>

Реформа, по мнению Шохина и Гайдара, должна включать в себя создание условий для „нормальной (некоррумпированной) приватизации“ (т. е. отказ от политики лицензирования и внеконкурсной приватизации), установление „нормальной налоговой системы“, либерализацию цен. При этих условиях может быть ликвидирован дефицит республиканского бюджета и установлен контроль над эмиссией, что позволит ввести российскую валюту, которая „изначально должна быть стабильной и конвертируемой“. Только в этом случае, настаивают Шохин и Гайдар, можно говорить о стабилизации экономики России».

Один из ключевых концептуальных документов 15-й дачи назвался «Ближайшие экономические перспективы России». Эти самые перспективы определялись, по оценке «дачной» команды, тремя кризисами: инфляционным (одновременное ускорение инфляции, сочетающееся с товарным дефицитом), платежным (падение импорта ввиду снизившейся кредитоспособности страны и истощения золотовалютных резервов), системным (разрушение политико-управленческих механизмов). Как впоследствии писали заместители Егора Тимуровича в его Институте Алексей Улюкаев и Сергей Синельников, «не повторение стандартных стабилизационных программ, а эти российские политико-экономические реалии заставили группу Гайдара определить финансово-денежную сферу как первичное звено стабилизационных и реформаторских усилий».

20 октября в «Архангельском» прошло большое совещание, материалы к которому сводил в основном Сергей Васильев. По его воспоминаниям, по сути дела работу принимал «политический блок» ельцинского окружения – помимо Бурбулиса был еще и Михаил Полторанин, министр печати и информации, претендовавший на большее в системе власти, а именно на место вице-премьера-координатора, дублера или заменителя Бурбулиса, которого он недолюбливал, а также Сергей Шахрай, член Госсовета РСФСР, один из будущих авторов Конституции РФ 1993 года. Документ назвался «Система мер по подготовке стабилизации экономики России». В нем содержались все выстраданные командой идеи: и о подготовке «консолидированного бюджета РСФСР, включающего в себя часть расходов союзного», которые России придется взять на себя, и об интеграции союзного и российского Минфинов, и о налоговой реформе, предполагающей замену налога с оборота и налога с продаж налогом на добавленную стоимость, и о подготовке к размораживанию розничных цен с целевой социальной поддержкой наиболее нуждающихся, и о введении российской республиканской валюты, и о приватизации (причем о ваучерах речи не шло).

После окончания этого этапа работ Гайдар дал интервью въедливому экономическому журналисту «Комсомольской правды» Александру Беккеру, сверлившему интервьюируемого взглядом сквозь сильные очки; впоследствии он стал звездой газет «Сегодня» и «Ведомости».

Текст был опубликован за два дня до того, как Ельцин объявил о начале реформ 28 октября 1991 года на V съезде народных депутатов РСФСР перед аудиторией из 881 депутата и через день после того, как на заседании Государственного совета при президенте РСФСР (скорее консультативного органа) Борис Николаевич сообщил, что он точно решается на радикальные реформы по польскому образцу, рассчитывая на то, что стабилизация наступит через год.

Журналистский инстинкт Беккера не подвел – он приехал в «Архангельское» в нужное время, понимая, кто скоро станет главным. Гайдар четко соблюдал штабную культуру, настойчиво подчеркивал свою функцию внештатного консультанта и говорил, что даже на роль экономического советника не претендует: «Я очень надеюсь, что смогу сделать что-то полезное для реформ и стабилизации экономики на той территории, которая некогда называлась СССР. И готов, не рассчитывая на лавры, оказывать профессиональную помощь всем ответственным политикам». Притом что ему самому собственная программа действий представлялась безальтернативной, а по поводу существования – реального, а не формального – Советского Союза и экономического договора между республиками не было иллюзий.

Немного кокетничая, Егор начал разговор с Александром, который был старше его на пять лет, с фразы: «Что в Москве творится? Две недели не читал газет». А зачем ему было читать газеты, если он сам был будущий творец новостей и главной из них – о начале реформ: команда Гайдара писала существенную часть доклада Ельцина. Не говоря уже о том, что в Москве Гайдар все-таки побывал – как минимум на встрече с депутатами.

Ключевая мысль: ресурс доверия президенту России столь велик, что реформы нужно начинать здесь и сейчас – это было еще и своего рода письмо президенту через газету: «У Ельцина больше шансов преодолеть сопротивление сейчас, чем останется через полгода. И у него больше шансов, чем у любого политика в обозримой перспективе».

Гайдар утверждал, что роль России – в том числе как образца и флагмана экономических реформ – ключевая: «Прорвемся мы – спасутся и другие, сорвемся – потащим остальных (курсив мой. – А. К.). И значит, первейшее теперь – экономический курс самой России». По поводу экономического договора высказывался жестко, точнее, прагматично оценивал ситуацию: «…после развала политического центра невозможно в принципе реанимировать сильный экономический центр, способный проводить жесткие реформы». И в этом – его ключевые разногласия с Явлинским: что-либо «союзное» просто физически невозможно администрировать, у Межреспубликанского экономического комитета нет ни одного финансового инструмента. «Где центр? Центр, у которого нет бюджета».

Что делать? «Цены не удержать. Придется их размораживать, хотя высокая открытая инфляция неизбежна». Налоговая база разваливается, «нужно реконструировать налоговую систему, не ожидая согласований с другими республиками». «И пора кончать с идеологическими дебатами вокруг приватизации». Собственная валюта, поскольку уже прибалтийские страны вводили свою, и Украина разместила заказ на печать гривны в Канаде. Все это – еще раз – в рамках автономной политики России. Ключ к стабилизации политики сообщества лежит в России. Долги Союза России придется взять на себя – и это исключительно реалистический подход: «Те же западные эксперты, с которыми я имел дело, говорят: все это хорошо насчет солидарной ответственности (республик Союза. – А. К.), но вы же понимаете, ребята, с кого на самом деле спросят кредиторы».

Это интервью вышло в самой популярной газете той территории, которая называлась Советским Союзом, – в 1991-м тираж «Комсомолки» был более 10 миллионов, за год до этого – 22 миллиона экземпляров. Едва ли это помогло пропаганде российского подхода к реформам. А вот элиты поняли, чего примерно им ждать от Ельцина.

Выступление Ельцина на Съезде стало точкой отсечения. Россия идет по пути радикальных реформ, идет одна, хотя 18 октября восемь республик, включая РСФСР, но исключая Украину, подписали договор об Экономическом сообществе, и в тот же день российский президент заявил на Съезде судей: «Россия никогда не выступит инициатором развала Союза» (притом, что инициативы никакой для этого и не нужно было, только констатация). Борис Николаевич лично берет на себя полномочия премьер-министра.

До назначения правительства оставалась практически неделя, ключевая интрига – кто станет премьером. Разговоры о Евгении Сабурове, Юрии Рыжове, даже Руслане Хасбулатове – все это осталось в прошлом. Юрий Скоков, близкий по духу Ельцину классический красный директор, и тот, судя по всему, уже не рассматривался на позицию первого лица в кабинете министров.

На 15-й даче делили министерские портфели и обсуждали соответствующую реформам структуру кабинета камикадзе, которому, по представлениям «дачников», предстояло проработать два-три месяца и за это время запустить механизм рыночной экономики. Своя борьба была у тех, кто собирался выполнять посреднические функции между «буржуазными специалистами» и собственно политической властью. По воспоминаниям Андрея Нечаева, Полтораниным предлагалась конструкция: Бурбулис – первый вице-премьер, Полторанин – вице-премьер-координатор, а под ними – малозначащие спецы-советники, «много-много квадратиков». Этот вариант молодых реформаторов, разумеется, не устроил – тогда, по определению Нечаева, произошла первая «отставка» еще не назначенного правительства. За власть молодые экономисты не цеплялись, в любой момент могли встать со своих стульев на 15-й даче и уйти, но кто бы тогда стал проводить реформы и наполнять смыслом существование политического ближнего круга Ельцина.

Однако еще до этого эпизода Полторанин, недолюбливавший Геннадия Бурбулиса (что естественно в ситуации борьбы за близость к «телу» президента), полагая, что в команде 15-й дачи самая сильная фигура – это единственный действующий министр РСФСР (труда) Александр Шохин, прощупывал его на предмет строительства еще одной политической комбинации. В этой конструкции фамилия премьера не имела значения (вероятно, Полторанин думал о том, что это может быть любой из соратников Ельцина вроде Скокова или Лобова с декоративными функциями), министр печати становился бы куратором политического блока, а Шохин – экономического. Александр Николаевич идею отклонил: «Я сразу решил, что это предложение было в определенном смысле провокационным: дискредитировать меня перед командой 15-й дачи и попытаться изолировать Геннадия».

Впрочем, схема премьер – крыша (или фасад), правительство с двумя блоками – все равно была реализована. Только после 20-х чисел октября возникла модель, при которой наделенный особыми полномочиями по проведению реформы президент становится еще и главой правительства – то есть скорее политической крышей, чем бессмысленной декорацией, каковой мог стать любой из ельцинских назначенцев из старых партийных товарищей.

Кто только не прошел через 15-ю дачу – мимоходом или оставшись на пару дней или на весь срок подготовки документов «рабочей группы Госсовета». Егор вызывал одного за другим членов команды, дальних и ближних, в «Архангельское» – «Срочно приезжай!» – в зависимости от того, какую тему кто может прикрыть. Это выглядело странным: громоздкая деревянная дача постройки 1930-х годов, выкрашенная в зеленый цвет, не слишком подходила для нормального комфортного времяпрепровождения. Впрочем, дом с башенкой мог вместить целую коммуну. Всего 12 километров от Москвы, вокруг – дачи членов российского правительства. Потом и Гайдару, и Чубайсу, и многим представителям команды предстояло жить в этом поселке, только в стандартных домах из светло-розового кирпича. Поселится здесь спустя несколько лет и директор ФСБ Владимир Путин.

Сентябрь был холодноватый, хотя и выдавались шикарные солнечные и неутомительно теплые дни. Река Десна, плотина, лес, идиллические дорожки. Замечали ли все это будущие реформаторы? По дорожкам прогуливались Гайдар и Чубайс, но говорили по делу. Гайдар вспоминал в разговоре со мной: «Первая идея, которая пришла мне в голову – исходя из традиционно важной для России роли Госплана, – назначить Чубайса министром экономики. Но у меня было ощущение, что эта роль для Толи слишком… легкая, все-таки речь шла скорее о демонтаже старой системы управления. А перед нами стояла задача, которая, уже по имевшемуся опыту восточноевропейских стран, была в принципе неразрешимой, – приватизация. С этой задачей мог справиться только Чубайс». тридцатишестилетнему Анатолию Борисовичу эта идея не понравилась: «Ты понимаешь, что меня будет ненавидеть вся страна?» А ведь первоначально предполагалось, что приватизацией займется бородатый «отмороженный» питерский демократ – депутат Петр Филиппов. Но Петру Сергеевичу предложили Антимонопольный комитет – тоже работа для человека таранного типа. Однако потом сочли, что он будет слишком раздражать парламент и отношения с депутатами сразу же перейдут в конфликтное русло. Назначение не состоялось, компромиссы начались еще до того, как было назначено правительство.

Вообще это был странный процесс. «Группа экспертов Госсовета» претендовала на высокие посты и даже занималась главным – «рассадкой» по новым министерствам и ведомствам, с ней заигрывали и пытались выстраивать хорошие отношения представители политической команды Ельцина, не очень понимая, какое решение в итоге примет Борис Николаевич. И в то же время у этой группы были существенные политические ограничения – они могли предлагать что-то и кого-то, претендовать на контрольный пакет при разделе принципиально важных министерских постов, но кабинет все равно планировался как де-факто коалиционный. Только это были не коалиции политических партий, а коалиции номенклатурных кланов, существовавших в ельцинском окружении. Правительство, назначенное в ноябре 1991-го, не было гайдаровским, хотя, конечно, ключевые позиции контролировались реформаторами. Штаб реформ – это не просто министерские посты, а нечто более широкое. Словом, «команда» не совпадала с правительством.

Экономисты были готовы выполнить роль наемных технократов, но то, что они делали, имело политический характер. И не случайно Владимир Мау, не попавший – больше по своей воле, в том числе потому, что не очень верил в возможность либерализации цен, в команду 15-й дачи и находившийся на стажировке в Лондоне, предсказывал в своем очередном обзоре Института экономической политики, оценивая ситуацию в конце 1991 года: «…в условиях рыночных реформ демократически избранный и зависящий от настроений избирателей Верховный Совет становится носителем популистской идеологии, что и показали дебаты в российском парламенте в ноябре – декабре. Неизбежен острый конфликт между парламентом и правительством радикальных реформ, который будет развиваться по наиболее болезненному сценарию „кто кого“. Компромиссы здесь вряд ли будут возможны, и конфликт разрешится падением одной из сторон или обоих (последнее – в случае социального взрыва или военного переворота)».

В Лондоне, кстати говоря, уже от имени назначенного правительства Владимир Мау пытался налаживать по просьбе Гайдара отношения с британским кабинетом министров, причем не имея какого-либо официального статуса. Встречался с пресс-секретарем премьера на Даунинг-стрит. И тогда же узнал новое богатое слово – «пиар»…

Яков Уринсон играл огромную роль в команде: работая в Главном вычислительном центре Госплана, а затем, с декабря 1991-го, будучи главой Центра экономической конъюнктуры при правительстве, обсчитывал со своими людьми, включая блестящего макроэкономиста Евгения Гавриленкова, все возможные последствия реформаторских шагов. Впрочем, делал он это еще и в «догайдаровское» время – расчеты производились для всех правительств и почти всех программ, от Рыжкова до Щербакова. «Уже тогда лично у меня было понимание, что расчеты эти нужны или для того, чтобы напугать начальство (показать, что по-другому жить нельзя), либо для того, чтобы самим понять, в какой последовательности и как надо действовать», – вспоминал Яков Моисеевич. В 1991-м уже никого пугать не надо было – все и так были до смерти напуганы. А вот вырабатывать порядок действий было необходимо: «В основном моя задача заключалась в том, чтобы спрогнозировать, что будет, как теперь говорят, в условиях шоковой терапии, т. е. при одновременном отпуске цен. Этого, как известно, в реальности не произошло по разным причинам – политическим и экономическим».

Как происходил поиск разных конфигураций? Вот один из примеров – Петр Авен рассказывал в интервью Владимиру Федорину: «Насколько я понимаю, была только одна дилемма: там были комитет по иностранным инвестициям и Министерство по внешнеэкономическим связям. И они тасовали эти позиции между мной и Леней Григорьевым. Конфигурации были такие: либо я министр, а Леня – председатель комитета по иностранным инвестициям, либо наоборот. Вот такие две темы со мной проговаривали в тот момент. Я несколько дней посидел на этой даче, в чем-то поучаствовал и потом уехал в Питер». Что характерно, потом Авен и был назначен 11 ноября председателем Комитета по внешним экономическим связям – первым замминистра иностранных дел, а Григорьев стал главой Комитета по иностранным инвестициям в ранге замминистра экономики. Были и такие комбинации.

Но всему этому предшествовало состояние тягостной неопределенности. О чем тоже говорил Авен: «Мы договорились так: если будут формировать правительство, пока я в России, то я не поеду в Австрию. Из Питера в самом конце октября или самом начале ноября я позвонил на 15-ю дачу, чтобы узнать, ехать мне или оставаться. К телефону подошел [заместитель Гайдара по Институту экономической политики Владимир] Машиц и сказал мне, что правительства никакого не будет, Ельцин не назначает, и все. Я вернулся в Москву и тут же улетел в Вену».

Ожидание в принципе затянулось – сколько можно было торчать на природе, притом что основные идеи уже были изложены на бумаге, а экономика все больше напоминала редеющий подмосковный лес. Михаил Дмитриев, член команды из питерских депутатов РСФСР, бывший участник клуба «Синтез» и большинства реформаторских семинаров, один из тех, кто в апреле 1991-го побывал с небольшой командой экономистов и социологов в Чили для изучения опыта реформ, признавал, что у него не выдержали нервы: «В один из октябрьских вечеров я расслабился и дал чересчур откровенное интервью „Независимой газете“. Наговорил много такого, о чем не говорили вслух. В частности, я усомнился в том, что реформы вообще начнутся, потому что Ельцин популист, неспособный принять решение о начале радикальных преобразований. Понятно, что интервью прочли и Ельцин, и Бурбулис, и этот газетный материал надолго закрыл мне возможность работы в структурах исполнительной власти. Тем не менее они узнали кое-что о реальных оценках и настроениях в нашей среде. Возможно, для них это было дополнительное свидетельство того, что дальше тянуть просто нельзя».

Интервью вышло в период первой фазы томительного ожидания: как раз в те дни, когда Борис Николаевич все-таки решил встретиться с Гайдаром. Текст назывался так: «„Мироощущение Ельцина просто не позволит ему осуществить реформу“, – считает Михаил Дмитриев, председатель подкомитета по социально-экономической политике Комитета по вопросам межреспубликанских отношений, региональной политики и сотрудничества ВС РСФСР».

«– Вы считаете, что тот Совмин России, который существует, не способен внести радикальный перелом в создавшееся положение?

– В общем, да. За исключением буквально трех-четырех фигур… Сабуров, Шохин… Федоров. Во внеэкономических министерствах есть еще один-два министра, которые хорошо ориентируются и представляют существо проблем. А в принципе это Совет министров, состоящий из людей традиционно мыслящих. <…> Это попытки бороться с кризисом путем поддержания на плаву старой разваливающейся на наших глазах системы, попытки, которые сводятся к административному контролю над хозяйственными процессами – материальными потоками, ценами и другими важными параметрами экономики. <…>

– Вы считаете, что Ельцин не способен воспринять новые идеи? Или у него есть программа, которая противоречит им? Или у него нет программы?

– Экономической программы у Ельцина нет и быть не может. По натуре своей это популист и, кроме того, человек, ведущий себя не вполне рационально, не вполне рационально воспринимающий окружающий мир и в принципе неспособный руководствоваться программами или какими-то строгими последовательными наборами действий… <…> Само существо антикризисной стабилизационной программы, которая сейчас единственная и может привести к каким-то серьезным результатам, противоречит установкам Ельцина, его социальной базе – широким слоям населения. Они воспринимают его как харизматического лидера, абстрактного защитника своих интересов. И любые действия, которые будут восприняты широкими слоями общественности как идущие вразрез, размывают политическую базу Ельцина… <…>

Я думаю, что в ближайшем будущем он сможет использовать межнациональные республиканские конфликты, чтобы переключить внимание населения с экономических проблем на политические, тем самым сохранив свой высокий рейтинг и одновременно избавившись от задачи выхода экономики из кризиса».

Кстати, о «Независимой газете»: она в то время была хорошо информирована о том, что происходило на 15-й даче. Спустя 10 дней после интервью Дмитриева, 22 октября, вышла шапочная статья под заголовком «План российской реформы почти готов. Цены отпускаются, российский рубль отделяется от союзного, либерализация валютной, экспортно-импортной и налоговой политики».

Ключевая идея, стало известно газете, состояла в «сочетании единой профессиональной экономической команды с политической поддержкой президента». Тогда еще не оформился замысел сочетания постов президента и премьера на период реформ, поэтому «Независимая» пересказывала слухи о возможном назначении председателем правительства политической фигуры – назывались Михаил Полторанин и Николай Федоров (министр юстиции). Рассказывалось и о другом слухе, отражавшем тот факт, что атмосфера была накалена до предела: на пост уже не премьера, но министра сельского хозяйства прочили Юрия Скокова. Обсуждалась и неопределенность политической судьбы Евгения Сабурова. Назывались лидеры команды экспертной группы российского Госсовета: Егор Гайдар, Александр Шохин, Константин Кагаловский, интервью с которым было опубликовано в том же номере газеты. Его брал тогда самый либеральный из всех наилиберальнейших экономических журналистов и друг Кагаловского Михаил Леонтьев. «Вы действительно уверены, что Ельцин готов пойти на непопулярные меры?» – спрашивал интервьюер. «Да, я думаю, он принял решение», – отвечал Кагаловский. (Леонтьев, который станет потом одним из символов путинской пропаганды, в 1994 году на заседании так называемого Реформ-клуба «Взаимодействие», объединявшего либеральных чиновников, экономистов и журналистов, сказал: «…политическое течение, которое представляет Е. Т. Гайдар, сделало главное – спасло Россию».)

Разумеется, мало кто помнит последовательность событий: то ли до речи Ельцина в 20-х числах октября решались вопросы структуры правительства и перераспределения постов между членами команды, то ли после, но на реформаторской кухне было жарко. Однажды Николай Головнин, которого тоже вызывали в «Архангельское» как хорошего организатора любой работы, вошел в бильярдную 15-й дачи, заменявшую кают-компанию, где члены команды Гайдара обсуждали распределение портфелей. То ли в шутку, то ли всерьез Головнин сказал: «Я тоже хочу какую-нибудь должность. Например, в Комитете по делам религий». «Коля, – ответили ему, – мы только что эту структуру упразднили. Да и зачем тебе это надо? В феврале нас всех уже повесят».

Ожидание короткой дистанции при надежде на чуть более длинную, когда каждый день идет чуть ли не за год. Если не отставят утром, днем можно будет еще кое-что сделать, если не отставят днем – можно еще дальше продвинуться вперед, если к вечеру не арестуют, можно строить планы на важное ночное совещание. Так планировали жить в правительстве. Так и получилось.

Про правительство реформ говорили: «Либо зимой съедят, либо весной посадят».

28 октября. Речь Ельцина в ходе второго этапа V съезда народных депутатов РСФСР (первый этап проводился в июле – тогда Ельцин принес присягу как президент и не удалось утвердить председателя Верховного Совета РСФСР – Руслан Хасбулатов остался первым замом). Речь одновременно и реформаторская, и очень подробная, и в то же время все-таки изобиловавшая политическими «хотелками» и невыполнимыми обещаниями и совсем чуждая более чем половине депутатов. Но почему при всей своей резкости она была встречена аплодисментами, а самого Бориса Николаевича наделили дополнительными полномочиями, как он того и хотел, то есть согласились с тем, что он лично возглавит правительство?

Альтернативы не было. То есть, конечно, понятно, многие в зале считали, что альтернатива есть. Стоит только над ней поработать. Однако на самом деле никто не знал, как выходить из той социально-экономической ситуации, в которую вогнала страну экономическая политика полумер и принципиальной нерешительности, которую вели руководители СССР начиная с июньского (1987 года) пленума ЦК, когда решили начать реформы в экономике. В некотором смысле Ельцин пришел как спаситель: он берет ответственность на себя, мы, депутаты, на него эту ответственность вешаем, дальше действуем в соответствии с тем, как будут развиваться события.

Спичрайтеры первого президента России (Людмила Пихоя и ее коллеги) знали базовый принцип – подавать непопулярные меры как зло, которое является наименьшим из возможных. И это был не риторический прием, это была правда. В своей книге «Отзвук слова» спичрайтеры признавались, что Борис Николаевич предпочитал опосредованное общение с речеписцами, не прямое. Как, собственно, и с группой 15-й дачи: приехал как-то ночью Бурбулис и сказал – пишите о начале реформ для выступления на Съезде. Понятно, что доводился текст в аппарате и спичрайтерами, но в нем даже слышна гайдаровская интонация: железные короткие фразы, иногда с метафорической подкладкой.

Ельцин очень серьезно отнесся к выступлению, действительно, возможно, самому главному в своей жизни – именно так он сам охарактеризовал этот шаг к реформам. Шаг, который требовал не политической изворотливости и интуиции, а самой настоящей смелости, шаг, который он и сам хотел бы отложить, но не стал этого делать. Для себя записал:

«Не забыть:

– военная реформа

– экономический договор (о едином экономическом пространстве)

– не доклад, а как бы обращение к россиянам, депутатам

– по некоторым „тяжелым“ мерам указать сроки (месяцы)

– не бояться (сделать доклад продолжительностью до 1 часа)».

Вот оно, как в пастернаковских «Волнах»: «Здесь будет все: пережитое / И то, чем я еще живу, / Мои стремленья и устои / И виденное наяву». Ельцин, как он есть. И жанр – обращение к нации. И все-таки обещания быстрого выхода из кризиса: он же политик, купающийся в своей популярности, а не технократ-камикадзе. Но и смелость – сделать последний шаг, не бояться.

К Ельцину в команде реформ, о чем свидетельствовало интервью Дмитриева, относились по-разному. И уже потом, по ходу реформ, многие считали, что он в какой-то момент дал слабину, стал сдавать команду, был недостаточно последователен, мало что понимал в экономике и все равно полагался на своих «старых партийных товарищей». Но реформаторы никогда не забывали этого решительного шага, его готовности расстаться хотя бы с частью популярности ради того, чтобы поделиться своими энергетикой и харизмой с молодыми экономистами, дать им политическую крышу, пусть и на время. И отнюдь не в условиях диктатуры, не на пиночетовских принципах.

Выступление имело своего рода технический заголовок – «Обращение к российским народам». И начиналось оно с очень высокой ноты, которая на раз узнавалась во все еще советской стране. Нет, сталинских «братьев-и-сестер» не было, как и «к вам обращаюсь я, друзья мои». Но серьезность момента подчеркнула самая первая фраза: «Я обращаюсь к вам в один из самых критических моментов российской истории… Обращаюсь с решимостью безоговорочно встать на путь глубоких реформ и за поддержкой в этой решимости всех слоев населения».

Ельцин, объясняя необходимость реформ, следовал логике «Меморандума Бурбулиса», например рассуждая о том, что после путча стратегия и тактика России уже не могла строиться на противостоянии центру. Хотя, разумеется, не сказал ни слова о том, что теперь, согласно логике того же сентябрьского документа, конкуренты России – другие республики. Вместо этого он как бы самому себе разъяснил, почему тянул и думал весь сентябрь и начало октября: «Чтобы не превратить реформы в авантюру, чтобы не провалить их, нужно было взять паузу». И это была аналитическая пауза – время «встреч со специалистами». И вот, говорил Ельцин, пакет реформ готов: «Период движения мелкими шагами завершен. Поле для реформ разминировано. Нужен крупный реформистский прорыв».

«Мы отстояли политическую свободу. Теперь надо дать экономическую… Должен сказать откровенно – сегодня в условиях острейшего кризиса провести безболезненно реформы не удастся». И вот – снова, как idee-fixe, попытка уговорить и себя, и депутатов, и нацию – все не так страшно: «Если пойдем по этому пути сегодня, ощутимые результаты получим уже к осени 1992 года».

Еще одна гайдаровская мысль: Россия начнет, все остальные подтянутся и попытаются ей соответствовать: «Убежден, именно Российская Федерация должна сыграть решающую роль в выводе страны из глубокого кризиса, утверждении стабильности и покоя». Получается, что страна – это Советский Союз, но с особой ролью России. В этой идее Михаил Горбачев справедливо мог усмотреть подрыв своей власти. И обнаружить лукавство в словах президента России о том, что с центром он не борется. К тому же Ельцин продолжил: «Реформы в России – это путь к демократии, а не к империи. Россия не допустит возрождения и нового командного центра… Межреспубликанские органы призваны играть только консультативно-координирующую роль. Реальную власть теперь осуществляют республики».

И вот – внимание! – ключевой момент настал, занавес открывается: «И поэтому Российская Федерация должна будет вести самостоятельную политику». А кто будет «искусственно обособляться», с теми станем говорить с позиций «международного права». Мы – за формирование союза, да-да, и экономического, и политического. Но: «Если этот процесс по каким-либо причинам закончится неудачей, Россия сможет взять на себя ответственность правопреемницы СССР».

Используя слова Исаака Бабеля, можно сказать: таинственная кривая ельцинской прямой…

Ельцина можно было понять: все кругом уже независимые. Самой последней о своей независимости за день до выступления президента России на Съезде объявила Туркмения. То есть то, о чем говорил Ельцин, было не просто политическим маневрированием, а попыткой поиска выхода из ситуации для России – раз уж все расходятся по своим квартирам и Союз существует в виде юридической фикции. И в то же самое время ему нужно было каким-то образом политически строить отношения с Горбачевым: продолжать соотносить планы России с готовящимся Союзным договором. Ельцин иной раз делал шаг вперед, а затем, пристыженный Михаилом Сергеевичем, сдавал назад, как это было за несколько дней до выступления на Съезде. Президент СССР узнал о намерении Минфина РСФСР прекратить финансирование союзных министерств после 20 ноября, состоялся разговор с Ельциным, и это распоряжение было отозвано. То же самое произошло чуть позже с решением президента России перевести Госбанк СССР в российскую юрисдикцию.

Горбачев в день Съезда председательствовал вместе с Джорджем Бушем-старшим на международной конференции по проблемам Ближнего Востока в Мадриде. Затем состоялся его разговор с президентом США о «советских» делах. Горбачев рассказывал, как формируется новый союзный центр, как над Экономическим договором успешно работал Явлинский и что Украина, не подписавшая документ, в скором времени его подпишет. А Ельцин, произнесший столь специфическую речь, «подвергается давлению определенных людей, которые утверждают, что Россия должна сбросить с себя бремя других республик и идти вперед сама» (по записям Анатолия Черняева). И тут же Горбачев демонстрировал понимание логики Ельцина, точнее, Гайдара: «Но в целом мне надо поддержать его. Потому что если пойдут реформы в России, то они пойдут и в других республиках».

Буш допытывался, стремится ли Ельцин захватить союзный центр. Горбачев отвечал уклончиво, потому что ему нужно было доказать кредитоспособность Советского Союза как существующей субстанции, а не исчезающей – он ведь просил об очередном американском кредите.

Затем была встреча с Франсуа Миттераном на его «даче» в Пиренеях. Французскому президенту Горбачев рассказал о том же самом: «Да, Ельцин выступает за решительность в проведении реформ, и в основном это идет в русле того, что я предлагаю (и в чем Гайдар разуверился осенью 1990 года. – А. К.). Но нельзя действовать невзирая на другие республики».

Ельцин же скорее «невзирал» на союзный центр, пообещав в своем докладе 28 октября прекратить финансирование союзных министерств и ведомств, существование которых не предусмотрено Договором об экономическом сообществе. То есть бил врага его же оружием.

В этой долгой речи 28 октября Ельцин еще раз вернулся к статусу России, по-прежнему прямо намекая на ее самостоятельность: «В лице России зарубежные страны встретят партнера, верного международным обязательствам СССР». Как если бы Советского Союза уже не было. «Ваш президент такой выбор уже сделал. Это самое важное решение в моей жизни… последующие месяцы станут для меня самыми трудными», – сказал Ельцин. И в этом смысле оказался прав. И месяцы, и даже годы.

В субботу, 2 ноября, Борис Николаевич встречался с Горбачевым, и заново продолжилась игра в вопросы и ответы – конечно, Ельцин не мог сказать в лицо Михаилу Сергеевичу, что его экономический договор вряд ли имеет какое-то значение для политики России. Тем более что днем раньше за подписью Хасбулатова было выпущено постановление Съезда народных депутатов РСФСР «О правовом обеспечении экономической реформы»: законы, указы и иные акты, «принятые в обеспечение экономической реформы в РСФСР, подлежат приоритетному исполнению. Законодательные акты Союза ССР и РСФСР в период проведения радикальной экономической реформы применяются в части, не противоречащей актам, принятым в соответствии с настоящим постановлением».

В воскресенье, 3 ноября, помощник Горбачева, проницательный Анатолий Черняев, записал в своем дневнике: «Доклад Ельцина на Съезде РСФСР – это, конечно, прорыв к новой стране, к иному обществу». Ставка – на Россию, противопоставить Ельцину со стороны центра нечего, у Горби нет альтернативы: «Ни Явлинский, ни Госсовет, ни МЭК – не альтернатива». Министр иностранных дел РСФСР Андрей Козырев открыто заявил: «Нет Союза, нет президента. Ему оставляем протокольные функции». Как раз за идею сокращения состава МИДа Горбачев отчитывал Ельцина, а тот оправдывался. Но понятно, что это был вопрос времени и Борис Николаевич вовсе не волновался по поводу того, кто, по словам Горбачева, «будет участвовать в Хельсинкском процессе, председательствовать в ООН, вести разоруженческие дела». Кто-нибудь, да будет. Скорее всего, он, Ельцин, и его новый МИД.

В понедельник, 4 ноября, на заседании Госсовета Союза Горбачев говорил об экономической программе Ельцина, высказался в ее пользу – «надеюсь, Госсовет поддержит эту программу». Но, продолжил президент СССР, меня беспокоит позиция Ельцина «в отношении Экономического соглашения и необходимости сотрудничества по его выполнению».

Михаил Сергеевич, казалось, до конца не мог поверить в то, что реализовывать придется что-то одно – или программу России, или программу МЭК.

В «Днях поражений и побед» Гайдар вспоминал, что 3 ноября из информированных источников пришла новость, которую, по рассказу Андрея Нечаева, ночью в «Архангельское» привез Бурбулис: в правительство первым вице-премьером придет Григорий Явлинский со своими коллегами, Егора назначат экономическим советником Ельцина, команда 15-й дачи будет «окормлять» нового руководителя, а он – слушать советы. Константину Кагаловскому приписывается произнесенная в этот момент фраза: «С волком можно договориться, что он белых овечек кушает, а серых – нет. Но договоренность работает до открытия клетки».

Утром 4-го, как раз в день заседания Госсовета, выяснилось, что Явлинский отказался от назначения.

Разговор с Григорием Алексеевичем у Ельцина состоялся, судя по всему, позже, чем с Гайдаром, но раньше, чем была произнесена речь на Съезде народных депутатов РСФСР. Явлинский изложил свое видение возможной реформы с акцентом на приватизацию, с сохранением экономического союза республик. Либерализация цен, с его точки зрения, не была срочной мерой, тем более в сильно монополизированной экономике СССР. Сначала нужна была демонополизация. Гайдар об этой встрече не знал, но опасался как раз этого принципиального момента – Явлинский «будет под разными предлогами уходить от неизбежного решения по либерализации цен».

Очевидно, в первых числах ноября Григория Алексеевича пригласил к себе Бурбулис. В интервью журналисту Владимиру Федорину Явлинский так описывал этот разговор: «Бурбулис мне сказал следующее: у Ельцина на столе лежат два указа – на вас и на Гайдара. Гайдара он не знает, вас он знает. Он склонен подписать указ на вас, принимайте решение. Я сказал, что у меня есть два вопроса. Первый – какая будет схема действий с первых чисел января, второй – что будет с экономическим союзом, экономическими связями. Бурбулис ответил:

– Россия пойдет одна.

– Правильно ли я понимаю, что либерализация будет проведена в один день?

– Да, – ответил он.

– И никакого экономического союза?

– Россия пойдет одна, – повторил он.

– Тогда я считаю это авантюрой».

Нет экономическому союзу, да – либерализации и самостоятельная роль России в реализации экономических реформ. По всем этим трем пунктам Явлинский не был согласен с Ельциным и Бурбулисом, а работать в качестве вице-премьера, реализуя чужую, гайдаровскую программу, он, естественно, не был готов.

У Гайдара была другая логика: согласование каждого шага на пути реформ со всеми республиками нового образования, шедшего на смену СССР, – едва ли реализуемый процесс. «Согласования могли растягиваться на месяцы», – говорил Егор в интервью журналисту Олегу Морозу. А такой роскошью, как время, реформаторы не располагали. Значит, реформы можно реализовать только в границах России, причем для этого необходима была реальная российская государственность. «Как ее оформлять, – говорил Гайдар в том же интервью, – это другой вопрос. Но если у нас не будет механизмов контроля над собственной территорией, собственными границами, собственными деньгами, собственными налоговыми поступлениями и т. д., – мы ситуацию не удержим».

Кроме того, принципиальным было расхождение в последовательности реформ. По этому поводу в разговоре с Петром Филипповым в 2009 году Гайдар заметил: «Очень хотелось бы узнать, как и чем они кормили бы Москву, Петербург, Нижний Новгород и другие крупные города, пока проводили бы демонополизацию и приватизацию? Хотя бы до июля (1992 года. – А. К.). И в какие сроки собирались провести приватизацию и демонополизацию – между январем и июлем?»

Непонятно, почему так уверенно 4 ноября говорилось о назначении Явлинского, если, по его рассказу, согласия он не давал. Это одна из нескольких загадок номенклатурно-политической жизни России в конце октября – начале ноября 1991 года.

Спустя несколько месяцев соратник Гайдара Сергей Васильев в интервью «Московским новостям» скажет про Явлинского: «При всем своем высочайшем интеллекте он (Явлинский. – А. К.) не смог переступить через этот барьер – „загубили Союз“. Это лейтмотив поведения Явлинского исключительно эмоционального плана… Советоваться с Кравчуком о стабилизации рубля? Координироваться со Средней Азией – полуфеодальной, полукоммунистической структурой? Более странные предложения трудно и вообразить».

И по поводу того, почему «заказчик реформ» – Ельцин – выбрал команду Гайдара: «Мы выступили как пожарные – для спасения экономики и для спасения власти Ельцина. Почему не Горбачева? Потому что Горбачев имел шанс сохраниться как политик, если бы вовремя понял, что Союза больше нет… И тот факт, что экономические советники Горбачева, прежде всего Явлинский, пытались создать программу для СССР, стал залогом их поражения».

5 ноября Гайдару сообщили, что его назначают вице-премьером, министром экономики и финансов. 6 ноября должны были выйти официальные указы о назначении правительства и о том, что «на период экономической реформы правительство РСФСР возглавляет президент РСФСР» – без указания срока. По данным ВЦИОМа, 40 % населения приветствовали сосредоточение реформаторской власти в руках президента России: в этом виделся инструмент выхода из кризиса.

«То, что это должно было случиться, я чувствовал, и все же сообщение грянуло, как гром, разом отделив все, что было в жизни до того, от неведомого будущего, – вспоминал Егор. – Из советника я превратился в человека, принимающего решения. И теперь тяжесть ответственности за страну, за спасение ее гибнущей экономики, а значит, и за жизнь и судьбы миллионов людей легла на мои плечи».

Первое, что пришлось Гайдару сделать в новой должности, – это поставить банки заболевшему маленькому сыну Паше, который в это время был на «Юго-Западной» у Стругацких.

На семью оставалось мало времени в прежнем статусе Егора Тимуровича. Отныне в течение 13 месяцев у него не будет времени вообще ни на что – сыновья увидят его несколько раз. Единственной льготой, которой воспользуется Гайдар, станет положенная ему госдача в том же самом «Архангельском». А слоганом этого периода можно считать фразу, произнесенную Марией Аркадьевной (по воспоминаниям Ирины Евсеевой): «Егор страну спасает, а нам тут есть нечего». Она была произнесена, когда где-то были «выброшены» то ли торты, то ли кости…

Первые несколько дней правительство проработало в резиденции кабинета Силаева – в Белом доме на Краснопресненской набережной и лишь потом переехало на Старую площадь, где Гайдар занял на пятом, бывшем «секретариатском» этаже здания ЦК, кабинет номер три, у лифта часовой, далее налево (позже, когда Егор станет уже официальным и. о. премьер-министра, он займет – от часового на том же этаже направо – кабинет номер один, место обитания генеральных секретарей ЦК КПСС).

Въезжали как бедные родственники. Об этом вспоминал Виктор Ярошенко: «Рано утром 7 ноября, красный день календаря. Прямо с дачи поехали брать власть. Вся власть России тогда была в Белом доме. Приехали к подъезду, у которого стояли два месяца назад (имеется в виду августовский путч. – А. К.). Гайдар показал бумажку за подписью Ельцина о назначении на должность вице-премьера, милиционер с автоматом пропустил внутрь. Поднялись на лифте, прошли пустыми коридорами, еще одному с автоматом показали мандат, кто-то принес ключи, открыли этаж, потом приемную; у входа висела табличка: „Председатель Совета Министров РСФСР И. С. Силаев“ (через несколько часов ее сняли). Так случилось, что я был с ними в те часы. Гайдар зашел в огромный силаевский кабинет, постоял у стола, рядом с которым на полках высились ряды белых гербастых телефонов. Отдельно стояли два аппарата с красными пластмассовыми наклейками: „ГОРБАЧЕВ“, „ЕЛЬЦИН“. Открыл еще одну дверь, зашел, осмотрелся. Комната отдыха. Аскетизм власти. Стол. Жесткий диван. Сейф. Опять телефоны. Зачем-то велотренажер. Гайдар поставил кейс на стол, открыл, вынул толстую кипу документов, подготовленных в Архангельском. Приемную в эти минуты осваивал Николай Головнин: ему, вчерашнему экономическому журналисту, предстояло в считаные часы создать работающий секретариат вице-премьера. Приехал другой, назначенный вице-премьером, – друг Гайдара Александр Шохин. Начали подъезжать смущенные и раскрасневшиеся от свалившейся на них задачи свежеиспеченные министры. К вечеру из Вены прилетел Петр Авен».

В каком-то смысле это было правительство замов и советников. Ключевые реформаторы – замы председателя правительства. Важнейшую роль играли замы министров, которых после новости о назначении Гайдара срочно мобилизовывали из разных мест, кого из Вены, кого из Питера. Важнейший момент – организация работы аппарата, точнее, аппаратов, не только правительства, но и министерств, где никто не понимал, как новое начальство будет действовать. А начальство не знало, как себя поставить и будут ли приниматься к исполнению приказы и бумаги, и не станут ли аппаратчики старой закалки – а других и не было – саботировать реформы.

Не менее важную роль играли органы при правительстве – своего рода вынесенные «за скобки» штабные структуры вроде Рабочего центра экономических реформ и Центра экономической конъюнктуры. Ну и советники, которые постепенно набирались в аппарат. Многие даже не расставались с основным местом работы, никто этого и не требовал, не до того было, не говоря уже о том, что работа в правительстве могла оказаться очень недолгой. Владимир Мау, став советником зампреда правительства, оставил трудовую книжку в Институте, поскольку считал, что его постоянная позиция – «личный друг Гайдара», а правительство, скорее всего, дело временное. Это уже потом все более или менее упорядочится – группу помощников возглавит Николай Головнин, канцелярию Гайдара – Виктор Ногайцев, группу советников – Алексей Улюкаев. А поначалу должностные полномочия формировались чрезвычайно вольно – формировалась команда, так сказать, в расширенном понимании. Владимир Мау мог выбирать, кем стать – помощником или советником вице-премьера по экономике. Надо быть помощником, объясняли ему: помощник бумаги заносит, а не просто советы дает. Номенклатура так устроена: здесь всегда нужны буфетчицы и шоферы, а остальным приходится доказывать, что от них есть польза. В красных папочках советникам и помощникам приносили донесения спецслужб о положении в стране. «Это была полная ахинея. Я воспринимал происходящее как включенное наблюдение для будущих книг», – говорил Мау.

Оставил трудовую книжку в МГУ и Леонид Гозман. Ему, профессиональному психологу, позвонили от Гайдара, предложили работу советника. Характерное свойство тогдашнего хаоса: в один день вышло два распоряжения – о назначении Гозмана советником Бурбулиса и советником Гайдара. От первой позиции он отказался в пользу второй. При знакомстве Егор спросил: «А вы посоветовались с женой, когда соглашались на мое предложение?» Столь серьезной была оценка Гайдаром рисков работы в правительстве.

Окна кабинета Гозмана выходили на Ильинку. Шумно. Но менять дислокацию бессмысленно: сейчас окна заклеены, а к весне этого правительства не будет… Таким был ход мысли.

Раз в неделю Леонид Яковлевич приходил к Егору Тимуровичу и рассказывал о настроениях тех или иных групп населения, их реакциях на реформаторские шаги или просто события – происходившие и возможные (например, задержки зарплат). Выполнял отдельные поручения, например, ездил в немецкий Кобленц в Госархив изучать вопрос: что говорили послевоенные руководители Германии своей нации. Понятное дело – шел поиск аналогий. Но немецкий опыт не пригодился: Конрад Аденауэр делал акцент на том, что немцы жили нормально до определенного момента – и должны жить нормально. Психологически этот случай не был похож на казус постсоветской России.

Гозман сопровождал Гайдара в поездках. Принимал участие в написании текстов речей. Однажды Егору было совсем некогда заниматься очередным выступлением, и он просто зачитал текст, написанный советником. «Это было ужасно, – признавался Гозман. – Выглядело неорганично – Егор должен был сам перерабатывать свои выступления».

Прибывала в Москву и ленинградская часть команды. Будущий председатель Центрального банка РФ Сергей Игнатьев, участвовавший в подготовке программы Сабурова, вспоминал: «В ноябрьские праздники Чубайс пригласил меня в свой кабинет в Ленгорисполкоме и передал предложение Гайдара поработать в новом правительстве. Отказаться было бы неправильно – все предшествовавшие годы мы теоретически обсуждали пути перехода от одной экономики к другой, и вот теперь представился шанс реализовать идеи на практике. Я точно знал, что не хочу заниматься проблемами приватизации, мне были ближе вопросы инфляции, ценообразования. Уже в Москве Егор предложил мне работать его замом в объединенном Министерстве экономики и финансов».

Точно так же в Москву попал Дмитрий Васильев, которого перед ноябрьскими праздниками Чубайс попросил подготовить дорожную карту (хотя тогда таких словосочетаний не знали) приватизации. 9 ноября его поселили как иногороднего специалиста в гостинице «Россия». Так он и остался в столице замом главы Госкомимущества.

Так расширялась команда реформаторов и собирались ее кадры – товарищи по прежней работе, по семинарам, по подготовке программных документов.

Был нанят советником и бывший коллега Гайдара по «Коммунисту» Сергей Колесников, занявшийся публичной сферой – отчасти написанием проектов речей, отчасти общением с медиа. И снова вернулся в привычное ему «Волынское»: сестра-хозяйка выдала ему расческу, забытую в последний приезд в составе рабочей группы еще в горбачевские времена. Маленький кабинет на Старой площади тоже оказался для бывшего помощника секретаря ЦК не чужим…

Сергея Васильева и Константина Кагаловского назначили на позиции советников правительства и разместили в десятом подъезде здания на Старой площади, откуда совсем недавно выселили ЦК компартии России. «Я сел в кабинете Купцова (первого секретаря ЦК КП РСФСР. – А. К.), а Костя – в кабинете Зюганова (тогда секретаря ЦК КП РСФСР. – А. К.), причем у меня на селекторе были все фамилии прежнего руководства».

Гайдар вызвал в Москву Сергея Васильева как одного из основных идеологов реформ. (Поначалу Егор предлагал Сергею работать с Андреем Нечаевым – по сути, замом зама в Министерстве экономики и финансов. Тот отказался.) И после совещания 10 ноября поручил ему и Кагаловскому готовить план подготовки реформаторских нормативных актов. Поначалу этот интеллектуальный штаб не имел особого статуса – Гайдар только распорядился выделить Васильеву и Кагаловскому небольшой штат технических работников во главе с бывшим сотрудником ЦК Валерием Богдановым, с которым Егор познакомился во время своих наездов в «Сосны»: Егор ценил бюрократов старой закалки именно как хороших администраторов, понимая важность этих функций в аппарате.

На базе этой группы был создан Рабочий центр экономических реформ (РЦЭР) при правительстве, через который проходили все ключевые идеи и нормативные акты эпохи реформ. Распоряжение о его формировании от 18 ноября называлось «Об обеспечении работы экспертных групп», в нем особо подчеркивалась важность привлечения специалистов, «не проживающих постоянно в Москве», и создания «условий для круглосуточной работы». Васильев возглавил Центр и как иногородний жил постоянно в «Волынском». Это место для работы правительственных экономистов предложил как раз Богданов: оно было в достаточной степени изолированным и в то же время располагалось в черте Москвы, по тогдашнему трафику – 15 минут до Кремля. На Старой площади у Васильева работали Ирина Евсеева, Андрей Илларионов, Вячеслав Широнин, Борис Львин, а также Олег Вите, совершенно очаровательный питерский неформал из неформалов, чуть ли не в любую погоду ходивший в сандалиях. Это был несколько неортодоксальный кружок внутри правительства, который перенес интеллектуальную культуру в строгие бюрократические интерьеры, – не случайно Центр часто навещали Симон Кордонский и Глеб Павловский. Впоследствии Васильева назначили заместителем министра экономики, а главой РЦЭР стал Сергей Павленко.

Появились в Москве и иностранные консультанты, чья деятельность поначалу была не очень упорядоченной, и им скорее комфортнее было общаться с Васильевым и РЦЭР. В пореформенной неразберихе профессор Лондонской школы экономики Ричард Лэйард даже занял в ноябре кабинет в первом подъезде Старой площади, что, как иронически выразился Сергей Васильев, «было явным перебором». К работе активно подключились Джеффри Сакс и Андерс Ослунд, который привез в Москву несколько шведских экономистов. Среди советников были Чарльз Выплош, Яцек Ростовский, Марек Домбровский, Дэвид Липтон, Андрей Шлейфер. «Все экономические советники, – вспоминал Ослунд, – кроме Шлейфера и меня, прежде работали в Польше. Нашим подлинным интеллектуальным лидером был Джеффри Сакс». Советники, считал Ослунд, могли помочь сформировать целостную концепцию реформ на основе как знаний современной экономической теории, так и опыта участия в практическом реформировании польской экономики – а этот опыт считался успешным. Одна важная деталь – степень влияния иностранных консультантов на правительство и особенно правительственные решения не стоит переоценивать. Многие из них впоследствии были не очень довольны ходом реформ и восприятием их советов. А более интенсивной и упорядоченной их деятельность стала в 1993 году, когда курирующим иностранных советников вице-премьером и министром стал Борис Федоров.

…В командировку в Париж уехал Евгений Ясин, там угодил на операционный стол. Вернулся в Москву в начале декабря 1991-го. И тут же попал под перекрестный допрос конкурирующих команд Гайдара и Явлинского – с кем он собирается продолжать работать? Петраков и Явлинский – близкие друзья и коллеги. Ясин – за сохранение СССР. Но СССР фактически нет. Реформы будет делать Гайдар. Значит, решил для себя Евгений Григорьевич, идти надо с Гайдаром: «Я провел тяжелую ночь в размышлениях. Утром до меня дошло: я же, в конце концов, выбираю не команду друзей, а некий план жизни. Вот сейчас, судя по всему, начнется переустройство России. Я же этого хотел! Вопрос по поводу судьбы Союза уже отошел в сторону. Значит, либерализация цен – да, жесткая финансовая политика – да, приватизация – да, открытие границ – да. Они же все равно это будут делать. И я считаю, что именно это и надо делать. Поэтому я пошел к Гайдару. А с Явлинским и Петраковым у меня, конечно, отношения испортились».

Ясин пытался связать Гайдара с Явлинским. Но их пути в то время разошлись. В сущности, для Евгения Григорьевича поначалу в правительстве сколько-нибудь серьезной работы не было. Он стал членом команды «в расширенном понимании», формально – представителем правительства в Верховном Совете. А потом занялся привычным делом – подготовкой новой программы очередного этапа реформ. Но это было уже летом, когда имело смысл оглядеться по сторонам и понять, куда и как двигаться дальше.

Повторим еще раз: команда реформ не равна правительству 1991–1992 годов – это два вице-премьера, некоторые министры, замы министров, руководители органов при правительстве и советники. Никого из команды – в силовом блоке. Никого – среди приближенных к президенту аппаратчиков. Кого-то потом удалось вытащить на позиции министров при реорганизации министерств (как Авена и Нечаева, костяк оставался тем же – Гайдар, Шохин, Чубайс, Нечаев, Авен). Они начали реформы и отвечали за них в период бури и натиска.

Процесс формирования кабинета показывает, насколько сумбурно все происходило. 6 ноября назначены главные действующие лица – первый вице-премьер Бурбулис, вице-премьеры Гайдар и Шохин. Дальше пошли назначения различных министров, из них один-единственный член команды – Владимир Лопухин, ставший министром топлива и энергетики РСФСР 10 ноября. В тот же день Шохин стал совмещать свое вице-премьерство с позицией министра труда и занятости населения. 10-го назначен Чубайс председателем Госкомитета по управлению государственным имуществом в ранге министра. 11-го появилась вотчина Авена – Комитет внешнеэкономических связей при Министерстве иностранных дел РСФСР. В тот же день еще один член команды, старший коллега гайдаровцев по ЦЭМИ и Институту народно-хозяйственного прогнозирования Борис Салтыков стал министром науки и технической политики РСФСР. Апокриф свидетельствует: ночью ему позвонили и сообщили о назначении, а он не поверил и предложил звонившим меньше пить.

И это все: остальные назначенцы – силовики, политики, представители разных кругов разной степени близости к Ельцину – никакие не реформаторы и не члены команды реформ. Еще одно назначение вечного дачного сидельца в командах «500 дней» и всех остальных программ Владимира Машица состоялось только 27 декабря, когда понадобился человек, который строил бы отношения со странами СНГ и был образован соответствующий Госкомитет по экономическому сотрудничеству с государствами – членами Содружества.

Разумеется, гиперважной была роль аппарата, и она была разной. Как разными оказываются воспоминания участников событий. Кто-то говорил чуть ли не о саботаже, о том, что документы «терялись» (о некоторых таких эпизодах рассказывал сам Гайдар) и, соответственно, команды не проходили. Иные, как, например, Николай Головнин, утверждают, что аппарат работал хорошо и даже самоотверженно – как и сами начальники: не расходились до двух часов ночи, пока документы не были подписаны и расписаны.

Руководителем аппарата правительства стал Алексей Головков, и от него очень многое зависело – документы именно на него «терялись», так не хотели в Кремле его назначения. Позиция была наиважнейшей, что потом понял Виктор Черномырдин – именно с его эпохи пошла традиция придавать руководителю аппарата ранг министра, а то и вице-премьера, иными словами, – политический вес. В гайдаровское время об этом не думали, и совершенно напрасно. Как вспоминал Андерс Ослунд, Головков иной раз вынужден был три раза подписывать один и тот же документ, потому что бумаги часто бесследно исчезали. Владимир Космарский, первый замминистра труда и занятости в 1992 году, составлял один и тот же документ в трех экземплярах: для формально-официального канала (часто – для исчезновения), для курирующего вице-премьера, министра труда Шохина и для профильного департамента аппарата правительства.

Когда 7 ноября Андрей Нечаев был назначен замом министра экономики и финансов (то есть Гайдара, возглавившего объединенное министерство), первое, что произошло в аппарате правительства РСФСР, все еще занимавшего помещения в Белом доме на Краснопресненской набережной, – были утеряны документы о назначении. Второй раз назначение формально тоже не могло быть признано состоявшимся, потому что слово «министр» написали с маленькой буквы, а надо было с большой. А в тот момент, вспоминал Андрей Нечаев, ему позарез нужен был хотя бы какой-нибудь документ, потому что они с Гайдаром собирались «брать союзный Госплан».

Надо понимать, что в условиях, когда управленческие рычаги Советского Союза уже практически отказали, а формально еще работали, любой орган власти РСФСР воспринимался как республиканская контора союзного ведомства. Поэтому, например, назначенный в 1990 году российской властью еще до команды реформаторов председателем Госбанка РСФСР Георгий Матюхин вступал в свои права, ему почти в буквальном смысле приходилось брать власть. В том же положении оказывался каждый из новых министров.

Ладно еще союзный Минфин – в ранге зама (а потом министра) по финансам у Гайдара оказался уважаемый Егором профессионал старой школы Василий Барчук, бывший начальник бюджетного управления союзного Министерства финансов. Но 38-летний академический ученый, сваливающийся на голову старому аппарату на Охотный Ряд, 1, в «намоленное» с 1930-х годов место – Госплан СССР, – это что-то невероятное. Появление Нечаева в Госплане, преобразованном незадолго до этого в Министерство экономики и прогнозирования Советского Союза под управлением опытного и влиятельного Юрия Маслюкова, можно было бы приравнять к нашествию марсиан, к которым, разумеется, непонятно, как относиться. Не говоря уже о том, что молодой начальник требовал приятным баритоном каких-то невообразимых вещей, радикально расходящихся с целями и задачами государственного планового хозяйства.

«И вот я пришел в Госплан СССР и стал пытаться давать указания, – рассказывал Андрей Нечаев журналисту Владимиру Федорину. – Когда меня звали на коллегию союзного Госплана, ее заседания производили впечатление театра абсурда. Например, они делили капвложения с увеличением на 20 %, когда мы с Гайдаром уже обсуждали, что сокращаем их в три раза или в четыре. Распределяли на бумаге какие-то материальные потоки, за которыми ничего не было». Госплан в буквальном смысле слова управлял воздухом. И материальными потоками, которые были на самом деле самыми что ни на есть нематериальными.

Работать Андрею Нечаеву предстояло с профессионалами, чья жизнь целиком и полностью прошла под знаком планирования и его оптимизации, а экономика воплощалась в народно-хозяйственном плане, один экземпляр которого, по воспоминаниям начальника ГВЦ Госплана Владимира Коссова (в 1990-х он работал, в частности, замминистра экономики), был высотой в полтора метра. Однако Андрей Алексеевич, проработавший много лет в ЦЭМИ, трудившийся на академика Юрия Яременко и занимавшийся межотраслевыми балансами, мог говорить с госплановцами на одном языке, одновременно пытаясь внедрить совершенно другой экономический «диалект». Это были «его университеты», где преподавателем был сам первый замминистра экономики и финансов…

«Брать» Госплан Союза Гайдар с Нечаевым поехали, на всякий случай прихватив милиционера из охраны Белого дома. Проводя коллегию Госплана, Гайдар чувствовал, что у сотрудников есть желание спросить, «с какой стати они должны всему этому подчиняться и выполнять указания какого-то Нечаева, о котором в огромном аппарате мало кто слышал». И уже через несколько дней Андрей Алексеевич доложил: «Аппарат союзного Госплана работает над программой сокращения производства вооружений в 1992 году». А и. о. министра экономики и прогнозирования СССР Трошин А. Н. издал приказ, хорошо отражавший ситуацию двоевластия в первые дни и недели реформ: аппарату союзного министерства исполнять все распоряжения республиканского первого замминистра экономики и финансов.

Наверное, в то время – в первые дни работы правительства – решение укрупнить главную структуру, объединив Министерства экономики и финансов, оказалось правильным. Среди прочего это был и способ инкорпорировать в российскую управленческую систему союзные Госплан и Минфин: решались и административная, и кадровая задачи. В то же время более глобальным оказывался уровень решений самого Гайдара – его замы, Нечаев и Барчук, хотя бы до какой-то степени разгружали Егора от совсем уж мелкой текучки. Когда работа была налажена, министерства разъединили, замы стали полноценными министрами.

Тем не менее «гибридный» – полусоветский-полуреформаторский – характер министерств сохранялся еще долго. По свидетельству Сергея Васильева, в Минфине в самом начале реформ был лишь один человек из команды – Андрей Вавилов, подлинная кадровая перестройка ведомства на Ильинке началась лишь с приходом в 1993-м Бориса Федорова, когда туда пришли Сергей Алексашенко, Сергей Дубинин, Андрей Казьмин, Олег Вьюгин. В Минэкономики, рассказывал Васильев, который потом стал там замминистра, несмотря на наличие Нечаева, «всем рулил нехаризматичный Андрей Шаповальянц, отдел экономических реформ возглавлял Михаил Копейкин, человек весьма грамотный, но аппаратного склада». Центральный банк удалось укрепить двумя зампредами реформаторского толка – Сергеем Игнатьевым и Дмитрием Тулиным. Игнатьев был очевидным кандидатом на пост главы ЦБ России, но из Верховного Совета пришла информация, что его фигура – не проходная. Это было одно из первых проявлений двоевластия в стране. А отказ от того, чтобы продвигать своего кандидата, – одним из первых обидных политических компромиссов. Игнатьев вполне пригодился председателю российского Центробанка Матюхину – и как профессионал, и как связной между Гайдаром и Банком России.

Минсельхоз возглавил Виктор Хлыстун, вполне прогрессивный бывший председатель Госкомитета РСФСР по земельной реформе. Васильев рассказывал симптоматичную историю о том, с каким напором отраслевых лоббистов приходилось сталкиваться новому правительству сразу после назначения: «Еще в ноябре 1991 года в правительство был внесен проект постановления о поддержке АПК, в котором было 44 пункта. Я сел с этим постановлением и стал одну за другой вычеркивать позиции, связанные с дополнительными расходами, в результате чего в проекте осталось только четыре пункта. Добрейший Виктор Николаевич сильно на меня обиделся и ходил к Гайдару проситься в отставку».

…Сидя в здании на Охотном Ряду, точнее, проспекте Маркса, с его скрипучими – доремонтными – коридорами, помнившими еще Байбакова и Косыгина, Нечаеву приходилось решать удивительные вопросы отнюдь не реформаторского свойства. Есть одна симптоматичная история, демонстрирующая весь абсурд и хаос ситуации, которую Анатолий Чубайс пересказывал примерно так: «Вламывается к Нечаеву какой-то мужик. Приемная говорит: „Не можем удержать“. Мужик в полуистерике, галстук наперекосяк: „Немедленно, я вас умоляю, срочно, выпишите мне 350 килограммов ниобия“. Нечаев лихорадочно соображает: что это? Что с этим ниобием делают – улицы мостят или в космос отправляют? Как его выписать? Куда? Зачем? Или это вообще что-то радиоактивное, из чего атомные бомбы делают? А мужик-то такой взмыленный: „Я прилетел к вам сейчас из Игарки, через полчаса самолет, немедленно выпишите!“ Выписал на всякий случай. Потом стал разбираться, что выписал. Оказалось – не страшно».

Третья пятилетка, 1992–1997

Буря и натиск

1992 год начался в ноябре 1991-го.

15 ноября правительство собралось на свое первое заседание под председательством президента-премьера. В зале заседаний Политбюро – четвертый этаж серого здания на Старой площади. Можно назвать этот синклит «расширенным правительством», потому что в его заседании участвовали не только члены кабинета. Но и, например, государственные советники РСФСР – академик АН СССР, директор Новосибирского института экономики Александр Гранберг; Сергей Шахрай, юрист, выполнявший самые разнообразные функции, в скором времени – один из авторов Беловежского соглашения; Алексей Яблоков, биолог и эколог, член-корреспондент АН СССР. Все они активно высказывались в ходе заседания. Присутствовали и сотрудники администрации президента, включая ее руководителя Юрия Петрова и шефа секретариата президента Виктора Илюшина, ключевые заместители министров, в том числе «сидельцы» 15-й дачи Авен, Григорьев, Нечаев. Пресс-секретари – Ельцина и Бурбулиса – Павел Вощанов и Вячеслав Недошивин. Главные редакторы государственных газет (что создавало некоторую путаницу) – Валентин Логунов («Российская газета»), Валерий Кучер («Российские вести», которые слили потом с изданием умершего Совмина СССР «Правительственным вестником»; Валерий Николаевич был обаятельным человеком и запомнился сотрудникам афоризмами в стиле Черномырдина, например: «Я тебя посоветоваться позвал, а ты со мной споришь»); Александр Дроздов («Россия»), впоследствии исполнительный директор Ельцин-центра. И даже друг Ельцина Олег Лобов, которому доведется стать ненадолго министром экономики и злейшим врагом недобитых либералов, присутствовавший в качестве «председателя Экспертного совета при председателе правительства РФ». Ну и вице-президент РСФСР Александр Руцкой. Все вроде бы единомышленники, спорившие лишь по деталям решений.

Заседание было хорошо подготовлено, хотя все вопросы носили абсолютно алармистский характер. Гайдар выступал в роли второго лица, которому покровительствует первое. Ельцин был в отличной форме, очевидным образом включился с головой в работу, знал мельчайшие детали обсуждавшихся вопросов и очень-очень поддерживал Егора во всем. Явно они при личном контакте все эти проблемы и проекты документов многократно обсудили. В принципе всем было понятно, кто здесь главный и самый умный (с кем даже спорить толком не решались, потому что спор был бы интеллектуально неравный), а кто мощная и пока непробиваемая политическая крыша.

Станислав Анисимов, министр торговли и материальных ресурсов РСФСР, вошедший в правительство Гайдара, вспоминал: «…первое, что бросилось мне в глаза, – это обстоятельность и полное владение повесткой дня. Вопросов на обсуждение было вынесено очень много. Темп обсуждения был такой: на выступление – 10–15 минут, никаких лозунгов, никаких агитаций. Сказал – принимаем, не принимаем – отошел. Все! Когда я стал участвовать в работе над проектами указов, меня тоже восхитила сама обстановка организационной работы. Каждый вторник во второй половине дня до глубокой ночи продолжалось предварительное („бутербродное“) заседание правительства, где обсуждались подготовленные проекты указов. Была абсолютно свободная система обсуждений, шла полемика, шел спор, и в итоге приходили к какому-то согласию. Либо принимали, либо не принимали. Не принимали – откладывали на доработку, дальше на обсуждение выносили другой документ».

На этот организационный нюанс, очень важный и эффективный, обращал внимание и Александр Шохин: «Когда правительство было сформировано, утвердили простую схему работы: Борис Николаевич как председательствующий на заседании правительства не должен сталкиваться с полемикой между министрами – мы должны были утрясать это до того и выносить на суд президента только согласованные и решенные вопросы. Поэтому до глубокой ночи, с вечера вторника до утра среды, мы должны были все согласовать, а что не успевали, оставляли до следующего заседания. Поэтому на официальных заседаниях правительства, проходивших по четвергам под руководством Ельцина, одобряли уже согласованные решения. Живое присутствие министров на заседаниях по вторникам позволяло не допускать запуска документа на месяц по ведомствам по процедуре согласования, что сейчас является, к сожалению, традицией».

Ельцин настаивал на том, что он собрал единую команду. Использовал термин «правительство реформ». Не делал никаких намеков на то, что СССР будет развален. Скорее наоборот, но при этом подчеркивал ведущую роль России в реформах. Еще раз сделал акцент на всей тяжести периода транзита, но выразил надежду, что падение экономики не продолжится более полугода.

Гайдар докладывал первым. Обращение – из той эпохи, которая уходила прямо на глазах: «Уважаемые товарищи!» Россия не имеет необходимых атрибутов государственности, говорил Егор, в этом управленческая сложность реализации стратегии преобразований. Поэтому придется решать две задачи параллельно: первая – радикализация реформы, вторая – «обретение экономического суверенитета». Неизбежна высокая открытая инфляция. Но будет и определен круг товаров, на которые останутся регулируемые цены, – «предельно ограниченный круг»: топливо, энергия, драгметаллы, перевозки грузов, основные услуги связи, в сфере розничных цен – хлеб, молоко, молочнокислые продукты, соль, сахар, масло растительное, детское питание, водка (специфическое соседство, но объяснимое!), топливо, бензин, медикаменты, спички. Коммуналка – пока тоже.

Логичнее было бы отпустить цены сразу, осуществив параллельно налоговую реформу, введя налог на добавленную стоимость, но такой возможности нет. Либерализация цен будет проведена в два этапа. Даты не были названы. Из споров того времени известно, что обсуждалось, например, 15 или 16 декабря. Но, возможно, психологически более комфортной казалась другая дата, январская. Новый год – новая эпоха.

По поводу того, как отпускать цены, тоже шла дискуссия, и она не заканчивалась вплоть до 31 декабря. Сохранить отдельные регулируемые цены рекомендовали представители Главного вычислительного центра (ГВЦ) Госплана – расчеты делались все той же группой Якова Уринсона. В самом начале ноября правительство еще не было назначено, неизвестен человек, который будет олицетворять реформы, но Борис Николаевич уже объявил о неизбежной либерализации и о сохранении регулируемых цен на отдельные товары – список почти совпадал с тем, о котором Гайдар говорил 15 ноября. Значит, это было консенсусное решение еще до того, как Егор и его товарищи получили должности в кабинете министров.

Спустя 10 дней, 25 ноября, на заседании Госсовета – еще союзного, Ельцин сообщит, что цены в России будут отпущены 16 декабря, а с 1 января РСФСР переходит на торговлю с другими республиками по мировым ценам. Это был день, когда члены Госсовета, то есть руководители семи республик – России, Белоруссии, Казахстана, Киргизии, Туркмении, Таджикистана, Узбекистана (без Украины!) собирались парафировать договор о создании Союза суверенных государств. Но этот акт не состоялся. По сути дела, произошел почти формализованный развал СССР. А 3 декабря Ельцин подпишет указ о либерализации цен со 2 января 1992 года – наконец определились с датой.

В своих «ранних» воспоминаниях «Дни поражений и побед» Гайдар писал, что решение о либерализации именно 2 января 1992-го было принято как компромисс, который был достигнут в дни заключения Беловежского соглашения, то есть 7–8 декабря, между российскими, белорусскими и украинскими экспертами – чтобы «республики смогли лучше подготовиться к этому». Но указ Ельцина № 297 «О мерах по либерализации цен» («Осуществить со 2 января 1992 г. переход в основном на применение свободных (рыночных) цен и тарифов, складывающихся под влиянием спроса и предложения, на продукцию производственно-технического назначения, товары народного потребления, работы и услуги») действительно датирован 3 декабря.

Наверняка тема освобождения цен обсуждалась со «славянскими» соседями, но, судя по всему, это происходило не в историческую ночь с 7 на 8 декабря в белорусских «Вискулях». Возможно, те дни у Егора в памяти слепились в один неразъединяемый ком, не говоря уже о том, что, как вспоминал Владимир Машиц, в декабре 1991-го шли постоянные переговоры о возможной синхронизации реформ и украинцы все время просили отсрочки. И не только они: 24 декабря 1991-го в ходе рабочей встречи глав правительств стран СНГ возникла дискуссия по поводу того, не отложить ли России либерализацию до 15 января 1992 года – все с той же целью синхронизации усилий. В частности, этого добивалось белорусское правительство. На что представитель Армении возразил, что это невозможно – производители в ожидании освобождения цен просто не отгружают товары. Гайдар тогда заметил: «Я могу только согласиться с позицией Армении в этом вопросе. Для России больше нет возможности, маневры исчерпаны. Мы сделали все».

На первом заседании правительства Гайдар объявил членам кабинета и о том, что подготовлен указ о либерализации внешнеэкономической деятельности. Снимаются ограничения по импорту, страна открывается для иностранных инвестиций. Далее – коммерциализация торговли, общественного питания и бытового обслуживания. Проект нормативного акта дорабатывается. Приватизация – еще не договорились о форме, но Гайдар констатировал, что администрировать создание именных приватизационных счетов правительство пока не в состоянии. Программа приватизации будет доработана.

Минфины Союза и РСФСР – объединяются. Придется взять на себя часть общесоюзных расходов. Госбанк России устанавливает контроль над денежным обращением на территории России. Указ на эту тему готов.

Система лицензий на вывоз нефти и нефтепродуктов – отменить все: это коррупция. Построить новую систему.

Предложить иностранным кредиторам не вести никаких переговоров о предоставлении новых займов без участия России.

И еще множество других вопросов, решаемых с колес, в разной степени готовности. И это только начало.

Дискуссия долгая, «расширенное правительство», на котором было кому высказаться, судя по стенограмме, заседало не один и не два часа. Заседание приближалось к концу, и тут выяснилось, что у Ельцина и Гайдара есть домашняя заготовка: «Егор Тимурович хотел бы сделать заявление».

Фрагмент стенограммы:

«Гайдар: Я хотел бы предложить членам нового правительства взять на себя такой набор очень простых и естественных обязательств на то время, пока они в нем будут пребывать.

Ельцин: Чтобы действительно могли бы называться правительством народного доверия.

Гайдар: Я предлагаю объявить жесткий мораторий на занятие любыми видами коммерческой деятельности.

Ельцин: Каждого члена правительства касается.

Гайдар: Я предлагаю отказаться от участия в приватизации собственности… отказаться… от улучшения жилищных условий…

Ельцин: У вас еще была декларация.

Гайдар: Да, и декларация. Все члены правительства добровольно представляют декларацию о доходах».

Леонид Григорьев – то ли в шутку, то ли всерьез – подал реплику: «Это можно, если правительство удержится». Публика заволновалась – а как быть иногородним? Андрей Козырев задал вопрос: а если он съезжается с мамой – это улучшение жилищных условий? Ельцин пошутил: «Ну, смотрите, что важнее: пост министра или такой вопрос?» Гайдар подал реплику под смех в зале: «Честно говоря, я не думаю, что мы очень много продержимся в этом правительстве». Ельцин добродушно заметил: «Нет, надо все-таки верить в лучшее будущее. Безусловно, иначе трудно будет морально работать».

Михаил Полторанин вступил в разговор: «Вообще от всего этого немного попахивает детским садом». Для человека, который потом, когда все закончится, на каждом перекрестке будет поливать грязью правительство реформ и рассказывать небылицы про Ельцина, эта реплика была естественной.

Правительство Гайдара в результате четко придерживалось заявленных Егором принципов. До такой степени четко, что после отставки Гайдара кто-то остался работать в аппарате ровно для того, чтобы теперь, после ухода того, кто запрет ввел, улучшить наконец жилищные условия.

Об этой позиции Гайдара теперь не то что не вспоминает – не помнит никто. Но, по крайней мере, перед собой он остался честным. И это была правильная позиция для команды, которая реализовывала миссию, а не просто выполняла техническую работу. Обстоятельства были экстраординарными, и в первые месяцы перехода страны из одного «агрегатного» состояния в другое такой неистовый «большевизм» был оправдан. Так, во всяком случае, казалось Егору, тем более, как видно из стенограммы, он не стеснялся публично говорить о кратком сроке этой миссии.

Возможно, Гайдар навязывал свой подход всем остальным, а ведь многие представители команды совершенно не собирались класть голову на плаху, хотя и называли себя правительством камикадзе. Но Егор видел себя первым среди равных, в 35 лет он получил возможность реализовать ту программу, которую считал единственно правильной. И свою команду он видел не как группу бюрократов, но именно как миссионеров, идущих за ним, как за главным проповедником. По таким правилам и стала строиться круглосуточная работа.

У членов команды жизнь потом сложилась сильно по-разному, и период 1991–1992 годов тоже стал видеться «словно в бинокль перевернутый». Гайдар был признан верховной властью «вожаком» на время, названное в указах президента от 6 ноября 1991 года периодом «радикальной экономической реформы». Но и для команды Егор являлся безусловным лидером – этого неформального звания никто не оспаривал. Самый умный, самый решительный, да еще и выбран Ельциным.

Это был особый год, с конца 1991-го по конец 1992-го, и каждый его день – особый. Вся остальная жизнь стала послесловием к нему, как и предыдущая – предисловием. Во всяком случае, так случилось именно с Гайдаром. Многие, оценивая тот период, говорят даже не о годе с небольшим, а о нескольких месяцах. Первых месяцах работы правительства реформ.

19 ноября правительство одобрило список первоочередных нормативных актов, общий «рисунок» которых был подготовлен на 15-й даче. Началась реальная работа. Но пока ей мешала административная текучка: да и сам процесс занятия не слишком приспособленных для работы кабинетов, попытки настроить работу государственного аппарата сжирали время, необходимое для собственно реформаторских шагов.

Была и еще одна проблема, которая решалась в те же дни. В условиях разваленной налоговой системы нужен был налог для гарантированного пополнения бюджета. Гайдар и его команда обсуждали введение НДС – налога на добавленную стоимость, исчисление которого производится продавцом при реализации покупателю товаров, работ, услуг, имущественных прав. «По этому поводу у нас развернулась дискуссия с участием коллег из МВФ, которые были скорее против. Я провел несколько совещаний в правительстве и принял решение, что надо вводить НДС… Приводились контраргументы: мы административно не готовы… высоки риски, что НДС мы введем, но получим минимальные доходы. К тому же мы предлагали по нему высокую ставку (28 %) просто потому, что в стране бушевал финансовый кризис и казне требовались финансовые поступления. Тем не менее мы ввели именно 28-процентный НДС. И тем самым, я думаю, предотвратили в 1992 году паралич денежного обращения в стране. А это и было нашей главной задачей. Ставку мы потом снизили».

Но это было мероприятие из разряда первой медицинской помощи экономике. Дальше предстояло строить налоговую систему в стране, где ни у кого из граждан не было рефлексов налогоплательщика, а у государства отсутствовало представление о том, что оно тратит не так называемые «государственные» деньги, а средства, полученные от живых людей, и потому несет ответственность за рациональность трат. Для того чтобы построить налоговую систему и привить первоначала налоговой культуры, потребовались годы. Впрочем, «демократию налогоплательщика» – никаких налогов без представительства всех слоев общества – построить так и не удалось. Прежде всего потому, что первая составляющая этой модели – «демократия» – была изъята из обращения: государство видит в гражданах дойную корову, а в экономику вбрасывает деньги туда, куда хочет, и тому, кому хочет. В лучшем случае – для покупки лояльности избирателей.

Главное, что по-прежнему больше всего заботило вице-премьера по экономике и финансам, – как отреагируют экономика и люди на либерализацию цен. Яков Уринсон с коллегами в ГВЦ без конца обсчитывали разные варианты и комбинации. Еще и еще раз. 24 декабря на рабочей встрече глав правительств стран СНГ Гайдар пояснял обеспокоенным коллегам: «Самое трудное – это прогноз роста цен непосредственно за их размораживанием и реакция на проблему, связанную с ограниченностью товарных запасов». Темп роста цен «зависит от двух основных факторов. Это сложившаяся и накопленная денежная диспропорция, избыточная денежная масса относительно спроса… Второе. Это инфляционные ожидания, то есть то, что люди или лица, принимающие решения, – директора предприятий, министры, население закладывают в свои представления о том, как будут вести себя цены после того, как они разморозятся».

27 декабря Гайдар проводит очередной экономический ликбез Верховному Совету, который уже не слишком дружелюбно настроен, по поводу того, как будет формировать бюджет страны на I квартал 1992-го и в целом на 1992 год. И как это трудно сделать, потому что приходится опираться исключительно на «прогнозы динамики цен по основным направлениям, видам продукции, услугам, товарам, родам деятельности». «Мы по существу формируем бюджет только становящегося, формирующегося, нового государства… Мы оказались перед реальной альтернативой: мы можем и дальше пытаться держать цены, наращивая развал финансовой системы увеличением дефицита бюджета от 22 до 25, 27 %, или попытаться одновременно разморозить цены и ввести очень серьезные, очень радикальные корректировки в финансовую политику, с тем чтобы сжать дефицит бюджета, свести его к нулю». А это означало резкое сокращение оборонных расходов и вообще всех нерациональных (и даже рациональных) трат. В таких масштабах, о которых депутаты даже и помыслить не могли, так и не поняв, к чему он, этот низкий дефицит бюджета.

Это был последний относительно спокойный контакт ответственного за реформы вице-премьера и парламента. Экономическое образование парламент продолжит получать, а Гайдар терпеливо станет разъяснять основы экономической политики в переходный от социализма к капитализму период. Но «студенты» будут всю дорогу бунтовать и в итоге избавятся от своего преподавателя.

Мог ли Гайдар отложить либерализацию цен? Или, наоборот, он пошел на слишком очевидные компромиссы, не будучи способным противостоять политическому, аппаратному, лоббистскому давлению на правительство? Была ли угроза голода, бунтов и беспорядков? Или все это миф, который придумали сами реформаторы, пытаясь обелить самих себя? И никакой угрозы голода не существовало, все было не так плохо, как представляется сейчас. (Сегодня это говорят иной раз те, кто жил в то время – с пустыми прилавками, и даже те, кто состоял в правительстве, которое разворачивало корабли с зерном в те города, где его запасов уже практически не было.)

Мнения, разумеется, разные. Гайдар все сделал не так или не совсем так – эти претензии звучали и звучат. Умные, обоснованные, глупые, иногда просто безумные. Справа и слева. Со стороны тех, кто предполагал, что реформы проводить в принципе не следовало. Со стороны тех, кто считал, что они недостаточно радикальны.

Напомним: все то, что собирался делать Гайдар, предлагалось и в документах правительства Союза: в 1990 году – Маслюкова, в 1991-м – Щербакова. В ноябре 1991-го Леонид Абалкин писал: «У меня есть записка, подготовленная сотрудником института О. Роговой: из нее вытекает, что нам дается срока два месяца, после чего наступит развал экономики, коллапс… Набрали силу процессы и тенденции, которые определяют затяжной характер кризиса и делают дальнейшее его углубление неизбежным».

Все упомянутые чиновники и экономисты – жесткие критики Гайдара. Понятно, что в их представлении Егор сделал что-то (или все) не так. Но почему они не оказались на его «расстрельном» месте? Гайдар не рвался к власти, упорно позиционировал себя как советника, при этом был готов реализовывать реформы, чего тоже совершенно не скрывал, осознавая всю величайшую меру ответственности. И оказался в большей степени, чем кто-либо другой, убедительным для Ельцина, человека совершенно другой формации, для которого Егор был просто инопланетянином. Как бы повели себя они, его критики, когда в 1991 году коридор возможных решений схлопнулся до узкого лаза, да и то втиснуться в него можно было только благодаря либерализации цен и торговли?

Один из самых последовательных критиков Егора – Андрей Илларионов, работавший в Рабочем центре экономических реформ в гайдаровские времена, затем возглавлявший группу анализа и планирования в аппарате Черномырдина и, наконец, занимавший пост советника Путина по экономическим вопросам. Неистовый масштаб его борьбы с покойным оппонентом впечатляет. Но именно он в середине 1990-х прекрасно описал стартовые условия реформ: «…дефицит российского бюджета и части союзного бюджета, приходившегося на территорию России, в 1991 году… составил 31,9 % российского ВВП. Дефицит был профинансирован за счет кредитов Госбанка СССР и Центрального банка России… В мае – декабре 1991 года прирост денежной массы М2 (прежде всего – это объем наличных денег в обращении, депозиты в банках. – А. К.) составил 60,7 % от российского ВВП за соответствующий период. К осени 1991 года денежный навес таких масштабов практически полностью уничтожил государственную торговлю.

В ноябре – декабре началась спонтанная либерализация цен – темпы инфляции в регулируемой торговле поднялись до 11,3 % в месяц, а всего за 1991 год индекс потребительских цен увеличился на 168 %… К концу года уровень цен колхозного рынка превысил государственные розничные цены в 5,92 раза».

То есть случилось худшее, то, что и предсказывал Гайдар еще в 1989–1990 годах: сочетание инфляции и дефицита товаров.

«В тех условиях, – делал вывод Илларионов, – отказ от немедленного полномасштабного освобождения цен грозил непредсказуемыми последствиями для страны».

К вопросу степени жесткости политики правительства в начале 1992 года мы еще вернемся – это ведь тоже дискуссионная тема: а была ли вообще «шоковая терапия»? Но важен вывод нынешнего критика Егора Гайдара Андрея Илларионова: «Главное, что удалось сделать правительству Е. Гайдара, – это восстановить макроэкономическую сбалансированность и, соответственно, управляемость экономикой. Только после этого (курсив мой. – А. К.) появилась возможность проведения вообще какой бы то ни было осмысленной политики».

О том, каким был первоначальный план 15-й дачи, писали Алексей Улюкаев и Сергей Синельников: «Программа реформ в ее первоначальном варианте связывала успех макроэкономической стабилизации с одновременным введением российской национальной валюты. Имелось в виду на первом этапе осуществить не либерализацию в полном смысле этого слова, а упорядочение, реструктуризацию и существенное повышение общего уровня цен – примерно так, как это сделало последнее коммунистическое правительство Раковского в Польше (Мечислав Раковский – глава правительства, реализовавшего первые либерализационные мероприятия, и последний руководитель Польской объединенной рабочей партии. – А. К.). При этом в течение некоторого времени, ориентировочно полгода, должна была сохраняться ситуация подавленно-открытой инфляции. А уже затем предполагалось осуществить полномасштабную либерализацию цен с одновременным включением мощного механизма макроэкономической стабилизации, основным элементом которого и стало бы введение российской национальной валюты, отсекающее внероссийские источники предложения денег».

Но уже на рубеже октября – ноября стало понятно, что так не получится. Не до «стадий» и постепенности в экономической политике тогда было. Время для этого было упущено еще в 1987–1988 годах. В конце 1991-го все выглядело как абсолютный императив: сначала либерализация, упорядочение бюджетной политики и сбалансированность, а также товары на прилавках. Потом – все остальное. В такие условия кабинет Гайдара поставила политика его предшественников.

Совершенно правильно postfactum писал Евгений Сабуров: «Необходимо так строить стратегический план, чтобы к этому же времени (началу реформ. – А. К.) другие действия, осуществленные ранее, уже работали бы на подъем. Искусство балансирования, может быть, главное искусство, которым должен владеть реформатор… Однако стало ясно, что реформа – это длительный, глубокий и гораздо более сложный, нежели первоначально казалось, процесс, в котором чисто монетарная политика воздействия на экономику является не началом пути, а его завершением. И началом, и сущностью реформы все-таки являются институциональные преобразования – создание негосударственной экономики, а это уже ломка не столько экономическая, сколько культурная». Но такой роскоши, как возможность, покуривая, проводить постадийные, постепенные реформы, у Егора не было. «Культурная ломка» проходила без всяких стадий, через колено. И не только в России, но во всех странах советского блока. С очень разной скоростью и степенью успешности.

К слову: именно отсутствие понимания социокультурных условий для проведения реформ тоже ставится в вину команде Гайдара. Ультралиберальные экономисты действовали, по сути, как марксисты, то есть были ориентированы на экономический детерминизм – первична экономика, все остальное вторично. И в этом смысле – бытие определяет сознание. Экономисты-реформаторы в лучшем случае имели контакты с социологами, до какой-то степени с юристами, потому что реформаторские акты нужно было облекать в нормативно-правовую форму. Но не с философами, не с историками. Впрочем, философы и историки мало чем могли помочь реформаторам, да и не было у них таких сложившихся сообществ, которые без малого 10 лет занимались именно проектированием будущего. Лев Гудков, выдающийся российский социолог из плеяды Юрия Левады, который как раз участвовал в некоторых семинарах гайдаровско-чубайсовской группы, вспоминал один из новосибирских семинаров 1988 года, организованных Татьяной Заславской: «В гостиничном номере допоздна, даже ночью, проигрывались казавшиеся ирреальными идеи. Что мне тогда было странным, так это разрыв между чисто экономической компетентностью (молодых экономистов – участников семинара, в частности Авена и Найшуля. – А. К.) в анализе различных хозяйственных аспектов и планов реформ и некоторым социологическим простодушием, грубостью или, точнее, – отсутствием каких-либо представлений о социальной реальности, разговор шел без всякого учета социального контекста, культурных особенностей советского человека, имперских традиций, или, как я бы сейчас сказал, негативного опыта адаптации к репрессивному режиму. Поражала установка на то, чтобы тематически все интерпретировать в понятиях рынка. Это был абсолютный экономический конструктивизм, что-то фантастическое…»

Вопрос был только в одном: как спустя всего три года после этого семинара формулировать государственную политику, и прежде всего экономическую, в условиях обрушения империи и отсутствия государственных институтов у самой России? Как учитывать эти социокультурные факторы? Их учет, судя по всему, был в принципе невозможен, а экономический конструктивизм оказался единственным инструментом переделки реальности.

Может быть, это неправильно, однако указать на ошибки было некому. Реформаторы во власти несколько иначе учитывали «социальную реальность» – шли на компромиссы с лоббистскими группами. Не народ, а лоббисты и многочисленные политические кланы влияли на характер политических и экономических решений, лишая реформаторов возможности проводить «шоковую терапию» в собственном смысле слова.

А вот критика справа. С точки зрения Андерса Ослунда, с самого начала реформа была недостаточно решительной: «…отсутствовала идея одновременной либерализации и стабилизации. Напротив, было намечено поднять зарплату государственным служащим за месяц до либерализации цен. Хотя и Ельцин, и Гайдар употребляли термин „шоковая терапия“, они избрали такой постепенный подход к экономической реформе, когда нарушалась синхронизация как идей, так и их воплощения».

Ослунд добавляет: «Четыре главных просчета: недостаточная либерализация внутренней и внешней торговли, расплывчатая концепция денежной политики и колебания в экономических отношениях с бывшими советскими республиками. Программа приватизации… была в зачаточном состоянии… реформы в России были не столь полномасштабными, как в Польше и Чехословакии». Это правда. Но и Россия, отпочковывавшаяся от СССР, не была Польшей и Чехословакией. Масштаб проблем был серьезнее, не говоря уже о культуре частной собственности, которая не была забыта в Восточной Европе и не оказалась закатана в асфальт, как в Советском Союзе. Прав Сабуров: реформа – это «культурная ломка». Для тех же Польши, Чехии и Словакии то, что происходило, – бархатные революции и экономические реформы – было возвращением к истокам. В России эти процессы так не воспринимались. При этом никто не любит реформаторов, даже в экономически успешных странах: в сегодняшней Польше тот же Лешек Бальцерович, архитектор либеральных реформ, совсем не популярен. И это несмотря на то, что экономически Польская Республика оказалась едва ли не самой передовой из всех стран бывшего советского блока.

У Вячеслава Широнина как-то состоялся разговор с Мансуром Олсоном, которого мы уже упоминали, выдающимся американским экономистом, автором теории коллективного действия, запомнившимся работой о «стационарных бандитах», которых иной раз так напоминают представители нашей власти, – Егор его активно цитировал в «Иерархических системах». Олсон заметил, вспоминал Широнин, «что нам нужно либерализовать еще и нефтегазовый сектор. Я сказал ему, что тогда у нас загнется 70 % промышленности. А он говорит: „Ну и что?“».

Восприятие последствий решений было очень разным, масштабы и степень компромисса приходилось определять каждый день. И каждую ночь.

Не учитывался еще один нюанс: несмотря на то что Россия собиралась «идти одна», соседи, особенно Белоруссия и Украина, требовали согласования и синхронизации действий. Это тоже вынуждало правительство реформ к уточнению некоторых позиций либерализации. Совсем уж не учитывать ситуацию в сопредельных республиках было невозможно.

Есть по-настоящему альтернативная позиция Григория Явлинского. Он был одним из немногих, кто ставил под сомнение две ключевые идеи реформы по-российски – либерализацию цен и самостоятельную реализацию реформ Россией, без теоретически готовых остаться в союзе (только каком – экономическом, политическом?) азиатских республик: «Либерализация цен – это ведь и есть одна из мер финансовой стабилизации, – говорил Явлинский в интервью Владимиру Федорину в 2010 году. – Она устраняет дисбалансы и диспропорции, если есть частные производители и есть конкуренция. В России, как известно, в начале 1992 года ничего этого не было. Поэтому мнение о необходимости немедленной и одномоментной либерализации цен не было безальтернативным. Моя (и не только) точка зрения заключалась в том, что в условиях тотального господства монополий, отсутствия частной торговли либерализация цен по сути своей невозможна и превратится всего лишь в децентрализацию контроля за ценами».

Все правда, но опять же: было ли время? Как можно было «создать» собственника за те два-три месяца жизни, которые давали экономике Абалкин, Щербаков, другие экономисты и чиновники? Наверное, надо было проводить антимонопольную политику, это тоже правда. Но почему тогда ее не проводили в 1988, 1989, 1990, 1991 годах?

«Отказаться от приватизации за счет средств, которые лежали в Сбербанке, и заменить это ваучерами – это очень плохая, неприемлемая схема», – продолжал Григорий Явлинский. Это тоже долгий и тяжелый спор. Притом что существует точка зрения, согласно которой никаких средств населения в Сбербанке не было – оставались одни записи на счетах, а деньги давно были потрачены советским руководством. Тем не менее для простых советских, а затем постсоветских граждан заработанные ими деньги, отложенные на черный день или на покупку товаров длительного пользования (пусть и в экономике дефицита), вовсе не были «записями». И обесценение вкладов стало одной из причин, по которой реформы считали «грабительскими».

«Если у вас нет колбасы на рынке, то можно предложить какие-нибудь другие товары, на которые люди смогут потратить деньги, – говорил Явлинский. – Выкиньте на рынок грузовики, автобусы, магазины, парикмахерские, и люди потратят на это деньги. Во-первых, вы так получаете средний класс, во-вторых, – частную собственность, в-третьих, – вы получаете первые признаки конкуренции, и реализация продовольствия через эти магазины – это уже несколько другое дело».

То есть, в соответствии с логикой Григория Явлинского, в 1992 году при инфляции, вышедшей из-под контроля и набравшей за год 2600 %, в отсутствие нормативно урегулированных прав частной собственности, в условиях обесценения денег у людей были средства на покупку грузовиков? А кто бы «выкидывал» эти грузовики на рынок? Кто бы это все администрировал – от Белоруссии до Туркмении?

В 1992 году правительство просто не решило эту проблему – это горькая правда, государственным долгом вклады были признаны только в 1995 году. Но на обесцененные деньги едва ли можно было приобрести магазины и парикмахерские. Пачку пельменей – да, вдруг появившуюся колбасу – да. Но не грузовик.

Здесь имеет смысл на некоторое время остановиться. Гайдар действительно не считал возможным в ситуации хаоса развала империи и экономики заниматься вкладами. Он понимал, что они пропали (в том числе у родителей и его тестя Аркадия Стругацкого). Но как объяснить людям, что честно заработанные ими деньги уже были потрачены и их физически не существовало, а оставались лишь записи на счетах? Сбережения немцев, рассуждал впоследствии Егор, после Второй мировой войны были полностью обесценены. Кто это сделал – Гитлер или Людвиг Эрхард? Конечно, Гитлер. «Не я растрачивал ваши сбережения, – отвечал Гайдар в 1995 году на вопросы избирателей. – Существует секретная записка советского правительства и Политбюро ЦК КПСС за 1979 год; уже в ней докладывается, что 53 % сбережений фиктивные, за ними ничего не стоит. А с тех пор прошли афганская война, водочная кампания и много-много других авантюр, которые тоже потребовали денег». Эрхард, говорил Гайдар, вернул деньги, но лишь тогда, когда заработала экономика, укрепилась марка: «Чтобы вернуть деньги людям, надо их заработать».

Во время кампании выборов в парламент в 1999 году Гайдар уточнял: «С 1967 года советские правительства стали регулярно забирать деньги в Сбербанке на свои многочисленные расходы. Вначале изымалось понемногу – по 2–3 миллиарда рублей в год. Потом все больше и больше. С середины 1980-х объемы изъятий из системы сберкасс на финансирование дефицита бюджета перевалили за 10 миллиардов рублей в год. К концу 1980-х – до 20 миллиардов. В конце правления правительства Рыжкова все, что было в Сбербанке, было изъято на военные расходы, войну в Афганистане, на помощь братским режимам… Для того чтобы всерьез ставить вопрос о компенсации вкладов, необходимо было еще несколько лет твердого реформаторского курса, восстановления устойчивого роста экономики на рыночных основах».

Впрочем, возможно, все это нужно было объяснить еще в ноябре 1991-го. Но был бы Гайдар услышан? Вернемся в тот ноябрь и к битве аргументаций и констатаций.

Сам Явлинский на совещании экономистов 11 ноября 1991-го у президента СССР, где поддерживалась иллюзия контроля над ситуацией, проявил себя единственным реалистом: республики безнадежно отстанут от России, «там никто, по сути, ничего не разрабатывает».

Вообще говоря, именно потому, что у большинства будущих собственников не было финансовых ресурсов на приватизацию, правительство в результате и вернулось к старой идее ваучеров. И ваучеры стали заменителями отсутствовавших денег. Но к модели массовой чековой (ваучерной) приватизации реформаторы обратились уже в 1992 году. В конце 1991-го шли другие баталии – нужно было в принципе провести программу приватизации через Верховный Совет. Это были бессонные дни и ночи на Новом Арбате, где в то время располагалось Госкомимущество (ГКИ), для Дмитрия Васильева, основного разработчика приватизационной программы, и Петра Мостового, работавшего в парламенте, но фактически являвшегося членом команды реформаторов (очень скоро он стал еще одним замом Чубайса в ГКИ). И «Основные положения программы приватизации государственных и муниципальных предприятий на 1992 год», по сути временный документ, принимались в страшной горячке в последние дни декабря 1991-го – важно было синхронизировать запуск нормативной базы разгосударствления и либерализацию цен. Реформаторы торопились еще и потому, что в стране развернулась стихийная, никому не подконтрольная «директорская» приватизация, когда директора объявляли себя собственниками того, чем управляли. Процесс должен был войти в более или менее нормативное русло.

По выражению Петра Мостового, основной задачей было «обогнать время» – «опередить разложение социалистического хозяйства». Иногда работали над приватизационными документами в кабинете Сергея Васильева на Старой площади, точнее, в том подъезде, который выходил на Новую площадь. Мостовой вспоминал: «У Васильева стоял компьютер, в который нельзя было просто так войти, так как он был связан с какой-то внутренней сетью ЦК, а все пароли были безвозвратно утеряны. Поэтому приходилось проникать в него со взломом и работать с частично вынутыми блоками. Работая над программой приватизации, мы периодически натыкались в этом компьютере на какие-то документы еще из „той жизни“. А для черновиков использовалась оборотная сторона бланков ЦК КПСС».

Что же до парикмахерских и магазинов, то малая приватизация, начавшись еще весной – летом 1991-го, шла, и очень активно – в тех масштабах, в каких это было возможно. Несмотря на дефицит финансов, в результате к 1993 году было приватизировано 40 % всех магазинов страны.

Что касается торговли, то указ о ее «коммерциализации» был подписан 25 ноября 1991-го (о «коммерциализации» предприятий бытового обслуживания – 28 ноября). 29 января 1992-го был выпущен указ о свободе торговли (написан под «приглядом» Сергея Васильева питерским экономистом и депутатом Михаилом Киселевым; имел к нему отношение и Петр Филиппов). Говорят, что Гайдар недооценивал важность этого нормативного документа. Но известно, что для него самым важным первым критерием эффекта первых реформаторских шагов стало появление товаров в магазинах и торгующих бабушек на улицах – свободные цены и свободная торговля заработали. Едва ли он не понимал, что освобождение цен и свобода торговли – связанные сюжеты.

Сам же Явлинский в статье в газете «Труд» 27 ноября 1991 года вполне алармистски описывал текущую ситуацию: «Происходит лавинообразное нарастание денежной массы… Мощнейшими генераторами этого процесса являются огромный дефицит как союзного, так и национальных бюджетов, усиливающаяся кредитная экспансия и „либерализация“ доходов. Все это привело уже к полной утрате рублем своих функций… Потребление материальных благ и услуг населением за девять месяцев (то есть еще накануне запуска настоящей инфляции) сократилось на 17 процентов».

И откуда же было время у экономики на дальнейшее существование без либерализации цен? Если бы их не освободили сверху, они сами себя освободили бы снизу.

Команда Гайдара знала, на что шла. Понимала, что, как и в какой последовательности делать. Компромиссы, уступки, зигзаги, ошибки в практической политике были. Их не могло не быть. Но все происходило так, как должно было произойти. В соответствии с тем, как это уже было написано в статьях и книгах «раннего» Гайдара. Или, например, в докладе Сергея Васильева и Анатолия Чубайса, сделанном в сентябре 1989 года в Падуе: «Инфляционные тенденции и политическая нестабильность сохранятся в СССР (тогда думали о возможном распаде, но не предполагали, что он состоится так быстро. – А. К.) в течение достаточно длительного периода реструктуризации и перехода от авторитаризма к демократии. В этих условиях даже предприниматели, выходящие из научно-технической среды, будут очень осторожны при вложении своих средств в инновационные проекты с долгими сроками окупаемости, характерными для периода технологической реконструкции. Что же касается поведения бывших деятелей теневой экономики, то, как показывает опыт развивающихся стран, их капиталы будут инвестированы в развитие быстро окупающихся отраслей инфраструктуры (туризм, торговля, общественное питание) с ярко выраженной ориентацией на твердую валюту.

Частные капиталы широко польются в сферу разработки и внедрения новых технологий лишь в случае возникновения значительного перенакопления капитала и создания серьезных политических гарантий для частных инвесторов. Эти условия, разумеется, будут вызревать довольно долго…

Страну может ожидать длительный период кризисного развития, сопровождаемый стагнацией или падением жизненного уровня, значительной инфляцией и попытками поиска компромисса между традиционными структурами и требованиями технологической реконструкции».

Сам Гайдар однажды рассказал, что была идея отложить либерализацию цен до 1 июля 1992 года и совместить ее с введением национальной валюты. Но времени не было в ситуации, когда всем финансово-экономическим блоком правительства приходилось следить за тем, как отчаливают корабли с зерном из Канады, разворачивать сухогруз, идущий в Мурманск, на Ленинград – туда, куда важнее было направить хлеб.

Угроза голода – не метафора, не пиар, не вранье – ну не до этого в то время было. Когда Егора познакомили с идеей предновогодней телепередачи – на каком-то импровизированном кораблике должны были плыть члены гайдаровского кабинета и в шутливой форме обсуждать происходящее в стране, он впал в ярость – совсем не время было шутить.

Еще Гайдара в правительстве не было, а переписка ведомств становилась алармистской. Удивительно, оказывается, Советский Союз до последнего отгружал пшеницу Афганистану. И только 12 сентября Министерство заготовок попросило российский Совмин отменить наконец задания по отгрузке, потому что нет уже никаких зерновых ресурсов.

В архиве Гайдара есть много такого рода бумаг. Вот, например, письмо Юрию Лужкову как зампреду Комитета по организации оперативного управления народным хозяйством СССР от главы Мосгорторга В. В. Коваля «О катастрофическом положении по обеспечению товарами народного потребления населения Москвы». Это не о голоде, скорее о холоде: «…положение с обеспечением населения Москвы товарами будет критическим. В Москве невозможно будет организовать даже нормированное снабжение жителей одеждой и обувью. Особую тревогу вызывает обеспечение детскими товарами, производство которых в условиях вакханалии оптовых и розничных цен перепрофилируется на ассортимент для взрослых. Причина: цены на сырье свободные, на изделия – фиксированные».

3 декабря 1991-го, письмо премьера правительства Москвы Юрия Лужкова госсекретарю РСФСР Геннадию Бурбулису: «Запасы товаров в розничной и оптовой торговле практически отсутствуют. Запасы мяса позволят обеспечить только 8 дней торговли, масла растительного – 10 дней, масла животного – 3 дня, сахара – 2 дня, рыботоваров – 9 дней, сухого молока на восстановление – 4 дня… Серьезное беспокойство вызывает неопределенность по формированию ресурсов продовольствия на 1992 год. До настоящего времени отсутствуют реальные источники поступления товаров, не заключены договора на их поставку и не заказаны вагоны на доставку продовольствия».

А вот записка Ельцину «архитектора перестройки» Александра Яковлева, который в связи с распадом Союза уже пребывал в неформальном статусе, но оставался каналом связи с США, поскольку тамошняя государственная бюрократия не знала, с кем, собственно, общаться по разным поводам: «1. В США подготовлены к отправке еще несколько сот тонн продовольствия и медикаментов. Они могут быть отправлены в Москву еще до конца нынешней недели при условии присылки 4–5 советских самолетов АН-124 (имеют грузоподъемность вдвое выше, чем американский военно-транспортный С-5). Присылка таких самолетов желательна в любом случае. 2. Оформление военно-транспортного самолета ВВС США занимает в Пентагоне около двух недель. Ускорение этой процедуры возможно в случае личного вмешательства Дж. Буша. Для этого необходим с ним разговор… Требуется Ваше срочное указание авиаторам».

Ну и так далее…

Незадолго до своей смерти Гайдар рассказывал: «А дальше был страшно опасный эксперимент с либерализацией цен в условиях, когда ты твердо знаешь, что не контролируешь денежную массу. И мы начали работу в этом направлении. Примерно с конца января я стал получать материалы о том, сколько и кто нам сбросил денег, не имея, естественно, возможности задним числом это контролировать. Это был очень опасный эксперимент, но, в общем, он сработал: мы решили фундаментальную задачу, которую перед собой ставили, – не допустили голода. Один из самых счастливых дней в моей жизни был где-то в мае, когда я понял, что как бы ни было дальше тяжело, но голода в России, по образцу 1918 года, не будет».

Наверное, Гайдар знал, о чем говорил, – и уж точно не лгал и не кокетничал, если до такой степени был сосредоточен на угрозе голода. И считал ее едва ли не главной опасностью для страны.

В разговоре Андрея Нечаева с Альфредом Кохом и Петром Авеном «на стол» были выложены все аргументы по этому поводу, причем спор шел в кругу членов команды. Этот фрагмент «о голоде» полезно привести полностью:

«Кох: Что еще было интересного? Аграрный сектор тебя не удивил? Или, в общем, ты и так знал, что там задница?

Нечаев: Я бы сказал так. Меня удивила его повышенная уязвимость, связанная с тем, что у нас производство товарного мяса (в основном это были птица и свинофермы, крупные комплексы) сидело на импортном зерне. Полностью. А импорт остановился. Однажды в конце ноября или самом начале декабря 1991 года все твои друзья из Питера, кроме Собчака, все вице-мэры, приходят в правительство и говорят: „У нас запасов зерна осталось на 3 дня. Через 3 дня начнут дохнуть куры, потом люди“. Настанет голод, потому что все сидело на американских поставках зерна, а кредиты заморожены. Я вместо Гайдара тогда проводил совещание. И дальше я заворачивал корабли, шедшие на Мурманск, открывал госрезервы, чтобы спасти Питер, понимая, что блокадному городу второй раз голод лучше не переживать.

Кох: А вот Андрюша Илларионов утверждает, что все это фуфло и никакой угрозы голода не было. Были достаточные запасы продовольствия. Все было прекрасно.

Авен: Я тоже считаю, что реальной угрозы голода не было. Был коллапс государственной системы распределения. Но у людей были запасы продовольствия в домах, в стране лошадей не резали, как в гражданскую войну. Работали рестораны, колхозные рынки. Все, в общем, как-то спасались. Абсолютного массового голода в то время ждать было неоткуда.

Кох: Абсолютные объемы производства падали, импорт закрылся потому, что нам нечем было за него платить. Почему бы не быть голоду, я никак не пойму?

Нечаев: Ресторанов я сейчас не помню.

Авен: А я голодных смертей не помню.

Нечаев: Я хорошо помню, что в день моего назначения я жил в сахаровском доме (в доме на улице Чкалова в Москве. – А. К.) тогда, напротив там был магазин „Людмила“ и гигантский гастроном вдоль дома, он такой узкий, но длинный… Я уже туда вечером зашел что-нибудь купить подхарчиться. Была сюрреалистическая картина. Сюрреалистическая. Там не было вообще ничего, и, видимо, кто-то дал команду, что нехорошо держать пустые полки, и они все полки заставили баночками с аджикой. Все. Огромный гастроном. 7 или 8 часов вечера 7 ноября 1991 года. Это еще не 1992-й. Это еще 7 ноября 1991 года. Вот он весь был заставлен баночками с аджикой. Это центр Москвы.

Петя, я даже спорить не хочу. В конце концов, неважно, отчего возникнет голод. Оттого, что у тебя система снабжения не работает или что еды просто нет.

Кох: Петя, понимаешь, в чем дело, ты субъективные впечатления выдаешь за объективную картину. Сокращение производства продовольствия было? Было! А то, что был коллапс импорта, это не мне тебе объяснять. Соответственно, объективные факты говорят, что в стране не хватало продовольствия. Иначе она не занималась бы завозом гуманитарной помощи. А то, что было некоторое количество ресторанов, – это же не аргумент. Ведь у большинства людей не было возможности в эти рестораны ходить…

Нечаев: Голодная смерть – это когда уже голодомор. Это когда нет ничего…

Авен: Голодомора не было точно!

Нечаев: А когда я говорю голод, я имею в виду резкое снижение потребления. Если ты будешь есть по батону хлеба в день, наверное, ты не помрешь, но и здоровым человеком ты, наверное, тоже не будешь, если делать это долго».

О том, существовала или нет угроза голода, свидетельствует статистика (приводится по работам Евгения Ясина «Российская экономика. Истоки и панорама рыночных реформ» (М., 2002) и Алексея Улюкаева «В ожидании кризиса. Ход и противоречия экономических реформ в России» (М., 1999)). Причем в динамике.

Продажи колбасы снизились в 1991 году на 24 %, молокопродуктов – на 41 %, консервы, которые никто толком не покупал, наоборот, были раскуплены. Товарные запасы на конец года в днях товарооборота в 1985 году составляли 93 дня, в 1991-м – 39 дней. Наступил момент, когда товарные запасы сократились уже до 32 дней. По мясу и рыбе они составили 10 дней, яйцам – 3, маслу животному – 21, одежде – 35. Товарного обеспечения рубля не было: величина соотношения между товарными запасами и денежными сбережениями снизилась в 5 раз по сравнению с 1970 годом и более чем в 2 раза по сравнению с 1985-м.

Нормы отпуска продуктов по карточкам в большинстве регионов к концу 1991 года составляли: сахар – 1 килограмм на человека в месяц, мясопродукты (с костями) – 0,5 килограмма, масло животное – 0,2 килограмма. Снабжение по талонам даже в этих масштабах не гарантировалось, иногда они не отоваривались месяцами.

Особая ситуация – с зерном. Еще в марте 1991 года премьеру СССР Павлову докладывали о том, что «в стране в ближайшее время может сложиться чрезвычайная ситуация со снабжением населения хлебопродуктами, а животноводства – концентрированными кормами… запасы продовольственного зерна… будут исчерпаны в конце марта… Не решают хлебную проблему поступления зерна по импорту».

27 ноября 1991-го председатель Комитета по хлебопродуктам Леонид Чешинский, очень важный человек, оставшийся потом в правительстве, потому что отвечал за главное, если не сакральное для страны – хлеб, сообщал Гайдару: «Вынуждены обратиться к Вам также в связи с критической ситуацией, сложившейся в результате задержки оплаты фрахта иностранным и советским судовладельцам. В течение 1991 года платежи за доставку зерна в страну осуществлялись с большими задержками, что приводило к отказам судовладельцев от дальнейшего сотрудничества, арестам судов и, соответственно, к дополнительным расходам советской стороны, связанным с судебными издержками, и повышению ставок фрахта».

В январе 1992 года ресурсы продовольственного зерна (без импорта) составили около 3 миллионов тонн, месячные же потребности страны оценивались в 5 миллионов тонн. Более 60 из 89 регионов России не имели запасов зерна. По данным Росхлебопродукта, всего для России в первом полугодии 1992 года должно было быть импортировано 8,65 миллиона тонн зерна при потребности в 26 миллионов. Дефицит составлял 17,35 миллиона тонн.

Ровно поэтому – по причине угрозы голода, а также в силу того, что институционально нельзя было «учредить» рыночную экономику при административных ценах, – «разморозку» невозможно было откладывать. Именно освобождение цен вкупе с либерализацией импорта и коммерциализацией торговли решило проблему, которую можно назвать по старинке продовольственной. При этом в 1991 году переход к свободным ценам, по данным тогдашнего ВЦИОМа, поддерживали всего 26 % респондентов, а в январе – феврале 1992 года и того меньше – 18,3 %. Люди хотели и ждали перемен (более 50 % осенью 1991 года) при понимании того, что «тяжелые времена еще впереди» (69 %).

Гайдару пришлось принимать множество управленческих решений в течение суток, между которыми был короткий перерыв на сон. В «Днях поражений и побед» он потом напишет: «Главную угрозу для себя видел в текучке, в бездне входящих и исходящих документов, в обязательном протоколе, от которого невозможно уклониться. Если дать себя увлечь всем этим, то очень легко стать каучуковым штемпелем… Регулярно провожу совещания экономической части команды. Собираемся у меня в кабинете, обычно где-нибудь после двенадцати ночи… За весь 1992 год, наверное, всего раза три успел выбраться к родителям, и каждый раз уже под утро и смертельно уставший».

Егор не любил академические математические модели – спасти Советский Союз, за сохранение которого он сам голосовал на референдуме 1991 года, потому что это была его страна, они не помогли. Как не помогали и при приятии быстрых решений и не всегда – при формулировании реформаторских шагов. По его словам, в таких ситуациях «руководитель правительства вынужден оперировать временем в секундах, в лучшем случае – минутах». Спустя годы, незадолго до смерти, он рассуждал об изъянах математизированной экономики как науки: «Если, скажем, автора красивой статьи в American Economic Review вызвать на совещание к премьеру, где решаются конкретные вопросы, он вряд ли найдет что сказать. Как говорил известный экономист Харбергер, если в медицине, во многом схожей с экономикой, научные исследования подчинены задачам лечения больных, то в экономике пути науки и практики разошлись полвека назад». Академик РАН Револьд Энтов, в свою очередь, отмечал: «Да, Гайдара не считали экономическим теоретиком, хотя, мне кажется, довольно того, что он был настоящим практиком».

Гайдар сам по себе был сложным компьютером, производившим десятки тысяч аналитических операций в секунду, вовлекавшим в анализ – очень быстрый – разнообразные данные, в том числе и прежде всего из экономической истории. Он видел сегодняшний день не в дистанции «неделя, месяц, год», а в горизонте столетий и тысячелетий. Каждому решению власти, точнее, альтернативам, «пучкам» решений он мог найти аналог в долгой истории человечества. Уже тогда, перед самым назначением в правительство, он предметно готовился к работе над своим opus magnum, книгой «Долгое время». И предполагал, что работу придется отложить, но совсем ненадолго: на те несколько месяцев, которые он отмеривал себе в правительстве. Сделав историю, войдя в историю через подъезд бывшего ЦК, можно потом заняться ее внимательным изучением.

К этому замыслу ему суждено было вернуться спустя как минимум 10 лет – все время была или суматошная работа, или срочные книги и статьи на злобу дня. Но со всегдашним историческим контекстом и подтекстом.

Пока же, до трех часов ночи каждые сутки, он был занят деланием, а не изучением истории. И до трех часов работал, не выключаясь, его компьютер в голове. Другие копались в шелухе деталей, он терпеливо выжидал, когда закончатся дискуссии, потому что уже продрался через аргументы, отбросил ненужные болты, гайки, пружинки, оценил издержки и пробился к сути, к выводу, а значит, решению.

Вывод выдавался в простой, внятной, короткой форме с прагматической «резолютивной частью». Почти всякий раз – решением не оптимальным, компромиссным, потому что в условия задачи всегда входили политические ограничения. И нужно было эти ограничения или отбросить, или все-таки учесть. Его предшественники выбирали третий путь – не принимать никаких решений.

Значит, он был не просто «интеллигент», а управленец. И не просто «технократ», а политик. Потому что ЛЮБОЕ решение 1991–1992 годов было политическим. Гайдар должен был принимать во внимание интересы, в том числе личные политические, Ельцина – тот хотел и должен был, чтобы и дальше проводить реформы, оставаться популярным политиком. Борьба с лоббистами и быстро созревшими политическими противниками, обеспечившими фактически двоевластие в стране (парламент против правительства), тоже отнимала много сил и времени. И не только – она сказывалась на качестве решений, на решительности или, наоборот, половинчатости того, что делалось, на том, что экономическая политика постепенно все меньше и меньше походила на либеральную шоковую терапию.

«Мы не только корабли с хлебом разворачивали», – скажет потом Андрей Нечаев, имея в виду, что все-таки реформаторы занимались тем, чем и должны были, – реформами. И не только отменяли все квоты на экспорт нефти до отдельного рассмотрения, чем сломали схемы многим стремительно богатевшим людям, способным оставить страну без бензина (Нечаеву и министру топлива Лопухину после этого решения выдали пистолеты – месть за разрушенное богатство могла быть страшной), но и строили собственно государственные институты совсем нового государства, и разрешали чудовищные конфликты на грани военного столкновения.

Из лекции Егора за три недели до кончины: «Вот реалии 22–23 августа 1991 года: руководство Минобороны, правительство, вице-президент арестованы, республики одна за другой провозглашают свою независимость. Совершенно ясно, что ни одного полка, который готов выполнить приказ Горбачева, в его распоряжении нет. Дальше выясняется, что у Ельцина – тоже. Это прекрасно показали чеченские события ноября 1991 года. То есть армии не существует, как ее не существовало после 28 февраля 1917 года. Просто не было… При этом у вас исчезает пограничная служба, потому что пограничная служба, скажем, на Украине теперь подчинена украинским властям – это один из первых декретов украинских властей. А никакой границы между Россией и Украиной за день выстроить, разумеется, невозможно. То же самое относится к Прибалтике. Это наши основные, важнейшие порты, значит, теперь нет ни таможни, ни границ. Естественно, что республики давно „забыли“ присылать какие бы то ни было налоговые доходы в распоряжение советских властей».

Пока формировался реформаторский кабинет, едва не началась война с Чечней. Еще в июле 1991 года Общенациональный конгресс чеченского народа объявил, что Чечня не входит в состав ни РСФСР, ни СССР. В сентябре был низложен Верховный Совет Чечено-Ингушской Республики. 27 октября президентом самопровозглашенной Чеченской Республики был избран генерал-майор авиации Джохар Дудаев, человек, чем-то внешне напоминавший Сальвадора Дали. 2 ноября все еще продолжавшийся Съезд народных депутатов не признал результаты выборов легитимными. 7 ноября Ельцин своим указом ввел чрезвычайное положение в Чечено-Ингушской Республике, которая уже де-факто не существовала. 9 ноября прошла инаугурация Дудаева, Чечня фактически перестала управляться из центра. Генерал ответил на попытку Ельцина ввести чрезвычайное положение в республике призывом «превратить столицу России в зону бедствия».

Произошло ровно то, о чем говорил Гайдар в своей лекции, которая была процитирована выше, – исчезновение инструментов легитимного насилия. Горбачев дергал за веревочки, которые были оборваны. Но ровно в таком же положении по отношению к Чечне оказался и Ельцин. Верховный Совет РСФСР в результате поставил под сомнение целесообразность введения чрезвычайного положения, и Ельцин согласился с этой позицией: в то время ему только не хватало еще совместить начало радикальных экономических реформ с кровопролитием в Чечне. Характерно, что чеченцы считали основным ястребом, которому не давали спать «кровавые лавры генерала Ермолова», вице-президента Александра Руцкого…

Симптоматичны два шапочных материала в газете «Известия» за 11 ноября 1991 года: «Российский парламент исправляет ошибку президента. В Чечено-Ингушетии отменяется введение чрезвычайного положения» и «В российском правительстве – команда профессионалов».

Что-нибудь одно – или реформы, или война. Тогда Ельцин это еще понимал.

Драматично развивались и события в Татарстане, который 24 октября 1991-го принял акт о государственной независимости (провозглашение суверенитета состоялось еще в 1990 году). 30 декабря президент Татарской Республики Минтимер Шаймиев, искавший пути компромисса между Москвой и собственными радикалами, заявил о готовности Татарстана войти в СНГ на правах отдельного субъекта – «самостоятельно и непосредственно». А дальше – параллельно с реформами – шли долгие многомесячные переговоры о «разграничении предметов ведения» между Россией и Татарстаном, в которых пришлось участвовать и министрам-реформаторам, например Андрею Нечаеву. Потом был подписан договор – это был тот путь, по которому можно было бы пойти и с Чечней.

Все это происходило на фоне обострения азербайджано-армянского конфликта вокруг Нагорного Карабаха: Союза де-факто нет, но есть его президент, который обсуждал с руководителями республик, в том числе с Ельциным, возможность вмешательства Советской армии. Еще одно фоновое противостояние – грузино-южноосетинское, которым правительству России пришлось вскоре заниматься всерьез. А впереди, осенью 1992-го, Ельцина и Гайдара еще ожидало урегулирование осетино-ингушского конфликта. Развал СССР имел свои последствия и для внутрироссийской повестки – просто так сосредоточиться исключительно на экономических реформах было невозможно.

Не говоря уже о том, что правительство строило институты новой государственности с нуля. И, несмотря на то что ситуация была чрезвычайной, эти институты, безусловно, оказались демократическими. Возможно, у кого-то из членов команды и обнаруживались иллюзии по поводу возможности появления русского Пиночета, который железной рукой осуществлял бы авторитарную модернизацию. Но такой Пиночет должен был бы быть просвещенным, взять его было неоткуда, а Гайдар вполне довольствовался Ельциным.

Егор не просто не верил в авторитарную модернизацию, он по природе своей и политическим взглядам был демократом. Статью об авторитарных соблазнах он опубликует в «Известиях» 10 февраля 1994 года, вскоре после второй отставки. Вспомнив Пушкина с его Петром, который «уздой железной / Россию поднял на дыбы», Гайдар заметил, что «за рывком неизбежны стагнация и (или) обвал. Страна не может долго стоять „на дыбах“». А затем сформулировал то, что сам назвал идеологией своих реформ: «Поднять страну не за счет напряжения всей мускулатуры государства, а как раз наоборот – благодаря расслаблению государственной узды, свертыванию государственных структур. Отход государства должен освободить пространство для органического развития экономики. Государство не высасывает силы из общества, а отдает ему часть своих сил».

Это – идеология Гайдара в трех предложениях.

15 июня того же года в газете «Сегодня» он уточнит: «…абсолютно ясна моя позиция по модному ныне вопросу „просвещенного авторитаризма“. Убежден: „хорошая диктатура“ может быть только для тех, кто и „плохой“ будет рад… Мы были и остаемся государственниками. Наша цель – эффективное, а не самоедское государство. Конечно, мы не считаем, что чем наглее бюрократия, тем сильнее государство. Если не путать государство с Держимордой, то очевидно, что мы государственники».

1 декабря 1991-го Украина, активно избегавшая вхождения в новый Союз, что давало дополнительные козыри Ельцину («Какой Союз без Украины?»), проголосовала за независимость. За развод с Москвой проголосовали и Крым, и восток страны.

На субботу, 7 декабря, в Минске была намечена встреча лидеров трех «славянских» республик – России, Украины, Белоруссии – Бориса Ельцина, Леонида Кравчука, Станислава Шушкевича. 5 декабря Ельцин встречался с Горбачевым и тот просил Бориса Николаевича не принимать никаких самостоятельных решений «на троих» по форматам возможных союзных отношений, а результаты самой встречи совместно обсудить в понедельник, 9-го, уже в Москве.

В интервью журналисту Олегу Морозу Егор Гайдар говорил: «Борис Николаевич попросил меня полететь с ним в Минск, сказав, что есть идея встретиться там с Кравчуком и Шушкевичем и обсудить с ними вопросы взаимодействия в этих сложившихся кризисных условиях».

Гайдар утверждал, что у Ельцина на тот момент не было внятного понимания, на какое решение выйдут три лидера. Не ставил он задач и перед своим заместителем по правительству, притом что делегация была представительная, вполне адаптированная для решения самых сложных задач – в нее входили Геннадий Бурбулис, Сергей Шахрай, один из главных российских юристов, который спустя неделю будет назначен еще одним зампредом правительства, и министр иностранных дел РСФСР Андрей Козырев. Вполне очевидно, вопросы формата союза или цивилизованного развода должны были находиться в центре повестки: неопределенность слишком затянулась, особенно если учесть, что Россия первой собиралась начинать радикальные реформы.

Еще 14 ноября на заседании Госсовета Союза в Ново-Огарево, когда Ельцин и Шушкевич выступили против формулы единого государства, Михаил Сергеевич сказал: «Если не будет эффективных государственных структур, зачем тогда нужны президент и парламент? Если вы так решите, я готов уйти». На что Борис Николаевич добродушно бросил: «Ну, это эмоции».

В тупике оказался не только Горбачев: он оставался президентом без государства и рычагов управления и, в сущности, без денег, но и не все руководители республик готовы были сделать решительный шаг в сторону от Горби. Не говоря уже о лидере РСФСР, «союзообразующего» государства. Было и страшно, и неловко. Разумеется, после 1 декабря гораздо более вольготно чувствовал себя Леонид Кравчук – ему уже не нужны были никакие Союзы, и он не испытывал никакой неловкости перед Горбачевым, тот больше не был для него начальником.

7 декабря после переговоров в Минске делегации трех республик прибыли в правительственную резиденцию «Вискули» в Пружанском районе Брестской области в центре Беловежской пущи. К югу – Брест, на северо-западе – уже польский Белосток. Для Егора это были привычные номенклатурные декорации, в которых принимались государственные решения или писались руководящие документы – все то же самое, что и в России: строевой сосновый лес, ели, здание, напоминающее по советской архитектурной традиции дворянское поместье. Славная намечалась охота согласно старому, еще сталинскому обыкновению, – решать главные вопросы на природе и за ужином. Леонид Кравчук, приехавший в резиденцию раньше, поскольку в Минске его не было, даже подстрелил – уже по брежневской традиции – приготовленного на заклание кабана. Гайдара поселили в один коттедж с Сергеем Шахраем. Еще не было очевидно, что хит ансамбля «Песняры» «Беловежская пуща» вот-вот обретет символическое значение и станет саундтреком распада СССР.

Еще в Минске, выступая на заседании Верховного Совета Белоруссии, Ельцин приоткрыл тему переговоров: республикам уже умершего старого Союза противопоказаны унитаризм и руководящий центр. Исходя из этого и планировалось обсуждать в «Вискулях» несколько возможных вариантов договора, который точно уже невозможно было назвать союзным.

Вечером 7-го за ужином собрались три лидера и два премьера – белорусский Вячеслав Кебич, украинский Витольд Фокин, а также российский первый вице-премьер Геннадий Бурбулис. Уже тогда стало очевидно, что если и будет в «Вискулях» построена какая-нибудь межгосударственная ассоциация, то уже без центра. Если называть вещи своими именами, точнее, именем – без Горбачева. Собственно, тем и отличалось беловежское соглашение от ново-огаревского процесса, представлявшего собой попытки сохранить Союз в виде Содружества суверенных государств (ССГ, которое шутники расшифровывали, по свидетельству пресс-секретаря президента СССР Андрея Грачева, как «Союз спасения Горбачева») и общесоюзные структуры, в том числе президента.

В наилучшем расположении духа находился Кравчук – буквально позавчера Рада, руководствуясь результатами всеукраинского референдума, проголосовала за аннулирование Союзного договора 1922 года. Формат содружества – а это слово было «нащупано» взамен конфедерации, которая была бы непонятна простым гражданам, – оказался не единственной интригой ужина. Нужно было еще уговорить Украину стать членом этого содружества.

Уговорили, но не сразу. Нужен был, конечно, не «славянский союз», а несколько более широкий. Дополнительный вес решению о формате мог бы придать весьма влиятельный и уважаемый в том числе Горбачевым лидер Казахстана Нурсултан Назарбаев, только что избранный президентом своей страны с 98 % голосов за. Но ему дозвонились – по разным версиям – только с утра или даже вечером. Будучи осторожным политиком, Назарбаев, конечно, ни в какую Белоруссию не полетел, а стал ожидать окончания интриги в Москве. К тому же Назарбаев обещал Горбачеву быть на встрече 9-го, вот и ожидал ее.

«Мы все были под конвоем», – скажет потом Шахрай. Считалось, что доклады о происходящем идут в Москву. Что КГБ, то ли союзный, то ли республиканский, готов «накрыть заговорщиков». Убить. Арестовать. Но главный вопрос – зачем? СССР бы это точно не спасло, центростремительное движение лишь в очередной раз ускорилось бы. Михаилу Сергеевичу политическую карьеру не продлило бы, а скорее сократило. Да и Горбачев не был ни авантюристом, ни убийцей, ни тираном. Вот все, что он делал в это время: готовился к заседанию Госсовета в понедельник, 9-го, звонил 8-го своему близкому помощнику Вадиму Медведеву, просил подготовить новые аргументы в пользу сохранения Союза (7-го такое же задание получил помощник президента СССР Анатолий Черняев).

Президенты после ужина отправились спать. А команды получили задание подготовить к утру документы, основанные на новой формуле содружества. В домике, где поселились Гайдар и Шахрай, собрались еще Бурбулис, Козырев и белорусские первый вице-премьер Михаил Мясникович и министр иностранных дел Петр Кравченко.

Егора и здесь посадили писать ключевые идеи рабочей группы – от руки, его неразборчивым почерком. А как еще, если дело было в охотничьей резиденции. Интересная это была команда: лучший экономист своего поколения, внук Гайдара и Бажова; юрист из МГУ, специалист по чехословацкому социалистическому государственному праву; профессиональный карьерный дипломат; преподаватель марксистской философии; бывший секретарь Минского горкома партии и министр ЖКХ БССР; бывший секретарь по идеологии Минского горкома, профессиональный историк. Все молодые – до 40 или чуть за 40. (При этом Гайдар и Шахрай – не друзья, члены команды признавались потом, что не понимали роли Сергея, состоявшего в должности госсоветника, в правительстве, видели в нем кого-то вроде контролера.) Самый старший – 46 лет – Геннадий Бурбулис. Украинская сторона решила в работе не участвовать. Как вспоминал Гайдар, «украинцы подошли к двери, потоптались, чего-то испугались и ушли».

Настал момент, описываемый формулой «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Шахрай придумал ключевую стартовую правовую позицию: три государства-учредителя СССР распускают основанное ими в 1922 году государство и создают новое, открытое для присоединения. Гайдар вспоминал: «Мне идея показалась разумной, она позволяла разрубить гордиев узел правовой неопределенности, начать отстраивать государственность стран, которые де-факто обрели независимость».

Главным идейным посылом соглашения стала фраза: «…констатируем, что Союз ССР как субъект международного права и как геополитическая реальность прекращает свое существование». Важная позиция – статья 5 Соглашения: «Высокие Договаривающиеся Стороны признают и уважают территориальную целостность друг друга и неприкосновенность существующих границ в рамках Содружества. Они гарантируют открытость границ, свободу передвижения граждан и передачи информации в рамках Содружества». Статья 6 регулировала вопросы ядерного оружия и общих «стратегических вооруженных сил»: «Государства – члены Содружества будут сохранять и поддерживать под объединенным командованием общее военно-стратегическое пространство, включая единый контроль над ядерным оружием, порядок осуществления которого регулируется специальным соглашением. Они также совместно гарантируют необходимые условия размещения, функционирования, материального и социального обеспечения стратегических вооруженных сил».

Отсутствие взаимных территориальных претензий и решение о статусе ядерного оружия, которое потом было уточнено на встрече глав государств Содружества 21 декабря в Алма-Ате, – вывоз его на территорию России, собственно, и были главными пунктами.

Ядерное оружие передавалось России: Егор Гайдар рассказывал в частной беседе о том, что Ельцин поставил вопрос о возможной передаче Крыма РСФСР, на что Кравчук возразил, что в этом случае Украина не отдаст России ядерное оружие. Решение выросло из этого очень серьезного политического компромисса.

И, наконец, – правовая точка в существовании СССР: «С момента подписания настоящего Соглашения на территориях подписавших его государств не допускается применение норм третьих государств, в том числе бывшего Союза ССР».

…В четыре утра Козырев, не решившийся будить машинистку, подсунул проект документов под дверь, которая оказалась не той. В результате перед началом утреннего заседания Гайдару пришлось заново надиктовывать тексты Соглашения и заявления. Размножить бумаги было не на чем, поэтому текст пропустили через факс и продолжали работу над ним на длинных полотнах факсовой бумаги. Лидеры высказывали пожелания, появлялся Шахрай, удалялся на некоторое время и возвращался с новой готовой формулировкой, чем произвел неизгладимое впечатление на Шушкевича.

В 14 часов 17 минут в вестибюле перед столовой Соглашение было подписано.

Кравчука распирало от радости, Ельцин был сдержанно-торжествен и с медвежьей грацией что-то объяснял, Шушкевич выглядел растерянным и подавленным.

Последовали звонки министру обороны СССР Евгению Шапошникову, у которого как у человека реалистического склада (в августе 1991-го он выступил против ГКЧП) не возникло возражений, наоборот, он быстро передал единое командование трем лидерам, затем президенту США Джорджу Бушу-старшему, и лишь потом Шушкевич рассказал о случившемся возмущенному Горбачеву. На встречу с президентом СССР (при участии Назарбаева) 9 декабря был делегирован Ельцин. Кравчук и Шушкевич на нее не поехали.

12 декабря Верховный Совет РСФСР ратифицировал Соглашение при всего шести голосах против. 21 декабря 11 бывших союзных республик подписали протокол к Соглашению и присоединились к СНГ.

Вот что важно и вот о чем писал Гайдар в «Гибели империи»: «Руководство государств, обретающих независимость на постсоветском пространстве, оказалось достаточно зрелым, чтобы понять: когда речь заходит о границах, как бы ни были они условны и несправедливы, речь идет о войне. Договоренности, достигнутые в Белоруссии 8 декабря и подтвержденные 21 декабря в Алма-Ате, открыли дорогу подписанию соглашения по стратегическим силам (30 декабря 1991 г.). В нем были зафиксированы обязательства государств-участников содействовать ликвидации ядерного оружия на Украине, в Белоруссии и Казахстане… оговорено, что стороны не видят препятствий перемещению ядерного оружия с территории Республики Беларусь, Республики Казахстан и Украины на территорию РСФСР».

25 декабря Михаил Горбачев обратился к советским гражданам и сообщил о своем уходе в отставку. В тот же день в 19:35 флаг СССР был спущен с флагштока над президентской резиденцией в Кремле. В течение пяти минут флагшток, словно символизируя процесс перехода власти, простоял без флага. Без пятнадцати восемь на него уже был водружен российский триколор.

Праздника не было. Торжественных церемоний тоже. Советский Союз ушел буднично, словно закончив обычный рабочий день. Для граждан России и ее правительства будни тоже продолжились.

Работавший в ЕБРР, а затем исполнительным директором от России во Всемирном банке Борис Федоров в свои редкие приезды в Москву немедленно попадал в водоворот событий – сначала обнаружил себя на 15-й даче, потом, уже после назначения правительства, оказался в типичной для того времени ситуации, когда любой профессионал ценился на вес золота и тут же подключался к решению текущих проблем: «Мне дали на день маленькую комнату, где я с Петром Авеном и другими поработал над постановлением о внешнеэкономических связях. В результате нам удалось, как мне кажется, избежать некоторых явных глупостей. „Проталкивал“ я и свое постановление по ценным бумагам, что, как ни странно, удалось».

Точно так же использовались многие кадры, находившиеся в поле зрения реформаторов: например, Михаил Дмитриев, будучи депутатом Верховного Совета России, но и человеком из узкой команды, готовил важный указ по преобразованиям в сельском хозяйстве – дописывал он его в пожарном порядке 29–30 декабря. Это, по оценке самого Дмитриева, была дорожная карта одной из первых реальных институциональных реформ.

Предновогодний день выдался напряженным, как и все дни и ночи, начиная с начала ноября и все последующие – до отставки Гайдара.

Вечером Егор получил звонок от Петра Авена: одной из задач нового правительства было установление единого валютного курса (биржевой курс достигал 200 рублей за доллар, а центробанковский остался на уровне 57–58), для ее реализации нужно было договориться с председателем российского ЦБ Георгием Матюхиным, человеком, который с нуля строил российскую банковскую систему, но был чужим для команды Гайдара. Авен говорил, что Матюхин готов согласовать документы о едином курсе, но в обмен требует 50 тонн золота перевести из Гохрана в центробанковские хранилища. Гайдар принял условия торга, ему важнее было решить главную задачу, тощие резервы национального банка пока ситуацию не спасали, хоть 25 тонн, хоть 100. Зато Матюхин, бывший профессиональный разведчик, провалившийся в 1967 году в Уругвае, мог почувствовать себя председателем Банка России с какими-никакими, а резервами. Правительство же получило возможность сделать шаг к конвертируемости национальной валюты: с 1 июля 1992 года курс стал единым – 125,26 рубля за американский доллар.

По оценкам Алексея Улюкаева и Сергея Синельникова, в то время «внешний долг, номинированный в конвертируемой валюте, увеличился до 76 млрд долларов, внутренний валютный долг – до 5,6 млрд долларов, задолженность по клиринговым операциям достигла 29 млрд долларов. Золотовалютные резервы резко сократились, и впервые за все время существования государства золотой запас составил менее 300 т (289,6 т на 1 января 1992 г.). Недостаток валютных поступлений от централизованного экспорта на оплату централизованного импорта и погашение внешнего долга составил за 10 месяцев 1991 г. (до формирования правительства реформ Ельцина – Гайдара) 10,6 миллиарда долларов. Для покрытия этого дефицита последнее союзное правительство продало часть золотого запаса на 3,4 миллиарда долларов и растратило валютные средства предприятий, организаций, местных органов власти, хранившиеся на счетах Внешэкономбанка СССР, на 5,5 миллиарда долларов».

Реформаторы не пытались сделать первого российского госбанкира союзником, и, наверное, в этом ошибались: чтобы избавиться от Матюхина, в 1992 году пошли на то, чтобы председателем ЦБ стал Виктор Геращенко, – а это впоследствии дорого стоило стабилизационной политике. В Борисе Федорове в то время Гайдар не чувствовал союзника, точнее, человека команды – он был самостоятельной фигурой, в том числе и по характеру, и его кандидатура на замену Матюхину не рассматривалась. В конце ноября 1991-го Гайдар с Бурбулисом прозондировали готовность Геращенко, который тогда занимал позицию главы Госбанка СССР, занять пост председателя российского ЦБ. Тогда «Геракл» отказался, но только по той причине, что ожидал краха Советского Союза, а вместе с ним и Госбанка. После этого он готов был работать с правительством реформаторов при условии формирования собственной команды.

В этом кадровом выборе сказалось уважение Егора к управленцам старой советской закваски – осенью 1989 года Гайдар брал интервью у Виктора Владимировича для журнала «Коммунист» и проникся к нему симпатией, в том числе и человеческой: Геращенко – человек образованный, ироничный, неутомимый анекдотчик, – словом, он походил на выходца из той среды, в которой Егор вырос.

Интервью было опубликовано в ноябре, в 16-м номере журнала. Никаких расхождений у интервьюера и интервьюируемого не было. Гайдар мог быть согласен с Геращенко во всем – не случайно это вообще, возможно, единственное интервью, которое Егор у кого-либо когда-либо брал. Как можно было, например, не согласиться с тем, что, по словам Виктора Владимировича, «если мы рамки кредита не ограничиваем какими-то реальными стоимостными факторами, тогда кредитно-денежная эмиссия способствует инфляции». Или: «Беда наша заключается в том, что долго не признавались объективно действующие законы товарного производства». Геращенко говорил о том, что Центральный банк не должен руководить другими банками, а стать регулятором, у которого в инструментарии только экономические рычаги: «Банками должен руководить лишь банковский принцип, здравый смысл и разумное правление, которое выбирается акционерами».

Поздним вечером 31 декабря 1991 года Гайдар встречался с Яковом Уринсоном и его коллегой, молчаливым и сдержанным Евгением Гавриленковым – они принесли новые расчеты возможных последствий правительственных решений. Вместе с ними на совещание пришли ведущие статистики Юрий Юрков и Владимир Соколин. «Я при их поддержке стал убеждать Егора Тимуровича, что экономически приемлемым и социально наименее опасным является вариант, когда на первом этапе либерализации (например, в течение первого квартала 1992 года) цены на углеводородное сырье, хлеб и хлебопродукты, молоко и молокопродукты остаются регулируемыми, – вспоминал Яков Уринсон. – Егор Тимурович с нами не соглашался, а мы все более горячо отстаивали свою позицию… Теперь я, конечно, понимаю, что был абсолютно не прав (частичная либерализация ничего, кроме коррупции, не дает!), но тогда очень расстроился, что не смог убедить Гайдара».

Сюжеты для обсуждения были по-настоящему важны, однако разговор прервал звонок, на этот раз не Авена, а Марии Аркадьевны, которая интересовалась, собирается ли в принципе Егор встречать Новый год дома. В 23:30 Яков Уринсон, бывший замглавы Главного вычислительного центра (ГВЦ), легендарного заведения, где когда-то по указанию председателя Госплана Николая Байбакова оформили в медпункт целительницу Джуну, а шахматист Михаил Ботвинник обсчитывал придуманную им модель советской экономики, был назначен руководителем новой структуры – Центра экономической конъюнктуры и прогнозирования при Министерстве экономики и финансов РФ, причем в ранге министра. Для всех начиналась новая эпоха. Как вспоминал Яков Моисеевич, в те времена «все, начиная с Гайдара, по три-четыре дня не появлялись дома. Я жене звонил, чтобы рубашку чистую привозила».

В общем, сомнительного прогностического качества поговорка «Как новый год встретишь, так его и проведешь» в данном случае сработала удивительно точно. Встретили год на работе, на работе его и провели…

…Кстати, в ГВЦ Госплана Ботвинник перестал работать, когда Уринсон сообщил ему о том, что его математическая модель экономики безнадежно примитивна по сравнению с современными западными. Гроссмейстер написал на строптивого сотрудника донос в ЦК КПСС с требованием уволить его: зав экономическим отделом Центрального комитета Борис Гостев приглашал Якова Моисеевича на Старую площадь и показывал ему это письмо. Однако Уринсона не уволили – кто бы тогда обсчитывал последствия решений партии и правительства.

Новый, 1992 год члены команды встречали на 15-й даче. Гайдар заскочил в «Архангельское» сильно позже – после тех самых разговоров с Уринсоном и Гавриленковым.

Вечером 1 января 1992 года Гайдар проверил, все ли документы готовы к либерализации цен, и отправился вместе с женой в гости отмечать день рождения Виктора Ярошенко – с ним ему всегда было легко. Не говоря уже о редкой возможности переключить мозги и душу во внеэкономический регистр. И беседа действительно шла о литературе и кризисе толстых журналов. Последний нормальный человеческий разговор перед шагом в новую реальность, хотя тоже о кризисе…

2 января было либерализовано около 90 % потребительских цен и 80 % цен на продукцию производственного назначения (кроме 12 видов продуктов питания, зерна, некоторых коммунальных услуг, транспорта, топлива и электроэнергии). Регулируемые цены были повышены в три – пять раз. Введен новый налог – на добавленную стоимость со ставкой в 28 %: именно он в условиях инфляции мог обеспечить доходную базу бюджета. В январе цены выросли на 245,3 % (по данным, приведенным Андреем Илларионовым; Гайдар в «Днях поражений и побед» пишет о 352 % за январь). В этот же день Егор еще раз пытался объясниться с населением в интервью Михаилу Бергеру в главной интеллигентской газете страны, «Известиях»: «Классические схемы проведения подобных мероприятий предполагают первоначальное проведение финансовой стабилизации, а затем уже либерализацию цен… И если бы у нас был хоть какой-то выбор, мы бы не рисковали».

3 января экономист Татьяна Малева, недавно защитившая кандидатскую диссертацию в НИИ труда при Минтруда России, задумчиво стояла в магазине, где пока еще не было почти ничего, зато появились пельмени в пачках. Раньше они стоили 33 копейки, теперь – 2 рубля. Покупатели, увидев цену, брезгливо отворачивались: как можно за ЭТО выкладывать такие деньги. Татьяна, мягко говоря, кое-что понимавшая в экономике, купила эти пельмени. Окружающие смотрели на нее едва ли не с отвращением и гневом. А через пару дней те же пельмени стоили еще дороже. Зато они не исчезали с прилавков…

5 января сотрудник НИИ Госплана РСФСР Евгений Гонтмахер вышел на работу в Министерство труда на должность начальника управления уровня жизни и социальной поддержки населения – что могло быть важнее в тот шоковый период? Очень скоро он сам для себя придет к выводу, что больше всего обычных людей волновала даже не потеря сбережений, а утрата стабильности. Мир перестал быть понятным и сколько-нибудь управляемым.

Разумеется, многие ждали немедленного исчезновения дефицита товаров. Что произошло не сразу, да и не могло произойти на следующий день после либерализации.

Но уже 22 января Гайдар обращал внимание корреспондента «Комсомольской правды» Ирины Савватеевой: «…никто и не обещал изобилия через две недели. Наполнение магазинов товарами – процесс постепенный. Если вспомните, какими были прилавки 28 декабря, и посмотрите, какими они стали сегодня, то увидите довольно серьезные изменения».

В самом конце января, почти сразу после подписания Указа о свободе торговли, Гайдар проезжал по дороге на Старую площадь Лубянку и «увидел что-то вроде длинной очереди, вытянувшейся вдоль магазина „Детский мир“. Все предыдущие дни здесь было довольно безлюдно… Зажав в руках несколько пачек сигарет или пару банок консервов, шерстяные носки и варежки, бутылку водки или детскую кофточку, прикрепив булавочкой к своей одежде вырезанный из газеты „Указ о свободе торговли“, люди предлагали всяческий мелкий товар».

Так уродливо выглядел рынок. После почти 75 лет коммунизма. Еще раз и еще раз: после 75 лет коммунизма, отъема частной собственности, раскулачивания, голода, массовых репрессий, войн, милитаризованной экономики, тотального дефицита.

Сам принцип свободы торговли был протестирован еще в декабре, за две недели до либерализации цен. 14 декабря в кабинете Гайдара на Старой площади появилась небольшая делегация, состоявшая из членов питерской «ДемРоссии», которую привел Петр Филиппов – ему Егор отказать не мог. Одним из ходоков был Григорий Томчин, бывший проектировщик подводных лодок из конструкторского бюро «Рубин», ставший одним из лидеров демократов в городе и помогавший Филиппову писать законодательство о приватизации. В Питере не с чем было встречать Новый год – не было сахара, спичек, табака. Ходоки просили – Анатолий Собчак на такой шаг не решился, а может быть, считал для себя мелковатым о чем-то просить молодого вице-премьера – ввести городской закон о свободе торговли до либерализации цен. Гайдар выслушал, куда-то выходил, возможно, с кем-то советовался, а то и созванивался с Ельциным. «Как – не знаю, но это поможет», – сказал Егор, давая добро. «Мы уехали, – вспоминал Григорий Томчин. – Собчак ввел закон. На Новый год в Ленинграде были спички, сахар, табак».

В том же интервью «Комсомолке» Гайдар продемонстрировал, что прекрасно понимает и другие претензии, о которых много позже будут толковать оппоненты его политики. Например, Виктор Геращенко: «Директора предприятий просто погнали вверх отпускные цены на свою продукцию. Никаких ограничителей не было: прежние, административные, были сняты, а новых, рыночных, не появилось. А откуда, скажите на милость, могла взяться конкуренция при таком монополизме?.. Деньги, „зажатые“ правительством и ЦБ, вылезли в виде долгов. Просроченные платежи предприятий друг другу росли как снежный ком. На кризис неплатежей наложился кризис наличности. Нетрудно было догадаться, что либерализация цен увеличит потребность страны в банкнотах. Но спохватились только тогда, когда в регионах нечем стало выдавать зарплаты и пенсии… В общем, хрен оказался не слаще редьки: вместо дефицита товаров страна получила острейший дефицит денег».

Все правильно! И вот в интервью «Комсомолке» Гайдар заранее отвечал на этот упрек: «Примерно такого скачка (цен. – А. К.), который произошел, мы и ожидали. Ожидали потому, что было видно: хозяйственники сориентировались на повторение тех масштабов повышения цен, которые были заложены в цены на топливо и энергоносители. Ожидали и того, что сначала будут серьезные трудности с реализацией продукции по этим ценам. Хорошо бы, конечно, их избежать, накопив предварительно, как учат наши критики, значительные товарные запасы. Но это можно делать, когда экономика управляема, более или менее стабильна. У нас же пришлось сначала запустить рыночный механизм, а уж потом накапливать товары».

Как потом, в феврале 1992 года, писали правительство и Центробанк в Меморандуме в связи с вступлением России в Международный валютный фонд, «ясно, что скачок цен в январе был бы значительно меньшим, если бы в экономике – как в производстве, так и в торговле – была достаточно развита конкуренция». Но откуда ей было взяться? Указ о приватизации был чудом подписан 29 декабря 1991 года, а правовая база аукционной продажи магазинов, способная потеснить государственную торговлю, кровно заинтересованную в сохранении дефицита, появилась только в марте 1992-го. Указ о свободе торговли вышел в свет 29 января 1992 года.

Гайдар настаивал: дефицит денег рано или поздно нормализует экономику, и он – меньшее зло, чем дефицит товаров. И Егор прекрасно понимал, что такое инфляция издержек (она же инфляция затрат). В августе 1992 года он вернется к этой теме в «разъяснительной» статье в «Известиях»: «Ценовой скачок января существенно превзошел уровень, который можно было прогнозировать из финансовых соображений… Предприятия, обеспечивая экспансию взаимных кредитов, поддерживали темпы роста цен, существенно превышающие прогнозные». А значит, «проблема реализации становится доминирующей», значит, появляются рыночные отношения, значит, хозяйство, «все еще огосударствленное и монополизированное», становится «денежным в своих основах».

Еще несколько «кинжальных» ударов по руинам старой экономики и семимильных шагов по утверждению экономики рыночной: формирование почти бездефицитного бюджета – резкое перекрытие крана бюджетных денег с прохудившимися прокладками; ужесточение Центральным банком резервных требований и установление им предельных лимитов кредитования для коммерческих банков; все хозяйственные организации получили право на проведение внешнеторговых операций.

Импорт был либерализован практически полностью – установлен нулевой тариф для импортных товаров. Для ряда экспортных товаров сохранилось квотирование. «Именно свободный импорт в начале 1992 года сыграл роль катализатора в развитии частной рыночной торговли», – напишет потом Гайдар в «Днях поражений и побед».

Посол ее величества английской королевы Родрик Брейтвейт проницательным образом, что отнюдь не было свойственно тогдашним западным дипломатам и чиновникам, оценил необходимость поддержки гайдаровского кабинета. 11 января 1992 года он отправил в Лондон телеграмму: «Возможно, это последний и наилучший шанс осуществления экономической реформы, а следовательно, и достижения политической стабильности в России. Если Гайдара сметут, мы в скором времени можем снова оказаться лицом к лицу с экономистами-знахарями и авторитарным руководством, пытающимся направить недовольство народа против внешнего (украинского? западного?) врага».

Прогноз Брейтвейта оказался точным. Причем его предсказание было растянуто во времени – та или иная часть прогноза реализовывалась в течение не лет, но десятилетий…

12 января вышло в свет еще одно интервью Егора – с Людмилой Телень из «Московских новостей». «У тридцатипятилетнего Гайдара, – писала она, – хорошее здоровье и крепкие нервы. В четырнадцатом часу рабочего дня он все еще не теряет способности улыбаться». Егор желает себе хорошего финала начатых реформ – «отставки к концу будущего года», то есть 1993-го. Хотя и допускает возможность более ранней отставки, но тогда все еще будет необходимо жесткое правительство для проведения финансовой стабилизации. В более благоприятном варианте – в случае ухода Гайдара после финансовой стабилизации – кабинет министров может быть и помягче.

Здоровье, наверное, тогда еще было. Но работа на износ подтачивала его. «Чтобы встретиться с Гайдаром, – вспоминает Михаил Дмитриев, – нужно было ждать в приемной до часа-двух ночи». Однажды Дмитриев стал свидетелем того, как переутомившемуся Гайдару останавливали кровотечение из носа. Как бы это ни напоминало «классический» голодный обморок Александра Цюрупы, народного комиссара продовольствия времен раннего правления большевиков, общую картину разнообразные истории такого рода иллюстрируют довольно точно. Работали каждый день как в последний раз. Андрей Нечаев вспоминал, как он спал стоя в течение нескольких секунд, пока ехал в лифте в бывшем здании Госплана. Представитель команды ГКИ (и будущий вице-премьер) Максим Бойко доработался как раз до обморока. Петр Мостовой, известный тем, что всегда был окружен сигарным дымом, после часа ночи, когда заканчивались встречи, раскладывал на длинном столе для заседаний папки с планами приватизации и постепенно обходил стол, знакомясь с каждым из них. С восьми утра все начиналось заново. Мостовой называл этот ночной процесс «безумным чаепитием». Собственно, однажды и с Мостовым случился типичный «реформаторский» обморок.

Война с лоббистами. Негатив в медиа. Сцены, которые устраивали Гайдару в его же кабинете «тяжеловесы»-лоббисты. Отсутствие партийной поддержки. Иногда – сопротивление, саботаж или лень аппаратов министерств. Битвы с парламентом. «Гайдар не понимал и не чувствовал эту махину – Верховный Совет, перед которым надо было выступать и с которым надо было разговаривать, – замечает Михаил Дмитриев. – По себе знаю – это просто разговор со зверем. Его противники в парламенте знали, что психологически и административно ему трудно им противостоять. Тянули с принятием нормативных актов, с введением НДС, налога с оборота». И важно, крайне важно было успеть хотя бы что-то сделать до того, как правительство вошло бы в полный клинч с Верховным Советом и одновременно не было бы зажато в угол сверхвлиятельным директорским лобби.

Уже в январе уходил главный страх Гайдара по поводу того, что сохранится и дефицит денег, и дефицит товаров, то, что экономисты Гжегож Колодко (одно время работавший в качестве вице-премьера правительства Польши) и Уолтер Мак-Магон называли shortageflation.

Наверное, политика Гайдара могла быть описана термином «большой скачок», Big Bang. Польский опыт «шоковой терапии» был очень важен для формирования представлений команды российских реформаторов о том, как надо действовать в условиях рыночной трансформации. (Кстати, группу экономистов, посетивших в январе 1990-го Польшу с целью изучения опыта тамошних реформ, возглавлял Григорий Явлинский; в нее входили Константин Кагаловский и Борис Львин, хорошо знавшие польский язык.) Но и сам Егор, и многие его коллеги впоследствии категорически отказывались называть первый, радикальный этап реформ, продлившийся несколько недель, максимум – месяцев (некоторые считают – из-за уступок шахтерам уже в 10-х числах января – что дней), «шоковой терапией». Хвост социалистической экономики все-таки отрезался по частям (и либерализация оставшихся несвободными цен шла постепенно). Не говоря уже о вынужденных компромиссах с лоббистами и парламентом, которые начались уже весной и продолжились летом.

И уже в январе предсказуемым образом радикально испортились отношения с Верховным Советом, который не хотел разделять с командой Гайдара ответственность за социальные издержки реформ. Постепенно оформлялся и зрел конфликт с другой мощной группой – отраслевыми лоббистами и «красными директорами». По-научному их можно было бы назвать «проинфляционным лобби». На борьбу с ним уходили силы – административные, политические, физические.

Кстати, 6 января у Егора появилась охрана, хотя парадоксальным образом официально в то время он не был охраняемым лицом. Гайдар об этом не просил, но охрана была придана: «прикрепленный» плюс еще два человека. Его телохранителем стал Андрей Луговой, молодой 25-летний капитан Главного управления охраны, человек, который потом засветится в туманной истории с отравлением бежавшего в Великобританию сотрудника ФСБ Александра Литвиненко и станет депутатом Госдумы. По логике вещей Гайдар должен был ему казаться совершенно чужим человеком. Но вице-премьер Луговому понравился. Как он потом говорил: «Типичный интеллигент. Самый комфортный клиент. Всегда старался сделать то, что его просит охрана».

Обращался неизменно на «вы», что было, по определению прикрепленного, «правильной необидной дистанцией». Гайдар, по наблюдению охранника, часто ездил к родителям, ходил в магазины, в театры – без всяких правительственных лож, «каким был, таким и остался».

В дачном поселке правительства «Архангельское» жило 10 охраняемых лиц (к тому моменту, когда Гайдар уже стал официально таковым). Это была, как с подкупающей искренностью заметил Луговой, «так себе дачка, я бы не жил – старая мебель, затертые ковры, а в Москве у него не было приличной квартиры».

Уже 14 января 1992 года председатель Верховного Совета Руслан Хасбулатов инициировал разговоры о «недееспособности правительства»: парламент начал новую игру – самоустранение от разделения ответственности с кабинетом министров и формирование системы двоевластия. Ситуацию Гайдар описал в книге «Смуты и институты»: «После 2 января 1992 года число тех, кто хотел отмежеваться от принятых мер, росло с каждым днем… Сразу после либерализации цен началось использование заблуждений людей в том, что трудности, связанные с крахом советской экономики, – результат неумело проведенных реформ и ответственность за это несет сформированное Ельциным правительство».

При всей уникальности ситуации, нельзя сказать, чтобы она не имела прецедентов. В 1997 году исполнилось 100 лет со дня рождения творца немецкого экономического чуда Людвига Эрхарда, и на конференции, посвященной его памяти, Гайдар делал доклад, обратив внимание на некоторое сходство обстоятельств послевоенной Германии и постсоветской России. Но главное было не в этом, а в том, что Эрхард, как и Гайдар, боролся за отмену «принудительного хозяйства» (Zwangswirtschaft, у нас оно называлось «плановым»). Эрхард, как и Гайдар, был вынужден избавляться от накопленного навеса обесцененных денег (Gelduberhang). Немецкий реформатор, как и российский, считал, что «инфляция при замороженных ценах парализует экономику».

Летом 1948 года директор Хозяйственного управления Бизонии (западной оккупационной зоны, подконтрольной Великобритании и США) делал примерно то же самое, что и министр экономики и финансов в ранге вице-премьера в России в январе 1992 года, только у Гайдара не было возможности заменить старые деньги на новые – бывшие союзные республики продолжали эмитировать рубли. Существенная разница состояла и в том, что иностранная помощь в рамках плана Маршалла была гораздо более последовательной и масштабной, чем «ассистирование» российским реформам со стороны международного сообщества. А вот ругань в адрес архитектора немецких реформ, который потом был признан чудотворцем, была схожей: «…с самого начала мы не имели никакого доверия к политике господина профессора Эрхарда»; «Мы предостерегали от темпа, с которым господин директор Управления по делам хозяйства хотел пойти по пути отмены предписаний, касающихся принудительного распределения и твердых цен»; «Мы предостерегали от прыжка в холодную воду»; Эрхард – «защитник стяжателей и спекулянтов».

«Величайшая заслуга Эрхарда в том, что он шел против течения», – говорил Гайдар.

Впрочем, главное отличие эрхардовских и гайдаровских реформ – Эрхарду все-таки дали завершить абсолютно все, что он хотел сделать. В запасе у него было не несколько месяцев, а несколько лет, в целом же – больше десятилетия. Не говоря уже о том, что карьера была увенчана постом федерального канцлера ФРГ.

И уж точно он не работал в условиях фактического двоевластия.

Гайдар немало ездил по стране – должность обязывала, хотя в условиях дефицита времени, наверное, он предпочитал бы больше и дольше находиться в Москве. Была, среди прочего, поездка в Якутию. По воспоминаниям Виктора Ярошенко, однажды «в районном клубе на вопрос „Верите ли вы в Бога?“ Егор, чуть запнувшись, сказал: „Я – агностик“. В клуб мы попали после долгого пути через стойбища оленеводов, после закусывания спирта строганиной, сырыми оленьими кишками; мы с моим другом Николаем Дмитриевичем Головниным, начальником его секретариата, не были совершенно трезвыми. Сидели в первом ряду, и Коля довольно громко спросил у своего босса из нашего первого ряда: «А что, это – секта такая?» Егор посмотрел на нас недовольно и ответил через паузу: „Философское учение“. Зал уважительно зашумел. Недавно я даже нашел аудиокассету с этой записью – все документально подтверждается. Потом мы долго шутили по этому поводу. И даже от кого-то сочинитель скетчей Михаил Задорнов услышал об этом и стал рассказывать. Однажды Егор спросил меня, зачем я поведал эту историю Задорнову, жившему с ним тогда в одном доме на Осенней улице. Я удивился, сказал, что с Задорновым даже не знаком, а просто байка пошла гулять по свету, стала жить своей жизнью».

Возможно, Гайдар решил просто решил отделаться от вопроса, на который ему всерьез не хотелось отвечать. Или постеснялся в аудитории, которая была ему, возможно, не очень понятна, назвать себя атеистом. И выразился туманно, что спровоцировало Николая Головнина на иронический вопрос, в такой аудитории, правда, слегка подставлявший Гайдара. Однако признание в агностицизме органично для Егора: не сомневаясь в том, что он все понимает и делает правильно и другого выхода нет и не может быть, тем не менее сомневался в абсолютной познаваемости мира. Как сомневается любой нормальный ученый. А если не сомневается, то он не ученый.

И в этом смысле – да, Гайдар агностик. Он не покривил душой перед якутской аудиторией.

Кстати, дело было в родном селе тогдашнего главы Якутии Михаила Николаева. Там Егор забыл в машине свою простенькую спортивную шапочку. Якутский начальник отправил ее в Москву фельдсвязью. Этот скромный предмет принесли в секретариат глубокой ночью. Николай Головнин рискнул предъявить его вице-премьеру во втором часу ночи, когда в кабинете на Старой площади шла жаркая деловая дискуссия, переходившая едва ли не в конфликт. Головнин решил разрядить обстановку. Он зашел в кабинет со словами: «Егор Тимурович, вам Николаев фельдсвязью вашу шапочку прислал». «Я думал, – вспоминал Николай Дмитриевич, – что умру под взглядом Егора». Но зато обстановка разрядилась – горячие спорщики расхохотались и успокоились.

Иногда в поездках в северные регионы Егор Тимурович и Николай Дмитриевич менялись зимними шапками. Головной убор Гайдара был ему мал, зато вполне подходил головнинский. Работники аппарата подшучивали над Головниным: походил в шапке Гайдара – набрался ума…

На VI съезде народных депутатов, проходившем с 6 по 21 апреля 1992 года, парламентарии пошли в атаку на правительство, в котором за несколько дней до этого произошли перестановки: Геннадий Бурбулис, как одна из раздражавших оппонентов Ельцина фигур, оставшись госсекретарем, перестал быть первым вице-премьером. Его пост занял Гайдар, оставивший еще в феврале позицию министра экономики Андрею Нечаеву, а министра финансов в апреле – «старому технократу» Василию Барчуку.

Однако это совершенно не улучшало положения его команды, которая к тому времени начала ощущать, что находится в политической изоляции: силовой блок кабинета министров существовал отдельно; отраслевые ведомства, за исключением Министерства топлива и энергетики, контролировали отнюдь не реформаторы, что облегчало жизнь директорскому лобби, начинавшему чувствовать себя отдельной не только административно-хозяйственной, но и политической силой, которая оформится к июню в блок «Гражданский союз»; окружение президента – как аппаратная его часть, так и близкие под духу Ельцину его старые друзья плохо воспринимали министров-реформаторов. Сам Борис Николаевич практически перестал участвовать в заседаниях правительства, а связующим звеном между ним и Гайдаром оставался Бурбулис.

Еще до Съезда через Бурбулиса Гайдару было передано недовольство Ельцина двумя членами его команды – Петром Авеном и Владимиром Лопухиным, которые, вероятно, в глазах оппонентов Егора выглядели самыми большими «ботаниками». Не просто, по выражению Александра Руцкого, мальчиками в розовых штанишках, а буквально антропологически чуждыми промышленному лобби и старому аппарату людьми. Хотя Лопухин, чей отец был высоким чином в госбезопасности, полагал, что умеет разговаривать с большим начальством. «Мне, – говорил он, – Андропов по жизни советы давал». Ну, так то Андропов, а тут люди несколько иного уровня…

7 апреля Гайдар делал содоклад к докладу Ельцина. Он пытался разговаривать с депутатами как с союзниками: «Сейчас можно сказать, что, хотя и со скрипом, рыночные механизмы заработали… Ситуация в торговле, разумеется, не стала благостной, но она радикально переменилась. Практически постоянно растет число городов, в которых есть в продаже мясо». Всякий, кто жил при социализме, мог бы оценить этот пассаж. Мясо и мясопродукты в постоянной продаже…

А вот такой пассаж нелегко было пережить лоббистам ВПК, защитникам всего того экономического уклада, против которого пошел Гайдар: «Демилитаризация экономики, начало ее глубокой структурной перестройки открывают дорогу реализации нашей стратегической линии в области финансовой политики – линии на разгрузку государственного бюджета от неэффективных расходов».

И вот – попытка объясниться: «Да, мы прошли очень тяжелые пять месяцев. Да, в этих пяти месяцах была сконцентрирована расплата за целый период нерешительности и безответственности».

Все впустую.

Атмосфера накаляется: «Может быть, наше правительство сделало ошибку, создав для себя этакий образ технократов, для которых самое важное – это рынок и бездефицитный бюджет. Я хочу вас заверить, уважаемые народные депутаты, в правительстве собрались люди, которые болеют за Россию, болеют, наверное, вместе с вами».

Демарш, предпринятый на Съезде как ответ на травлю – заявление об отставке правительства и красивый уход команды из зала заседаний, – был ответом не только Верховному Совету, который, вообще говоря, пока не готовился к тому, чтобы разделить ответственность за экономику, но и посланием Ельцину: сигналом о том, что реформы нуждаются в более активной поддержке с его стороны. При этом до сих пор нет единого мнения по поводу того, был ли предупрежден Борис Николаевич об этом шаге заранее или нет. В любом случае он такой акт едва ли приветствовал.

Отставка не состоялась, работа правительства была признана неудовлетворительной.

Работать стало еще труднее. Самый страшный удар – и по содержанию, и, главное, по форме – ожидал Гайдара в конце мая.

Отставка – вполне показательная – министра топлива и энергетики Владимира Лопухина. Сам Владимир Михайлович прекрасным образом ее объяснил: «Когда мы зиму пережили, вот эту самую трагичную, с 1991 на 1992 год, и товарищам стало ясно, что народ все это скушал, они сказали: „Надо обратно забирать“… и на этих придурков еще можно свалить. Пора возвращаться на место».

Концепция реформирования энергетического комплекса на заседании правительства 21 мая была признана плохо подготовленной самим Ельциным. Притом, что впоследствии реформа отрасли пошла именно по пути, «предначертанному» Лопухиным и одобренному Гайдаром, – произошла либерализация цен на топливо (то, что реформаторы не решились сделать в январе), были созданы вертикально-интегрированные компании полного цикла – от добычи нефти до ее реализации. 30 мая Лопухин – без уведомления Гайдара – был снят с должности и заменен Виктором Черномырдиным.

Одновременно с лобби ТЭКа были удовлетворены все промышленные лоббисты – вице-премьером стал Георгий Хижа, рекомендованный Анатолием Собчаком, но занимавший прямо противоположную гайдаровской позицию по реструктуризации отраслей экономики.

«После моего снятия, – говорил Владимир Лопухин, – Егор меня позвал и сказал: „Ты хочешь, чтобы я подал в отставку?“ Один на один разговор. Я сказал: „Нет“». Понятно, что Гайдар хотел продолжить начатое дело – все еще было в стадии запуска при преодолении сопротивления: от «суверенного» российского рубля до приватизации. В то время Егор объяснял Леониду Гозману: если мы продержимся столько-то времени – успеем сделать то-то и то-то, если месяц – вот это, если неделю – это, если я досижу в кресле премьера до конца текущего дня – успею принять такие-то решения. Это не было рисовкой и кокетством, тем более что и этот разговор с советником происходил один на один.

Правительство осталось. Но Егор явным образом дал слабину: ничего не сказал Ельцину, не выразил возмущения увольнением через его голову. Это породило сильное напряжение в команде. Моральный климат ухудшился. Кадровый компромисс повлек за собой и политические компромиссы. Точнее, противоположная сторона – и лоббисты, и парламент, – почувствовав склонность самого Ельцина к компромиссам, осмелела и начала наносить удар за ударом. Это продолжалось и до кровавых событий 1993 года, и после них, когда президент – не один раз – отдавал инициативу в руки своим противникам.

В книге «Смуты и институты» Гайдар писал: «Верховный совет мог принять решения, которые в любой момент радикально поменяют условия проведения экономической политики. Когда выяснилось, что голода не будет, Верховный совет сделал именно это: принял в июле 1992 года решение о дотациях на продовольствие, реализуемое по государственным регулируемым ценам, в размере 127,4 млрд рублей. После этого ослабление бюджетной и денежной политики, ускорение инфляции стало неизбежным».

Андерс Ослунд, наблюдавший за событиями изнутри и в то же время отчасти со стороны – как внешний советник, впоследствии констатировал, возможно чрезмерно жестко: «К июню 1992 года правительство реформ практически прекратило свое существование. Оно превратилось в коалиционное правительство с директорами государственных промышленных предприятий».

В мае Гайдару пришлось закрыть одну весьма пикантную историю – именно потому, что не хватало сил и недоставало партнерских отношений, в данном случае с силовиками.

Советский Союз был банкротом. Золотовалютные резервы к моменту его распада оказались ничтожными. Только за 1990 год золотой запас был сокращен на 400 тонн, а суммарно с 1986 года по 1991-й исчезло 1000 тонн. Валютные ресурсы, составлявшие в 1985 году 15 миллиардов долларов, снизились до совсем уж ничего не значащих величин. Но, как пишет Гайдар, «просмотрев статистику оттока валюты и вывоза золота в 1990–1991 годах, мы задумались: а все ли здесь чисто?». Цены на поставляемую Советским Союзом продукцию «необъяснимо занижались, а цены закупаемых комплектующих необъяснимо завышались». Это явно была форма спонсирования братских партий и нелегальных партнеров СССР.

Два сотрудника разведки, свидетельствовал Гайдар, обратились к Ельцину в конце 1991 года с предложением расследовать эти истории, выбрав партнером фирму «Кролл», прославившуюся, среди прочего, обнаружением тайных активов Саддама Хусейна. Решили попробовать. Но, не будучи уверенными в успехе, заключили лишь краткосрочный контракт на 900 тысяч долларов. Сейчас эта сумма кажется небольшой, в те времена, да еще при плачевном финансовом состоянии страны, она была весьма существенной. От «Кролла» требовался результат, в соответствии с которым можно было бы начать уголовное преследование виновных и спасти уведенные финансовые ресурсы. Годами вести расследование, ввиду недостатка у России финансовых ресурсов на такие операции, было невозможно.

В июле 1994-го, будучи депутатом Госдумы, Гайдар докладывал в парламенте о той истории. С марта по май 1992-го, в соответствии с контрактом, рассказывал он, «Кролл интернейшнл» вела работу «в первую очередь по крупным российским контрагентам за рубежом и по крупным российским экспортно-импортным предприятиям». Что-то расследователи «нарыли», но обнаруженных фактов было недостаточно для того, чтобы быть уверенными во внятном результате. То есть, как сказал Гайдар в Думе, «ничего такого, из чего можно на протяжении нескольких месяцев получить серьезные и крупные валютные ресурсы… По ситуации, которая складывалась к маю 1992 года, когда наши валютные резервы составляли не несколько миллиардов долларов, а несколько десятков миллионов долларов, мы сочли невозможным продолжение данного контракта».

Позже в «Днях поражений и побед» Гайдар писал и о том, что тогдашнее Министерство безопасности России не оказывало должной поддержки «Кроллу», а без этого успеха добиться было невозможно. Времени и сил на преодоление сопротивления чекистов поискам «золота партии» у Егора, и так обложенного со всех сторон недоброжелателями, не было.

Странное это было ощущение: казалось, страна сдвинулась с места. Как если бы начался ледоход. Но льдины наскакивали одна на другую, иногда снова замерзали, движение прекращалось. Это уже была не советская система, хотя гайдаровская команда продолжала сидеть в цековских кабинетах и давно уже привыкла к аскетически жестким темно-коричневым стульям на Старой площади, доставшимся от прежней власти.

Появилась – в простом, буквальном смысле слова – еда. Стояло лето. Первое послереформенное. По телевизору шел теннисный турнир «Ролан Гаррос». Сотрудники правительства скромно возвращались с работы и отправлялись на нее рано утром в «рафике» из совминовского пансионата «Петрово-Дальнее». У кого-то не было времени и на это – ближайшие советники ночевали, а иногородние просто жили в «Волынском», рядом с ближней дачей Сталина.

Казалось, с начала реформы прошло не пять-шесть месяцев, а целая геологическая эра. Ощущение кризиса не уходило, но в то же время появлялось и впечатление некоторой… нормальности. Об этом и говорил Лопухин, когда отмечал желание старых элит вернуться во власть, – самая трудная часть работы, по их мнению, была сделана молодыми сумасбродами. Теперь можно пожинать плоды. Но и это было не совсем так.

С июня начался спад инфляции. Правда, это достижение потом станет жертвой масштабных льготных кредитов, которыми начало накачивать экономику сначала уступившее лоббистам правительство, а потом с удвоенной энергией Центральный банк, ставший после назначения на пост его председателя Виктора Геращенко еще одним оппонентом реформаторов.

Уже в июле, никого не предупредив, команда Геращенко устроила взаимозачеты долгов между предприятиями. Эта мера предполагала масштабную эмиссию. Кроме того, ЦБ активнее, чем правительство, продолжил практику выдачи так называемых технических кредитов странам СНГ, что оправдывалось сохранением приемлемого уровня торговли – на это уходили гигантские деньги. Инфляция и возвращение спустя некоторое время все тех же взаимных неплатежей продемонстрировали ошибочность такой политики. Но Гайдар ничего не смог этому всерьез противопоставить. С конца лета цены резко пошли вверх.

Геращенко выдавал огромные кредиты, помимо взаимозачета прокредитовал и коммерческие банки, масштабы кредитования составили 15 % ВВП в июле и 31 % ВВП в августе. Андрей Илларионов, когда-то сочувственно относившийся к стабилизационным усилиям правительства Гайдара, потому что и сам, по сути, в нем состоял, писал о том, что «кредитная эмиссия летних месяцев привела в июне – октябре к почти утроению денежной массы… Получив огромные денежные ресурсы, коммерческие банки постарались обезопасить их от наступавшей инфляции и атаковали валютный рынок. Уже с июля началось падение курса рубля».

«Геракл», как все звали Виктора Владимировича, конечно, внес свой вклад в финансовую нестабильность. Но еще до его прихода правительство само уступало лоббистам и допустило смягчение политики. Сергей Васильев признавал, что существенная часть решений об эмиссионном финансировании, например, весеннего сева, оборотных средств предприятий, северного завоза, конверсионных кредитов была принята до середины июля 1992 года, то есть до прихода Геращенко. Причем делалось все это в форме льготного кредитования. Существенная часть кредитов, писал Васильев, «в условиях крайней институциональной слабости правительства и отсутствия механизмов финансового контроля просто разворовывалась, формируя источники первоначального накопления капитала».

Была и еще одна проблема, которую, правда, удалось решить, но ценой обвинений в развале СНГ. В рублевой зоне состояло 15 национальных банков бывших республик СССР. Они, как писал Евгений Ясин, «самостоятельно производили эмиссию, а от ЦБ (российского. – А. К.) требовали во имя дружбы и сохранения СНГ давать так называемые технические кредиты и снабжать наличностью. Чтобы сладить с инфляцией, надо было разграничить денежные системы бывших союзных республик… Этот шаг был сделан: …в ЦБ были открыты корреспондентские счета для национальных банков стран СНГ». Отныне все операции должны были проходить через эти корсчета, что прекращало рублевую вольницу экс-союзных республик. Зампреды ЦБ Дмитрий Тулин и гайдаровский связной Сергей Игнатьев подготовили указ президента буквально даже не в считаные часы, а минуты и быстро провели его через все этажи бюрократической иерархии. Произошло это в июне, за месяц до того, как Виктор Геращенко возглавил ЦБ.

Фронтов, помимо финансового кризиса, у правительства было много. В июне лоббисты объединились организационно – было сформировано движение «Гражданский союз», одним из руководителей которого стал будущий президент Российского союза промышленников и предпринимателей Аркадий Вольский. Человек значительного управленческого опыта и огромного человеческого обаяния, опытный аппаратный игрок, он вел серьезную и грамотную политическую борьбу с правительством реформаторов. Он сам и люди, увидевшие в нем стенобитное орудие, ничего против Ельцина не имели – они просто хотели стать правительством. Вся грязная работа уже была сделана, пришло время людей и команд, готовых появиться во всем белом и собрать все низко висящие плоды чужих усилий.

Директорскому корпусу было за что мстить Гайдару. Среди прочего были начаты преобразования в ВПК и в угольной отрасли. Гособоронзаказ был сокращен в 1992 году в пять раз: мог ли могущественнейший еще вчера ВПК оставить это безнаказанным? Угольная реформа оказалась одной из самых последовательных и – на выходе – удачных. Суть ее, по воспоминаниям Якова Уринсона, Гайдар формулировал так: «Ликвидация технически отсталых и убыточных угледобывающих предприятий с адресной социальной поддержкой шахтеров». В результате, продолжал Уринсон, «численность работников в отрасли сократилась, а производительность труда выросла более чем в два раза».

Наконец 11 июня Верховный Совет удивительным образом принял программу приватизации. Правда, потом спохватился и стал оказывать привычное сопротивление, в результате чего ваучерная приватизация, столь не любимая – в теории – Гайдаром и Чубайсом, стартовала в соответствии с указом Ельцина от 19 августа 1992-го. Модель ваучерной приватизации была выбрана не от хорошей жизни: ни денег, ни собственников в переходной экономике не было – только стихийная приватизация в виде самозахвата предприятий директорами. К середине мая 1992 года от приватизации было выручено 3,5 миллиарда рублей при плане в 92 миллиарда. От первоначальной идеи приватизации за деньги – ее Гайдар называл «венгерским» вариантом – пришлось по этим причинам отказаться, притом что вся нормативная база, готовившаяся осенью 1991-го, была адаптирована именно к разгосударствлению за деньги. Было три варианта приватизации, учитывавших интересы и трудовых коллективов, и директоров. Но, помимо компромисса с директорами и коллективами, нужен был вариант компромисса со всем населением страны. И тогда вспомнили про идею ваучеров, обсуждавшуюся на семинаре в «Лосево» в 1987-м. Пришлось согласиться с идеей быстрой массовой бесплатной приватизации, которую высказывали, отчаянно споря с правительством, Василий Селюнин (имевший очень хорошие личные отношения с Гайдаром), Борис Пинскер и Лариса Пияшева. Ваучерная приватизация стала еще одним компромиссом.

Когда 3 июля Гайдар представлял депутатам программу углубления реформ (о ней речь пойдет ниже), он объяснял логику политики правительства в сфере приватизации: «Важно сформировать такую структуру собственности, которая будет генерировать предпринимательские капитальные вложения, предпринимательские накопления. Именно поэтому мы пытались в программе приватизации избежать воспроизводства стереотипов рабочего самоуправления… для страны принципиально важно, чтобы средствами предприятия распоряжались собственники, ориентированные… на обеспечение максимальной отдачи от своего капитала, на обеспечение эффективного перераспределения. Именно поэтому, кстати, мы сделали такой упор на бесплатную, ваучерную приватизацию. Дело в том, что в условиях, когда накопления в народном хозяйстве столь ограниченны, попытка вовлечь эти скудные ресурсы целиком в приватизационный процесс, провести целиком платную приватизацию… подрывала бы перспективы нашего развития».

Экономисты Владимир Назаров и Кирилл Родионов так объясняли экономическую логику замены предусмотренных еще «дореформенным» законом именных чеков (для их выпуска не было и технических возможностей) на неименные ваучеры: «Указ Президента РФ от 14 августа 1992 г., вводивший анонимные приватизационные чеки (ваучеры) вместо именных приватизационных счетов, нельзя считать ошибкой. Граждане, не желавшие переводить свою долю госсобственности в акции, могли продать приватизационные чеки на рынке. Свободно обращаясь, они не только создали спрос на акции приватизируемых предприятий, но и заложили основу для становления институтов фондового рынка. В результате открылась возможность концентрации капитала, что было принципиально важно для передачи собственности в руки эффективного владельца».

Конечно, это была идеальная модель. И не всегда она срабатывала, возникло множество проблем, в том числе криминального свойства, с исчезавшими вместе с ваучерами чековыми инвестиционными фондами. Но ваучерная приватизация стартовала в срок, в октябре 92-го, была доведена до конца, как и малая (уже к сентябрю 1992 года было приватизировано 18 тысяч магазинов, предприятий службы быта и общественного питания, доходы от приватизации превысили 10 миллиардов рублей), а экономика России стала частной и рыночной.

Несмотря на болезненные неудачи и усталость реформаторского «материала», Гайдар чувствовал, что первый этап преобразований все-таки завершен. Спустя 14 лет, когда уже увидела свет его книга «Гибель империи», в одном из интервью он говорил: «…к тому времени, когда в конце мая – начале июня 1992 года я понял, что непонятно, каким образом на основе действий, которые никакой экономической теорией не описываются, нам удалось избежать голода, я понял, что, собственно, самое главное в своей жизни я сделал. Да, потом меня будут проклинать, рассказывать, что я провел операцию без наркоза. А у меня не было наркоза… Меня как-то попросили на узком семинаре… рассказать макроэкономическую историю кризиса 1991–1992 годов… Я подробно, естественно, с цифрами рассказал и спросил присутствующих, которых было человек 25: ну вот вы, такие опытные люди, чтобы вы в этой ситуации посоветовали мне сделать? Двухминутная пауза. Потом министр финансов Мексики сказал, что в этой ситуации он бы немедленно застрелился. Все остальные выходы гораздо хуже».

В мае – июне, проигрывая аппаратные тактические бои, гайдаровцы занялись стратегией. К июлю была подготовлена так называемая «Программа углубления экономических реформ». Единственная из правительственных программ, которая, по замечанию Владимира Мау, была полностью выполнена. Причем почти в срок. По плану экономический рост на рыночной основе должен был стартовать в 1996 году, но в силу множества обстоятельств и зигзагов российской истории он начался с небольшим опозданием – в 1997-м.

Яков Уринсон вспоминал: «Над этой программой по заданию Гайдара работала на даче в «Волынском» команда во главе с Ясиным. Участником этой команды был и я. Программа (она получила название «Программа углубления реформ») была подготовлена, подписана Гайдаром и обнародована, но формально принята не была. При ее обсуждении в Верховном Совете РСФСР звучали отдельные здравые замечания, но в основном – политически мотивированная ругань в адрес Гайдара и его команды».

Уринсон писал раздел программы по структурной политике и был жестко раскритикован Чубайсом: архитектор приватизации утверждал, что никакой «селективной» промышленной политики в условиях реформ быть не может. Она оборачивалась тем же, что и льготные кредиты. Уринсон признал правоту Чубайса: «Всякая политика такого рода заканчивается тратой денег, воровством и блатными делами».

С такого рода предложениями, исходившими от «Гражданского союза», гайдаровской команде предстояло бороться осенью 1992-го. Про эту экономическую идеологию Сергей Васильев писал в неопубликованной статье: «Мировой опыт свидетельствует о неэффективности структурной перестройки на основе априорно задаваемых приоритетов. Совершенно невозможно просчитать, какая из специализаций страны окажется наиболее эффективной».

«Гражданский союз» начал серьезную игру еще в августе: в союзе с хасбулатовским Верховным Советом было созвано совещание товаропроизводителей. Было анонсировано участие Ельцина (о чем он и не подозревал) и требование «сформировать правительство народного доверия» (что слишком явно демонстрировало замысел). Ни Ельцина, ни Гайдара на совещании, естественно, не было. Эффект в тот раз в политическом смысле оказался нулевым.

В программе команды Гайдара, только-только выбравшейся из-под хаотического нагромождения срочных «шоковых» мер, перемешанных с компромиссами, и давшей самой себе задание разобраться теперь с моделью будущего, выделялось три этапа преобразований. Первый, все еще продолжавшийся: либерализация (в том числе оставшихся регулируемыми цен) и финансовая стабилизация. Второй: восстановление народного хозяйства, институциональные изменения, создание условий для развития предпринимательства и конкуренции (приватизация), реформа социальной сферы, создание равных условий для отечественных и иностранных инвесторов, рыночное законодательство, реформа госуправления, укрепление правоохранительной и судебной системы, которая должна стоять на страже частной собственности, устранение препятствий для выхода на рынок новых предприятий, поддержка малого бизнеса. Третий: экономический подъем.

В программе намечались структурные реформы, включая пенсионную (впервые речь зашла о частных и страховых пенсионных системах), адресный характер социальной поддержки, борьба с бедностью методом увеличения числа состоятельных и предприимчивых, а не способами «ковровой» господдержки всех социальных слоев.

В 1996 году реформаторы предполагали увидеть реформированную экономику: открытую, демилитаризованную, с сильным частным сектором и системой социального партнерства и целевой соцподдержкой, «с государством, взимающим умеренные налоги и экономно расходующим средства налогоплательщиков».

Осталось только увлечь этой программой Верховный Совет. Что было уже решительно невозможно.

В ответ на подготовку среднесрочной программы правительства поднялась новая волна программотворчества – на фундаменте уже состоявшейся либерализации делать это было проще, не говоря уже о готовности снести крайне непопулярное правительство и порулить процессами восстановления экономики. Возник рынок программ. В ноябре, выступая на очередной сессии Верховного Совета, Гайдар перечислил некоторые из них – «Гражданского союза» (с «селективной» промышленной политикой и планами заморозки цен, с поддержкой предприятий, а не людей – в чистом виде философия красных директоров), группы экспертов президента (под руководством известного экономиста Игоря Нита), оргкомитета съезда товаропроизводителей и проч.

Программа «Гражданского союза» была передана Ельцину из рук в руки: лоббисты добились персональной встречи с ним при участии Аркадия Вольского и Александра Руцкого. Возникало впечатление, что с президентом встречается будущий кабинет министров.

Тогдашний пресс-секретарь главы государства Вячеслав Костиков вспоминал, что «Гражданский союз» наметил кадровые перестановки в правительстве, предложив заменить Полторанина, Шохина, Козырева, Нечаева, Хлыстуна на своих кандидатов и убрать Бурбулиса. На позицию Шохина предлагался близкий Вольскому человек, бывший народный депутат СССР Александр Владиславлев. На пост министра экономики выдвигались Евгений Сабуров (знал ли он сам об этом?) или последний председатель Госкомстата СССР Вадим Кириченко (отец резко критиковавшего правительство Гайдара талантливого журналиста Никиты Кириченко, первого главного редактора журнала «Эксперт»).

Свидетель этого события Вячеслав Костиков писал: «Понимая, что требовать от Ельцина головы Гайдара было бы слишком нагло, все согласились, что Егора Тимуровича можно оставить.

– Но вы понимаете, что при таких глобальных изменениях в правительстве Гайдар уйдет сам. Нет, Гайдара я не отдам. Гайдар – это попадание в десятку. Лучше мы не найдем, – отрезал президент».

И тем не менее «Гражданский союз» добился главного эффекта – казалось, что Ельцин торговался с лоббистской организацией по составу правительства. В номере от 4 ноября газета «Коммерсантъ» писала: «…известно, что „Гражданский союз“ не намерен требовать отставки Гайдара, но будет настаивать на том, чтобы его люди получили важнейшие министерские портфели, в том числе министра экономики. Главной особенностью нового правительства должно стать то, что министры будут персонально ответственны не только перед президентом и парламентом, но и перед „Гражданским союзом“, давшим им рекомендации на занимаемые посты. Таким образом, „Гражданский союз“ фактически получит статус правящей партии».

Комментируя все эти программы на сессии Верховного Совета, Гайдар четко сформулировал, с чем из предложенного он не может согласиться. Во-первых, «опасно пытаться решить острые экономические проблемы реставрацией традиционных моделей прямого адресного регулирования и распределения ресурсов». Во-вторых, правительство «категорически против идей, связанных с возможностью оживления экономики за счет массивной инфляционной накачки ничем не обеспеченной денежной массы». В-третьих, гайдаровцы не согласны с идеями о «необходимости и возможности стабилизации экономики на основе широкого замораживания цен и заработной платы».

То есть правительство как минимум выступало против идей, которые могли перечеркнуть все то, что было сделано начиная с января и что составляло суть и смысл рыночной экономики.

Гайдар опять-таки не ленился объяснять. Например, говорил о том, что логика развития нормальной экономики состоит не в росте любой ценой чего попало или того, на что отлоббированы государственные деньги. Главное, чтобы росло производство товаров, нужных потребителям: «Наша задача не восстановить, не дай бог, объем производства в том же виде и в той же структуре, в которой он существовал в 1989 году. Это не стабилизация экономики, а лишь реставрация ненужной, милитаризованной структуры. Наша задача состоит в том, чтобы… экономика повернулась к нуждам человека… В этом году мы сократили производство (я говорю не о производстве, а о закупках из государственного бюджета) танков в 34 раза, боевых машин пехоты – в 18 раз, полевой артиллерии – в 33 раза».

Кстати, в августе 1992-го, в годовщину победы над путчистами – всего-то ведь год прошел, а казалось, что целая эпоха, – Егор позволил себе расслабиться. С верными оруженосцами Ярошенко и Головниным и с еще несколькими соучастниками событий он подъехал на микроавтобусе к Краснопресненской набережной и оттуда вместе с ними пошел пешком к Белому дому. «Народ обалдевал, видя живого Гайдара, – вспоминал Виктор Ярошенко. – Мы еле прорвались через собравшуюся – доброжелательную – толпу к Белому дому, были впущены внутрь, где выпили в каком-то кабинете».

День оказался не по-летнему холодным, как и вообще вся вторая половина августа первого и единственного года правительства Гайдара. Егор был одет в плащ. Фотография запечатлела его – радостного, в кои-то веки выглядевшего не смертельно усталым, а бодрым и счастливым. Народный политик, окруженный восторженными сторонниками, которых тогда было очень и очень много. Без всякой зачистки площадей службой охраны, всего-то с одним охранником по имени Олег.

В сентябре – ноябре Гайдар стал наверстывать упущенное, пошел на жесткие ограничительные меры, что, естественно, сделало его положение еще более неустойчивым. Зато федеральный бюджет, несмотря на противостояние с ЦБ и Верховным Советом, был в эти месяцы сведен с профицитом. Егору, вообще говоря, было чем гордиться: введена конвертируемая по текущим операциям валюта (с июля 1992-го курс ЦБ определялся на основе результатов торгов на валютной бирже), высоким темпом идет приватизация (к декабрю число приватизированных предприятий составило 46,8 тысячи), восстанавливаются валютные резервы, разделены экономические системы России и бывших союзных республик. К этому можно добавить заработавшую налоговую систему, в основе которой – налог на добавленную стоимость (в IV квартале доля налоговых поступлений в ВВП составила 49,6 % по сравнению 26,1 % в I квартале). Словом, появилась рыночная экономика.

Но парадоксальным образом успех политики – это поражение политика. К концу ноября, незадолго до очередного Съезда народных депутатов, стало очевидно: двоевластие достигает пика, депутаты готовы дать бой Ельцину и твердо намерены снести Гайдара.

Егора пытались склонить к компромиссам: в условиях торга были гарантии (ничем не подкрепленные, разумеется) сохранения за ним позиции премьера в обмен на почти полное размывание команды – замену Шохина, Авена и Нечаева кадрами краснодиректорского лобби.

В это время всерьез обсуждался вопрос о досрочной отставке и. о. премьер-министра. Григорий Глазков вспоминал: «Поздней осенью мы сидели в Волынском с Гайдаром, Чубайсом и нашими польскими коллегами Мареком Домбровским и Яцеком Ростовским (они представляли варшавский Центр социального и экономического анализа; Ростовский, родившийся в семье польских эмигрантов в Британии и сделавший там карьеру ученого-экономиста, был советником Бальцеровича, а в дальнейшем стал министром финансов Польши. – А. К.) и обсуждали возможность ухода Егора с поста премьера. Поляки уговаривали Гайдара уйти. Он доказывал необходимость оставаться в правительстве до последнего момента, пока еще что-то можно сделать. Я был на стороне польских коллег».

Егор оставался верен своей логике: каждый день и каждый час работы в правительстве может продвинуть реформы вперед. Пусть и не до точки невозврата. А может быть, – и до нее.

Осенью 1992 года Егор гасил конфликты. Осетино-ингушский. И в Таджикистане, что важно, потому что это граница России и она не должна была полыхать. По своей инициативе он отправился в воюющий Таджикистан, чтобы на месте оценить обстановку и понять, на кого ставить.

Виктор Ярошенко описывал события так: «В октябре 1992 года Егор пригласил меня полететь с ним в Бишкек на саммит СНГ. Был там и президент Ельцин, который после заседаний отправил Гайдара неожиданно в Душанбе, где шла гражданская война. Чтобы борт мог сесть в Душанбе, президент отдал свой самолет. Никогда не забуду, как бежали из ельцинского самолета чиновники. (А их, по уже устному свидетельству Ярошенко, суммарно было под сотню человек. – А. К.)

Нас в президентском самолете оказалось семь человек: Гайдар, начальник гайдаровского секретариата Николай Головнин, руководитель Росхлебопродукта Чешинский, министр по делам СНГ Владимир Машиц, два офицера службы охраны президента и я.

Город был в руках разных сил, которые нас встречали, каждая делегация со своими пулеметами. Отвезли нас на правительственную дачу, которую я знал еще по советским временам. Под всеми окнами поставили автоматчиков. Наутро начались переговоры с участием враждующих сторон и России. А потом мы с Гайдаром летали на военном вертолете над горящим Кулябом, над истекающей кровью прекрасной страной. Я знал ее мирной, я изъездил ее вдоль и поперек. Приземлились в Московском погранотряде. Наши пограничники там держались в осаде, со всех сторон у них были враги. Коммуникации были прерваны. Я об этом несколько лет назад написал, что так и не понял, зачем Ельцин послал Гайдара в воюющий Душанбе, зачем было рисковать премьером.

Егор через какое-то время сказал, что прочитал мой текст.

Ты не мог знать, сказал он, что это я просил Ельцина послать меня туда, разобраться на месте. Я тогда принял довольно трудное решение. Мы тогда выбрали сторону. Возможно, это было неправильно, но гражданская война там быстро закончилась».

Гайдар и здесь действовал как военный человек. Выбрав Эмомали Рахмонова, лидера кулябцев (одной из трех этнико-территориальных групп, враждовавших в Таджикистане), он тем самым «принял сторону» ради окончания гражданской войны. Принять сторону означало дать четкие указания, кого поддерживать 201-й российской дивизии, воевавшей еще в Афганистане.

В ноябре вошел в пиковую стадию осетино-ингушский конфликт – отдаленное, тлевшее десятилетиями последствие сталинской политики. Ингуши были депортированы в Казахстан в 1944 году. Пригородный район, когда-то часть Ингушетии, стал территорией Северной Осетии, куда в том же году были переселены, и тоже не добровольно, проживавшие на территории Грузии осетины. В 1957 году была восстановлена Чечено-Ингушская Республика, ингуши возвращались в том числе и в Пригородный район, который не был частью их республики. Мина, заложенная Сталиным, не была обезврежена в течение последующих десятилетий.

Ситуацию пояснял в одном из интервью Сергей Шахрай, сам по происхождению терский казак: «…за первые сорок лет советской власти границы между национальными образованиями на Северном Кавказе менялись 36 раз… В 1992 году после развала Чечено-Ингушской АССР была восстановлена Ингушская автономия, но при этом не были определены ни ее западная граница (с Северной Осетией), ни восточная (с мятежной Чечней). Кстати, полноценного территориального размежевания между Ингушетией и Чеченской Республикой нет до сих пор, а споры между ингушами и осетинами за Пригородный район 31 октября 1992 года переросли в кровавый вооруженный конфликт… Гайдар тогда в правительстве занимался другими проблемами, и для него случившееся стало ударом в спину. Он послал в зону конфликта вице-премьера Георгия Хижу и председателя Госкомитета по чрезвычайным ситуациям Сергея Шойгу. Но ситуация развивалась лавинообразно: во Владикавказе начались массовые беспорядки, люди требовали выдать им оружие. Возникла вполне реальная угроза второго Карабаха на территории России, что могло по-настоящему взорвать весь Кавказ. Хижа и Шойгу не смогли решить проблему, поэтому после них в Ингушетию и Осетию полетел сам Гайдар… Пожар обычно не тушат бензином, но в той обстановке другого выхода (выдача оружия осетинским ополченцам. – А. К.) просто не было. Если бы Гайдар не отдал такой приказ, жители Владикавказа взяли бы армейские арсеналы штурмом, что стало бы полной катастрофой, а так удалось придать ситуации хоть какие-то рамки законности – оружие выдавали через военкоматы, под военный билет. Потом, правда, его еще долго выкупали у местного населения».

Гайдар тогда тоже выбрал сторону, исходя из вынужденной привычки принимать решения в критической ситуации, когда, собственно, хороших вариантов не оставалось, а медлительность компетентных органов оказалась, как всегда, главным качеством их действий. Речь же шла о самой настоящей бойне. Рассказывая о тех днях, добрым словом Гайдар поминал только Руслана Аушева, назначенного вскоре после пика конфликта и. о. главы временной администрации Ингушской Республики, и Сергея Шойгу, тогда – руководителя нового Госкомитета по чрезвычайным ситуациям.

Дальше ответственность на себя взял Сергей Шахрай, назначенный Ельциным вице-премьером.

От V съезда народных депутатов – к VI: весь путь Гайдара с конца октября 1991-го до начала декабря 1992-го. Эпопея с отставкой главы команды реформ длилась две недели – с 1 (понедельник) по 14 декабря (понедельник).

Вечером в день отставки Егор приехал к родителям. «Теперь ты свободен», – радостно сказала ему Ариадна Павловна. А Гайдара душили слезы от обиды. Обидно, что не успел многого доделать. Обидно, что так и оказался не понят. Хотя тогда было еще не до конца ясно, до какой степени не понят. «Это еще цветочки», – скажет потом Ариадна Павловна.

Свою речь 9 декабря, когда Ельцин внес его кандидатуру на утверждение премьер-министром и когда за проголосовало 467 депутатов, а против – 486, Гайдар закончил просьбой о понимании: «Единственное, чего я прошу, – это понимания сложности и кризисности ситуации в России, самоубийственности конфронтационной политики…»

Отставки ждали, а она все равно стала колоссальным шоком. Казалось, жизнь рухнула.

Маленький, совершенно боковой эпизод. Бывший коллега по «Коммунисту», один из тех, кто оказался потом в аппарате Гайдара, советник премьера Сергей Колесников приехал на квартиру к родителям совершенно убитый. Но не с пустыми руками: материалы, накопленные за год, наброски документов и речей, он привез из «Волынского» и из своего кабинета на Старой площади. И сгрузил их на балконе.

Как будто за ним кто-то гнался…

Кстати, о речах. Три выступления Егора в Верховном Совете в эти дни – 2, 3 и 9-го – поразительны по драматизму и содержанию. В них, как ни пафосно это звучит, весь Гайдар. Очень убедительный. Даже тогда, когда его валили при рейтинговом голосовании 14-го, он получил 400 голосов. От этого, почти полностью враждебного, мстительного, озлобленного Верховного Совета, его оппонента почти с первых дней правительства реформ. В ситуации, когда «Гражданский союз» открыто предлагал свои услуги Ельцину и только недавно был распущен указом президента фашистский Фронт национального спасения, который все равно продолжал действовать и был готов к бою – в буквальном смысле.

Гайдар был эмоционален и в то же время внятен, иногда ироничен. Это были страстные и честные речи, подкупающие своей эмоциональностью и прямотой даже врагов и противников, от которых исходило то, что в стенограмме бесстрастно называлось «шум в зале» или «оживление в зале». Но иногда – о, чудо – случались и аплодисменты.

Егор был интеллигентен. Вежлив. Удивительным образом хотел в Верховном Совете видеть союзников. Ни разу никого не оскорбил, разве что ирония его была убийственной. Знал, о чем говорил, сыпал по памяти цифрами, орудовал аргументами как совершенной приборной доской. Без всяких бумажек.

Это был человек «не отсюда». Что вызывало удивление, восхищение, раздражение, ненависть.

2 декабря. «Во вчерашнем выступлении Руслан Имранович Хасбулатов сформулировал свой диагноз из тех альтернатив, которые стоят сегодня перед Россией… Суть его такова. Есть две модели: монетаристская американская модель и социально ориентированная европейская (скандинавская). Надо выбрать, в каком обществе мы хотим жить (в скандинавском или американском), и исходя из этого строить экономическую политику в России в ближайшее время.

При всем желании мне пока очень трудно соотнести эту альтернативу с теми тяжелыми практическими проблемами, которые каждый день приходится решать российской экономике… Конечно, если мы будем хорошо и успешно работать, сумеем сформировать многосекторную экономику, приватизировать хотя бы 50 % отечественной экономики, покончить с всевластием чиновничества, всерьез открыть широкую дорогу предпринимательству, интеграции нашей страны в мировой рынок, то через три – пять лет, может быть, нам действительно придется обсуждать, какой же мы хотим иметь тип общества – американский или скандинавский».

И тут же – атака. В союзниках – Людвиг Эрхард: «Верховный Совет принимает и записывает в бюджет дополнительные расходы на 1300 млрд рублей. Что это – социально ориентированная политика и рыночная экономика? Результатом является обострение бюджетных проблем практически во всех регионах, кризис региональных бюджетов, резкое увеличение расходов федерального бюджета и его обязательств, денежной массы с июля – августа и ускорение инфляции начиная со второй половины августа. Если это социально ориентированная рыночная экономика, прошу прощения, Людвиг Эрхард перевернулся бы в гробу. (Оживление в зале.)»

Не Гайдар виноват в продолжающейся инфляции, а Верховный Совет и безответственные отраслевые лобби. Могло ли понравиться «парламентариям», что Егор показывал всей стране, кто в реальности ответствен за проблемы.

С сентября Гайдар начал яростное сопротивление своим оппонентам, резко ужесточил бюджетную политику. И даже несмотря на то, что ЦБ продолжал разбрасываться кредитами, питал деньгами коммерческие банки и государства СНГ, инфляция потом – как и положено, с лагом в несколько месяцев – снизилась. Только сливки снимало уже другое правительство, начало работы которого снова было ознаменовано новым туром «праздника безответственности».

3 декабря Егор полемизировал с альтернативными точками зрения, программами и экстравагантными предложениями: «Есть вопрос, поднятый… Николаем Ильичом Травкиным… Это идея о том, что нужно немедленно отстранить от участия в приватизации всю бюджетную сферу – учителей, врачей, работников культуры, пенсионеров, дескать, нечего им там делать, они и так за счет налогов зарплату получают, надо все отдать трудовым коллективам. Но если быть последовательным, то эта логика должна привести к тому, что надо Эрмитаж отдать музейным работникам, а данный зал, видимо, кремлевскому полку».

Гайдар еще их всех был вынужден постоянно опускать на грешную землю…

9 декабря, в день обсуждения его кандидатуры, Егор приоткрыл дверь кремлевской «кухни», хотя тут же и закрыл ее, дав понять, что ради сохранения поста премьера своих сдавать не будет: «…в моих дискуссиях с фракциями возникал вопрос о том, каковы будут эти кадровые изменения (в правительстве. – А. К.), кого Гайдар сдаст, кого не сдаст. Я должен сказать, что категорически отказываюсь обсуждать вопросы кадровой политики правительства с применением такой уголовной терминологии „сдачи-несдачи“».

Обозначил Егор и еще один отряд своих недоброжелателей, которые могли предлагать избранной и утонченной публике разнообразные фокусы вроде троекратных потерь указа о назначении руководителем аппарата правительства Алексея Головкова: «…правительство в значительной степени оказалось растворенным в структурах президентской власти, размытым в его компетенции и реальной ответственности за положение в народном хозяйстве и в стране в целом».

И о главном оппоненте – с призывом отказаться от бесконечных политических спекуляций, все дороже обходящихся стране: «Правительство, которое находится в постоянной оппозиции к Верховному Совету, и Верховный Совет, который находится в постоянной оппозиции к правительству – это слишком большая роскошь для России, находящейся в нынешнем довольно глубоком социально-экономическом кризисе».

Остальное, как любил говорить сам Егор Тимурович, известно.

Спустя 11 лет после этих событий Гайдар рассказывал в одном из интервью суть происходившего: «В декабре 1992 года, после конфликта между Ельциным и Верховным Советом ко мне приехал тогдашний и нынешний, кстати, председатель Конституционного суда Валерий Зорькин… и спросил, готов ли я для того, чтобы проложить дорогу к стабильности и некоему согласию уйти от власти. Я сказал, что да… только это действительно должен быть путь к стабильности, к конституционному соглашению, которое проложит России дорогу к новой Конституции. И мы об этом договорились. Потом мы организовали переговоры в Кремле, которые вели я, Хасбулатов, Зорькин. Мы договорились, потом было принято по результатам этих переговоров 12 декабря 1992 года постановление Съезда народных депутатов… Суть… была предельно проста: я ухожу в отставку, взамен за это мы проводим референдум по новой Конституции в апреле 1993 года. И если Ельцин не договорится со Съездом по поводу того, какая будет Конституция, мы выносим на референдум два варианта этой Конституции… В январе (1993 года. – А. К.) большинство Верховного Совета сказало: мало мы чего подписывали, Гайдар же ушел в отставку».

В разговоре с Петром Филипповым в 2009 году Гайдар говорил: «Свою отставку я фактически менял на ельцинскую Конституцию. Ибо в ситуации 1992 года, когда популярность Ельцина была достаточно высокой, у меня не было сомнений, что Россия проголосует за его вариант Конституции. Кстати, тот вариант был гораздо менее пропрезидентским, более сбалансированным… Мои переговоры с Верховным Советом, как и идея в целом, не нравились ни Ельцину, ни Хасбулатову. Ельцину – потому, что там была моя отставка, а он ее не хотел в принципе. Хасбулатов понимал, что будет покончено с двоевластием, а это ему было невыгодно».

Никакого референдума по Конституции, конечно, не состоялось. «Парламентская» власть, не стесняясь, снова «кинула» Ельцина, чем и гордилась. В декабре в рейтинговом голосовании по кандидатурам премьера победила самая «советская» – Юрия Скокова, человека Ельцина и в то же время носителя мировоззрения красных директоров в самом крайнем его выражении. Вторым пришел Виктор Черномырдин. Третьим – Гайдар. Четвертым – Владимир Каданников. Директор, но не красный. Он не мог стать фигурой компромисса, потому что набрал мало голосов. Юрий Рыжов, одно из привлекательных и харизматичных лиц перестройки, посол России во Франции, несмотря на уговоры Гайдара и Шохина наотрез отказался участвовать в премьерской гонке.

Виктор Степанович Черномырдин оказался компромиссной фигурой. И для Ельцина, и для Гайдара.

В то время Борис Николаевич не был готов идти на решающую конфронтацию – разгонять Верховный Совет. Пока он потерпел поражение и согласился на компромисс. Впрочем, раненым зверем, на что рассчитывала противоположная сторона, его назвать было нельзя.

Напрасно они так с ним тогда поступили. Шрам не затягивался до осени 1993-го…

Никакого коллективного решения о групповой отставке команды не было. Егор мог обидеться на тех, кто оставался, в чем едва ли признался бы самому себе. Прежде всего речь шла о тех, кто работал в аппарате, не о министрах. Но у Черномырдина остались работать многие члены правительства Ельцина – Гайдара. Например, Элла Памфилова. Правда, она не была представителем команды. Ключевая ее фигура – Анатолий Чубайс должен был сохранить свою позицию, чтобы завершить самое важное на тот момент дело, приватизацию. Андрей Нечаев остался министром экономики. Борис Салтыков – науки. Удалось счастливым образом уговорить Бориса Федорова стать вице-премьером по экономике и финансам (затем он стал и министром финансов). С Гайдаром они не смогли бы сработаться в силу полярности характеров, но продолжить линию Егора Федоров вполне был способен, причем абсолютно бескомпромиссно, что очень скоро и подтвердилось. Министром внешних экономических связей стал бывший зам Петра Авена и член команды Сергей Глазьев, уже, впрочем, отчаливший на другой берег политической реки. Спустя несколько месяцев он займет антиреформаторскую и антиправительственную позицию – не зря он сильно не понравился Виктору Степановичу.

В кабинете Черномырдина вице-премьером остался и Александр Шохин. Отставка Гайдара поссорила двух старых друзей, сидевших в соседних кабинетах в ИЭПНТП в 1986 году. Черномырдин сообщил Александру Николаевичу, что Егор Тимурович не слишком лестно отзывался о его деловых качествах, а в кабинете министров советовал оставить только Чубайса и Салтыкова. Это версия Шохина. По версии Гайдара, передача кадровых дел состоялась, но он ничего специфического Черномырдину не говорил, а члены команды вольны были оставаться или уходить.

Между Шохиным и Гайдаром на даче Егора в «Архангельском» состоялся серьезный разговор. При разговоре присутствовали Авен и Кагаловский. По версии Шохина, он выяснял, почему Гайдар нелестно о нем отозвался в беседе с Черномырдиным. По версии Егора, Александр Николаевич говорил, что все делалось неправильно, и в основном потому, что для него «дружба с отставным премьером стала обременительной».

Скорее всего, Виктор Степанович просто «завел» Александра Шохина – вольно или невольно. Что-то, может быть, в словах Егора Тимуровича не слишком точно интерпретировал Черномырдин. Во всяком случае, в «Днях поражений и побед» есть упоминание о том, что Гайдар «откровенно рассказал» о «сильных и слабых сторонах своих коллег».

Мария Аркадьевна, защищая мужа, вспылила, попросила Александра Николаевича удалиться.

В любом случае время для разбора полетов было крайне неудачным. Обе стороны спора были сильно фрустрированы обстоятельствами отставки правительства.

Отношения между двумя друзьями были испорчены навсегда, притом что Шохин вполне дружески продолжал общаться с другими членами команды.

«Наверное, – грустно писал Гайдар, – политика и власть действительно не подспорье добрым человеческим отношениям».

Егору нужен был отдых от бесконечной ответственности, от синдрома премьер-министра. Впрочем, избавиться от него ему так и не удалось. Даже в последние годы жизни. Он так и остался своего рода дежурным по стране.

Вице-премьером с декабря 1992-го и одновременно министром финансов с марта 1993 года был Борис Федоров. Бульдозерная бескомпромиссность, энергия и профессионализм Федорова спасли достижения Гайдара уже без Гайдара – в начале и середине 1993 года. Апелляция к Сокольникову, народному комиссару финансов в те годы, когда наркомат стал убежищем для настоящих профессионалов, которые проводили весьма рациональную политику в период НЭПа, увенчанную твердым «червонцем», была неслучайной. История Минфина вдохновляла Бориса Григорьевича, он был, возможно, первым министром, который удосужился посетить музей своего ведомства. Федоров часто цитировал фразу Сокольникова: «Если у нас возле Иверской часовни на стене написано: „Религия – опиум для народа“, то я бы предложил возле ВСНХ повесить вывеску: „Эмиссия – опиум для народного хозяйства“». Эту свою любимую цитату Борис Федоров однажды ухитрился поместить в качестве растяжки на Ильинке – специально для тех, кто ехал на черных «членовозах» в Кремль или приезжал на работу на Старую площадь в правительство.

Впрочем, поначалу, получив пост вице-премьера согласно «политическому завещанию» Гайдара, Федоров не был министром финансов, что несколько ограничивало его возможности: при министре Барчуке снова началась кредитная эмиссия. «Я ухватился за идею кредитной комиссии, решение о которой было принято еще при Е. Гайдаре, но которая не успела начать работать в 1992 году, – писал в своих мемуарах Борис Григорьевич. – В комиссию, которую я возглавил в начале 1993 года, вошли А. Чубайс, А. Шохин; привлек я в нее Е. Гайдара и Н. Петракова, многих других серьезных и компетентных людей.

Кредитная комиссия впервые стала составлять поквартальные планы кредитов и эмиссии, и дело с контролем в этой сфере начало налаживаться. В какой-то момент кредитная комиссия даже стала считаться самым важным органом правительства (после моего ухода все это прекратилось).

Тогда и встал вопрос о кредитах Центробанка России странам СНГ, которых в 1992 году было предоставлено на миллиарды долларов США, причем бесконтрольно».

Против этих кредитов Федоров боролся отчаянно, и это был лишь один из сюжетов его ни на минуту не прекращавшейся войны с председателем ЦБ Виктором Геращенко, назначение которого Борис Григорьевич считал самой большой ошибкой Егора Тимуровича. Ценой нечеловеческих усилий он в этом эпизоде войны победил.

Еще не будучи министром, оставаясь в ранге «простого» вице-премьера – куратора экономики и финансов, Федоров подготовил программу действий правительства, абсолютно либеральную по содержанию. Гайдар с большим сочувствием относился к этим усилиям и в одной из статей в феврале 1993-го писал: «Представьте, что Верховный Совет берет программу Бориса Федорова, читает ее по строчкам, принимает затем несколько решений, полностью подрывающих ее, а потом спрашивает: господин Федоров, а почему вы не выполнили вашу программу?»

В марте Борис Федоров был назначен министром: «Я пришел в Минфин России с очень конкретной целью: навести порядок, и поэтому приходилось сдерживать шквал требований и ежечасно бороться за финансовую стабилизацию. Справедливости ради надо сказать, что благодаря моей жесткости мы тогда не допускали ни такого объема необоснованных льгот (наоборот, сокращали), ни такого объема невыплат из бюджета. При мне задолженность бюджета была во много раз меньше, а пенсионерам пенсии выплачивали регулярно. При мне не было зачетов и денежных суррогатов. Все доходы федерального бюджета поступали в денежной форме».

Все бы хорошо, но в российской политике неизменно соблюдался кадровый и идейный баланс, зачастую сводивший реформаторские усилия на нет или отравлявший жизнь реформаторам. Хотя, как писал Владимир Мау, это был процесс своего рода «парламентаризации правительства» – превращения его в «орган, отражающий в своей структуре соотношение социальных сил, имеющее место на данный момент в стране». Впрочем, скорее это было представление именно Кремля о соотношении социальных сил. Кремль не был реформаторской силой, он был инстанцией, балансирующей интересы и при этом ставящей себе целью выживание в политике под крылом и в тени президента.

И вот в апреле 1993-го Ельцин «укрепил» правительство – назначил сначала своего старого соратника по Свердловску и бывшего зампреда силаевского правительства Олега Лобова первым вице-премьером – министром экономики. Олег Иванович еще в первый свой приход в кабинет министров РСФСР запомнился хлопотами по заготовкам хвойной муки… Спустя две недели последовало еще одно назначение, оказавшееся знаковым в плохом смысле: председатель Комитета по металлургии Олег Сосковец стал первым вице-премьером с гигантской сферой кураторства – практически всех отраслей промышленности.

Что касается АПК, агропромышленного комплекса, то он был «укреплен» еще в феврале 1993-го вице-премьером Александром Заверюхой, автором бессмертного афоризма «Россия должна кормить своих крестьян». Рассказывают, что однажды Александр Харлампиевич вывел из себя Якова Уринсона до такой степени, что тот швырнул в него увесистую, из тяжелого стекла, партийно-правительственную пепельницу…

Думал ли тогда Ельцин, что спустя три года ему придется с треском снимать с должностей своих «охранников» Коржакова и Барсукова вместе с, по определению Чубайса, «их духовным отцом Сосковцом»? А фамилия Скокова, представителя ближнего круга президента, который из него в том же 1993-м выпадет, станет частью гибридного сатирического персонажа, придуманного журналистом Михаилом Леонтьевым, – «Скоковца», живого воплощения борца за возвращение в строй советской экономики и лоббиста красных директоров.

Нелепость ситуации состояла в том, что Чубайс и Федоров оказывались подчиненными Лобова. Впоследствии Олег Сосковец станет основным оппонентом Чубайса (когда они будут уравнены в статусе двух первых вице-премьеров) и даже основным претендентом консервативного крыла на место Черномырдина. Пока же он ничем особенным не выделялся. Первый громкий «выстрел», впрочем, последует уже в августе, когда Олег Николаевич обнародует ультраконсервативную «Концепцию экономической политики». В то время, однако, будет не до нее: Ельцин дозреет до снятия Лобова и проникнется идеей возвращения Гайдара в кабинет министров. Да и конфронтация президента и Верховного Совета войдет в пиковую фазу.

12 марта 1993 года очередной Съезд народных депутатов признал утратившими силу свои же декабрьские постановления о конституционном компромиссе: расправившись с Гайдаром, нужно было следовать дальше – избавляться от Ельцина. Это было начало еще одного эпизода прямой борьбы за власть. Арбитром был назначен народ: затеян референдум о доверии президенту и правительству.

28 марта на Васильевском спуске прошел митинг в поддержку Ельцина. Виктор Ярошенко вспоминал: «В марте 1993 года мы были как-то на квартире Тимура Аркадьевича и Ариадны Павловны (еще в их просторной квартире с кабинетом, пока они не сменили квартиру на меньшую, в пользу внуков). Ариадна Павловна угощала уральскими пельменями; потом мы все пошли на многолюдный митинг на Васильевском спуске, где перед референдумом „да-да-нет-да“ выступал Егор. После митинга шли втроем (и один охранник за нами) по Никольской. Навстречу, запрудив всю улицу, – черная толпа. В тот день одновременно митинговали сторонники и противники реформ, напряжение накапливалось месяц за месяцем, чтобы разразиться насилием на майские праздники и страшными событиями октября. Я сжался – чья толпа? Если враждебная, а в те дни перпендикулярные политические силы митинговали по соседству, могли и растоптать. Тимур в черной адмиральской шинели невозмутимо шагал рядом с сыном. Егор внешне тоже был спокоен, только губы сжал. Приободрились и мы. Толпа оказалась дружественная, многие просили автографы у Егора».

Затеянный референдум, который прошел 25 апреля 1993 года, должен был, по замыслу, продемонстрировать отсутствие общественной поддержки президента Ельцина и реформаторского курса. Второй вопрос этого всенародного голосования должен был «закопать» либерализаторов. «Этот вопрос, – писал Гайдар в августе того же года, – был предложен парламентской фракцией „Смена – новая политика“, состоящей в основном из бывших комсомольских активистов и посвятившей себя подрыву реформ в нашей стране. Вопрос специально сформулировали таким образом, чтобы президенту было практически невозможно одержать победу».

Формулировка звучала так: «Одобряете ли вы социально-экономическую политику, осуществляемую президентом Российской Федерации и правительством Российской Федерации с 1992 года?» Вот этот пресловутый 1992 год должен был уничтожить президента и вместе с ним кабинет Черномырдина, который все никак не превращался в сугубо советское учреждение, несмотря на его перманентное «укрепление» проверенными советскими же кадрами. И тем не менее 53 % россиян сказали этому курсу «да», а в Москве число поддержавших реформаторскую линию составило 70 %.

Что касается других вопросов, то доверие Ельцину выразило 58,7 % граждан России (в Москве – 75,2 %), за досрочные выборы президента высказалось 49,5 % (в столице – 32,9 %), а вот за досрочные выборы парламента – 67,2 % (в Москве – 80,3 %!).

Чистая победа президента. И возможность распустить парламент – просто на основе народного волеизъявления. Но Борис Николаевич снова проявил миролюбие, добрую волю и снисходительность. Именно потому, что победил.

В «Смутах и институтах» Гайдар оценивал эту логику так: «После референдума Ельцин считал вопрос о двоевластии решенным. В условиях демократии источник власти – воля народа. Народ спросили. Он ответил… Полагаясь на благородство своих оппонентов, президент ошибся». При этом, объяснял Егор, «для Б. Н. Ельцина – публичного политика, поставившего своей целью избежать гражданской войны, – силовое решение вопроса о власти было неприемлемым. Отсюда отказ распустить Съезд народных депутатов и объявить выборы сразу после референдума».

Между тем парламент и не думал отступать. «На это противостояние наложилась денежная реформа», – напомнил Гайдар.

24–26 июля Виктор Геращенко провел денежную реформу. Хотя в строгом смысле слова акт по обмену денег – никакая не реформа. Акция должна была ликвидировать единую рублевую зону, оградить Россию от потока рублей из стран СНГ. Из обращения выводились банкноты образца 1961–1992 годов (перед этим были отпечатаны банкноты нового образца – 1993 года). Однако, по сути, реформа оказалась конфискационной: потолок обмена – ограничен, кроме того, это был период отпусков, и не у всех нашлось время менять деньги. Потом Ельцину пришлось существенным образом продлевать сроки обмена.

«Реформу, несомненно, надо было проводить, – писал Гайдар. – Но выбранная форма оказалась неудачной. Руководство Минфина не было проинформировано о принятых решениях».

«Акция ЦБ непродуманная, наносящая колоссальный удар по доверию народа к государству, – говорил в те дни Евгений Ясин. – Акцию ЦБ интересно рассмотреть в контексте целой серии решений, принятых на той же неделе Верховным Советом. Я имею в виду постановление по приватизации, бюджет, введение в действие банковского законодательства, которое фактически накладывает запрет на деятельность в России иностранных банков. Каждого из этих решений было бы достаточно для того, чтобы нанести удар по экономическим реформам».

Борис Федоров вспоминал: «Результатом обмена денег были психоз и паника в стране. Огромные очереди в банках. Все, у кого были наличные деньги, в тот день кинулись делать закупки любой ценой, и розничные цены взлетели, сведя в значительной степени на нет усилия шести предыдущих месяцев. До сих пор никто так и не ответил за совершенную глупость, нанесшую гигантский материальный урон нашему государству».

Об обмене были проинформированы Черномырдин и Хасбулатов. Но как можно было не поставить в известность Минфин?

«Концептуально я был всегда против участия в рублевой зоне других стран СНГ (в отличие от В. Геращенко), но никогда не предлагал проводить для этого денежную реформу, – писал Борис Федоров. – При существовавшем тогда уровне инфляции через год все бумажные рубли за пределами России обесценились бы едва ли не до нуля. Главное было не поставлять новые деньги, а В. Геращенко именно это и делал в огромных масштабах. Обмен денег ему был нужен, чтобы прикрыть свою неблаговидную деятельность.

Когда же с обменом денег разразился грандиозный скандал, то основная часть обвинений легла на голову президента, а не премьер-министра или председателя Центробанка. Очевидно, что Б. Ельцина в очередной раз „подставили“.

Я был в тот момент в отпуске в США, и у меня сложилось впечатление, что моего отсутствия ждали, чтобы провести эту безумную акцию. Я узнал о реформе из „Нью-Йорк Таймс“!»

Как писал Гайдар, «большинство граждан не было осведомлено о том, что Центральный банк, проводивший денежную реформу, подчинен не президенту РФ, а Верховному Совету. Естественное недовольство тем, что летом во время отпусков у миллионов российских граждан не оказывается денег, неизбежно проявилось в снижении доверия к президенту».

Именно к денежной реформе относился самый знаменитый из всех афоризмов Виктора Черномырдина: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».

Политически обмен денег был ударом по Ельцину и курсу реформ. Сознавал это Геращенко или не осознавал, он сыграл на стороне Верховного Совета. И это, вкупе с усилиями Лобова и Сосковца по «советизации» экономики, лишь усугубило ощущение бардака и двоевластия в стране.

Сосковец предъявил публике «Концепцию и механизм реализации промышленной политики», а Лобов направил на имя президента записку о корректировке процесса приватизации.

В августе Верховный Совет принял бюджет на следующий, 1994 год с дефицитом, по оценке Андерса Ослунда, в 25 % ВВП! Экономика была не меньшей причиной для того, чтобы вывести Ельцина из себя, чем политика.

«Я только, к сожалению, как и Чубайс, понял лишь летом 1993 года, что с этими коллегами договориться нельзя, – признавался Гайдар в одном из интервью, – потому что они живут по принципу „если кто-то идет на компромисс, значит, он слабый, значит, ему надо вцепляться в горло и добивать до конца“».

С этим нужно было что-то делать. В области экономики первым шагом было кадровое решение – 18 сентября Егор Гайдар был назначен первым вице-премьером. 21 сентября Ельцин распустил парламент, объявил новые выборы и референдум по Конституции.

Коллаж, сделанный на основе картины Иванова «Явление Христа народу», изображал Гайдара в виде Христа и украшал шапочный материал «Независимой газеты» от 18 сентября 1993 года. Это была суббота. О назначении все знали уже 17-го. В коротком интервью «Известиям», находясь в поездке в Ростове-на-Дону, Егор сказал: «Я действительно дал согласие снова работать в составе правительства, хотя политически это нерентабельно. Я не имел морального права отказаться от предложения президента, потому что ситуация в экономике и финансах очень тяжелая и какие-то политические расчеты сейчас просто неприличны».

У Гайдара не было министерских полномочий, но одним из его условий было «повышение», то есть увольнение с позиции министра экономики, Лобова. Вакансия министра в течение нескольких месяцев так и не была заполнена, и уже после второй отставки Гайдара в январе 1994-го Министерство экономики в ранге вице-премьера возглавил Шохин.

Экономический обозреватель «Известий» Михаил Бергер писал в номере от 18 сентября о том, что после звонков сначала Черномырдина 13 сентября, затем Ельцина 14 сентября «многие, с кем консультировался Гайдар, советовали ему не записываться в пожарники, когда пожар уже в разгаре. С точки зрения стратегической, правильнее было бы появиться потом, „во всем белом“, и руководить восстановительными работами полностью на своих условиях».

Но вот она, фамильная черта Гайдаров – лезть всякий раз в самое пекло. И ведь полез… Заниматься же ему пришлось не столько спасением экономики и политическими маневрами, а военными действиями. В буквальном смысле слова.

«Было ясно, – скажет потом Егор в радиоинтервью Сергею Пархоменко, посвященном событиям октября 1993 года, – что да, мы приближаемся к рубежу, на котором решится, как, собственно, пойдет российская история, как это решалось так или иначе в октябре 1917 года. И я именно поэтому не мог Борису Николаевичу отказать».

За день до назначения в той же газете «Известия» была опубликована статья Сергея Васильева (в то время он все еще сохранял за собой позицию руководителя Рабочего центра экономических реформ) с критикой предложений Сосковца и Лобова: «…в основе большинства альтернативных концепций лежат не принципы экономической необходимости, а ведомственные интересы. Впрочем, это неудивительно. Ведь в России, как и в Советском Союзе, правительство по своей сути является исполнительным органом ведомств… Сегодня в российском правительстве сторонники государственного (читай: ведомственного) управления экономикой находятся в численном большинстве. Поэтому направление дальнейшего экономического развития зависит от президента… ему все-таки придется сделать свой выбор».

На следующий день выбор президента был оформлен указом о назначении Гайдара. Олег Лобов был переведен на другую работу – стал секретарем Совета безопасности.

«Мои силовые структуры включали трех охранников, причем шеф моей охраны, только что назначенный, сбежал 3-го числа» – так Гайдар отвечал на вопрос о том, был ли у него в дни противостояния с парламентом контроль над силовыми структурами. Зато, как это было не раз и будет еще не раз, например в ситуации с осетино-ингушским конфликтом осенью 1992-го или с захватом террористами заложников в Буденновске в июне 1995 года, Егор побуждал коллег по исполнительной власти хотя бы что-то предпринимать – выводил их своей активностью из паралича.

Самым широко и горячо обсуждаемым событием того эпизода гражданской войны было выступление Гайдара по российскому телевидению, когда в ночь с 3 на 4 октября он призвал сторонников Ельцина, правительства и реформ выйти на улицы, собраться у здания Моссовета на Тверской улице.

Тогда телеведущий Александр Любимов посоветовал телевизионной аудитории идти спать – в том смысле, что это чужая война, не для обывателя. С противоположным призывом обратилась любимая миллионами актриса Лия Ахеджакова, которая со своей неподражаемой интонацией сказала: «Друзья мои, проснитесь, не спите. Сегодня ночью решается судьба несчастной России, нашей несчастной Родины».

Аркадий Мурашёв, в 1991–1992 годах возглавлявший московскую милицию, близкий соратник Гайдара, вспоминал: «Вырубили телеканалы. Стало понятно, что можно обратиться только с Российского телевидения. Их студия была на улице „Правды“. Мы выехали вдвоем с Егором на его машине. По дороге обсуждали, как все лучше сделать: вдвоем ли нам выступать или ему одному, что говорить, как говорить, что делать потом. Собственно, путь был совсем небольшой – проехать от Старой площади до улицы „Правды“. На месте нас, по-моему, встречал Попцов (Олег Попцов – в то время глава ВГТРК. – А. К.). Решили, что Егор будет говорить один. Примерно обсудили, что он будет говорить. Я был в студии, где снимали обращение Егора. Это был, кажется, не прямой эфир, а запись – чтобы, если будут какие-то оговорки, можно было бы исправить. Кажется, сняли со второй попытки. Сразу дали в эфир».

В 22:00 на голубом – в буквальном смысле, потому что голубым был фон, – экране российского телевидения появился Гайдар. Он с необычайным спокойствием, даже задумчиво, словно рассуждая про себя, как будто читая рядовую лекцию или ведя беседу у камина, начал разговор с нацией. Поначалу даже смотрел не в ту камеру, пока его, судя по всему, не попросили перевести взгляд на другую:

«Дорогие друзья, все эти последние дни правительство России больше всего хотело сохранить спокойствие, избежать кровопролития. Даже сегодня, когда стало ясно, что люди, которые взяли курс на вооруженную конфронтацию, готовы переступить через реки крови, чтобы сохранить свою власть, реставрировать старый тоталитарный режим, снова отнять у нас свободу. Мы надеялись, что удастся избежать вовлечения граждан в это противостояние. Вместе с тем, к сожалению, ситуация продолжает обостряться. У „Останкино“ идет бой, противоположная сторона применяет гранатомет, тяжелый пулемет, пытаются захватить узлы связи, средства массовой информации, добиться силового установления контроля в городе. Правительство предпринимает усилия с тем, чтобы подтянуть силы, необходимые для того, чтобы остановить успех реваншистов. Но надо сказать честно: сегодня вечером нам нужна поддержка. Сегодня мы не можем переложить ответственность за судьбу демократии, за судьбу России, за судьбу нашей свободы только на милицию, на внутренние войска, на силовые структуры. Сегодня должен сказать свое слово народ, москвичи (курсив мой. – А. К.). Должны сказать свое слово те, кому дороги свобода России, ее демократическое будущее.

Мы призываем тех, кто готов поддержать в эту трудную минуту российскую демократию, прийти ей на помощь, собраться у здания Моссовета с тем, чтобы объединенными усилиями встать на защиту нашего будущего, будущего наших детей, не дать снова на десятилетия сделать из нашей страны огромный концентрационный лагерь. Наше будущее в наших руках. Если мы его проиграем, нам не на кого будет пенять, кроме как на нас самих (курсив мой. – А. К.). Я верю в наше мужество, я верю в здравый смысл нашего общества, верю в то, что мы просто не можем сегодня проиграть».

Это исторически уникальное обращение политического деятеля. Он призвал в соучастники в спасении демократического вектора развития страны обычных граждан в необычных обстоятельствах – настоящей гражданской войны. Призвал к участию в гражданской войне гражданское общество.

Многие возмущались этим призывом, увидев в выступлении Егора попытку создать из массы людей живой щит. У Гайдара же, который видел нерешительность армии и правоохранительных структур, не было сомнений в своей правоте: «Кто, собственно, собирался брать Останкино, интересно? Кто мэрию брал? Не баркашовцы ли со свастикой? И в этой ситуации не принять мер для того, чтобы не позволить людям со свастикой захватить власть в ядерной стране, на мой взгляд, безответственная халатность и преступление».

Гайдар взял на себя ответственность за страну. Принял самое тяжелое решение в своей жизни. В диалоге – весьма непростом – со слушателями «Эха Москвы» он объяснял: «Я много чего делал в своей жизни. Раздавал оружие в Осетии в 1992 году во время конфликта. У меня длинная жизнь с массой сложных моментов. Цены размораживал… Ничего подобного тому, что я сделал 3 октября 1993 года, когда действительно позвал людей, включая своего отца, брата, племянника, родственников, знакомых, которые у меня все оказались. Ничего более страшного я не делал».

Но этим шагом Гайдар предотвратил гораздо более трагическое развитие событий. Массовая, народная поддержка демократии показала в том числе и прежде всего силовым структурам, что им наконец надо действовать. И оставаться не на стороне «президента» Александра Руцкого, призывавшего армию идти к Останкино и открывать огонь на поражение, а на стороне президента Бориса Ельцина.

Власть тогда была в параличе. Армия колебалась. Кремль не принимал никаких решений. Вечером в субботу, 2 октября, вспоминал тогдашний пресс-секретарь президента Вячеслав Костиков, президентский офис «за зубцами» напоминал «больничный корпус во время всеобщего сна». 3 октября Костиков был «послан» охранником президента Александром Коржаковым к толпе у Спасских ворот с сообщением, что «воинские части, верные Ельцину, вошли в Москву»: «– Президент в Кремле. Грачев только что доложил, что войска вошли в Москву, – прокричал я.

– Ура-а-а!!! – громко раздалось на площади. Толпа загудела, задвигалась…

Только позднее я узнал, что к этому времени никаких войск в Москву еще не вводилось. Войска, чувствуя колебания Грачева, стояли за окружной дорогой, на границе Москвы.

Через несколько минут к Спасской башне подъехал Егор Гайдар. Толпа встретила его с энтузиазмом и по его призыву двинулась к Моссовету, где был объявлен сбор защитников демократии. Гайдар, видимо, догадывался, что войска медлят с входом в Москву, и рассчитывал теперь только (курсив мой. – А. К.) на поддержку гражданского населения столицы».

Егор повел себя как представитель рода Гайдаров: «Я был готов при необходимости вооружить сторонников президента. У меня для этого было заготовлено оружие с боекомплектом… И я знал, что эту шоблу мы, конечно, раздавим при необходимости. И кстати, именно потому, что было понятно, что мы эту шоблу раздавим, армия и милиция начали что-то делать».

Армия же, по словам Егора, страшно не хотела вмешиваться: «В этот момент у всех генералов отключаются телефоны, они все тяжело болеют. Они все на бюллетене. У всех тяжелые проблемы со связью». Но в результате – благодаря отклику на выступление Гайдара – вмешалась. По подсчетам Вячеслава Костикова, через 11 часов после якобы отданного приказа Грачева.

И еще об одной группе государственных людей, которые в таких ситуациях не всегда сразу определяются, с кем они, – о губернаторах: «Ходят по кабинетам такие вальяжные, я бы сказал, просто величественные губернаторы. Огромные, важные люди. Потом 4-е число наступает. Их собирают на совещание на Старой площади, в 6-м подъезде, приходит шеф секретариата Черномырдина (судя по всему, это Геннадий Петелин, человек Виктора Степановича еще с «газпромовских» времен. – А. К.) и говорит: так, кто тут собрался-то? Пошли все вон, к чертовой матери. Таких-то и таких-то просьба остаться. Они: спасибо большое, огромное спасибо, что сказали, куда надо идти, мы-то не знали, куда надо идти, а теперь поняли». Это, подчеркивал Гайдар, неспособность и Верховного Совета, и губернаторов «пойти на разумный компромисс, который предлагал им Ельцин».

Как потом вспоминал Чубайс, Егор обратил его внимание: «Посмотри, губернаторы даже меньше ростом стали».

Что было бы, если бы Гайдар не показал армии и всем остальным, что на защиту демократии (как бы пафосно это ни звучало) готово встать гражданское общество? С учетом паралича, ну или полупаралича власти события могли развиваться по любому сценарию.

Все свидетели событий отмечали важность выступления Гайдара. Александр Музыкантский, в то время префект Центрального округа Москвы, говорил: «Самый тревожный для меня момент – это когда примерно в 19 часов один за другим перестали работать все центральные останкинские телеканалы.

А еще через некоторое время я выглянул в окно и увидел, что вся площадь около памятника Долгорукова заполнена народом – это, откликаясь на призыв Гайдара, к Моссовету пришли москвичи.

Моссовет – центр управления городом, и, если бы действия сторонников Верховного Совета были более слаженные, им бы ничего не стоило в районе между 15:00 и 17:00 захватить здание Моссовета. Поэтому приход людей к зданию был очень важен. Как говорится, в нужном месте в нужный момент. Таким местом и стал Моссовет вечером 3 октября 1993 года».

А вот свидетельство Анатолия Цыганка, главы Штаба московской городской народной дружины: «Стоит сказать, что „Эхо Москвы“ очень грамотно повело себя в этой ситуации – они стали транслировать речи прямо в эфир. Это тоже сыграло свою роль в привлечении людей. Но, конечно, после телевизионного призыва Гайдара людей на площади перед Моссоветом сразу стало становиться заметно больше. Поначалу говорили просто с автомобиля, потом подогнали пожарную машину и, только когда уже приехал Гайдар, стали выступать с балкона в здании Моссовета. Что касается текущей информации о событиях, то сначала я докладывал Лужкову каждые 30 минут. Потом, когда приехал Аркадий Мурашёв, это стал делать уже он.

Ночью народная дружина, в связи с введением режима чрезвычайной ситуации, объявленным президентом, также занималась закрытием газет, таких как „Правда“, „День“. Нам дали два автобуса, мы посадили туда ребят и ездили по городу. Все произошло довольно спокойно… Закрывали мы ночью и местные райсоветы – в соответствии с приказом президента. Практически все это, конечно, была настоящая гражданская война, хотя и очень скоротечная».

Владимир Боксер, один из основателей «Демократической России»: «Последовал призыв Гайдара по телевидению, и после него пришли десятки тысяч. По моим приблизительным оценкам – 25–30 тысяч вечером собралось. Мы простояли всю ночь, и это сыграло ключевую роль. Потому что, насколько я знаю от непосредственных очевидцев – в Кремле был полный паралич: все испугались, разбежались и пр. Еще, может быть, сыграло роль то, что в Москве был очень „реальный“ человек – Юрий Михайлович Лужков. Для той стороны это тоже было важно. Когда мы стояли у Моссовета, я туда заходил и видел, что у Лужкова стояли автоматчики… Пожалуй, это было единственное место, где я точно знаю, что была организована вооруженная сила, которая могла бы оказать реальное сопротивление.

Важнейшую роль, конечно, имел призыв Гайдара. Тот факт, что по его призыву пришло раза в 3–4 больше людей, чем было у Белого дома, сыграл основную роль в том, что военные заняли определенную сторону. Грачев до этого все саботировал. Он не хотел оказаться крайним, не хотел вмешиваться, потому что казалось, что „народ против“. Но когда армия начала действовать, то все это было сделано так, как будто они ни к чему не готовились – они должны были замести следы своего саботажа и сделали так по-идиотски, топорно, со всеми этими танковыми выстрелами».

Вопрос таких «переходных состояний» власти с пучком возможностей в развитии событий всегда занимал Гайдара – и в частных разговорах, и в исследовательской работе. Во всяком случае свой последний труд – «Смуты и институты» – он посвятил именно теме безвластия в революционные периоды. Изучая опыт Февральской и Октябрьской революций 1917 года, Гайдар писал: «Когда происходит подобная катастрофа (революция. – А. К.), роль писаных законов, правовых процедур – невелика. Монополия государства на применение силы рушится. Ключевой вопрос – есть ли боеспособные части и чьим приказам они подчиняются».

Безвластие – это тема не только октября 1993-го, но и периода развала Союза – начиная с августовского путча и до конца 1991 года. Все очень похоже на период между февралем 1917 года и осенью 1918-го: «Стояли здания, привычно ассоциирующиеся с властью, в высоких кабинетах сидели чиновники, но в их подчинении не было структур, обеспечивающих контроль за положением в стране».

Егора всегда занимала история Октябрьского переворота: а что, если бы у Александра Керенского были войска, способные подавить большевиков? История страны пошла бы по другому пути. Без Ленина, Сталина, Большого террора. Но, объяснял Гайдар сам себе, Керенский «слишком поздно понял: малочисленность сил большевиков не столь значима, важно, что в распоряжении Временного правительства надежных войск нет. А это значит, что несколько тысяч вооруженных людей могут установить контроль над ключевыми точками столицы».

Спустя год после октябрьских событий 1993 года в одной из статей Гайдар напишет: «Если сравнить с тем же 1905 годом: расстрелять безоружную толпу – варварство, преступление.

Подавить вооруженный мятеж – горькая, но безусловная обязанность власти».

А потом были выборы, ставшие символом двух упущенных шансов: объединения демократов после их победы над консервативным Верховным Советом и резкого ускорения экономических реформ и подавления лобби красных директоров, ТЭКа, ВПК и АПК.

Демократы шли на выборы разобщенными. Тогда в Думу разрешалось избираться и членам правительства. И они оказались в разных избирательных блоках. Гайдар – в «Выборе России», основу которого составила партия «Демократический выбор России», и в ней тоже не было внутреннего единства. Шохин и Шахрай – в Партии российского единства и согласия (ПРЕС), набравшей 6,73 % голосов, которые очень пригодились бы получившему 15,51 % «Выбору России». (Блок Гайдара – а он стал лидером движения, сам того не желая, – уступил первое место ЛДПР с ее абстрактной популистской идеологией, густо замешенной на национализме и клоунаде, этом коктейле, сегодня хорошо знакомом и в странах Запада; результат партии Владимира Жириновского – 22,92 %.) Правда, по версии Шохина, сама партия ПРЕС возникла именно потому, что Гайдар не хотел его и Шахрая брать в «Выбор России», то есть расширять коалицию. Хотя скорее дело не в коалиции, а в том, что с момента ссоры в декабре 1992 года Егор Тимурович так и не готов был считать Александра Николаевича союзником…

Было еще Российское движение демократических реформ во главе с Анатолием Собчаком (еще 4,8 %, ушедших в никуда). И Демократическая партия России, запутывавшая избирателя своим названием, в которую входил известный со времен перестройки яркий трибун Николай Травкин, а вместе с ним первую тройку составляли харизматичный кинорежиссер Станислав Говорухин и видный советский экономист и критик реформ Гайдара Олег Богомолов. По списку этой партии, набравшей 5,52 %, прошел и бывший член команды реформаторов, переметнувшийся в 1993 году на сторону Верховного Совета и начавший сольную карьеру Сергей Глазьев.

Что характерно, Ельцин не оказал поддержки «Выбору России», а Гайдар ее ждал. На съезд избирательного объединения 17 октября 1993 года президент не приехал. Егор выступал на этом совещании как признаваемый лидер. Говорил о том, что сложившаяся политическая ситуация «снимает целый ряд ограничений, стоявших на пути демократических реформ». И как реалист видел множество опасностей, которых, как выяснилось очень скоро, не удалось избежать. В частности, он предвидел раскол и дробление демократического движения: «Логика будет примерно такая. Сегодня власть в руках правительства и президента. „Выбор России“ – база поддержки курса реформ. Но надо заботиться и о том, чтобы там были и другие силы, чтобы там была демократическая оппозиция. И я уверен, что на выборы выйдут много блоков, потенциально близких нам… И каждый из них будет аргументировать необходимость такого разрозненного выхода на выборы тем, что нужно привлечь разные группы избирателей… Беда в том, что мы в результате можем снова получить предельно разрозненный, разобщенный парламент – парламент, вновь устроенный по принципу маленьких групп давления».

Так оно и получилось. Хотя, как мы увидим, «короткая» Дума 1993–1995 годов была самым настоящим парламентом, возможно единственным его образцом в постсоветской истории. И, как говорил депутат-гайдаровец Григорий Томчин, «на самом деле первую Думу мы выиграли».

Так, впрочем, считали далеко не все, включая Ельцина. Все, что не первое место, считалось поражением. Сложившаяся ситуация стала для президента, как выразился Гайдар в «Днях поражений и побед», «сигналом к отступлению».

И вот что характерно: в предвыборный период обострилась «теоретическая» критика либеральных реформ как таковых – с разных флангов. А потом, когда реформы после выборов стали притормаживаться без явно выраженной поддержки Ельцина, началась подготовка альтернативных программ, из-за чего приходилось очень тонко маневрировать Черномырдину. С одной стороны, в тот период он не очень-то симпатизировал Гайдару, с другой – чувствовал, что его начинает подсиживать Сосковец, который одновременно представлял мощное промышленное лобби (притом, что Виктор Степанович и сам был живым лобби – газовым) и вступил с союз с влиятельными силовиками, служившими ему «пропусками» в Кремль, – Барсуковым и Коржаковым, боссами охраны Кремля и лично президента. Сосковец же стал и проводником так называемой «программы академиков», написанной, среди прочих, коллегой Гайдара по работе с Горбачевым академиком Николаем Петраковым и любимым начальником и учителем Станиславом Шаталиным. Академики, в том числе, предлагали заморозку цен. Даже программа игравшего свою тонкую политическую игру Глазьева, как и его статьи, казались не столь махрово социалистическими.

Обе эти программы появились уже в начале 1994 года, о них стало известно в феврале. Но это был не конец игры, а ее начало. Вячеслав Костиков вспоминал, как в октябре того же года люди из Главного управления охраны президента просили его почитать «экономическую программу для России на период до 2005 года» и высказать свои замечания: «Выходило, что либо разработкой экономической стратегии для президента начали заниматься профессиональные охранники и создали в своей структуре соответствующее подразделение, либо Главное управление охраны используется какими-то группами для лоббирования своих идей, а следовательно, и интересов».

Все это было очень серьезно, поскольку фактически речь шла о попытке «продать» президенту альтернативное правительство: Сосковец с кремлевскими силовиками, вооруженный знанием академиков РАН или наработками людей, которых, как мы помним, Родрик Брейтвейт проницательно называл «экономистами-знахарями». В таком кабинете министров уж точно никому из либеральных реформаторов нечего было бы делать.

Оборону от «программных» атак, кроме Гайдара, держал Сергей Васильев. Его ответ Глазьеву, напечатавшему в предвыборный период статью «Борьба с инфляцией» в газете «Экономика и жизнь», редакция того же издания отказалась публиковать – слишком убедительными выглядели ироничные контраргументы: «По поводу централизованных кредитов С. Глазьев сетует, что из-за отсутствия структурной и промышленной политики распределение кредитных ресурсов осуществляется путем торга между конкурирующими группами давления. Тут все перевернуто с ног на голову. Как раз из-за сильнейшего лоббизма конкурирующих групп давления оказывается невозможным проведение какой бы то ни было осмысленной промышленной политики».

Он же ответил в декабре на критику со стороны академика Георгия Арбатова, который обрушился в «Комсомольской правде» на шоковую терапию, на «это „цельнонатянутое“ заимствование модели Международного валютного фонда, разработанной для слаборазвитых стран – в основном для того, чтобы любой ценой выдавить из них долги». «Что такое „шоковая терапия“? – отвечал Васильев. – Резкое сокращение льготных кредитов, бездефицитный бюджет. А этого как раз и не было… Экономическая политика последних двух лет – политика бесконечных компромиссов, на которые правительство было вынуждено пойти под давлением отраслевых лоббистов, Верховного Совета… К программе реформ, подготовленной командой Гайдара, эксперты МВФ не имели ни малейшего отношения».

Пик возрождения мифов о следовании канонам монетаризма (к которому опять-таки ошибочно причисляли Гайдара) и «вашингтонского консенсуса», о котором многие члены команды слыхом не слыхивали (научный термин Джона Уильямсона, придуманный для маркировки стандартного набора мер либерализации и финансовой стабилизации), пришелся на рубеж 1993 и 1994 годов.

И это был признак обострения борьбы за власть – за первую Думу и контроль над правительством. Второй такой пик, кстати, пришелся на предвыборный период 1996 года, когда на помощь академикам пришли нобелевские лауреаты, слабо себе представлявшие реалии развала империи и отсутствия институтов осенью 1991 года: ни одна теория, как отмечал Андерс Ослунд, такую ситуацию не описывала. В осуждении реформ к пяти нобелиатам примкнули известные экономисты Джон Кеннет Гэлбрейт и Маршалл Голдман и группа отечественных академиков – фактически они поддержали Зюганова, предлагая параллельно избирательный контроль над ценами и прогрессивную шкалу налогообложения. А главное – увеличение государственного вмешательства в экономику. Которое в России и так было масштабным и оставалось источником множества социально-экономических бед и генератором коррупции. Теория суха…

Словом, ничего хорошего рубеж 1993 и 1994 годов не предвещал.

20 января 1994-го Виктор Черномырдин созвал пресс-конференцию. Тогда была произнесена по-своему знаменитая фраза: «Время рыночного романтизма завершено». Звучала она гулко, как в пустоте. Двойная отставка знаковых реформаторов, первого вице-премьера Егора Гайдара и вице-премьера и министра финансов Бориса Федорова, действительно образовала пустоту в кабинете министров. Из реформаторов остался только Анатолий Чубайс. Мизансцену можно было назвать «Степаныч и пустота».

Политический ресурс Ельцина и поддержавших его демократов и центристов, образовавшийся после разгона парламента и преодоления кризиса двоевластия, был растрачен впустую. Ничего из того, на чем настаивал Гайдар еще до декабрьских выборов в Думу и принятия новой Конституции, Ельцин не сделал. А Егор советовал принять несколько кадровых решений, в том числе на местах, нанести удары по промышленным лобби, сократить численность армии, всерьез заняться бывшим Комитетом госбезопасности, лишив его остатков власти, запретить пропаганду фашизма и коммунизма, тем самым де-факто маргинализировать националистов, провести аграрную реформу и начать реформы структурные, в частности социальной сферы.

Условия были благоприятными еще и потому, что Борис Федоров, назначенный Ельциным вице-премьером сразу после первой отставки Гайдара, словно бы в отместку за устранение Егора, проводил бескомпромиссно жесткую политику. В результате чего, по оценке Андерса Ослунда, «к концу 1993 года Россия была готова воспринять полноценную политику стабилизации».

Напомню, что административно-политический вес Федорова вырос в конце марта 1993-го, когда он добавил к своему высокому рангу реальные полномочия министра финансов. Ему удалось побороть «техническое» кредитование стран СНГ, ужесточить бюджетную политику, снизить дефицит бюджета до 6 % ВВП, установить положительную процентную ставку, добиться неэмиссионного (не только за счет печатного станка) финансирования бюджетного дефицита с помощью выпуска государственных ценных бумаг. Словом, если не фундамент, то котлован для фундамента будущей финансовой стабилизации был заложен – в отчаянной борьбе с лоббистами и безумными расходами федерального бюджета, впоследствии, уже без Гайдара и Федорова, продолжавшейся до марта 1994-го.

Конечно, возвращение Гайдара в правительство в сентябре 1993-го радикально усилило ресурс Бориса Федорова. Они никогда не были друзьями и не работали как команда. Впоследствии, когда каждый из них занялся партийной политикой, они оказались скорее конкурентами, чем союзниками. Однако их солидарные действия в 1993-м создали условия для снижения инфляции в конце зимы – начале весны 1994 года (потом она обрела второе дыхание в результате очередного этапа безответственной траты государственных денег). Вместе им еще в сентябре 1993 года удалось отменить так называемое льготное кредитование, на котором сколачивались огромные состояния «из воздуха». «Механизм известен, – объяснял Гайдар. – Коммерческие банки, иные структуры получают от государства огромные суммы под низкую процентную ставку, а сами затем перепродают эти деньги под несоизмеримо более высокий процент». Эта схема была выведена из строя. Кроме того, Егор Тимурович и Борис Григорьевич отменили и импортные субсидии.

Однако, упустив момент для радикализации реформ в октябре – ноябре 1993-го, Ельцин поставил Гайдара в несколько неловкое положение. Сравнительно успешное выступление демократического избирательного блока «Выбор России» на парламентских выборах, воспринятое как поражение, очень сильно расстроило президента, чтобы не сказать – деморализовало. Политически неудача электоральной кампании, несмотря на формирование демократами самой большой фракции в Госдуме, снизила аппаратный вес Гайдара и Федорова в правительстве. До выборов многие считали очень даже вероятным назначение Гайдара премьер-министром, после выборов это казалось уже невозможным. И если промышленники и губернаторы, по выражению Егора, после событий октября 1993 года, казалось, «в росте уменьшились», то теперь они начали расправлять плечи.

О многих решениях Гайдар узнавал если не последним, то точно не первым. Аппарат умеет изолировать высших чиновников, особенно если чувствует себя в силе. На такое же ощущение изоляции жаловался и Борис Федоров. При формировании послевыборного кабинета министров была сделана попытка понизить его статус, то есть перевести в обычные министры, что сильно ослабляло возможности борьбы с лоббистами – нефтяными, газовыми, аграрными.

И если Гайдар был раздражен межбанковским соглашением об объединении денежных систем России и Белоруссии и неприлично дорогостоящим решением о строительстве нового парламентского центра, то Федоров требовал от Ельцина отставки своих главных политических оппонентов – главы ЦБ Виктора Геращенко и аграрного вице-премьера Александра Заверюхи.

Самое интересное, что пришло и то время, когда Ельцин отменил строительство нового здания парламента, и союз с Белоруссией оказался формальным, да и отставки Геращенко и Заверюхи последовали, хотя Александр Харлампиевич продержался в правительстве до 1997 года. Не говоря уже о том, что сам Виктор Степанович Черномырдин оказался реалистом: на бумаге деньги бывали расписаны, а потом мало кому выдавались. Но ощущение и у Гайдара, и у Федорова было такое, что экономический курс разворачивается, а Ельцин на это смотрит нейтрально-пассивно.

О своем решительном желании уйти в отставку Гайдар Федорова не предупредил. Сообщил только Чубайсу, которого в правительстве оставляли вице-премьером: Черномырдин видел в нем сильную фигуру, считал его противовесом усиливавшемуся Олегу Сосковцу. К тому же никто другой не мог завершить ваучерную приватизацию и взять на себя все риски окончания этого процесса. Виктор Степанович по прозвищу ЧВС ценил людей, которые умели работать, несмотря на разногласия и несовпадение взглядов.

Разговор двух друзей-реформаторов оказался крайне горячим и тяжелым. Набор аргументов в пользу отставки показался Чубайсу слабым. «Опять я остаюсь один!» – досадовал он, имея в виду свое одиночество в правительстве после первой отставки Гайдара. Егор жаловался, что ему все перекрывает руководитель аппарата правительства Владимир Квасов, опытнейший номенклатурщик и правая рука Виктора Степановича. «Но мы же всегда в таких условиях работали!» – возражал Анатолий Борисович, который имел богатый опыт аппаратных войн с тем же Владимиром Петровичем Квасовым. Не говоря уже о том, что в тот момент самому Чубайсу было не легче, он находился на грани отставки, а чековая приватизация переживала кризис: тормозилась реализация показателя «сбор ваучеров». Нужно было продавать больше объектов, чтобы, соответственно, под продажи собирать приватизационные чеки. Впрочем, тогда Чубайс устоял, потому что его недоброжелателей не устроила перспектива назначения на пост главы Госкомимущества Петра Филиппова, и указом президента срок проведения чековой приватизации был продлен до 1 июля 1994-го. Кроме того, Гайдар разговаривал с Ельциным по поводу Чубайса и настаивал на том, чтобы президент не отправлял его в отставку.

Гайдар категорически утверждал, что не может прикрывать своим именем смену курса. Сразу после отставки он объяснял в интервью Леониду Радзиховскому: «Гайдар в правительстве – успокоительный фактор, „все в пределах нормы“. Так вот, больше нет этого основания для успокоения. Пусть у кого-то включится нейрон тревоги, это куда лучше благодушия».

Эта логика была близка и Борису Федорову: «Надо сказать, что не будь тогда скандалов с моей отставкой и отставкой Е. Гайдара, наших абсолютно жестких заявлений и выступлений (в том числе в Давосе), то, скорее всего, намерения свернуть реформы были бы исполнены, и наша экономика пострадала бы еще больше».

13 января Егор Тимурович направил Борису Николаевичу заявление об отставке: «Условия нашей работы в Правительстве никогда не были идеальными… В сентябре 1993 года, соглашаясь вернуться в Правительство, я отдавал себе отчет в том, что, отвечая в глазах общества за экономическую реформу, я буду обладать лишь ограниченными рычагами воздействия на экономическую ситуацию. Но я надеялся, что понимание общей ответственности за страну позволит Правительству, пусть и состоящему из людей разных воззрений, объединиться вокруг Президента и проводить курс, необходимый для стабилизации экономики и предотвращения катастрофы. К сожалению, в последнее время все чаще принимаются решения, в подготовке которых я не участвовал и с которыми выражал категорическое несогласие. Приведу лишь два новых примера.

Подписано межбанковское соглашение об объединении денежных систем России и Беларуси. Такое объединение возможно, если его тщательно подготовить, отработать все механизмы контроля, защищающие российские национальные интересы. То же, что предусмотрено в подписанных документах, – лишь воспроизводство хаоса в денежной области за счет реальных доходов российских граждан. В частности, реализация этого решения приведет к тому, что минимальные зарплата и пенсия в Беларуси будут существенно превышать минимальные зарплату и пенсию в России…

Трудно понять и решение о строительстве нового здания Парламента (ориентировочная стоимость – 500 миллионов долларов). Эта сумма значительно превышает средства, которые были с трудом выделены в 1993 году для бюджетного фонда конверсии. Это впятеро больше расходов федерального бюджета по статье культуры и искусства или примерно пятая часть всего финансирования социальной сферы в прошлом году. Такое разрушительное по своим последствиям решение было также подготовлено без моего ведома и принято, несмотря на мои самые решительные возражения. В подобной ситуации лично мне трудно оправдывать политику жесткой экономии в расходах на науку, культуру, образование, экологию…

Уважаемый Борис Николаевич! Я не могу быть одновременно и в правительстве, и в оппозиции к нему. Я не могу отвечать за реформы, не имея возможности предотвращать действия, подобные тем, о которых здесь было сказано, не обладая необходимыми рычагами для последовательного проведения экономической политики, в правильности которой убежден».

Ельцин отпустил и Гайдара, и Федорова без особых сомнений. Очевидно, так ему было легче. А на самом деле тяжелее. Он и сам толком не знал, куда и как двигаться, как распорядиться «наследием» октября 1993 года, результатами выборов. Не понимал, каким должен быть экономический курс. Стоит ли начинать новый раунд реформ или, напротив, разумнее подождать. Надо добиться стабилизации – и политической, и экономической. А можно ли это сделать без либералов-реформаторов? Или лучший способ – кадровое лавирование: здесь надежно-«народный» Виктор Степанович, там – Анатолий Борисович, по-прежнему прущий как танк с приватизацией.

Ельцин должен был учитывать перспективу президентских выборов 1996 года: ему следовало предъявить положительные результаты своей политики, которые, скорее всего, могли бы обеспечить ему именно реформаторы. Однако успех партии Жириновского на выборах-1993 подталкивал главу государства к тому, чтобы проводить более сдержанную политику. Возможно, Борис Николаевич надеялся на то, что ЧВС обеспечит ему и достаточную степень популизма в политических маневрах, и сохранение рациональной финансово-экономической линии. Именно на этот период пришлись болезни Ельцина, исчезновения, физические боли как последствия давней травмы. И перепады настроения, качели активности и пассивности.

После отставки Гайдара в течение недели курс рубля упал на 19 %. Рынок начал всерьез реагировать на политические события.

Гайдар же немедленно погрузился в парламентскую и партийную активность, которая была ему не слишком близка. Однако теперь она стала новой сферой его ответственности – ему пришлось привыкать к статусу лидера демократического движения. Смотреть на ситуацию через другие линзы и пытаться влиять на нее из парламента. Тогда еще настоящего парламента.

Егор, несмотря на глубокое разочарование в том, как развивались события, собственную досаду и колебания, отголоски которых все еще звучали в публичных объяснениях причин отставки, был заряжен энергией и рвался в бой. В том же интервью Леониду Радзиховскому он рассуждал уже как политик: «Если у демократов сегодня нет новой мощной идеи, то у этих людей (оппонентов демократов. – А. К.) идея всегда наготове – идея национальной обиды, национального тщеславия… комплекса национальной неполноценности, переходящего в истерически-имперское величие». Гайдар дал исчерпывающую характеристику той конструкции, которая угрожает демократии: «…дворцовые интриги, коррупция, популизм и бряцание оружием. Страшный коктейль!»

И он не собирался сдавать Ельцина – во всех смыслах слова, в том числе отдавать его своим оппонентам во власти, в Кремле, в аппарате, в ближайшем окружении: «Мы сторонники президента. Мы должны вернуть связь президента с народом, если хотите, вернуть Ельцина Ельцину».

Еще 9 января на первом заседании фракции «Выбор России» встал вопрос о лидерстве. Об образовании фракции докладывали Егор Гайдар и Сергей Ковалев. Егор считал, что Сергей Адамович, с учетом опыта его работы в демократическом движении и авторитета несгибаемого диссидента, должен возглавить думских демократов. Гайдар отказывался понимать, что благодаря своей работе в правительстве, роли лидера демократов, которую он играл в ходе осенних событий и выборной кампании, он уже оценивается соратниками и общественным мнением как фигура номер один в демократическом и праволиберальном движении.

Партию ПРЕС едва ли можно было квалифицировать как демократическую: она представляла альтернативную гайдаровской линию в правительстве (в составе было четыре министра) и, в сущности, она была партией бюрократов, в некотором роде – прообразом «Нашего дома – России», сформированного к выборам 1995 года как партия власти. Демпартия России (Николай Травкин) и Российское движение демократических реформ (Гавриил Попов и Анатолий Собчак) представляли собой ответвления демократической «оппозиции» курсу Гайдара. Партия «Яблоко» с самого начала шла своим путем, ориентируясь на самодостаточного и не склонного к формированию коалиций Григория Явлинского и покрывая леволиберальный электорат.

На роль лидера «Выбора России» претендовал и Геннадий Бурбулис. Это была целая большая и серьезная интрига с нешуточным противостоянием, которое, конечно, было в тягость Егору – именно потому, что они с Геннадием Эдуардовичем были соратниками. Однако против избрания бывшего госсекретаря лидером фракции был даже Гайдар: «При сильных качествах Бурбулиса как аналитика, стратега отношение к нему даже среди демократических избирателей было очень сложным, нередко негативным».

В зале Киноцентра на Красной Пресне шло собрание представителей «Выбора России». Гарри Каспаров поддерживал Бурбулиса, Гайдар продвигал на лидерскую позицию Сергея Ковалева. Во фракции, и без того утяжеленной балластом, то есть депутатами, которые шли на выборы, полагая, что «Выбор России» станет абсолютным победителем, а значит, партией власти и гарантированным карьерным лифтом, возникла угроза раскола. По версии Григория Томчина, участника тех событий, Егора поддержали еще и потому, что «с ним был Чубайс, а Чубайс – это хорошая организация». Гайдару пришлось согласиться на роль компромиссной фигуры, устраивавшей большинство: лидер избирательного блока стал руководителем фракции. Егору пришлось смириться с тем, что он де-факто стал публичным политиком, больше того, лицом демократического движения.

Среди ключевых фигур фракции были, например, Сергей Юшенков, заметный депутат-демократ Верховного Совета РСФСР, два высококлассных юриста – Михаил Митюков и Борис Золотухин.

Борис Андреевич – совершенно уникальная фигура. Еще в 1959-м он ушел из прокуратуры, отказавшись поддерживать обвинение по одному из дел, и пополнил немногочисленные ряды самых известных в стране адвокатов. Из адвокатуры он тоже был уволен – за то, что потребовал в январе 1968-го оправдательного приговора для Александра Гинзбурга, составителя «Белой книги» о процессе Синявского и Даниэля. Сочувствующая четырем подсудимым-диссидентам публика встречала защитников Бориса Золотухина и Дину Каминскую на выходе из здания суда цветами. Золотухину его блестящая речь, сопоставимая по логике и изяществу с лучшими образцами судебного ораторского искусства, стоила исключения из партии и отлучения от адвокатской профессии на два десятка лет, до 1988 года. Все эти годы, формально работая обычным юрисконсультом, он неформально консультировал диссидентов. Став депутатом российского Верховного Совета, а потом продолжив работу в Госдуме первого созыва, занимался прежде всего разработкой основ судебной реформы. Во фракции он был замом Гайдара, и трудно себе представить в российской политике более изысканный в своей рафинированной интеллигентности тандем: Борис Андреевич, всегда безукоризненно одетый, в больших очках, увеличивавших его глаза, со старомодно мягкой, обволакивающей речью, и Егор Тимурович, так на него внешне не похожий, но вышедший из точно такого же, как и Золотухин, обогащенного знаниями и понятиями о чести культурного слоя.

Про Егора спустя год после его смерти Борис Андреевич скажет: «Мне посчастливилось тесно сотрудничать с Егором Тимуровичем Гайдаром, великим реформатором и человеком огромного ума и обаяния. Его безвременную кончину переживаю как личную драму».

Начало парламентской деятельности Гайдара было отмечено реализацией принципов философии нестяжательства: он выступил по поводу финансовой аморальности строительства парламентского центра и против депутатских привилегий и приравненных к министерским зарплат депутатов. С того же самого – требования отказа от привилегий – более двух лет тому назад, на первом же заседании правительства реформ, он начал свою службу на посту вице-премьера. 18 января Госдума при всего лишь девяти голосах против проголосовала за специальное заявление по поводу строительства нового парламентского комплекса: «В условиях острого финансового кризиса выделение для этого крупных бюджетных ресурсов противоречит государственным интересам России. Размещение Федерального собрания может и должно быть обеспечено за счет более эффективного перераспределения имеющихся административных помещений в городе Москве». Гайдар нашел способ торпедировать правительственное решение, с которым был не согласен как первый вице-премьер, с другой позиции – депутатской. Довел дело до конца…

Что касается «выравнивания» депутатских заработков и зарплат министров, то тут ригоризм Гайдара («Сейчас же, с учетом довольно непростого положения нашего государства, мне кажется, „вводить“ 450 новых федеральных министров не совсем скромно») не был понят. Ирония не прошла… «Именно наша фракция, – пояснит Егор чуть позже, – подняла в Думе вопрос об излишних материальных возможностях, предоставляемых депутатам. И именно „друзья народа“ из фракций коммунистов и жириновцев дружно проголосовали за депутатские привилегии».

Гайдар стал уделять большее внимание вопросам политики и государственного устройства. Работа в Думе стала для него способом отстаивания достигнутого в реформах и продвижения новых идей, прежде всего на основе нового законодательства. И ведь действительно именно первая, «короткая» Дума в итоге заложила законодательные основы нового государства, приняв с нуля две части Гражданского кодекса («конституции гражданского общества»), Гражданско-процессуальный кодекс, Уголовный кодекс, Уголовно-процессуальный кодекс, Бюджетный кодекс, законы о рынке ценных бумаг, об акционерных обществах и много других важных нормативных актов.

Регламент парламента – это система договоренностей между фракциями, руководством Думы, 23 комитетами. Со словами «Юристы хороши, но ты организовывал партии» Гайдар направил от фракции Григория Томчина писать регламент в группу под руководством опытного коммуниста Анатолия Лукьянова. Как заметил Томчин, «Выбор России» боролся за качественный регламент, потому что его целью была демократия, а коммунисты делали то же самое, потому что в то время они еще находились внутри парламента в оппозиции и нуждались в четкой институционализации своего влияния. Мешали только жириновцы.

«Выбор России» получил четыре комитета Думы, самый важный и большой комитет по бюджету по договоренности с Григорием Явлинским был отдан «Яблоку». Гайдар стал рядовым членом этого комитета с нерядовым политическим весом, а возглавил его самый толковый, по мнению Егора, представитель «Яблока» Михаил Задорнов, будущий министр финансов. В тот же Комитет входил будущий вице-премьер Александр Жуков, в то время представлявший депутатскую группу «Союз 12 декабря», куда входили Ирина Хакамада и Борис Федоров, либералы, но не гайдаровцы. Александр Починок, специалист по налогам, заседал в том же комитете от «Выбора России» – он был одним из тех, кому как профессионалу по-настоящему доверял Гайдар.

Популистскими фракциями готовились антиреформаторские законы, а чтобы их остановить, приходилось писать свои варианты законопроектов на те же темы. Каждый проект закона обсуждался на фракции и на ее президиуме почти постатейно. Это был настоящий парламент с настоящей парламентской борьбой. В какой-то момент, чтобы включить в процесс правительство, существовавшее отдельно, однако в своей реформаторской части поддерживавшееся «Выбором России», Гайдар придумал своего рода «комиссию по противодействию Госдуме» – институт представителей правительства в парламенте. Идея была принята, а в министерствах со временем появились посты статс-секретарей, отвечавших за связи в том числе с парламентом.

Как когда-то «Коммунист» и «Правда», теперь для Егора главным каналом донесения своих ключевых идей на злобу дня стали «Известия», основной источник информации для российского образованного класса, привыкшего читать эту газету годами, если не десятилетиями. Конкуренция в сегменте качественной прессы в те годы усилилась с появлением «Независимой газеты» и газеты «Сегодня», которые завоевывали более молодую качественную аудиторию, новую постсоветскую интеллигенцию. Тем не менее тираж «Известий» и общероссийское распространение газеты являлись очевидными преимуществами для Гайдара, которому необходимо было объясняться с массовой и в то же время высокообразованной аудиторией. И для этого в качестве трибуны он регулярно выбирал газету Игоря Голембиовского, ставшего главным редактором в 1991 году.

10 февраля в «Известиях» была опубликована принципиально важная для понимания позиции Гайдара статья «Новый курс. Возрождение государственного регулирования обогащает богатых и разоряет бедных». По сути, это был манифест «нового Гайдара», лидера демократического движения, не чиновника, а политика.

«Экономика избежала летального исхода, более чем возможного в 1991 г., – писал Егор. – Но не удалось создать серьезный задел для решения главной задачи – структурной перестройки всей экономики, массированных инвестиций, обновления технической базы, роста производства, возникновения здорового среднего класса. Реформы не исчерпали себя, их просто прервали».

Если у правительства нет единой идеи, рассуждал Гайдар, ему трудно противостоять лоббистам. Идеология «пусть идет как идет» на самом деле означает «пусть валится как валится»: «Сиюминутное спасение производства путем бумажных инвестиций есть помощь конкретным руководителям отрасли ценой ограбления России».

Гайдар не был бы Гайдаром, если бы не погрузил конъюнктурный анализ в широкий исторический контекст: он сравнил бег России к мировой цивилизации с апорией об Ахиллесе и черепахе, согласно которой Ахиллес никогда не сможет догнать черепаху: «Трагический, „рваный, квантованный“ цикл русской истории, истории рывков и стагнации… Беда русских реформ была в том, что, столкнувшись с очередной необходимостью ответить на вызов времени, лидеры страны шли, казалось бы, единственно возможным путем: напрягали мускулы государства».

Гайдар видел в этом ключевую ошибку и одновременно корень проблем. И вспоминал «Медного всадника» Пушкина: «О, мощный властелин судьбы! / Не так ли ты над самой бездной / На высоте, уздой железной / Россию поднял на дыбы?»

«Опыт показал: за рывком неизбежны стагнация и (или) обвал. Страна не может долго стоять на дыбах». Получалось так, что империя – и Российская, и Советская – в результате боролась не только с внешним миром, но и со своим же обществом: «„Узда железная“ быстро ржавела и становилась цепью, впившейся в живое мясо страны». «Все живые силы страны существовали, противостоя государству», «шла „холодная война“ между обществом и государством».

Идея реформы 1991 года, обращал внимание Гайдар, была совершенно другая – и речь здесь не только об экономике: «Тогда, в первые месяцы 1992 г. … это был „методологически новый“ рывок в русской истории: не государство опять пришпорило народ, а государство отпустило вожжи, и действительно „невидимая рука рынка“ потянула телегу из грязи».

Затем Гайдар снова обратился к текущему моменту: государство возвращается. Но здесь важны не только и не столько идеологические моменты, сколько задачи «сугубо приватного характера – усиление роли государства ради возможности спешного обогащения за счет государства… В государстве новейшие практики-государственники видят не Медного всадника, а огромную дойную корову».

В результате «коррупция становится не побочным продуктом, а детерминантой (по меньшей мере одной из детерминант) политического процесса».

Почти во всех своих главных статьях и книгах Гайдар показывал дилемму или развилку. Так и в этой статье: «Обильные государственные расходы, запретительно высокие, но все равно не поспевающие за ними налоги, дорогое коррумпированное государство, бремя содержания которого парализует инициативу общества, его способности к саморазвитию, или последовательный отказ от бюрократических излишеств, освобождение простора частной инициативы и предпринимательства, сокращение неэффективных государственных расходов и опирающееся на него снижение реального налогового бремени – вот суть выбора, перед которым сегодня оказалась Россия».

Далее – целеполагание, вытекающее из признания ошибок – уступок напору отраслевых лоббистов в 1992-м: «Мы обязаны возобновить реформы даже не с того места, где они остановились сегодня, а с того, где они начали буксовать в середине 1992 г.»

23 февраля 1994 года Госдума проголосовала за амнистию членам ГКЧП, участникам столкновений 1 мая 1993 года, а главное – фигурантам событий сентября – октября 1993-го – «в целях национального примирения, достижения гражданского мира и согласия». Прошло всего-то четыре с половиной месяца после гражданской войны, и вот на свободу среди прочих вышли Руслан Хасбулатов, Александр Руцкой, «министр обороны» мятежников Владислав Ачалов и его «зам» Альберт Макашов, лидеры радикальных организаций Виктор Анпилов, Станислав Терехов, Александр Баркашов. Инициатором амнистии был Владимир Жириновский, не поддержали его в основном проельцинские фракции, хотя, например, Сергей Шахрай был активно за.

Гайдар, который еще несколько месяцев назад находился в эпицентре фактической гражданской войны, воспринял амнистию чрезвычайно близко к сердцу. К тому же утверждение амнистии стало еще одним поражением «Выбора России» – вторым после первого места жириновцев на выборах.

3 марта в «Известиях» он чрезвычайно эмоционально объяснил свою позицию в статье «Кто уступает экстремизму, тот становится его жертвой». Акт освобождения он назвал амнистией «мятежу, огню, террору». Гайдар видел политическую логику в действиях сторонников амнистии: «…сегодня, пока политическое море не штормит, роль системной оппозиции не слишком заметна. А вот если удастся вызвать новые волны, раскачать лодку, то тогда те же коммунисты Зюганова могут оказаться „центром“, к которому вынуждена апеллировать и та, и другая стороны… Спровоцировать пожар, чтобы оказаться в роли пожарных».

В статье Гайдар фактически изложил основы тактики «Выбора России» – пытаться формировать максимально возможное поле для компромиссов разумных политических сил и фигур, поддерживать Ельцина, при этом во многом с ним не соглашаясь, поддерживать правительство в тех ситуациях, когда оно принимает рациональные решения, и оппонировать ему в тех случаях, когда оно ведет себя прямо противоположным образом.

Интересно, что исторически самое первое послание президента Федеральному собранию было зачитано Ельциным на следующий день после объявления Думой амнистии. Оно было посвящено укреплению государства, что, в сущности, логично в эпоху, последовавшую за радикальной реформой, отступлением от нее, жестоким эпизодом борьбы за власть, окончанием двоевластия. Под укреплением государства, впрочем, различные политические силы понимали совсем разное.

11 марта в ходе заседания Госдумы Гайдар высказался о своем понимании укрепления государства – через призму бюджетной политики: «Если вы внимательно проанализируете этот бюджет (а это действительно стержневой документ экономической политики), вы увидите, что в нем предполагается наиболее высокими темпами наращивать расходы не на здравоохранение, не на образование, не на культуру, а на содержание государственного аппарата. В нем впервые за последние годы намечена линия увеличения доли государства в валовом внутреннем продукте. Если раньше с трудом, сокращая военные расходы, сокращая субсидии, мы все-таки шаг за шагом продвигались к более дешевому государству, то сейчас намечается линия на более дорогое государство… Мы глубоко убеждены в том, что выход из сегодняшнего состояния российской экономики один – это действительно путь укрепления российской государственности, но не за счет увеличения числа чиновников (и увеличения числа взяток, которые они будут иметь возможность получать). Это путь радикальных реформ, направленных на всемерное сокращение неэффективных государственных расходов, на сокращение государственного аппарата, на отказ от ненужных, по существу лишь порождающих коррупцию, форм регламентации хозяйственной жизни, которые нам так и не удалось одолеть, начиная от лицензирования различных видов деятельности и кончая адресным регулированием внешней торговли, которое стало важнейшим источником коррупции по всей России… Я убежден, что сильное российское государство – это не государство, бряцающее оружием и пытающееся запугать соседей. Это государство с сильной валютой, с низкими налогами, с надежными гарантиями собственности, с надежным правопорядком».

Именно тогда созрело решение о создании менее аморфной, чем избирательный блок «Выбор России», и более внятной, чем партия «Демократическая Россия», партийной структуры. И то, на чем фокусировался Гайдар, в том числе при подготовке программы новой партии «Демократический выбор России», – это прежде всего вопросы экономики и попытки избежать катастрофических изменений в экономической политике.

Как раз в апреле – мае 1994 года правительство, взвешивая приоритеты бюджетной политики, сделало выбор в пользу наихудшего варианта – пошло навстречу аграрно-коммунистическому лобби, обильно его профинансировав, причем в большей степени из политических соображений. Как отмечал Владимир Мау, «как и прогнозировалось, эти деньги „застряли“ в финансовой системе или прямиком попали на валютную биржу, резко дестабилизировав экономическую ситуацию в стране». Количество денег в обращении во втором квартале увеличивалось ежемесячно на 14 %, что, по оценке Андерса Ослунда, «проложило дорогу инфляции».

Постоянной головной болью была армия. Готовности к ее радикальному сокращению и структурной реформе не было, а социальные обязательства выполнять приходилось. В результате недофинансированная армия оставалась в странном межеумочном состоянии.

Велись дискуссии об ограничении присутствия иностранных банков и о введении импортных тарифов, прежде всего на продовольственные товары. Разумеется, в любых подобного рода дебатах неизбежно возникал вопрос о введении водочной монополии в целях защиты отечественных товаропроизводителей. Бездействовала правительственная Комиссия по неплатежам, которую возглавлял первый вице-премьер Олег Сосковец, занимавший откровенно контрреформаторскую позицию. А Комиссия по оперативным вопросам, которую он контролировал, стала своего рода аппаратным штабом отраслевых лоббистов.

Реформы как таковые на этом фоне становились все менее популярными. С ними напрямую связывались проблемы как с финансовыми пирамидами вроде знаменитой «МММ», так и с чековыми инвестиционными фондами, которые время от времени исчезали вместе с собранными ваучерами.

Президент же в это время был занят Договором об общественном согласии, странным документом, призванным продолжить линию примирения всех политических сил после фактической гражданской войны и амнистии ее участникам. Гайдар был против этого акта, призванного скорее имитировать согласие, чем действительно установить его – что, собственно, было невозможно. 24 апреля в Думе говорил о том, что это «очередная фарисейская попытка под красивыми словами о национальном согласии проложить путь к конфронтации». 28 апреля Договор, призванный изобразить своего рода российские Пакты Монклоа, примирившие постфранкистскую Испанию, был с помпой подписан в Георгиевском зале Кремля при участии премьера, председателей палат парламента, патриарха, профсоюзных и политических деятелей. При этом Договор в результате не подписали лидеры коммунистов Зюганов и партии «Яблоко» Явлинский. Гайдар, следуя линии на поддержку Ельцина, документ подписал.

И вот на таком фоне Гайдар погрузился в партстроительство, причем, как шутил Чубайс, «занимался этим с отвращением». Но чувство долга вынуждало его быть активным и на этом направлении. Партия, в чьем названии читался гибрид «Выбора России» и «Демократической России», была создана.

В 10 утра 12 июня 1994-го, в День независимости России, в Парламентском центре, то есть бывшем политическом центре Московского горкома партии на Цветном бульваре, собрался учредительный съезд «Демвыбора России». Несколько воспаленное оживление в зале, разношерстный президиум, огромная эмблема партии – Медный всадник и девиз «Свобода. Собственность. Законность». Гимн России (тогда еще – «Патриотическая песня» Михаила Глинки). Вел собрание, и довольно жестко (в тот день у него болел живот и было скверное настроение), главный орговик – Анатолий Чубайс. С основным докладом выступил Егор Гайдар.

Говорил так, как писал. Не глядя в зал, повернув голову чуть в сторону, а глаза – внутрь себя. Вот так он диктовал свои тексты, с той лишь разницей, что обычно ходил туда-сюда по кабинету, а здесь был прикован к трибуне.

В программной части своего выступления начал с армии, одного из самых обсуждаемых сюжетов. Нужна «реформа, позволяющая сократить ее до тех размеров, которые, скажем, были в Советской России в начале 30-х годов, то есть примерно в 4 раза по сравнению с нынешним уровнем. Такая армия будет хорошо оснащенной, хорошо вооруженной, хорошо обеспеченной. Бессмысленно иметь огромную, плохо финансируемую, голодную армию… Количество генералов все-таки должно соответствовать количеству солдат, а не количество солдат – количеству генералов».

Затем – реформа госуправления. Но, по сути, это акцент на так называемых производительных расходах бюджета, инвестировании государства в человеческий капитал: «Необходима серьезная реформа государственного управления, отмена ненужных ограничений, сокращение государственного аппарата, реорганизация государственных расходов таким образом, чтобы они были сосредоточены на том, что нужно государству: на правоохране, на культуре, на образовании, на здравоохранении, на науке, то есть на важнейших направлениях, которые определяют социальное здоровье и будущее общества».

Модель экономики. «Структурная перестройка экономики и неэффективные предприятия. Нет ни одной успешной экономики, которая обеспечивала бы рост на основе массового сохранения неэффективных предприятий, на основе масштабного вложения в них средств. Средств, которые забирают у тех, кто работает хорошо и эффективно, и перераспределяют в пользу тех, кто работает плохо. Это не нужно никому, и в том числе слабым предприятиям. Давайте не позволим вводить себя в заблуждение. Мы помогаем чаще всего не предприятиям, мы помогаем директорам сохранить их кресла».

Общий вывод. «Можно абсолютно твердо и однозначно сказать: у России стратегически сегодня нет другого курса, кроме как курса стабильного экономического развития на базе рынка и частной собственности. Любые другие эксперименты обрекают Россию на катастрофу или долгосрочное прозябание… Этот курс – верный, но это курс против сильного встречного ветра. У России действительно нет очень многих фундаментальных предпосылок, необходимых для того, чтобы движение по этому пути было легким и безболезненным. И самое главное – у нее действительно нет стабильных долгосрочных традиций частной собственности, частного предпринимательства и законопослушания в условиях демократии».

Необходимость создания партии. «Глубоко убежден, дезорганизованная, построенная как мягкая межрегиональная коалиция структура имела бы столько же шансов победить в предстоящей нам борьбе, как удельная княжеская конница в бою против бронетанковой дивизии».

Съезд принял программу. В ее концовке – главное: «Величие России не в восстановлении империи, а в благосостоянии ее граждан. Не в силе ее оружия, а в высоком интеллектуальном потенциале народа. Величие России – в нас самих. Наши программные приоритеты – свобода, собственность, закон».

Как вспоминал Леонид Гозман, в программу партии Гайдар вписал плановую дату вступления России в Европейский союз в 2017 году с последующей готовностью присоединиться к НАТО. Гозман спросил у Егора, не слишком ли оптимистично он смотрит в будущее и так ли уж реалистичны намеченные сроки. «Вполне», – ответил Гайдар.

В 1994 году в это еще можно было верить. И даже планировать.

Правда, в итоговый текст программы это положение все-таки не попало.

В августе – сентябре 1994-го Гайдар позволил себе отвлечься на написание книги. Это одна из самых важных его работ. Примечательно, что проблемы, описанные в книге, никуда не исчезли за четверть века, хотя сам автор в предисловии к ее изданию на английском языке в 2003 году писал, что надеялся на их разрешение в течение одного года или двух-трех лет. Больше того, обозначенные Егором болевые точки определяли развитие России в течение многих лет вплоть до усугубления проблем в нынешние времена. В этом труде под как бы пародийным «ленинским» названием «Государство и эволюция» Гайдар обрисовал пучки возможностей в развитии.

Как любой автор, он надеялся на реализацию положительного сценария, а вышло все наоборот. Егор рассчитывал на то, что книга будет содержать краткосрочный или среднесрочный анализ, а получилось исследование фундаментальной долгосрочной социально-политической динамики, взятие проб грунта неизбывной российской колеи из-под птицы-тройки…

Эта книга – своего рода продолжение «Экономических реформ и иерархических структур» и одновременно подступы к гайдаровскому opus magnum, «Долгому времени». При понимании того, как сказано во «Введении», что «в России сегодня делается не политика, а история».

Российская история, впрочем, согласно Гайдару, и он здесь столь же проницательно вглядывался в прошлое, сколь и прозорливо в будущее, имеет такое свойство, как эквифинальность. Что это такое? «Движение из любой точки, после любых пируэтов, завершается все там же – у подножия трона, все тем же – политико-экономической диктатурой „восточного“ государства».

Гайдар цитирует ближе к концу книги русского монархиста Василия Шульгина, который в 1920 году обозначил три направления регенерации типичного русского режима – хоть при царях, хоть при большевиках, хоть, добавим мы, при Владимире Путине: восстановление «военного могущества» России; восстановление границ державы до «ее естественных пределов»; подготовка пришествия «самодержца всероссийского».

О, русские порочные круги…

Книга посвящена памяти экономического публициста Василия Селюнина, в 1980-х популярного автора статей в «Новом мире» и «Огоньке» – самых важных для интеллигенции источниках фактов и мнений. Его «Лукавая цифра», написанная вместе с новосибирским экономистом Григорием Ханиным и увидевшая свет в февральском «Новом мире» за 1987 год незадолго до «Авансов и долгов» Шмелева, стала одним из самых важных текстов об экономике времен перестройки – на уровне и в статусе манифеста. В статье сообщалось о неслыханных манипуляциях статистикой: национальный доход СССР за 1928–1987 годы вырос не в 90 раз, как следовало из данных ЦСУ, а в 6,9 раза, или в 13 раз меньше.

Пятый номер «Нового мира» за 1988 год – это статья «Истоки». Селюнин, сам деревенский человек, из-под Вятки, в этой статье уровня высокой прозы показал, как советская власть корежила и калечила в человеке все живое. И как, по сути, уничтожала экономику. Селюнин был среди тех демократов-интеллектуалов и шестидесятников, кто жестко и последовательно поддерживал Ельцина и Гайдара, в том числе в самые горячие дни октября 1993 года. Миллионы людей, о чем теперь все забыли, читали эту статью как Евангелие: «Кому не с кем было оставить „робенков“ дома, усадили их на свежую солому около гумна – все же под призором. По-вятски таких звали сидунами: им лет по пять, а еще не ходят. Ножки тонкие, головы большие, животы пухлые – рахитики, словом. И вот вижу, проворно ползут они к молотилке, горстями пихают в рот зерно. А этого нельзя – набухнет зерно и порвет кишки. Матери оттаскивают их подальше, а они, окаянные, опять ползут к немереной еде…

Хлеб у нас пекли с опилками, с клеверными головками, а когда с толченой картошкой, так это праздник. Всего противнее в детстве было ходить на двор: опилки, непереваренная трава в кровь расцарапывали задний проход.

Такие вот они у меня, истоки».

Василий Селюнин скончался как раз тогда, когда Гайдар писал книгу, в конце августа 1994-го. Егор был благодарен человеку, который поддерживал его в трудные минуты и не расстался с разумом от ревности к молодому коллеге, вдруг ставшему рулить экономикой и перекраивать уклад огромной страны.

На обширном историческом фоне Гайдар разворачивал панораму государств, где власть означает собственность, а собственность – власть. Описывая Древний мир и Средневековье, Егор рисовал картину постсоветской России, причем скорее России будущего, чья система власти устоялась ближе к нулевым годам. «Потеряешь должность – отнимут состояние. Собственность – вечная добыча власти. А власть вечно занята добыванием для себя собственности, в основном за счет передела уже имеющейся… собственность в определенном смысле есть лишь атрибут власти. Получив власть, спешат захватить эквивалентную чину собственность».

Процесс, который Гайдар называл «западной мутацией» системы «власть=собственность», – это постепенное отделение власти от собственности, создание иных, чем близость к власти, источников богатства. Для возникновения этих источников и нового независимого социального слоя нужно не сильное, а слабое государство. «Если государство, и только государство, делает собственность легитимной… рынка не будет. Если легитимность собственности не зависит от государства, если она первична по отношению к государству, то тогда само государство будет работать на рынок, станет его инструментом».

Самое главное: иной раз общество опережало в своем развитии государство, и тогда «национальные государства вызревали из общества, а не надстраивались над ним, как гигантский идол».

Россия начала свой путь к капитализму, который к концу XX века мало напоминал описанный Марксом уклад. Сам же марксизм, как замечал Егор в «Государстве и эволюции», стал для капитализма не цианистым калием, а прививкой. В той модели, в которую предстояло вписаться (или не вписаться) России, проблема была не столько во вмешательстве или невмешательстве государства в экономику, а в правилах этого вмешательства: «Пока не сломана традиция восточного государства, невозможно говорить о невмешательстве. Не „вмешательство“, а полное подавление – вот на что запрограммировано государство такого типа».

Под восточным государством Гайдар понимал почти марксистский тип «азиатского способа производства» при полном преобладании государства над частными собственниками. Такую систему Гайдар называл «государственно-олигархическим капитализмом».

То, что произошло с российской историей и что затем вернулось спустя годы после того, как Гайдар закончил эту книгу, описано точно и безжалостно: «…территориальная экспансия… лишь загоняла Россию в „имперскую ловушку“: с каждым новым расширением территории увеличивалось то, что надо сохранять, удерживать, осваивать. Это высасывало все соки нечерноземной метрополии. Россия попала в плен, в „колонию“, в заложники к военно-имперской системе, которая выступала перед коленопреклоненной страной как вечный благодетель и спаситель от внешней угрозы, как гарант существования нации. Монгольское иго сменилось игом бюрократическим. А чтобы протест населения, вечно платящего непосильную дань государству, не принимал слишком острых форм, постоянно культивировалось „оборонное сознание“ – ксенофобия, великодержавный комплекс. Все, что касалось государства, объявлялось священным… Мощное государство… тяжелогруженой подводой проехалось по структурам общества».

Это ли не картина сегодняшней России?

События конца 1980-х – начала 1990-х Гайдар описывал как процесс формирования бюрократического рынка, основанного на стремлении бюрократии прибавить к своему доминирующему положению еще и собственность в ходе стихийной приватизации. В который раз Егор пытался объяснить логику и безальтернативность своих реформ. И в который раз описывал дилемму, стоявшую перед Россией: идти в сторону открытой рыночной экономики «западного типа» или к номенклатурному капитализму, напоминающему тот самый Марксов азиатский способ производства.

На выходе из советской системы получился некий гибрид…

Гайдар объяснял, что его соратники – государственники, но они за государство эффективное и десакрализованное: «Государство должно… обеспечить неприкосновенность частной собственности, произвести разделение собственности и власти и перестать быть доминирующим собственником… Государство должно ограничить свой „рэкет“, свои аппетиты по части налогов. Это вполне достижимо, если не государство становится основным инвестором в экономику… Такой подход предполагает и соответствующую идеологию: секуляризация государства, отказ от „государственничества“ как своего рода религии, чисто рациональное, „западное“ отношение к государству».

Ничего этого не произошло. Сложилась система, когда «жрецы государства» стали «жиреть от имени, во имя и за счет государства», а собственность стала зависеть «от места ее владельца на иерархической лестнице», общество же превратилось в «колонию государства».

«Как-то очень быстро, – писал Гайдар, – „всадник бронзовый, летящий“ превращается в монументального городничего, а лозунг „Государство превыше всего“ трансформируется в мысль „государство – это я“… Государство как частная собственность бюрократии».

«Я бы не допустил такого развития событий» – эту фразу Гайдар произнес 11 октября 1994 года, в день, вошедший в историю как «черный вторник»: курс рубля рухнул на 27 %.

28 сентября 1994 года Гайдар провел пресс-конференцию, в ходе которой заявил, что в результате весенней накачки экономики деньгами Россия «может встретиться с угрозой существенного и резкого ускорения инфляции». Ситуацию он охарактеризовал как «неизбежно наступающий кризис».

И кризис наступил.

«В результате роста денежной массы в апреле – июне 1994 года, – описывали ситуацию экономисты Сергей Синельников и Георгий Трофимов, – в октябре началось резкое ускорение темпов роста цен и произошло обвальное падение курса… основной причиной кризиса была денежная и бюджетная политика весны – лета 1994 года. При сохранявшемся дефиците в 10 % ВВП вряд ли можно было ожидать другого развития событий».

По оценкам Андерса Ослунда, дефицит бюджета достиг даже не 10, а 11 % (в отдельные месяцы он превышал 12 %): «Количество денег в обращении во втором квартале 1994 года увеличивалось ежемесячно на 14 %, прокладывая дорогу усилению инфляции». Продолжилось массированное кредитование сельского хозяйства и «северов» (северный завоз). Уже в летние месяцы темпы падения валютного курса опередили темпы инфляции. Центробанк снижал процентную ставку, а в сентябре он, поддерживая курс рубля, почти исчерпал валютные резервы (при этом Виктор Геращенко говорил, что курс рубля «завышен»).

Гайдар за несколько месяцев до обвала, еще в ходе дискуссий по проекту федерального бюджета в Думе предупреждал, чем может закончиться удовлетворение аппетитов лоббистов. 11 октября он об этом напомнил, показав, до какой степени связаны в России политика и экономика: «Я не исключаю, что те же политические силы, которые, по сути, подтолкнули правительство к очень опасным решениям, приведшим сегодня к развалу валютного рынка, как и следовало ожидать, первыми потребуют правительство к ответу по существу за то, что оно уступило их нажиму. Это, в первую очередь, две фракции, выигравшие битву за бюджет нынешнего года, – аграрии и коммунисты. Именно они в конце апреля добились от правительства 10 триллионов рублей, именно после этого темпы денежной массы выросли вдвое».

Гайдар попутно заметил, что «мы готовы сформировать другое правительство», имея в виду не только «Выбор России», но и команду экономистов, которую он объединял. Однако смотрел на этот вопрос реалистично: «Надо четко представлять, что это правительство – результат выборов 12 декабря 1993 года. При всех недостатках и огромных ошибках этого правительства я очень серьезно опасаюсь, что если „Выбор России“ станет в позу и вместе с коммунистами и фракцией Жириновского поддержит предложения об отставке, то на следующий день мы будем иметь Совмин, который действительно может привести нас к национальной катастрофе».

Правительство было политически слабым. Но Егор точно знал, что оно может выйти из пике, если реализует те стабилизационные меры, которые готовились еще до кризиса. В числе разработчиков этих мер были министр экономики и вице-премьер Александр Шохин и и. о. министра финансов Сергей Дубинин (которые вместе с Виктором Геращенко ушли в отставку, причем Шохин ушел сам, поскольку с ним не было согласовано назначение нового министра финансов Владимира Панскова), заместители министра финансов Андрей Вавилов и Сергей Алексашенко, Сергей Васильев, в то время занимавший должность замминистра экономики, Евгений Ясин и Яков Уринсон. В разработке всех этих мер участвовал и Гайдар.

Конкретизация стабилизационного пакета и его ужесточение потребовались в первые же часы после кризиса, потому что обвал рубля был только началом неприятностей.

С максимально жесткими предложениями команды либеральных экономистов к Черномырдину, находившемуся в то время в Сочи, полетели Анатолий Чубайс, Евгений Ясин и Яков Уринсон, к которому ЧВС очень хорошо относился. При этом именно Яков Моисеевич меньше всего верил в успех. «Ситуация, как в 1992 году, а ресурс – не тот», – вспоминал свои ощущения Чубайс. Разговор в Сочи продлился пять часов. Виктор Степанович одобрил все меры от начала и до конца, подтвердив репутацию человека, который умеет учиться на ошибках. Этот пакет мер Чубайс описывал так: «Резкое ужесточение бюджетной политики при существенном сокращении объемов расходов аграрного сектора. Против – аграрное лобби. Сокращение расходов оборонного сектора. Против – оборонное лобби. Немедленные меры по повышению налогов. Все недовольны. Одновременно с этим удвоение фонда обязательных резервов банков, то есть удвоение налогообложения для банков страны. А что такое тогда были крупнейшие банки? Это, собственно, наши родные олигархи, тогда зарождавшиеся. Одновременно полный запрет на кредитование ЦБ экономики, то есть на печатание пустых денег».

«Все, Толя, берись за экономику», – сказал Чубайсу напуганный событиями Черномырдин. В начале ноября 1994 года Анатолий Борисович был назначен первым вице-премьером, уравновесившим покровителя лоббистов Олега Сосковца. Министром финансов стал Владимир Пансков, внекомандный профессионал-технократ, а и. о. председателя ЦБ – Татьяна Парамонова, человек Геращенко, но чрезвычайно профессиональный и жесткий руководитель, способный к тому же к командной работе в условиях кризиса. Этому триумвирату предстояло практически воплощать то, что получило название «финансовая стабилизация» – третья составляющая гайдаровских реформ в том виде, как они были задуманы (после либерализации и приватизации).

21 ноября была создана Комиссия по экономической реформе, которую возглавил Чубайс, – штаб стабилизации, своего рода правительство реформаторов внутри «коалиционного» правительства Черномырдина. Замами Чубайса в Комиссии стали Сергей Васильев, который боролся с внутренней антиреформаторской фрондой внутри Министерства экономики, и Максим Бойко, один из ключевых членов еще приватизационной команды Госкомимущества. От Минфина в Комиссию вошли Сергей Игнатьев и Олег Вьюгин, Михаил Дмитриев работал над пакетом социальных реформ (реализовать их, да и то частично, удалось лишь годы спустя). «Подготовку денежной программы взял на себя Игнатьев, и, надо сказать, мы прошли по краю пропасти, – вспоминал Сергей Васильев, – в какой-то момент января 1995 года валютные резервы составляли менее 1 миллиарда долларов». В подготовку стабилизационной программы – 1995 Чубайс впряг Гайдара на полную проектную мощность.

Но все это происходило на фоне чудовищных событий, которые в еще большей степени осложняли реализацию стабилизационной политики, чем усилия проинфляционного лобби. Началась Первая Чеченская война. Чубайс описывал эту хаотическую ситуацию так: «Я – в правительстве. Гайдар – в оппозиции Ельцину».

11 декабря 1994 года Борис Ельцин подписал указ № 2169 «О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской Республики». Российские войска вошли в Чечню. До этого было еще несколько указов – 30 ноября, 2 декабря, 9 декабря. Они отражали нервозность и метания федеральной власти. Однако главное решение, определившее многие последующие события в политической истории России (и до сих пор определяющее), – о военной операции в Чечне – было уже принято.

Гражданские лица – советники-помощники от Георгия Сатарова до Юрия Батурина и Эмиля Паина, славшие алармистские записки главе государства, пытаясь предотвратить фатальный выбор в пользу войны, а также глава администрации президента Сергей Филатов были отстранены от процесса принятия решения. Впоследствии открещивались от того, что стояли за войну, и министр внутренних дел Виктор Ерин, и министр обороны Павел Грачев, чья фраза о том, что для решения проблемы мятежного генерала Джохара Дудаева достаточно парашютно-десантного полка, стала, в нынешних понятиях, мемом.

В любом случае у такого рода фатальных шагов нет одного автора. Фамилии поднявших руки «за» известны – автора нет. Как и в 1968-м при вводе войск в Чехословакию, в 1979-м при вторжении в Афганистан, в 1994 году коллективную ответственность разделило «Политбюро». С той лишь разницей, что в советское время не нужно было ставить кавычек. Кто-то вел себя то как голубь, то как ястреб. Обсуждались аргументы за и против. А потом какая-то неведомая сила заставила даже несогласных с общей идеей сделать последний шаг в ее пользу.

Да, главным мотором решения-1994 был министр по делам национальностей Николай Егоров, который заверял, что население Чечни на радостях будет посыпать дорогу перед российскими войсками мукой – образ столь же нелепый, сколь и неточный. Однако ответственность, главную ответственность несет тогдашняя силовая элита, прикрытая, как щитом, общим брендом «Ельцин».

Чечня – одна из главных ошибок Бориса Николаевича, относившаяся к тому разряду политических решений, которые отравляют стране жизнь на годы, если не десятилетия вперед.

В 1991 году, в ноябре, Ельцин уже в первый раз наступал на грабли – вводил чрезвычайное положение в Чечне. Причем это решение совпало с назначением правительства реформ, которому в то время было ну совсем не до такого рода конфликтов. Тогда Борис Николаевич быстро признал свою ошибку – он умел это делать – и отыграл назад.

К весне – началу лета 1992-го обострились не только проблемы в отношениях с Дудаевым – никто вообще не понимал, что с ним делать, хотя федеральные пенсии и социальные выплаты исправно направлялись в Чечню, которую сам генерал считал независимой от России. Всплыла и другая история – фальшивых чеченских авизо, бланков бывших спецбанков Чечни для перечисления денег. Центробанк, не разобравшись, механически платил. По данным на июнь 1992-го, платежи на более чем 800 миллиардов рублей прошли по 2900 фальшивым авизо. Главе Центробанка Георгию Матюхину, когда тот навел минимальный порядок с распознаванием фальшивок, угрожал по телефону с требованием продолжать выплаты лично Дудаев.

Принимал чеченскую делегацию и Егор Гайдар. Как мы помним, в ноябре 1992-го именно он предотвратил первую попытку решения проблемы Чечни военным путем – был большой соблазн у силовиков, раз уж все равно пришлось заниматься осетино-ингушским конфликтом, заодно «заскочить» и в Чечню. Гайдар договорился с главой дудаевского правительства Яраги Мамадаевым о линии разграничения федеральных войск и чеченских формирований. А потом с трудом убедил президента и силовое лобби в том, что эскалация конфликта к хорошему не приведет.

Главное – Гайдар понимал, что такое депортированный народ. Многие из тех, кто был готов воевать за независимость Чечни, родились в ссылке в Казахстане (как Аслан Масхадов) или, родившись в Чечне, пережили депортацию (Дудаеву было… восемь дней, когда его семья была отправлена в Павлодарскую область).

Однако осенью 1994 года Гайдара в правительстве не было. Правда, были мирные переговорные опции. Экономики Чечни де-факто не существовало. Антидудаевская оппозиция была вполне оформленной силой в Чечне, могла прийти к власти. Дудаев катастрофически терял популярность, был готов к переговорам. Только этот генерал-фанатик, в прошлой жизни добивавшийся от подразделений Советской армии, которыми он командовал, потрясающих успехов в боевой подготовке и дисциплине, не мог позволить себе вести разговоры абы с кем. Ему нужен был Ельцин. Или Черномырдин (причем Виктор Степанович вполне был готов – он привык вручную разруливать сложнейшие управленческие вопросы).

Эмиль Паин подготовил записку, в которой обосновывал необходимость «не снижать уровень переговоров». На прием к Ельцину пробивался Руслан Аушев – встреча с ним была назначена, а потом отменена. Гайдар пытался дозвониться до Бориса Николаевича, но впервые не смог этого сделать.

Нельзя сказать, чтобы «гражданское лобби» было в шаге от успеха. Но в таких ситуациях – вспомним Карибский кризис – даже маленький камешек может изменить движение чаши весов.

«Демократический выбор России» оказался перед в буквальном смысле демократическим выбором: уходить в тотальную оппозицию или, выступая против войны, сохранить возможность диалога с властью. Для Гайдара это был очень тяжелый выбор: он понимал значение Ельцина для демократии в России, дорожил личными отношениями с ним. Как понимал и то, что его партия, не поддержав «победоносную» мобилизационную войну, пойдет против общественного мнения и потеряет свою популярность. Леонид Гозман вспоминает тяжелые разговоры с Гайдаром на эту тему и ночное заседание руководства партии в кабинете Егора в Газетном переулке. Решение далось не сразу. Несколько раз Гайдар даже просил коллег выйти из кабинета, потому что разговаривал с кем-то из верхних людей – он все-таки держал дистанцию и не хотел раскрывать содержание бесед с первыми лицами государства или просто привык говорить на деликатные темы без свидетелей. Говорил и с Сергеем Юшенковым, и с генералом Эдуардом Воробьевым – с людьми военными, с самым доверенным лицом из «гражданских» – Борисом Золотухиным. Не выступить против войны означало потерять лицо, что гораздо хуже потери процентных пунктов рейтингов. «Я принял решение, – сообщил он товарищам по партии, – мы выступаем против».

5 декабря партия «Демвыбор России» и думская фракция «Выбор России» выступила с заявлением, в котором оценила действия российских властей в Чечне как акцию, направленную на дестабилизацию обстановки в стране, и как отказ от демократических завоеваний. Они потребовали от президента определить меру ответственности за случившееся министра обороны Грачева, директора ФСК (Федеральной службы контрразведки) Степашина, секретаря Совета безопасности Лобова, министра по делам национальностей Егорова.

12 декабря партия организовала антивоенный митинг, народу пришло не очень много. «Борис, ты нас предал» – скромный, от руки нарисованный транспарант. И рядом – окруженный людьми Гайдар. По итогам митинга была принята резолюция: «Мы, граждане России, собравшиеся по призыву демократических организаций, считаем попытку силового решения чеченского конфликта трагедией для нашей страны… Мы требуем от президента Ельцина отмежеваться от партии войны, выполнить конституционный долг по защите мира в России».

Из фракции «Выбор России» вышел министр иностранных дел Андрей Козырев. Позицию партии и Гайдара осудил, возможно под давлением, основной спонсор «Демвыбора», глава концерна ОЛБИ Олег Бойко.

Егору обрезали правительственную связь. И перекрыли почти все каналы финансирования партии. В те – еще относительно демократические времена – силовики решали многое. Если не все.

Спустя годы новый руководитель России будет исходить из принципа «никаких переговоров с террористами». Но на такого рода переговоры с Дудаевым не шел и Ельцин. Опыт ноября 1991-го и ноября 1992-го не был учтен. Ржавые отравленные грабли настойчиво манили российских силовиков и вместе с ними Бориса Николаевича.

Возможно, по той причине, что тогда казалось: стоит поддержать военными методами антидудаевскую оппозицию – и проблема будет решена руками самих чеченцев, вооруженных федеральной властью. Это было «полугражданское» решение проблемы: Москва признала антидудаевский Временный совет Чеченской Республики во главе с руководителем Надтеречного района Умаром Автурхановым, чьей военной поддержкой были отряды экс-дудаевцев Руслана Лабазанова и Бислана Гантамирова. В Москве обсуждался план: разделить Чечню на две территории – север находился бы под контролем федеральных органов власти. Проявив терпение и избежав колоссальных жертв среди военных и мирного населения, можно было бы дождаться падения режима Дудаева, причем скорее по экономическим причинам.

Глава администрации президента Сергей Филатов ожидал, что начальник поручит ему проработку такого сценария. Но команда так и не поступила. А ранним утром 26 ноября 1994 года отряды Лабазанова и Гантамирова при поддержке российской техники и военнослужащих, негласно завербованных Федеральной службой контрразведки, взяли президентский дворец в Грозном. Пустой дворец. И это была ловушка, придуманная другим бывшим блестящим военачальником – экс-полковником Советской армии Асланом Масхадовым. Победа обернулась катастрофой. Среди захваченных дудаевцами пленных было 70 российских военнослужащих.

29 ноября Ельцин публично предъявил ультиматум дудаевцам, требуя сдать оружие и отпустить пленных. 2 декабря начались налеты федеральной авиации. 6 декабря на окраине Грозного состоялась встреча Грачева и Дудаева. Министр обороны напомнил об ультиматуме Ельцина – сдать оружие, распустить армию. К такому разговору генерал-майор советской авиации Джохар Мусаевич Дудаев не был готов. Он до последнего не верил словам Грачева, что полноценная война действительно может начаться.

Из теряющего популярность диктатора Дудаев в считаные дни снова превращался в народного героя. Яраги Мамадаев, уже давно рассорившийся с Дудаевым и сбежавший в Москву, направил 15 декабря резкое по тону письмо Ельцину: «На сегодня очевидно, что антинародный режим Дудаева, который потерял всякую поддержку народа, неожиданно получил ее. И это происходит каждый раз, когда Вы пытаетесь что-то лично предпринять в „чеченском вопросе“».

Коллективное решение о начале войны было принято большинством голосов ельцинского «Политбюро». Среди тех, кто голосовал за, сейчас в строю лишь Сергей Шойгу. Был лишь один голос против – авторитетнейшего российского цивилиста, министра юстиции Юрия Калмыкова, человека, усилиями которого в 1992 году удалось погасить конфликт в Кабардино-Балкарии. В знак протеста против коллективной лезгинки на граблях Юрий Хамзатович подал в отставку с поста главы Минюста и члена Совета безопасности РФ.

Началась операция, которая была плохо и наспех подготовлена. Маленькой победоносной войны не получилось. Зато удалась другая – на носовой перегородке Бориса Ельцина. После нее президент запрется в своей загородной резиденции, требуя к себе на стол в первые дни 1995 года только доклады своего помощника Юрия Батурина, к чьим советам о мирном урегулировании конфликта глава государства так и не прислушался. Возможно, столь высокая степень доверия именно к Батурину объяснялась тем, что Ельцин понял, какого масштаба ошибку совершил.

Но потом ничего, кроме ошибок, уже не было. Борис Николаевич стоически принимал на себя волну критики медиа и собственной «ядерной» базы – демократически ориентированных граждан страны, включая Гайдара и его партию «Демвыбор России». Тогда, в декабре, Егор хотел, чтобы Ельцин, человек, вместе с которым он начал реформы, его просто услышал. Однако это ельцинское молчание, какое-то отчаянное и ожесточенное, спустя некоторое время показалось Егору неодолимым. С точки зрения Гайдара, это была не просто война, а начало возможного конца демократии в России. И даже российской государственности как таковой.

К тому же Гайдар по-прежнему опасался консервативного переворота в правительстве, где Чубайс пытался контролировать экономическую и денежно-кредитную политику. Поэтому Егор был невероятно активен и эмоционален. И в эти дни он подтвердил – в очередной раз в критических обстоятельствах, как в октябре 1993-го или в январе 1994-го, – свою репутацию лидера демократического движения в стране. Причем лидера бескомпромиссного, решительного и пассионарного.

Его подход не был прагматическим – он понимал, что потеряет многих соратников по партии, которые поймут, что «Демвыбор России» – уже не партия власти. Больше того, скорее всего, партия потеряет и сторонников – победоносная война психологически нужна была не только власти, но и существенной части общества. Подход Гайдара был не конъюнктурно-популистский, а политический: не изменять себе и своим убеждениям.

По счастью, Ельцин не мешал Виктору Черномырдину подключаться к решению нерешаемых проблем: так это было и в июне 1995 года во время захвата боевиками Шамиля Басаева больницы в Буденновске (об этом еще пойдет разговор ниже). Фраза Виктора Степановича «Шамиль Басаев, говорите громче!» вошла в историю и стала символом спасения десятков человеческих жизней. Потом, в 2002-м и в 2004-м, с террористами не разговаривали: политических деятелей масштаба ЧВСа, не стеснявшихся снизойти до переговоров с отморозками, в российском правящем классе уже не было.

Не мешал Ельцин и генералу Александру Лебедю, когда тот заключал Хасавюртовское мирное соглашение с самым договороспособным из чеченских лидеров Асланом Масхадовым. Как и не мешал потом и Путину строить свою харизму на технологии «мочить в сортире».

Чеченская война расколола страну и морально подорвала авторитет Ельцина. Растянутая на годы Чеченская операция осложнила проведение политики реформ и финансовой стабилизации. Анатолий Чубайс был вынужден балансировать бюджет и решать миллион текущих проблем в обстоятельствах, когда страна вела войну. Это нетривиальная задача.

Чеченская война стала ельцинским Вьетнамом. 1990-е были страшны Чечней, а не тем, что они оказались, согласно путинской официальной мифологии, «лихими». Из ее шинели вышел Путин. С точки зрения причинно-следственных связей, к нынешнему политическому режиму две Чеченские операции (вторая – 1999 года) имеют большее отношение, чем даже «семибанкирщина» и ее слияние с государственной бюрократией. Военные победы стали главным домкратом, подъемной силой путинской политической системы начиная с 1999–2000 годов. Волшебная антигравитационная сила войн подтвердилась и Грузинской кампанией августа 2008 года: как рушащийся авторитет Дудаева был спасен начавшейся операцией федеральных войск в 1994-м, так и рейтинги российских руководителей взлетели в 2008-м, а затем – за счет гибридной войны и «победы» в Крыму – в 2014-м.

Война вдавила гигантский и глубокий след в историю России и сознание россиян. Однако не вернула рациональный взгляд на военные операции, ведущие к бессмысленной гибели людей ради самоутверждения лидеров нации. Чечня не спасла от Сирии, не предотвратила Крым и Донбасс, а затем и «специальную военную операцию» 2022 года, стоившую России изоляции от мира и обнуления достижений трех десятков лет. Уроки той, совсем «незнаменитой», войны 1994 года нам всем еще учить и учить.

Примерно в те же дни, когда разворачивалась Чеченская операция, Анатолий Чубайс имел тяжелый разговор в «Волынском» с Григорием Глазковым. Тот вернулся из Вашингтона и настаивал на том, что старый товарищ в сложившихся обстоятельствах должен уйти из правительства. Логика Чубайса была другой: уйти сейчас – значит сдать все, что было сделано в минувшие годы, не говоря уже о том, что после «черного вторника» нужно было продолжать железной рукой, при сопротивлении лоббистов, финансовую стабилизацию.

С Чубайсом Егор не спорил, а, напротив, несколько раз обсуждал сложившуюся ситуацию, понимая, какой груз ответственности лежит на последнем из могикан либерализма, способном что-то еще сделать в правительстве. Но и сосредоточен был не столько на экономике, сколько на политике, причем политике теперь уже оппозиционной.

«Весь 1995 год, – констатировал Чубайс, – Гайдар был в оппозиции к Ельцину». Однако Егор Тимурович не мог быть в оппозиции к Анатолию Борисовичу, потому что курс они вырабатывали вместе и бюджет с идеей снижения дефицита, с антиинфляционными мерами был, по сути, бюджетом Гайдара, боровшегося за финансовую стабилизацию из парламента.

Чубайс проводил маневры в пользу рационализации бюджета со стороны правительства, Гайдар – со стороны Думы. Бюджет был принят в марте 1995-го с дефицитом 5,5 % и с зафиксированным в нем положением о неинфляционном финансировании этого самого дефицита (то есть с отказом печатать необеспеченные деньги). Ставка ЦБ регулярно повышалась. В мае 1995-го инфляция составила 8 % – очень высокая цифра для месячной инфляции, но это был лучший результат с января 1992-го. Центробанк активно наращивал резервы. МВФ выделил весьма значительный кредит. В мае в нескольких отраслях наблюдался небольшой рост производства.

Да, правительство не финансировало дефицит эмиссией. Но это имело своим следствием рост неплатежей. В результате начались очень серьезные проблемы с приватизацией, которая не могла помочь бюджету. Завершился ее ваучерный этап, с середины 1994-го начался этап денежный, но в основном в форме инвестиционных конкурсов, победители которых обещали инвестиции лишь в будущем. Как вспоминал Дмитрий Васильев, «отечественные банкиры еще не накопили достаточно денег, чтобы принимать участие в полнокровных денежных аукционах. А иностранцы боялись рисковать». Региональные и отраслевые лоббисты тормозили приватизационные процессы. «Сосковец меня сильно зажал, – говорил Чубайс, – приватизация фактически остановилась». (Правда, проблема заключалась еще и в кадровой ошибке Анатолия Борисовича, который, на свою голову, перетянул понравившегося ему губернатора Амурской области Владимира Полеванова в Москву на пост председателя ГКИ, а он в течение нескольких месяцев, пока его не сняли с должности, боролся не за приватизацию, а за национализацию уже приватизированных предприятий.)

Дефицит надо было чем-то финансировать. И именно тогда появились денежные суррогаты. Выпускались государственные казначейские обязательства (ГКО), то есть де-факто рос государственный долг. Евгений Ясин писал: «Именно тогда мы стали влезать в петлю, которая в 1998 году нас удушила». Постепенно нарастала спираль задолженности.

Вместо жесткой фиксации курса рубля правительство и ЦБ согласовали компромиссное решение – валютный коридор (то есть границы допустимых колебаний рубля). Считается, что саму идею Татьяна Парамонова заимствовала из практики израильского национального банка – ее озарило после беседы с главой ЦБ Израиля Якобом Френкелем. В начале июля 1995-го размер колебаний курса был установлен в пределах 4300–4900 рублей, 14 % спреда. Спекулянты ушли с валютного рынка.

Забегая вперед, надо сказать, что, несмотря на разного рода проблемы, в том числе неистовые налеты валькирий-лоббистов и кризис на межбанковском рынке в августе 1995-го, в течение года правительство, благодаря бульдозерному упорству Чубайса, лавированию Черномырдина и солидарной позиции Парамоновой, Панскова, Ясина, выполнило свою программу: дефицит бюджета (и это в Чеченскую войну) – 4,6 %, золотовалютные резервы – 17 миллиардов долларов, инфляция в декабре 1995-го – 4,2 %.

В своих многочисленных интервью и статьях того времени Гайдар абсолютно неутомим в объяснении деталей экономической политики. Тогда он еще с энтузиазмом разговаривает с оппонентами, отвечает на враждебные вопросы, объясняет, объясняет, объясняет, причем в основном в поездках в регионы и региональным же изданиям. Он стал политиком, в буквальном смысле движущимся от двери к двери.

В феврале 1995-го в одном из интервью Гайдар пояснял смысл разногласий с партией «Яблоко», что впоследствии ему приходилось делать все чаще и чаще. «Демвыбор России» – партия правоцентристская, «Яблоко» – левоцентристская, однако «разница в оценках и подходах не может быть препятствием объединению усилий на главном направлении – противостоянии коммуно-фашистской опасности» (к этому Егор относился очень серьезно, как был раздосадован и тем, что Борис Федоров поддержал военную операцию в Чечне).

Тема единства демократических сил беспокоила Гайдара, он считал причиной неудачи демократов на выборах 1993 года тот факт, что они шли «растопыренной пятерней»: «Высказывалось мнение, что так легче пройдут те, за кем нет шлейфа непопулярных реформ…» И потому он предложил демократическим фракциям и партиям идею коалиционного соглашения на выборах по мажоритарным округам. Григорию Явлинскому нужен был «более тесный союз», причем не только на выборах в парламент в 1985-м, но и в ходе президентской электоральной кампании. «В переводе на простой язык, – писал Егор, – это звучало так: вы хотите добиться единства демократов, я хочу быть кандидатом от демократов в президенты. Поддержите меня, и на этой базе снимем все препятствия к этому единству».

Чеченская война сблизила Гайдара и Явлинского – в силу общности антивоенных позиций. Если угодно, это было объединение на негативной основе. Только была одна существенная деталь: будучи в оппозиции к Ельцину по чеченскому вопросу, Гайдар не мог быть в оппозиции к президенту как проводнику начатых им демократических реформ; будучи в оппозиции к правительству в тех ситуациях, когда оно притормаживало реформы, Гайдар и его партия не могли быть к нему в оппозиции, когда оно принимало либеральные или, по крайней мере, рациональные решения.

Егор был не настолько амбициозен в партийной политике, как Явлинский. Точнее, его если и интересовала позиция во власти, то именно та, которая позволяла бы продолжать реализацию реформ. Явлинскому нужен был пост президента. А до того – поддержка на выборах в Думу в декабре 1995 года, после окончания срока деятельности, увы, слишком «короткого» первого российского парламента. Это абсолютно устраивало Гайдара – лишь бы политическое время не повернулось вспять.

От Красной площади, точнее, от Могилы Неизвестного Солдата, к которой политики возлагали цветы 9 мая 1995 года, до здания Института экономики переходного периода в Газетном переулке даже совсем неспешным шагом всего-то минут десять – пятнадцать. Но за это время Егор Тимурович и Григорий Алексеевич обо всем – то есть о коалиции и поддержке Явлинского на президентских выборах как демократического кандидата – договорились.

Гайдару, впрочем, нужно было убедить политсовет своей партии в рациональности такого союза (это было сделано, однако процесс оказался совсем не легким), а Явлинскому – поговорить со своими. «Своим», кто бы он/они ни был/были, такой вариант не нравился, в том числе потому, что не нравился тот тип реформ, который начал проводить три с половиной года назад Гайдар. Эти противоречия были чрезвычайно серьезными. Но речь теперь шла о консолидированных действиях. Иначе – провал, причем на всех выборах. Предсказуемое поражение от коммунистов.

Вот логика Гайдара: «Снова обдумываю альтернативы. Без единства демократов настоящего либерала в президенты нам не провести. Наиболее серьезная угроза – коммунисты, в первую очередь Зюганов. Кто может ему противостоять? Ельцин? Черномырдин? На май 1995 года они слишком завязли с Чеченской войной… Отсюда единственный шанс – создать демократический блок».

В телевизионной программе «Итоги», в то время невероятно популярной, Гайдар и Явлинский объявили о создании коалиции. Детали обсудили тем же вечером в мягких креслах, и по сию пору стоящих вокруг журнального столика в кабинете Егора в Газетном переулке. Союз скрепила бутылка греческой «Метаксы», тогда служившей образцом элитного крепкого напитка.

На следующий день Явлинский отказался от договоренностей. Что-то произошло в кругу его соратников. Член исполкома ДВР Сергей Юшенков в разговоре с «Известиями» предположил, что некоторые «явлинцы» боялись потерять места в коалиционном предвыборном списке. Так или иначе, лидер «Яблока» счел Гайдара и его партию не активом, а обременением в электоральной политике. Обременением, нарушавшим чистоту его политического образа. Гайдар выглядел для «Яблока» слишком проельцинским, строителем номенклатурной демократии, номенклатурной собственности (в терминах публициста-шестидесятника Юрия Буртина) и бюрократического рынка и токсичным с той точки зрения, что дал имя реформам, которые Явлинский не поддерживал и к которым ревновал. Аргументы в пользу того, что развал еще не созданной коалиции – это очевидное поражение и на парламентских, и на президентских выборах, – в то время, вероятно, казались Григорию Алексеевичу не слишком убедительными, а трудности – преодолимыми в одиночку.

Для Егора эта история оказалась чрезвычайно болезненной. 20 мая он отозвался об отказе от коалиции крайне резко: «Я не могу это оценить иначе как предательство».

Развод с Явлинским происходил на фоне конъюнктурного бегства депутатов из фракции «Выбор России», которая тогда уже не казалась фракцией власти, и выхода членов «Демвыбора России» из партии. Образованный с нуля блок «Наш дом – Россия», ассоциировавшийся с именем Черномырдина и позиционировавшийся как новая партия власти, был для политиков-оппортунистов куда более привлекательным. Точно так же спустя годы из «Союза правых сил» некоторые депутаты будут переходить в «Единую Россию». Уже к маю 1995-го гайдаровская фракция потеряла 20 депутатов из 74. Потери произошли в том числе, а возможно, и главным образом из-за позиции Гайдара по Чечне.

Еще в феврале, дискутируя с пресс-секретарем Ельцина Вячеславом Костиковым, утверждавшим, что война в Чечне необходима для сохранения целостности России (хотя скорее пресс-секретарь просто ретранслировал общую позицию Кремля, а не свою), Гайдар вспоминал слова, сказанные ему одним из высокопоставленных чиновников: «Политика президента (в отношении Чечни. – А. К.) будет популярна. Народ хочет сильной руки и наведения порядка. Почему же вы не хотите использовать это?» Не использовал. Верил в то, что ядро сторонников демократии остается противником войны в Чечне.

Этот спор с Костиковым, с которым у Егора были очень хорошие личные отношения, оказался важным еще и потому, что Гайдар, по сути, предсказал событие, которое произойдет четыре месяца спустя, – террористический акт в Буденновске. Больше того, заранее объяснил, почему такое развитие событий может быть выгодно силовикам: «Если массированные бомбардировки российских (Егор все время напоминал, что Чечня – это Россия. – А. К.) городов и сел могут иметь хоть какое-то рациональное объяснение, то я вижу его в следующем: побудить доведенных до крайности чеченцев к жестоким и бессмысленным действиям, которые задним числом оправдают все, что было сделано раньше».

Из этого следовал вывод общеполитического характера: «Такое развитие событий неизбежно станет основой для роста бациллы русского фашизма».

Тем, кто хотел большей жесткости в политике, нужно было убрать с пути Виктора Черномырдина. Интересы этих людей совпадали с намерениями коммунистов, которые почувствовали запах власти и возможность тотальной победы – и на парламентских, и на президентских выборах. В Думе созрел вотум недоверия правительству. С одной стороны, гайдаровская фракция, стоявшая на антивоенных позициях, могла бы выступить против кабинета министров, который волей-неволей оказывался кабинетом войны. С другой стороны, именно снос Степаныча и нужен был тем, кто желал радикализации ситуации. Эта группа намечала в премьеры Олега Сосковца. Не говоря уже о том, что рациональные действия правительства гайдаровцы неизменно поддерживали, а перспектива получить правительство лоббистов и проинфляционистов их, естественно, не могла устроить.

Дебаты на эту тему были прерваны событиями в Буденновске.

14 июня 195 боевиков под командованием одного из лидеров сепаратистов 30-летнего Шамиля Басаева, дом и семья которого 3 июня были уничтожены ракетно-бомбовым ударом, захватили административные объекты города Буденновска в Ставропольском крае, а затем – районную больницу. Суммарно – более 1500 заложников.

15 июня террористы высказали требования о прекращении боевых действий в Чечне. 17-го начался беспорядочный штурм больницы. Гайдар был на постоянной связи с Сергеем Адамовичем Ковалевым, в то время депутатом «Демвыбора» и уполномоченным по правам человека. «Ковалев передал через одного из отпущенных заложников предложение Басаева договориться о временном прекращении огня и, в обмен на него, отпустить часть беременных женщин и женщин с новорожденными из родильного отделения, – писал Егор. – Сергей Адамович просит меня связаться с кем-нибудь из руководителей, способных принять такое решение».

Ельцина не было в Москве, он находился в Канаде на заседании «семерки». На авансцену вышел Виктор Черномырдин, ставший с этого момента союзником Гайдара. Ночью Егор убедил ЧВСа в том, что надо дать распоряжение прекратить огонь. На следующий день, 18-го, Ковалев сообщил, что Басаева, судя по всему, можно остановить обещанием начала мирных переговоров по Чечне и, если Степаныч даст полномочия омбудсмену на разговор об этом с главой террористов, он его проведет. Такие полномочия были даны, правда, со второго раза Гайдар дозвонился до Черномырдина только после того, как сообщил по Центральному телевидению, что на его звонки никто в правительстве не отвечает. Первым Егору отзвонил… Сосковец.

«Прогноз Ковалева оправдался, – писал Гайдар, – Басаев действительно согласился отпустить заложников, по существу, под одно условие – немедленное начало переговоров о мире в Чечне… Эти договоренности перед телекамерами были подтверждены Черномырдиным в личном разговоре с Басаевым». Тогда и прозвучало на всю страну знаменитое черномырдинское: «Шамиль Басаев, говорите громче!» И хорошо, что на всю страну, – публичность резко ограничила возможности сторонников силового решения проблемы и отказа от переговоров с террористами, что привело бы к еще большему количеству жертв. Как это и неизменно происходило потом, когда российские власти принципиально отказывались от такого рода переговоров. Своя война шла внутри российских органов власти…

О деталях вспоминал тогдашний глава ТАСС и вице-премьер Виталий Игнатенко: «Я вошел в кабинет премьера, он был на связи со штабом спецподразделения. Было ясно, что он взял руководство переговорами на себя, президент Б. Н. Ельцин был с визитом в Канаде. На кон был поставлен авторитет власти. Все решали минуты.

Я рассказал, что только что переговорил с нашими и зарубежными журналистами. У них был прямой разговор с Басаевым. Положение, как мне рассказали, критическое. Басаев настаивает на своих требованиях.

– А он в состоянии что-либо слушать? – выдохнул Виктор Степанович.

Сделал несколько решительных диагоналей по кабинету. Потом попросил:

– Готовь прессу, кого сможешь, подтяни в приемную. Буду говорить с Басаевым из приемной.

Я кинулся выполнять указание премьера. Первым появился Саша Гамов из „Комсомолки“, потом президентский пул, ОРТ, „Российская газета“. При них начался тяжелый разговор премьера с террористом. Вдруг Басаев бросает в трубку:

– Откуда я знаю, что вы Черномырдин?

– Ты где сидишь там? – спросил Виктор Степанович.

– В кабинете главврача.

– Телевизор там есть?

– Да, есть.

– Тогда жди, – и Виктор Степанович кинул взгляд на меня.

Я принялся звонить на каналы телевидения. Быстро и профессионально в минуты переверстали сетку вещания. Виктор Степанович снова включился в разговор с Басаевым. И сделал ряд уступок его требованиям. 20 июня участники бандформирования отпустили заложников и скрылись. По условиям договоренности их не преследовали. Почти 2000 человеческих жизней были спасены».

Но до 20-го еще была вероятность штурма. Опасениями с Гайдаром поделился Ковалев, которого каким-то образом выманили с территории больницы и не пускали обратно. Гайдар предупредил Черномырдина о явной готовности силовиков принять решение о начале штурма.

«Тогда ночью действительно было принято решение о штурме, – вспоминал Гайдар, – и только предельно энергичное вмешательство Черномырдина позволило спасти людей. Я думаю, не только у меня есть основания испытывать благодарность Виктору Степановичу за его действия во время буденновского кризиса».

21 июня, сразу после окончания буденновского кризиса, шли дебаты, а потом началось голосование по вотуму недоверия правительству. Гайдар выступил с жесткой и очень политически откровенной речью. Сказал о силах, которые мечтают о новом кризисе и хаосе, способных привести их к власти. О том, что правительство критикуют именно за то, что оно делает правильно, проводя политику финансовой стабилизации и прекращая печатать пустые деньги: «Я убежден, что именно этот страх, это понимание того, что этот начинающийся рост стабилизации экономики может перечеркнуть политические шансы тех, кто хотел бы пробиться к власти на волне справедливой критики ошибок правительства, сегодня важнейшая база для постановки вопроса о вотуме недоверия. Убежден: сегодня по экономическим основаниям голосовать за вотум недоверия правительству – это значит голосовать против шансов на стабилизацию экономики России. (Шум в зале.)»

Спустя несколько месяцев Сергей Васильев, в то время замминистра экономики, скажет: «Изменения, происшедшие с Черномырдиным, меня просто поражают… У него просто очень сильная восприимчивость, чувство ответственности. Черномырдин очень хорошо понял, что в этом постсоветском бардаке можно сделать и чего нельзя. Пределы управляемости он освоил очень быстро. Отсюда и весь либерализм».

…Гайдар продолжал: политика силовиков в отношении Чечни не могла не закончиться террористической и партизанской войной. Что и произошло. А потом силовики стали «биться за честь своего мундира до последнего ребенка, до последней беременной женщины». Руководство же правительства «предприняло очень серьезные шаги, которые в конце концов позволили спасти жизнь более тысячи людей. И было бы безответственно, безнравственно с нашей стороны этого не замечать… Мы неоднократно говорили правительству на протяжении последних трех дней: наша позиция по голосованию о вотуме недоверия полностью зависит от того, будет ли сохранена жизнь заложников. Правительство сделало все для сохранения жизни заложников, и сегодня мы не поддержим вотум недоверия правительству».

Гайдар выступил с этой речью при полном понимании того, что едва ли будет понят даже демократическими избирателями. Позже он рассуждал в одном из интервью: мы первыми выступили против войны в Чечне, то есть встали в оппозицию правительству, но первыми же поддержали главу правительства в дни буденновского кризиса. Первыми критиковали правительство за печатание пустых денег и первыми же поддержали его, когда оно это делать перестало. «А избирателю все же хочется знать: мы за или против Ельцина или Черномырдина». И вот еще что: «Нельзя быть демократами только тогда, когда нам это выгодно».

…Дума проголосовала за вотум недоверия, включая фракцию «Яблоко». Проголосовала, по определению Гайдара, «за отставку человека, усилиями которого трудный поворот к миру только что стал возможным».

У парламентских фракций и, соответственно, партий был прямой интерес в предвыборной игре на хаотизации ситуации в стране – и экономической и политической. Тем более что действительно стабилизационная политика правительства только-только начала давать результаты, однако недовольство населения положением в стране не спадало, а только усугублялось. В то же время фракциям/партиям совершенно не хотелось терять думскую трибуну с автоматическим интересом СМИ и парламентскую материально-техническую базу, облегчавшую подготовку к выборам.

Понимая это, правительство перехватило инициативу – внесло на рассмотрение Думы закон о доверии себе. Если закон не проходит – президент или отправляет в отставку правительство, или распускает парламент, назначая досрочные выборы. А вот досрочных выборов думские фракции вовсе не хотели.

Гайдар не был сторонником досрочных выборов совершенно из других соображений: по-настоящему погрузившись в парламентскую законотворческую работу, он считал, что Дума должна доработать до конца этого и без того очень короткого двухлетнего срока. Понимая, что Гайдар обладает значительным неформальным влиянием в исполнительной власти, эмиссары враждебных ему фракций пошли в буквальном смысле на поклон к своему злейшему врагу.

Егор выполнил роль челночного дипломата и теневого лидера – ту самую, которую ему впоследствии предстояло сыграть несколько раз, в том числе и в решении деликатных международных вопросов. Гайдар вспоминал: «Позвонил Виктору Степановичу, Борису Николаевичу, договорился о встрече – впервые после начала Чеченской войны. Предложил формулу компромиссного решения: Дума еще раз ставит на голосование вопрос о вотуме недоверия, не набирает необходимого количества голосов. Правительство удовлетворяется этим, считает инцидент исчерпанным и не настаивает на повторном голосовании вотума доверия».

В результате парламент «с огромным облегчением» провалил повторный вотум недоверия. Все эти события заняли… сутки – с 21 по 22 июня. Очень быстро и парламентарии, и Ельцин с Черномырдиным поняли, кто может помочь разрешить конфликт, – Гайдар.

Произошедшее не означало возникновения союза «Демвыбора» и партии власти, созданной в то время под Виктора Степановича, – «Нашего дома – России» (НДР). Гайдар подчеркивал, что оппозиционные либералы стоят за одну версию капитализма, а правительство – при правильных шагах в стабилизационной экономической политике – за другую, за номенклатурный (а в дальнейшем – олигархический) капитализм, при котором сохраняется (и как выяснилось впоследствии – сохранилось) соединение власти и собственности.

Еще в разгар буденновского кризиса, 18 июня, когда Егор экстренно собрал внеочередной II съезд партии ДВР, он высказался на эту тему. Номенклатурный капитализм – неизбежная стадия развития «после 75 лет безрыночного тоталитарного режима». Но для сторонников Гайдара – это переходный этап к «совсем другому капитализму – развитому, цивилизованному, рыночному». Для партии же власти он «является целью, образом желаемого, возможного, приемлемого общества».

Союз с «Яблоком» был по-прежнему невозможен (хотя сохранялась опция сотрудничества в регионах в мажоритарных округах), причем не только по политическим, но и экономическим причинам: осенью партия Явлинского выступила за возвращение денежной эмиссии, призывала к фактическому пересмотру решения 9 марта 1995 года об отказе от кредитования правительства Центральным банком, ключевой меры стабилизационной политики, с большим трудом принятой по результатам «черного вторника».

Первые годы реформ прошли в жестком оппонировании краснодиректорскому лобби. На парламентских выборах 1995 года они победили электорально – благодаря победе коммунистов. Не говоря уже о том, что приватизация де-факто по-прежнему шла с преодолением жесточайшего и часто эффективного сопротивления. Бюджет был пуст, использовать приватизацию для его пополнения практически невозможно. И вот на политико-экономическом горизонте появилась новая сила – крупные бизнес-игроки, которых потом назовут олигархами. И которые переиграют уже красных директоров. В том числе и политически – благодаря победе Ельцина на президентских выборах – 1996.

Гайдар настороженно и сложно относился к красным директорам, но столь же настороженно и сложно – к олигархам: не имел с ними дел, если отношения и были, то скорее никакие или, как, например, с Борисом Березовским, плохие. «Он терпеть не мог олигархов, они для него были совсем чужие, – вспоминал Анатолий Чубайс, – они его сильно недолюбливали – за интеллигентность».

Тем не менее, как свидетельствует Чубайс, Гайдар понимал, что в 1995 году единственным способом наполнить бюджет и выполнить социальные обязательства государства были придуманные олигархами залоговые аукционы. Егору они не нравились, но Чубайсу он не считал возможным мешать. Во всяком случае, на тему залоговых аукционов Гайдар публично не высказывался. Егор мог выполнить морализаторскую роль, как Ясин или Уринсон, с сильным сомнением относившиеся к схеме, но он понимал, что Чубайсу нужно было спасать бюджет. Была задача и создания класса собственников; на выходе, впрочем, получилось так, что собственники оказались гиперкрупными и чересчур тесно связанными с государством.

В бюджете были предусмотрены доходы от денежной приватизации в размере более 8 триллионов рублей при бюджетном дефиците в 50 триллионов. Выручать деньги, строго говоря, было не за что – парламент наложил запрет на продажи акций нефтяных компаний. К концу августа, как писал Евгений Ясин, от приватизации было получено 500 миллиардов рублей, 1/16 годового плана. «Газпром» при Черномырдине-премьере, естественно, не продавался. «И тогда, – вспоминал Альфред Кох, в то время отвечавший за выполнение приватизационного задания, – в правительстве стали склоняться к идее, которая обсуждалась уже не первый месяц: если акции нельзя продать, их следует заложить».

Идею в марте 1995 года предложил Владимир Потанин, разработана она была, по свидетельству Дмитрия Васильева, Борисом Йорданом. Победившие в конкурсе отечественные банки (только отечественные) получали от правительства контрольные пакеты акций крупных компаний, преимущественно нефтяных. В обмен на акции банки предоставляли правительству кредит. По истечении определенного срока либо правительство возвращало кредит, забрав обратно акции, либо акции становились собственностью банков. Понятно, что правительство едва ли нашло бы деньги, чтобы вернуть кредит. Но речь все-таки шла о частных собственниках – залоговые аукционы, при всех процедурных претензиях к ним, сильно разогрели рынок, начались продажи и существенно менее крупной собственности за деньги, да и новые владельцы компаний занимались их развитием, как занимаются именно своей собственностью. Государство же получило от залоговых аукционов около 1 миллиарда долларов. Бюджетное задание было выполнено, расходные обязательства профинансированы, у финансовой стабилизации появилась прочная база.

Конкурсы, естественно со скандалами, проходили в ноябре – декабре 1995 года. В неудачное время – как раз под выборы. Коммунисты получили дополнительную возможность как следует оттоптаться на теме грабительской приватизации. Кампания «Демвыбора» выглядела на этом горячем фоне слабой. Да, демократия, да, европейский выбор. Все это интересовало скорее только «ядерный» демократический электорат, который был готов слушать Гайдара: «Убежден, национальные интересы России не в том, чтобы соревноваться с США по количеству ядерных боеголовок. Они в том, чтобы наконец начать соревноваться с развитыми рыночными демократиями по продолжительности жизни нашего населения… Убежден, наша задача не в том, чтобы, ощетинившись колючей проволокой, попытаться вновь отгородиться от Европы, а в том, чтобы решить историческую, многовековую задачу России – вернуться обратно в наш европейский дом, вернуться равноправным партнером, а не незваным гостем. Вот это реальные национальные интересы России».

«В этой кампании, – вспоминал Леонид Гозман, – мы мало отличались от „Яблока“. Но на нас еще и „висела“ приватизация».

Впрочем, если в 1993 году считалось, что проиграл «Выбор России», то в 1995-м речь в большей степени шла о поражении новой партии власти – «Нашего дома – России». А «Демвыбор» не получил в новом парламенте ни одного депутатского места.

На совещании в Центре либерально-консервативной политики у Аркадия Мурашёва Гайдар заявил соратникам: «Обсуждать поражение и его причины не будем, за все ответственность несу я один».

В копилку недовольства власти был добавлен еще один эпизод, связанный с Чеченской войной, в котором столкнулись гражданская линия политики и силовая. Незадолго до выборов в Думу, 9 декабря, отряд командира боевиков Салмана Радуева атаковал пригороды дагестанского Кизляра, захватил – что самое ужасное – родильный дом, больницу, школу, взял заложников. Состоялся своего рода ремейк Буденновска. Снова переговоры, снова Черномырдин, снова часть отпущенных заложников. Боевикам предоставили автобусы, в которых находились, помимо более сотни оставшихся заложников, дагестанские депутаты и два журналиста. Был шанс спасти заложников. Но у силового лобби, включая влиятельного члена клана Коржакова – Сосковца, директора ФСБ и бывшего коменданта Кремля Михаила Барсукова, были другие планы – рассчитаться с победившим в июне гражданским крылом власти. Колонна была обстреляна с вертолетов, боевики закрепились в селе Первомайском.

Гайдар писал в «Днях поражений и побед»: «Террористы в Первомайском предложили освободить заложников, если их согласятся заменить собой Гайдар, Явлинский или Лебедь… К этому времени мне ясно – отряд Радуева решено уничтожить, не считаясь ни с чем… Захватываю с собой вещи, мчусь на работу. Пытаюсь дозвониться до Барсукова – не соединяют, прошу ему передать, что, на мой взгляд, предложение боевиков надо принимать вне зависимости от того, что они собираются делать дальше. Звоню руководству Генерального штаба, ключевым сотрудникам администрации президента. По реакции чувствую – заложников уже похоронили».

Барсуков – прямой враг Гайдара, один из членов группы, «оккупировавшей» президента России и превратившей его в стенобитное орудие для прихода к высшей власти. Они соседи по «ельцинскому» дому в Крылатском, где ФСБ постоянно создает проблемы Егору и его семье в бытовом смысле – а дом по статусу принадлежал службе охраны президента. В своей собственной квартире Гайдар избегал интимных разговоров. Первомайское – еще один эпизод политической войны между двумя соседями.

Заложниками стали и жители Первомайского. На этот раз ничто и никто уже не мог остановить силовиков. Не стал делать этого и Ельцин, рассказавший в несколько комичной манере о «38 снайперах», обеспечивавших успех операции. Штурм с использованием ракет и артиллерии привел к многочисленным жертвам среди мирного населения. А Радуев с небольшим числом оставшихся в живых боевиков ускользнул на территорию Чечни.

«Смесь жестокости и беспомощности» – так охарактеризовал действия силовиков Гайдар, заявивший о выходе из Президентского совета. Одновременно с ним из совета вышли знаковые для демократического движения фигуры – правозащитник Сергей Ковалев, экономический публицист Отто Лацис, юрист, бывший глава Конституционного комитета СССР Сергей Алексеев. «Не представляю себе ситуации, – в сердцах заявил Егор, – при которой я мог бы вернуться на позицию поддержки президента».

Гайдар много значил для Ельцина. И, наверное, потеря поддержки демократического движения воспринималась им крайне болезненно. И тем не менее, как и год назад в период начала Чеченской войны, президент взял сторону силового блока.

Бывают чувства посильнее страха, например стыд, признавался впоследствии в интервью Илье Мильштейну Егор Гайдар: «Невозможно было смотреть на Ельцина, рассуждающего о 38 снайперах. Невыносимо было видеть, как им манипулируют. Мучительно было наблюдать, как он вообще ничего не понимает в происходящем! И что… мы должны за такого Ельцина голосовать? В январе, после Первомайского, я был убежден, что его шансы выиграть выборы равны нулю, а если он даже каким-то чудом и пройдет, то все равно останется марионеткой в руках людей в высшей степени небезопасных».

От Ельцина Гайдару пришло письмо с заверениями верности президента прежнему демократическому курсу и с призывом к более рациональной оценке событий, который Егор мог бы счесть и оскорбительным: «Знаю, что Вы активно заняты политикой не ради корысти. Очень надеюсь, что при решении исключительно сложных проблем нынешнего года Вы, как и прежде, во главу угла будете ставить не эмоции, а интересы России, что в самые критические моменты Вы проявите ясное стратегическое видение». Получалось, что Гайдар руководствовался исключительно эмоциями и не смотрел вперед стратегически…

Гайдар ответил: «…тяжело видеть, как люди, которым Вы сегодня доверяете, просто компрометируют Вас своими лживыми донесениями и беспомощными действиями, как это было, например, при разрешении кризиса с заложниками в Первомайском… К сожалению, много общаясь с людьми, с избирателями в разных регионах России, прекрасно понимаю, какой груз ответственности в глазах людей за сегодняшние непростые проблемы лежит на тех, кто взял на себя политическое мужество начать преобразования, а значит, в первую очередь на нас с Вами. Именно поэтому сегодня выдвижение Вашей кандидатуры как центра противостояния коммунистам не кажется мне правильным решением».

Кто-то же в этом должен был быть виноват. Вот просто во всем. Кого-то нужно было сбросить в год выборов с воздушного шара, чтобы он прекратил высокоскоростное падение. В январе 1996-го Ельцин объявил, что во всем виноват Чубайс. И с треском уволил его. В интерпретации Ельцина postfactum это звучало как «в очередной раз группа Коржакова – Сосковца сумела меня с ним поссорить». «Кто же будет нас защищать? Что нам делать?» – спросил Чубайса вечером 15 января Евгений Ясин. «Работать – столько, сколько сможете», – ответил экс-первый вице-премьер.

Тогда же был уволен глава администрации президента Сергей Филатов, чье имя было связано с демократической линией в Кремле, а на его место поставлен человек, который среди прочих нес ответственность за начало войны в Чечне, – бывший министр по делам национальностей Николай Егоров. После событий в Буденновске он был отправлен в отставку, а теперь триумфально возвращен в высшую власть. Филатов же был назначен в предвыборный штаб Ельцина, контролировавшийся главой Службы безопасности президента Александром Коржаковым и шефом ФСБ Михаилом Барсуковым. Возглавлял эту структуру Олег Сосковец. Что характерно, Ельцин еще не заявил публично о том, что будет выдвигаться в президенты. А Филатов словно в наказание за докладную записку главе государства сентября 1995 года об усилении группы Коржакова – Барсукова – Сосковца был помещен в качестве сотрудника непосредственно в эту группу, где ему поручили работу с интеллигенцией.

На этот раз, в отличие от 1994 года, Гайдар, естественно, отговаривать Ельцина от решения об отставке Чубайса не мог. Он был в оппозиции. И увольнение Чубайса лишь добавляло уверенности в том, что свой прежний курс президент явным образом поменял. С чем не был согласен сам Анатолий Борисович. Однажды Гайдар вспоминал: «Ельцин очень ценил эффективность и жесткость. Чубайс перед ним не лебезил. Сначала это его раздражало, а потом, напротив, вызывало уважение. „Ты хочешь пойти с этим к Ельцину, да ты с ума сошел!“ – говорили Чубайсу, когда он, например, боролся с налоговыми льготами организациям типа Национального фонда спорта. И действительно поначалу это вызывало у Ельцина крайне негативную реакцию. Но Толя выходил от него с подписанной бумагой».

Гайдар в Ельцина не верил. А Чубайс, несмотря ни на что, верил.

Демократы в лихорадочной спешке перебирали фамилии. Возникал даже вариант Михаила Горбачева, что выдавало неспособность представителей демдвижения реалистически оценивать ситуацию. Как и в случае с Черномырдиным: на него можно было поставить, но он ни в коем случае не пошел бы против Ельцина. Только если бы сам президент сделал ставку на своего премьера. После того как появилось сразу несколько инициативных групп по выдвижению Виктора Степановича (причем в буквальном смысле инициативных, не назначенных сверху), сам ЧВС в начале февраля ушел от греха подальше в отпуск. После резкого и слабомотивированного разрыва договоренностей Явлинским весной 1995 года «Демвыбор» не был готов поддерживать лидера «Яблока». Слишком свежи воспоминания… Раздавались и голоса в пользу отмены выборов.

Для Гайдара, который ставил перед собой задачу не допустить возвращения к власти (и не только в парламенте) коммунистов, оставался один вариант – Борис Немцов, молодой и харизматичный губернатор Нижегородской области.

Немцов нравился и Ельцину – как минимум до той поры, когда губернатор выступил против войны в Чечне и в считаные дни января 1996-го в одной только Нижегородской области собрал более миллиона подписей с требованием прекратить бойню, показав часть из них лично главе государства. Президент дважды называл Бориса своим преемником – при посещении Нижнего Новгорода в 1994 году и позднее, представляя его Биллу Клинтону. Яркий, образованный, умеющий разговаривать с представителями любых социальных и профессиональных групп, 36-летний высокий красавец с непокорной черной шевелюрой – таких людей в окружении Бориса Николаевича не было. Приверженность демократическим ценностям и относительный успех региональных реформ, которые Немцов разрабатывал вместе с Явлинским, и в то же время естественная «территориальная» дистанцированность от гайдаровских преобразований превращали Бориса в идеального кандидата для демократических избирателей, расколотых своей лояльностью либо Гайдару, либо Явлинскому.

История отношений Егора и Бориса началась, естественно, в 1992-м. И первое, что отметил Немцов, – это сочетание в Гайдаре интеллигентности с жесткостью и решительностью. Контакты премьера и губернатора не были благостными. Сначала премьер увещевал жаловавшегося ему губернатора: хлеба на два дня осталось, мазута на три – это у всех так. Был и конфликт, связанный с кризисом наличного обращения, – Борис придумал региональную валюту, «немцовки». Тогда Гайдар и Немцов сильно поругались, и Егор даже предположил, что Борису пора отправляться на покой, на что губернатор ответил: «Не вы меня назначили, не вам меня снимать».

Была и ситуация, когда Немцов сильно Гайдару помог, распознав резолюцию с поддельной подписью и. о. премьера России об отгрузке бэтээров в Азербайджан во время Карабахской войны.

Лучше узнать Гайдара Немцову помог эпизод с решением вопроса подъема Чебоксарского водохранилища, против чего выступало руководство Нижнего Новгорода, опасаясь затопления города и заболачивания Волги. Егор, который быстро и жестко вел совещание по этому поводу, выслушав аргументы участников, коротко и категорично подвел его итоги: «Водохранилище поднимать не будем. Решение принято».

После этого совещания заместитель Немцова, человек старой советской закалки Иван Скляров предложил Борису отблагодарить Егора – всего-то бутылкой арзамасской (то есть из родовых гайдаровских мест) водки, двумя банками черной икры и матрешками. Классический советский набор с изъявлением благодарности за правильное решение вопроса. Немцов вспоминал: «Вот со всем, что бог послал, поднялся я к Егору Тимуровичу: „Можно к Егору Тимуровичу?“ – „А что такое?“ – „Ну, я ему кое-что забыл передать“. Открывается дверь, я захожу: „Вот, Егор Тимурович, спасибо вам большое“. Он покрылся пятнами, он топал ногами, он на меня кричал, он меня выгнал в конце концов. Со всем: с водкой, с икрой, со всей программой. Значит, я уже не помню, кубарем свалился с пятого этажа, наорал на Склярова. Это к вопросу о честности…»

Ничего ужаснее, чем эта «благодарность», и придумать-то было невозможно. Тогда уже стало понятно, что пришел руководитель нового типа, который принимает решения, но «порешать вопросы» с ним в принципе невозможно.

Все эти эпизоды стали своего рода предисловием к большой дружбе. Так что Гайдар не поленился и поехал к Немцову в Нижний Новгород – уговаривать его стать кандидатом от демократов. Немцов отказался. Возможно, не верил в победу. Не верил в то, что голоса демократических избирателей не будут раздроблены, не верил в то, что Ельцин не пойдет не выборы. Да и вообще гораздо комфортнее себя чувствовал в качестве руководителя большого российского региона. Понимал, что на кандидатстве его харизма может сгореть, – не хотел быть неудачником. В 1997-м дочь Ельцина Татьяна Дьяченко уговорила Немцова перейти на должность первого вице-премьера в правительство. Борис не хотел, но аргумент, согласно которому нужно было «помочь папе», оказался для него не пустым. Харизма Немцова сгорела в высших слоях московской политической атмосферы. Чего он, собственно, и боялся. Главное же, на что намекнул Гайдар в выступлении на политсовете ДВР 24 февраля: «Нет ни у кого сомнения в том, что Немцов, конечно же, согласился бы баллотироваться, если бы Явлинский поддержал его кандидатуру».

Тогда еще Гайдар считал кандидатуру Ельцина непроходной, но полагал, что надо продолжать поддерживать диалог и с ним, и с Явлинским.

После президентских выборов Гайдар признается: «Теперь могу сознаться: я не верил, что Черномырдин или Немцов сумеют всерьез конкурировать с Зюгановым. Должно быть, и они не верили… Я был в отчаянии!»

«Я хорошо представляю наших избирателей – избирателей ДВР, – которые не проголосуют за Явлинского, но охотно проголосовали бы за Немцова, – рассуждал в те дни Гайдар. – Я представляю избирателей „Яблока“, которые никогда не проголосовали бы за Гайдара, но проголосовали бы за Немцова. Но здесь нужна была хотя бы предпосылка: нужно согласие Григория Алексеевича Явлинского на эту коалицию, иначе – просто разделение голосов, а это бессмысленно. К сожалению, в ходе наших переговоров добиться такого согласия так и не удалось».

Получалось, что выдвижение Ельцина и Явлинского блокировало возможное выдвижение Черномырдина и/или Немцова.

В самом начале февраля в Давосе прошел очередной экономический форум, превратившийся в бенефис Геннадия Зюганова, представшего перед иностранными инвесторами доброжелательным социал-демократическим кандидатом. Но 5 февраля на «избирательном участке» в Давосе собрал пресс-конференцию Чубайс и сравнил высказывания лидера коммунистов (и наиболее вероятного на тот момент победителя президентских выборов) в Швейцарии с партийной программой КПРФ, предупредив, что Западу, очарованному «выездной моделью» Зюганова, придется разделить ответственность за кровавую национализацию собственности. Наблюдавшие за этими сценами олигархи признали правоту Чубайса. И именно в Давосе родился «пакт» в поддержку на выборах Бориса Ельцина. Крупным собственникам было что терять, и, как бы банкиры ни были циничны и адаптивны, поверить Зюганову они не могли.

Евгений Ясин вспоминал: «В Давосе вся российская делегация жила в одной гостинице. В баре сидели Березовский и Чубайс. Там у меня на глазах (я, правда, ничего не слышал – сидел на большом расстоянии) начался разговор о коалиции бизнеса и бюрократов за Ельцина. Вот Чубайса свалили, а потом позвали делать эту работу».

В марте Ельцин принял крупных предпринимателей в Кремле, разговор оказался неожиданно жестким – гости президента говорили о неэффективности штаба во главе с Сосковцом, которого Коржаков давно хотел сделать фактическим «регентом» при живом Ельцине. Как результат, была создана так называемая аналитическая группа, которая и привела летом Ельцина к победе в президентских выборах. Группу по общему настоянию, с чем президент согласился, возглавил Анатолий Чубайс. Но прежде чем сформировать новый штаб, пришлось пройти еще через одно испытание – не только либеральным помощникам президента, Чубайсу, Гайдару. Стране. О чем она и не подозревала.

7 февраля в «Известиях» члены Президентского совета, некоторые из которых идеологически были близки к Гайдару (например, литературовед Мариэтта Чудакова), выступили за консолидацию вокруг Ельцина. 15 февраля в родном Екатеринбурге Ельцин объявил о решении баллотироваться в президенты. Гайдар назвал это третьей ошибкой Бориса Николаевича после отказа от ускорения реформ в декабре 1993 года и начала Чеченской войны.

В то же время он понимал, что после того, как Явлинский отказался поддержать Немцова, а сам Борис благоразумно отказался от участия в президентской гонке, хороших решений нет. Как не было решением предложение Гайдару баллотироваться самому. Он немедленно это предложение отверг.

29 февраля Ельцин пригласил Гайдара для разговора. Егор неожиданно для себя отметил, что видит прежнего президента – мобилизованного и активного: «Такое ощущение, что не было этих пяти лет, как будто мы снова в октябре 1991 года». Тогда у Егора закралось сомнение в собственной правоте и категоричности.

По оценкам Чубайса, поддержка Ельцина «Демвыбором России» давала бы дополнительных 1–2 %. Но поддержка партии, а значит, Гайдара ему нужна была не в политтехнологическом, а в человеческом смысле. И он эту поддержку получил, хотя Егору Тимуровичу развернуть мнение в партии было непросто. Как оценивал потом ситуацию Чубайс, «Егор сыграл роль магнита для избирателей, хотя и не очень сильного». «Гайдар рядом с предвыборным штабом и рядом не стоял», – рассказывал Леонид Гозман. Этого от него никто и не требовал.

Гайдар вспоминал: «После того как Ельцину удалось в течение марта сделать предвыборную ситуацию в стране двухполюсной, наша позиция, по существу, стала очевидной. При выборе между Зюгановым и Ельциным мы, как демократическая партия, просто обязаны поддержать Ельцина».

Окончательное решение о поддержке было принято на съезде партии 18 мая. Одним из аргументов Гайдара был моральный: «Ну если мы сами, дорогие друзья, договорились, что это реальный выбор между Зюгановым и Ельциным, и мы на самом деле надеемся, что Ельцин победит. Мы хотели бы, чтобы кто-то другой взял на себя моральную ответственность за эту победу, потому что у нас такие чистые, „белые перчатки“… Мне кажется, что это как раз позиция, уязвимая с моральной точки зрения».

Выбор, подчеркнул тогда Гайдар, – не за власть, а за «шанс нормального, цивилизованного развития России».

До того как партия Гайдара поддержала Ельцина, случился по-настоящему драматический эпизод, который мог спровоцировать еще один акт гражданской войны. 15 марта Дума (точнее, коммунисты, что в то время было одно и то же) пошла на предвыборное обострение противостояния – отменила решение Верховного Совета РСФСР от 12 декабря о денонсации Договора об образовании СССР: «Подтвердить, что Соглашение о создании Содружества Независимых Государств от 8 декабря 1991 года, подписанное Президентом РСФСР Б. Н. Ельциным и государственным секретарем РСФСР Г. Э. Бурбулисом и не утвержденное Съездом народных депутатов РСФСР – высшим органом государственной власти РСФСР, не имело и не имеет юридической силы в части, относящейся к прекращению существования Союза ССР». Это означало, что Советский Союз тем самым – в представлении российских депутатов – возрожден. Разумеется, никаких правовых последствий этот чисто символический акт не мог иметь, зато он должен был разбудить зверя в Ельцине. И провокация достигла цели.

Президент думал не слишком долго. 17 марта, при «поддержке» Коржакова, который мог сохранить «контроль» над президентом только в результате остановки электорального процесса, Ельцин дал поручение готовить роспуск Думы, запрет КПРФ, перенос выборов, соответствующие указ и обращение к народу. В ответ на это помощники из гражданского (не силового) крыла написали меморандум с аргументами против такого решения.

18 марта в шесть утра Ельцин проводил совещание. Против чрезвычайных мер выступили премьер Виктор Черномырдин и министр внутренних дел Анатолий Куликов. Остальные поддержали роспуск, запрет, перенос. Дочь президента Татьяна Дьяченко позвонила Чубайсу. Первый, кому Анатолий Борисович ретранслировал плохую новость, был Гайдар.

«Он позвонил мне в семь утра, – вспоминал Егор, – и сказал: „У нас большие неприятности, срочно приезжай“. Я в принципе человек спокойный, но в то утро, бреясь, от волнения едва не отрезал себе пол-уха. Мы договорились, что он пойдет уговаривать Ельцина не делать глупостей, а я отправился в американское посольство звонить Клинтону, чтобы он убедил Бориса Николаевича не отменять выборы. Кровью, которая текла из уха, я залил весь Спасо-Хаус, резиденцию посла. Это был, возможно, самый опасный момент в постсоветской истории России».

Ельцин отменил свое решение, прежде всего прислушавшись к Чубайсу, одним из аргументов которого был следующий: коммунистическая идеология остается в головах людей, отменить ее указом президента нельзя. В книге Ельцина «Президентский марафон» эти события описаны так: «Мы разговаривали около часа. Я возражал, повышал голос. Практически кричал, чего вообще никогда не делаю. И все-таки отменил уже почти принятое решение».

19 марта тоже было днем важнейших событий. Президент провел встречу с представителями крупного бизнеса, на которой они обрушились с критикой на штаб Сосковца. В тот же день президент сам начал оттеснять клан Коржакова – Барсукова – Сосковца: создал Совет избирательной кампании, куда ввел Чубайса, Игоря Малашенко, Татьяну Дьяченко – челночного дипломата между президентом и либеральным крылом. А затем сформировал реальный штаб кампании, который боролся не за власть Сосковца над Ельциным, а за победу Ельцина – аналитическую группу под руководством Анатолия Чубайса.

Возможно, тогда и созрело решение Гайдара на некоторое время удалить семью из страны – на случай развития экстраординарных ситуаций с выборами. Строго говоря, на случай гражданской войны. Сын Паша только должен был пойти в начальную школу. Он был отправлен с бабушкой и дедушкой в Прагу, где им очень не нравилось. Петя и Ваня поехали на учебу в Лондон. Сам Егор Тимурович, естественно, уезжать не собирался. Как и страховаться – физически и юридически. Приведение приговора ревтрибунала в исполнение не является страховым случаем…

И опять Чубайс звонил в неурочный час Гайдару – ночью 19 июня. Слова были впечатляющими: «Это конец». Ответ Коржакова оказался чрезвычайно серьезным. Вот уж в самом деле месть – это блюдо, которое подают холодным: в промежутке между двумя турами члены избирательного штаба Сергей Лисовский и Аркадий Евстафьев были задержаны по команде силовиков на выходе из Дома правительства с коробкой из-под ксерокса, в которой лежало более 500 тысяч долларов. Это были деньги, которыми организаторы кампании расплачивались за публичные мероприятия и шоу. «Коробка из-под ксерокса» на долгие годы стала символом неформальной «оркестровки» выборов в России. Тогда для Коржакова было важным выбить из игры людей Чубайса, чтобы получить безбилетником все блага и достижения кампании, организованной не им – Ельцин в то время уже шел к победе. Или, наоборот, сорвать второй тур выборов, вернувшись к мартовскому сценарию их отмены, тем более катастрофическому.

Аналитическая группа воевала на два фронта: на внутреннем – за Ельцина – с Коржаковым, на внешнем – за победу Ельцина на выборах – с Зюгановым. В ту ночь решался вопрос, кто победит в войне за Ельцина – силовики или гражданское крыло. Наутро Борис Николаевич расстался с Коржаковым, Барсуковым и, как выразился на пресс-конференции Чубайс, «их духовным отцом Сосковцом». Анатолий Борисович заявил, что благодаря произошедшему вбит последний гвоздь в гроб коммунизма. Эту фразу запомнили на долгие годы. В то же самое время генерал Александр Лебедь, занявший в первом туре президентских выборов третье место, поддержал Ельцина и получил пост председателя Совет безопасности. Что, безусловно, расширило электоральную базу действующего президента. Лебедь поучаствовал в заколачивании метафорической крышки этого метафорического же гроба.

По поводу интеллигентских сомнений насчет генерала Гайдар иронически заметил: «Александр Иванович самое умопомрачительное воздействие оказывает на тех, кто никогда не видел нормального старшину. А я сам из военной семьи…»

…Гайдар много раз советовал Ельцину отправить в отставку Коржакова и Барсукова как охранников, стремившихся взять власть и делать большую политику, манипулируя президентом. Егор был органически чужим для этих людей во всем. Когда в 1992 году Коржаков еще не выходил из роли охранника, он просил Гайдара как фактического премьер-министра закупить «мерседесы» для больших начальников. Нашел к кому обращаться. Егор тогда ответил: если президенту надо, пожалуйста, можно купить один. Один!

«Администрация Ельцина – это не наша администрация. Правительство Черномырдина – это не наше правительство. А победа – наша!» Так Егор Гайдар сразу после выборов 1996 года в интервью Илье Мильштейну из «Нового времени» охарактеризовал политическую ситуацию. О том, что Гайдар и его партия в результате поддержали Бориса Николаевича, он рассуждал с привычной рациональностью: да, Ельцин знал, что для Егора победа Зюганова означала бы моральную катастрофу (а может быть, и физическую), знал – и использовал его. «Ну и слава богу!.. Ельцин для меня – орудие истории… Не стану утверждать, что без меня он бы проиграл. И все же во втором туре моя поддержка была ему потенциально полезна. От позиции нашей партии в какой-то мере зависели голоса интеллектуальной элиты». Что чистая правда: многие представители интеллигенции голосовали не столько за Ельцина, сколько против Зюганова. Гайдар в этом интервью и сам не постеснялся назвать Бориса Николаевича «злом наименьшим».

На вопрос, готов ли Гайдар вернуться во власть, если об этом попросят Черномырдин или Ельцин, Егор ответил решительным «нет».

Весной на сорокалетии своего друга и одноклассника, математика Виктора Васильева Гайдар сказал, что из России никогда не уедет. Теперь риски для него самого и, главное, семьи были сняты. Семью можно было вернуть из-за границы.

После выборов Гайдар отдыхал в Ленинградской области под Выборгом. Отдыхать – означало писать. Егору понравился частный деревянный дом директора одного из местных заводов – и он загорелся идеей построить такой же в Дунино. Идеей обрести собственный дом в том месте, которое он считал малой родиной. Избавиться от соседей-охранников – прямых политических врагов. Когда они мешали Гайдару жить – в буквальном, бытовом смысле слова, Наина Иосифовна Ельцина как-то в сердцах сказала Коржакову: «Интеллигенты от этого только крепче становятся».

Правда, строительство дома сильно затянулось, в том числе по финансовым причинам. Гайдар не извлек дивидендов из своей близости к власти.

Радостный, ликующий Егор Гайдар. Власть – не его. Победа – его. Дальше – без него? Или с надеждой на возможность определяющего влияния на принятие политических решений?

Опыт – не самый лучший. Как и в конце 1993-го, когда Ельцин упустил возможность для реформаторского рывка, так и сейчас, после победы, президент мог совсем не вовремя расслабиться. А правительство могло оказаться не самым сильным и бесконечно компромиссным. Так в результате и получилось. В Думе – те же коммунисты. Но Гайдар на этот раз, хотя и недолго, источал благодушие.

И сел за книгу ранних мемуаров – «Дни поражений и побед». Тем самым подводил важный предварительный итог в своей биографии: реформы сделаны, коммунисты оттеснены, на выборах российский народ выбрал не прошлое, а будущее, пусть и не избрав в 1995-м партию Гайдара.

В некотором смысле к 40 годам Егор выполнил свою историческую миссию.

И ведь действительно для него начинался новый этап, где он меньше внимания уделял партии, позволил себе найти время на книгу, а потом на еще одну, в большей степени занимался своим Институтом, готов был консультировать власть – когда попросят. Больше общался с детьми и мог спокойнее проводить отпуск. Жизнь после жизни. Новый этап после окончания процесса закрепления «нормальности» во власти. Но, как выяснилось очень скоро, не окончания переходного периода. И не окончания ожесточенной политической борьбы. Наступал период постоянной регенерации развилки, о которой Егор беспрерывно писал: или номенклатурный капитализм, совмещенный с государством «восточного» типа, подминающим под себя все, или открытый рынок и политическая демократия.

От бесконечного воспроизводства этой развилки можно было сильно устать. И однажды Егор Гайдар от этого действительно устанет. Но пока – еще несколько лет борьбы, надежд, успехов, разочарований и поражений.

Дни, месяцы, годы поражений и побед.

После отставки в 1994-м Гайдар никогда больше не занимал официальных постов в исполнительной власти – он работал только в парламенте. И тем не менее Егор по-прежнему считал себя ответственным за страну – продолжал действовать «синдром премьер-министра»: он рассматривал все, что делал, и даже все, что просто говорил, как позицию человека, который может повлиять на процессы в стране. Поэтому иногда его высказывания были аккуратными. Но иной раз, когда он полагал, что президентская власть и правительство проводят неправильную политику, – наоборот, бескомпромиссно жесткими.

Об этом свойстве Егора со знанием характера своего соратника хорошо написал Борис Немцов: «У Гайдара есть проблема – синдром премьер-министра. Ему, например, предлагают сделать бюджет или написать концепцию налоговой реформы, и он относится к этим предложениям так, будто остается главой правительства, – очень и очень ответственно. Я его успокаиваю, убеждаю, что он не отвечает за нынешних чиновников и их странные шаги, что он свою голову на их дурацкие плечи не поставит. Но Егор Тимурович все равно будет делать так, словно на нем лежит весь груз ответственности».

Премьерский синдром сработал, несмотря на благодушное настроение, почти сразу после выборов. Уже 8 июля на политсовете своей партии Гайдар сообщил, что обратился с письмом к Черномырдину и ключевым сотрудникам администрации, где обратил внимание на то, какие первоочередные меры, в том числе антиифляционные, налоговые, на рынке госдолга необходимо реализовать. Оказывается, на основе этого письма было подготовлено официальное распоряжение Виктора Степановича.

Казалось бы, полная гармония. Однако в августе было сформировано «второе» правительство Черномырдина, оказавшееся неспособным к проведению реформ, слабое и разношерстное по составу. В Белом доме не хватало кабинетов вице-премьерского уровня, потому что число заместителей премьера достигло тринадцати. К «синдрому премьер-министра» добавился «закон Васильева»: по определению Сергея Васильева, число вице-премьеров асимптотически стремится (то есть стремится достигнуть, но никак не достигает) к числу вице-премьерских кабинетов в здании на Краснопресненской набережной. Там их было девять. Перевыполнение плана на четыре вице-премьерские единицы…

Кабинет министров оказался страшно раздерганным в кадровом смысле. Наряду с Евгением Ясиным в качестве министра экономики в нем кого только не было: от Алексея Большакова, бывшего зампреда Ленгорисполкома в советское время, до главы ОНЭКСИМа, олигарха Владимира Потанина.

Еще в июле Сергей Васильев спросил Анатолия Чубайса, кто будет заниматься в новом правительстве реформами. Чубайс назвал Потанина: «Я только хмыкнул в ответ. Толя тогда состоял в большой дружбе с Владимиром Потаниным и был им сильно очарован. Я же не питал никаких иллюзий и оказался прав: Потанин решал в правительстве свои корпоративные задачи».

«Ну, например, правительство приняло решение о сохранении института уполномоченных банков, – вспоминал Евгений Ясин. – У меня состоялся разговор на эту тему с Потаниным… он меня не убедил. И вот это ощущение неполной искренности, как бы раздвоение интересов, конечно, портило наши взаимоотношения».

Этот недееспособный гибрид красных директоров, отраслевых лоббистов и олигархов дополнялся не слишком сильным министром финансов: Александр Лившиц, первоклассный экономист и бывший помощник президента по экономике, на своем новом посту, где нужна была железная воля, в том числе в борьбе с красной Думой, несколько растерялся. Да и бюджет 1997 года рациональным назвать было нельзя.

В сентябре 1996 года на съезде ДВР Гайдар уже бил тревогу: «…на работе правительства очень негативно сказывается его явно коалиционный характер и соответственно влияние нынешней Госдумы». Не испытывал Егор восторга и в связи с экспансией олигархов: «Крупный капитал в современной реальной России – это всегда капитал, связанный с властью, – капитал, богатство которого нелиберально по своей природе».

Это к вопросу о том, что именно Гайдар «основал» олигархический капитализм…

Слабое правительство, больной Ельцин. Такое происходило не в первый раз. Но сейчас у небольшого числа реформаторов, оставшихся в кабинете министров, не было «крыши» в лице Чубайса – он работал в администрации Кремля и не вмешивался в дела правительства.

В то самое время, когда Ельцин перенес операцию шунтирования и ненадолго передавал набор инструментов по управлению страной Черномырдину, в «Волынском», которое по-прежнему оставалось штабом либералов-реформаторов, появился молодой руководитель Экономической экспертной группы при Минфине Йохен Вермут – он был одним из западных советников. Вермут приехал, чтобы обсудить свою записку, направленную Евгению Ясину. В ней он привел расчеты, согласно которым при продолжении проинфляционной политики и при дальнейшем увлечении денежными суррогатами платежи по обслуживанию долга федерального бюджета могут достичь 50 % всех его расходов к концу 1998 года, тогда же, соответственно, рухнет пирамида государственных казначейских обязательств (ГКО).

К аналогичным выводам в своих расчетах пришел Михаил Дмитриев. «Заметим, что это произошло задолго до мирового кризиса 1997 года, – вспоминал Сергей Васильев. – Евгений Григорьевич был сильно озадачен и начал эту тему потихоньку транслировать наверх». Ясин подготовил записку на имя Черномырдина, взял в союзники Александра Лившица, имел разговор с Чубайсом. Да, считал он, «финансовая стабилизация была достигнута уже в 1996 году, но ценой размена снижения инфляции на чрезмерный рост долга».

Рост зависимости бюджета от заимствований на внутреннем рынке во многом был обусловлен массовым уклонением предприятий от уплаты налогов. Что, в свою очередь, повлекло за собой массовые невыплаты зарплат и пенсий.

То, что происходило, Гайдар назвал бюджетным кризисом. Постепенно, но очень медленно и до властей стало доходить, что следует предпринять хотя бы какие-то шаги. Действовать стали через администрацию Кремля, у которой, по крайней мере, был такой инструмент, как послание президента.

На рубеже 1997 года Сергей Васильев вошел в рабочую группу по подготовке послания «с заданием сформулировать первоочередные задачи по приданию динамики реформам». Гайдар тоже был привлечен к этой работе, которую он сам описывал так: «По инициативе Института экономических проблем переходного периода в конце 1996 года была развернута работа над блоком документов, который потом воплотился в президентском послании февраля 1997 года и послужил базой той программы, которую предложило правительство „молодых реформаторов“». В интервью Петру Филиппову в 2009 году Гайдар отмечает особую роль налоговой реформы в ряду иных реформаторских шагов (она, впрочем, была реализована только в начале нулевых – об этом еще пойдет речь ниже), а сами события описывал так: «Я позвонил Анатолию Чубайсу… и сказал, что реформу надо подготовить ко второму сроку президентства Ельцина (в том смысле, что президент тогда возвращался к активной работе. – А. К.). Попросил назначить руководителем группы реформаторов Сергея Игнатьева – в то время помощника президента по экономике. После чего работа началась, и к концу января 1997 года основные концептуальные положения были сформулированы».

«Здесь, конечно, главной темой стала бюджетная ситуация, – отмечал Васильев. – Этот материал мы готовили вместе с Егором Гайдаром и Андреем Илларионовым… Мы понимали, что открывается новое окно возможностей для реформ, поэтому в нашем тексте говорилось и про реформу естественных монополий, и про социальную политику». То есть речь шла о так называемых структурных реформах, без которых трудно было говорить о дальнейшем сколько-нибудь устойчивом развитии экономики. И, пожалуй, это был один из последних эпизодов бесконфликтного сотрудничества Гайдара и Илларионова.

О проблемах нового этапа реформ и об особенностях бюджетного кризиса в ситуации фактического бездействия правительства Гайдар размышлял в режиме оценки текущей конъюнктуры и попыток влияния на политику. Но эти его размышления и шаги были погружены в фундаментальный контекст: 1996-й – начало 1997-го оказались чрезвычайно продуктивными – Егор написал на только «Дни поражений и побед», но и закончил монографию «Аномалии экономического роста» (мы ее упоминали ранее, описывая реалии конца 1980-х), серьезное исследование феномена экономического роста как такового и условий для него в переходных экономиках, в частности в российской экономике образца 1997 года.

Именно поэтому в «Аномалиях…» Гайдар напрямую затронул проблему бюджетного кризиса рубежа 1996–1997 годов и очередной развилки в экономической политике: либо возврат к денежной эмиссии с последующим масштабным кризисом, либо «осуществление ряда реформ, обеспечивающих повышение эффективности бюджетных расходов: ограничение объема государственных обязательств рамками реальных доходов».

Одной из целей такой политики Гайдар называл «снижение темпов инфляции до уровней, совместимых с экономическим ростом» – он всегда настаивал на такой взаимозависимости. И предсказал, что придется делать обновленному правительству в 1997 году: «Когда политические элиты осознают, что откладывать стабилизацию больше нельзя, сокращать государственные расходы приходится более резко и до существенно более низкого уровня, чем в странах, проведших быструю дезинфляцию. Острый бюджетный кризис, совпадающий по времени с осуществлением программы денежной стабилизации, – неизбежная расплата за предшествующую мягкую денежную политику».

В одном из интервью Гайдар констатировал: правительство не сумело использовать тот уникальный шанс, который предоставила «июльская победа». В другой беседе он заметил: «Это правительство было устроено как представительство интересов и групп интересов: ВПК, ТЭКа, АПК и других лоббистских групп. Устроенное таким образом, оно ничего не стало бы делать такого, что радикально нарушало бы интересы этих лобби. Например, нормальная система казначейств – это удар по интересам части банковского сообщества. Поэтому она не появилась, и немалая часть бюджетных денег застревает в коммерческих банках. То же касается РАО „ЕЭС России“, из-за которого у нас такие высокие тарифы на электроэнергию, и крупных нефтяных компаний, утаивающих свои доходы».

Кто-то заметил, что в 1997 году в правительстве Черномырдина роль премьер-министра играл Гайдар. Это сильное преувеличение. Идеологически и по составу это, конечно, могло бы быть его правительство. Кабинет министров, чем-то похожий на правительство реформ 1992 года. Снова в качестве «крыши» активный, вылечившийся после инфарктов и шунтирования Ельцин, новые министры – молоды, образованны, инициативны. Но, тем не менее, это было именно правительство Черномырдина. Причем Черномырдина сильно напряженного ввиду обострившейся внутренней конкуренции в Белом доме, осложненной необходимостью политического маневрирования между олигархами, отраслевыми лоббистами и красной Думой.

Инициатором перемен в кабинете министров-лоббистов был Анатолий Чубайс. Он тяготился работой в администрации президента, а главное – понимал, что пора расшивать узлы в экономике. Делать это можно было, только находясь в правительстве. Еще осенью Чубайс сформировал Временную чрезвычайную комиссию при президенте по укреплению налоговой и бюджетной дисциплины (ВЧК). В декабре руководитель контрольного управления администрации Алексей Кудрин, «выписанный» Чубайсом летом из Питера, докладывал на первом заседании этой комиссии под председательством президента о задолженности перед пенсионерами на конец года в 16,3 триллиона рублей и недоимке предприятий в размере трети федерального бюджета. Кудрин взял на себя смелость сказать, что запланированный бюджет неисполним.

«Чем дальше шло время, – писал Ельцин в «Президентском марафоне», – тем яснее становилось, что первое черномырдинское правительство, сформированное им летом 96-го, решить экономические и социальные проблемы, навалившиеся на страну, не сможет».

6 марта президент выступил с наступательным посланием Федеральному собранию с характерным названием «Порядок во власти – порядок в стране», одним из ключевых авторов которого был Гайдар. Прямо как в октябре 1991-го, когда Борис Николаевич объявлял о начале реформ. Восстановление порядка спустя пять с небольшим лет виделось в «энергичном завершении экономических, социальных, правовых реформ».

7 марта Чубайс возвращался в кабинет министров с фактически гайдаровским мандатом: первый вице-премьер и министр финансов – мощное сочетание. Черномырдин нервничал, не понимая, ведется ли под него подкоп, но с Анатолием Борисовичем они уже пуд соли съели, и он знал, что его старый новый первый зам никогда не нарушает правил аппаратной и политической иерархии.

Потом начались назначения вице-премьеров и министров. Ушли члены правительства, состоявшего из несовместимых персонажей – от Олега Лобова до Владимира Потанина. Кроме свежей крови в лице, например, нового вице-премьера по социальным вопросам и бывшего мэра Самары Олега Сысуева, в правительстве прошли назначения как бы второго ряда, но чрезвычайно показательные, поскольку в новых условиях была крайне важна роль заместителей министров. Первым замминистра труда стал Михаил Дмитриев, первым замминистра финансов – Сергей Игнатьев, еще одним первым замом Чубайса – Алексей Кудрин, покинувший пост руководителя контрольного управления. Новым шефом этого управления стал Владимир Путин. Первым замом аппарата правительства – контролером прохождения реформаторских решений был назначен Сергей Васильев.

Министром экономики и зампредом правительства утвержден Яков Уринсон. Евгений Ясин стал министром без портфеля – за ним числилась идеология реформ, причем не краткосрочных, а долгосрочных. Разрабатывалась она в Комиссии по экономической реформе. Одну из ключевых ролей в их формулировании сыграл как раз Михаил Дмитриев, который однажды получил в ответ на свои доклады сказанную наполовину в шутку, наполовину всерьез фразу Евгения Григорьевича: «Я запрещаю Дмитриеву ссылаться на опыт Новой Зеландии!»

Не правительство, а мечта Гайдара…

Но был нюанс. Ельцину было мало Чубайса. Ему, для пущей убедительности реформаторского рывка, нужен был еще один кадр. Борис Немцов. Его долго уламывали переехать в Москву. И уломала в результате Татьяна Дьяченко. Это была ошибка. Возможно, если бы Немцов не стал первым вице-премьером и не растерял почти все свои немалые процентные пункты популярности, история России могла пойти по другой колее. Однако тогда казалось, что реформаторский прорыв и успех двух сильных вице-премьеров будут способны придать второе дыхание экономической трансформации и смогут оживить и гармонизировать политическую среду.

И действительно: 20-процентный секвестр расходов состоялся, макроэкономические показатели несколько улучшились. Гайдар довольствовался ролью гуру, стоящего чуть в стороне, но созерцающего результаты своих трудов.

Однако правительство, почти одолевшее красных директоров и даже выжавшее дополнительные платежи в бюджет из «Газпрома» (и это при живом ЧВС!), подорвалось на борьбе с олигархами. Точнее, настоящей войне с ними. Войне, получившей название «информационная», или «банковская». И если раньше снести Чубайса было важно группе Коржакова, то теперь он стал крупной дичью для российского олигархического бизнеса.

История была и проста, и сложна одновременно.

Проста, потому что рынок был разогрет, на нем появились крупные игроки, в том числе иностранные; у приватизации, а значит, у бюджета, который получал доходы от нее, возникли перспективы. О том времени экономист Мартин Гилман, работавший в МВФ, вспоминал: «В экономическом плане лето 1997 года запомнилось в первую очередь царившей тогда общей эйфорией. Деньги текли в Россию рекой, западные инвесторы старались побольше вложить в российские активы». Можно было продавать серьезные пакеты акций и большие компании.

А сложна эта история была потому, что окрепший российский олигархат, привыкший легко обо всем договариваться с властью, не был готов к реальному честному конкурсу не по предварительному соглашению.

В июле 1997-го состоялся аукцион по продаже блокирующего пакета акций государственной телекоммуникационной компании «Связьинвест». Победителем стал консорциум, в котором участвовали и иностранные компании, во главе с ОНЭКСИМ-банком.

Как вспоминал Альфред Кох, занимавший в то время пост главы Госкомимущества, «ровно в 17:00 в присутствии представителей обеих сторон конверты были вскрыты, выявили победителя, который предложил 1 миллиард 875 миллионов долларов против 1 миллиарда 710 миллионов, заявленных проигравшим консорциумом… Эпоха „джентльменских соглашений“ между олигархами-банкирами закончилась, настало время честной конкуренции».

Проигравшие, то есть предложившие меньше денег за пакет, сформировали уже другой консорциум – информационно-боевой, во главе с Владимиром Гусинским и Борисом Березовским. Они начали войну с «младореформаторами», решившими играть честно.

Аукцион еще раз выявил базовую проблему политэкономической системы страны. Спустя год после этих событий Гайдар говорил: «Этой проблемой неизбежно должна была стать проблема взаимоотношений собственности и власти, проблема обеспечения равенства правил игры, ликвидация того неоправданного положения, при котором власть и собственность слишком тесно переплетены… Результатом масштабной информационной войны стало новое ухудшение отношения к реформаторам и демократам, резкое снижение популярности и рейтинга Бориса Немцова, против которого была развязана кампания откровенной травли, и в конце концов невозможность продолжения работы правительства в том составе, в котором оно было сформировано в марте 1997 года. На все это наложился финансовый кризис в мире, кризис в Юго-Восточной Азии».

Гайдар, не являвшийся участником событий, досадует. Как раз тогда, когда начала снижаться инфляция (11 % по итогам 1997-го – беспрецедентный результат), начали расти объем кредитов в реальный сектор экономики, золотовалютные резервы, фондовый рынок, пошли иностранные инвестиции, снизились процентные ставки, в ряде отраслей наметился рост, все сорвалось – из-за политики. Из-за того, что у олигархов «честь» оказалась «дороже».

В ходе информационной войны Чубайс дополнительно подставился: разразилось «книжное дело» – история выплаты значительных гонораров членам приватизационной команды за «ненаписанную книгу» о приватизации. Книга была уже к тому времени написана. Больше того, она была важна – как попытка объяснить логику приватизации в России. Но издали «Приватизацию по-российски» в «Вагриусе» почему-то гораздо позже, в 1999 году, вместо того чтобы предъявить публике сразу, в 1997-м.

Против «младореформаторов» настроили Черномырдина. Как рассказывал один из очевидцев событий, Березовский стал частым гостем в кабинете ЧВС в Белом доме, и «Степаныч просто расцветал, слушая речи Березы».

Гайдар чувствовал, что ситуация радикально меняется. Остановить оползень политической «породы» практически невозможно. В ходе одного из интервью, после настойчивых просьб интервьюера прокомментировать банковскую войну, Гайдар сорвался: «Да не буду я отвечать на ваш вопрос!» Это попало в эфир…

Кстати, в то время он одалживал деньги на продолжение обучения одного из сыновей за границей.

В результате скандала свои должности потеряли многие члены команды Чубайса. Сам он остался вице-премьером, как и Немцов, однако оба потеряли министерские посты – руководство Минфином и Минтопэнерго. А вице-премьер без министерства в обстоятельствах того времени терял три четверти своего аппаратного и политического веса. В апреле Немцов лидировал в президентских электоральных рейтингах, опережая Зюганова. К осени от этого лидерства ничего не осталось.

Гайдар поставил себя на место иностранных инвесторов: «Значит, правительства, способного проводить реформы, больше не будет… Налоговой реформы не будет. Сильного реформаторского кандидата в президенты не будет. А что же будет? А тогда выясняется, что Россия далеко не так привлекательна, как это казалось буквально два месяца назад».

Вернулась неопределенность. И все начало постепенно осыпаться из-за кризиса доверия к российской экономике, а то, что бурно росло, стало останавливаться в росте.

Плата за «Связьинвест». Пути победителей 1996 года окончательно разошлись.

Ельцин сохранял баланс между враждующими группами, как это уже было в ситуации, когда те же реформаторы воевали с кланом Коржакова. Его можно было отчасти понять: война шла внутри коалиции, которая привела его в 1996 году к победе на выборах. Оценивая впоследствии события рубежа 1997–1998 годов в серии статей в парижской «Русской мысли», Гайдар с досадой писал о Борисе Николаевиче: «И вместо того, чтобы в этот момент твердо и энергично поддержать правительство „молодых реформаторов“, заявить, что этот курс будет реализован, и не просто сказать, а доказать сказанное действием, он (Ельцин. – А. К.) занимает позицию беспристрастного арбитра, желающего примирить непримиримое».

Чубайс, даже лишенный поста министра финансов, оставался значительной силой: пользуясь своей властью в той самой Всероссийской чрезвычайной комиссии по укреплению налоговой и бюджетной дисциплины, он объявил об изъятии за долги перед бюджетом имущества двух нефтяных комбинатов, принадлежавших олигархам и входивших в империи ОНЭКСИМа и «Сибнефти». Через неделю ЧВС отменил это решение, показав, на чьей стороне он играет.

По словам Гайдара, «всему миру показывают, что происходит в российской власти; демонстрируется, что никаких налогов богатые и сильные платить не будут, а платить будут только слабые и глупые».

Есть свидетельства, что Черномырдин вдруг стал настаивать на увольнении Чубайса. Перед Ельциным за Чубайса не поленились заступиться главы Украины и Казахстана Леонид Кучма и Нурсултан Назарбаев. Анатолию Борисовичу стало известно о походе Виктора Степановича к Борису Николаевичу с просьбой об отставке главного реформатора. Чубайс сильно обиделся.

Гайдар рассказывал: «У Чубайса было чувство внутренней лояльности к Виктору Степановичу. Черномырдин действительно вел себя прилично во многих сложных ситуациях. И поэтому даже в разгар банковской войны 1997 года Толя был уверен, что ЧВС его поддержит – хотя бы в ответ на очевидную лояльность при назначении кабинета „младореформаторов“. Хотя понятно, что отношения между премьером и его первыми замами не могли не испортиться, ведь каждый из них буквально ногой открывал двери в Кремле».

И тем не менее Черномырдину со своими замами пришлось доработать до того момента, когда 21 марта 1998-го и Виктора Степановича, и Анатолия Борисовича отправили в отставку «хором» – после решения о назначении правительства Сергея Кириенко. Что означало одно: карьера Черномырдина как возможного преемника Ельцина закончена. Олигархи доигрались: сломали харизму Немцову, но, поставив на Степаныча, закрыли и ему подходы к президентскому креслу.

Четвертая пятилетка, 1998–2003

В поисках окна возможностей

Весной 1998 года Ельцин остался без преемника.

При формировании нового правительства был шанс сохранить преемственность. Став главой РАО «ЕЭС России», Чубайс занялся тем, что и планировали реформаторы, – преобразованиями крупной естественной монополии. На премьерский пост шел человек Немцова – 35-летний Сергей Кириенко. Сам Немцов оставался вице-премьером. Как свидетельствовал Евгений Ясин, «в переговорах по составу нового правительства участвовали и Чубайс, и Кириенко, и Гайдар. Это была, насколько я понимаю, линия, нацеленная против большей части олигархов и одновременно против Черномырдина, который дружил с ними на предыдущем этапе».

Очень точное определение: и против олигархов, и против ЧВС…

Но был и еще один – главный – мотив: в экономике – очень серьезные проблемы; возможно, Ельцин полагал, что Степаныч, оставшись без своих замов, с кризисом не справится. Хотя, как заметил Ясин, «честно говоря, снимать тогда Черномырдина было бессмысленно». Кризис все равно бы разразился. И все равно бы снес кабинет министров.

Кириенко был утвержден Думой на посту премьера 24 апреля, причем только с третьего раза. Как иронически заметил Гайдар в интервью «Известиям», «Борису Николаевичу надо было, объявив об отставке Черномырдина, поручить исполнять обязанности премьера или Чубайсу, или Немцову и одновременно внести кандидатуру Кириенко – уверяю вас, Дума давно бы за него проголосовала».

В 1990-х, несмотря на свою конфликтность, Андрей Илларионов был страшно популярен у журналистов. Он был обаятелен и внятен в формулировках, по его выступлениям и интервью можно было изучать азы экономической теории. Однокурсник Алексея Кудрина и Дмитрия Травина (ушедшего в журналистику), Илларионов то приближался к команде реформаторов, которая по факту была командой Чубайса и Гайдара, то отдалялся от нее. Весной 1998-го экономической элите, преимущественно либеральной, уже было очевидно, что российская экономика движется к кризису, притом что те меры, которые формулировались еще в конце года и были призваны резко улучшить финансовые и бюджетные пропорции («план Кудрина – Фишера», заместителя министра финансов РФ и заместителя директора-распорядителя МВФ), едва ли могли быть приняты Государственной думой и обрести статус закона. В целом понимая, что девальвация неизбежна, власти боялись предпринимать шаги в этом направлении, опасаясь взрывной разбалансировки ситуации. Илларионов настаивал не только на том, чтобы о девальвации шел открытый разговор, но и на том, чтобы она в принципе была произведена.

В этом был корень конфликта. Гайдар был на стороне тех, кто считал, что «в паблик» выходить с разговорами о девальвации неправильно, и даже просил Илларионова этого не делать. Возможно, тогда и была заложена прочная основа крайне неприязненного отношения Андрея Николаевича к Егору Тимуровичу.

Илларионов 25 июня провел пресс-конференцию. А 2 июля в «Финансовых известиях» была опубликована его статья «Девальвация рубля неизбежна, но цена ее может быть разной». Экономист констатировал: «Последние семь недель правительство не в состоянии традиционным образом ни погасить, ни рефинансировать существующий долг, номинированный в ГКО и ОФЗ. С чисто технической точки зрения страна сегодня уже является банкротом… Нет ни одной российской семьи, нет ни одного российского гражданина, кто решился бы в здравом уме брать кредит на 6 месяцев под 120 % годовых. Но именно так и именно от имени всех россиян сегодня поступают власти… Если девальвация произойдет… не стихийно, а будет произведена властями в управляемом режиме; если новый курс рубля будет внушать доверие рынкам; если девальвация будет сопровождаться пакетом абсолютно необходимых мер в фискальной, денежной и валютной сферах (чего, скажем честно, нет ни в правительственной программе, ни в требованиях МВФ); то шансы нынешнего правительства на выживание, хотя и не являются гарантированными, остаются все же весьма высокими».

В сентябре 1998-го Гайдар, встретившись со сторонниками и активом партии ДВР, заочно (и уже ретроспективно) спорил с этой позицией: «Все разговоры о том, что у нас была возможность управляемой девальвации, что можно было сделать все мягко и хорошо, – полная ерунда. Крупномасштабная девальвация, утрата доверия к национальной валюте неизбежно порождали у нас острейший банковский кризис». До начала августа, считал Гайдар, сохранялась серьезная возможность того, что удастся добиться стабилизации. Но здесь следует посмотреть на ситуацию глазами инвестора: правительство вроде бы все пытается делать правильно, МВФ собирается выделить деньги, однако ни один закон, направленный на выравнивание ситуации, парламент не пропускает. Ну и как тогда правительство собирается реализовывать эти меры? Доверие падает, деньги в долг на рефинансирование ГКО не выдаются. «После этого, – говорил Гайдар, – начинается массовое изъятие валюты из резервов Центрального банка, ситуация выходит из-под контроля». Здесь важен взгляд именно международного инвестора – пирамида ГКО в значительной степени финансировалась иностранными игроками.

Как заметил Сергей Васильев, «если бы в России к тому времени был плавающий курс рубля, то проблема могла быть решена простой девальвацией. Однако валютный коридор в это время уже стал политической священной коровой, и отказ от него мог иметь серьезные политические же последствия. Получилось так, что механизм валютного коридора, который позволил ускорить стабилизацию в 1995–1996 годах и привлечь значительные средства с мирового рынка, теперь стал политической ловушкой».

Егор, принимая участие во всех процессах принятия решений, публично не сильно «отсвечивал», чтобы не портить Сергею Кириенко репутацию независимого политика. И вообще не мешать ему. Но держал руку на пульсе. 12 мая Гайдар прилетел из Японии с абсолютным ощущением того, что кризис, в том числе подталкиваемый проблемами на азиатских рынках, вот-вот войдет в пиковую фазу. Прямо из аэропорта он позвонил Евгению Ясину, вместе с которым он был привлечен в середине апреля к подготовке антикризисной программы кабинета министров, попросив его передать свою крайнюю озабоченность Сергею Кириенко.

Уже на следующий день предчувствия Гайдара оправдались: рухнула индонезийская рупия, в Индонезии начались беспорядки. Егор считал, что в те дни кабинет министров медленно реагировал на происходящее, по его словам, «не видели масштаба угрозы, не понимая того, как быстро это все взорвется». Ждать долго не пришлось: 15 мая состоялся обвал и на российском рынке – резко подскочила доходность ГКО, курс акций полетел вниз.

Вообще говоря, Гайдар был одним из немногих, кто понимал всю крайнюю серьезность ситуации. Правительство, конечно, не было расслабленно, однако не все его представители понимали, например, до какой степени на развитие событий может повлиять кризис в Азии, какую роль в помощи России могут сыграть западные чиновники. В апреле 1998-го представители аппарата Кириенко, чиновники, прибывшие из Нижнего Новгорода, отказали во встрече с премьером одному из самых влиятельных экономистов мира, замминистра финансов США Ларри Саммерсу, который мог решать ряд вопросов в пользу России в дискуссиях о предоставлении помощи со стороны МВФ. Сергей Васильев на это решение повлиять не мог. В результате вся американская команда сидела у него в кабинете «в совершенно офигевшем от такого приема состоянии». Аппаратчики решили, что замминистра финансов США – слишком мелкая сошка.

Саммерс ужинал с официальными лицами, на ужине присутствовали министр Евгений Ясин и вице-премьер Виктор Христенко. Как вспоминал Евгений Григорьевич, Христенко не воспринимал всерьез разговор с будущим президентом Гарвардского университета, племянником двух нобелевских лауреатов по экономике Пола Самуэльсона и Кеннета Эрроу… Это был один из тех эпизодов, когда были упущены возможности получить деньги от МВФ в июне, а не во второй половине июля, да и то исключительно благодаря настойчивости Чубайса.

В течение преддефолтных месяцев Гайдар не участвовал в официальных встречах и переговорах с чиновниками МВФ – это было дело бюрократии. Но в ходе кризиса, как заметил один из инсайдеров, Егор «не вылезал из кабинета Чубайса», которого те же самые олигархи, что вели против него войну, попросили вернуться в строй еще 16 июня. Несмотря на то что Анатолий Борисович уже работал главой РАО «ЕЭС России», его уговорили стать спецпредставителем президента на переговорах с МВФ и Всемирным банком – скатывавшаяся в кризис экономика нуждалась в финансовой поддержке международных организаций, причем в предельно сжатые сроки, что означало в том числе обход долгих бюрократических процедур.

Как олигарх олигарху Бадри Патаркацишвили шепнул Борису Березовскому: «Стоило потратить целый год и кучу бабок, чтобы его замочить, а потом вот так прийти и попросить, чтобы он нас всех спас». Чубайс был избран методом тайного голосования – в конкурсе участвовали Александр Шохин и Борис Федоров. Пикантность мизансцены состояла в том, что именно в этот день Анатолию Борисовичу исполнилось 43 года. Михаил Фридман сел за рояль, и краснознаменный хор олигархов чуть охрипшими голосами исполнил Happy birthday. На том кабинете в Белом доме, где летом 1998-го часто бывал Гайдар, висела табличка без должности – «Чубайс Анатолий Борисович», просто Чубайс…

24 июля МВФ все-таки выделил кредит в 11,2 миллиарда долларов, но пока, в силу неясности российских политических обстоятельств, то есть результатов разборок правительства с думским большинством, ограничил реальные выплаты первым траншем в 4,8 миллиарда. Работа кипела так, что Сергей Васильев, который согласовывал позиции кабинета министров России и международных финансовых организаций, загремел в середине июля в больницу под капельницу…

Дума, для которой ситуация складывалась как нельзя лучше – поражение правительства означало ее победу, – так и не утвердила программу стабилизационных мер, и рынок не глядя проглотил транш МВФ и продолжил падение.

Но был еще один нюанс, о котором Гайдар говорил только Петру Филиппову в разговоре с ним в 2009 году. Правда, неясно, когда происходило это событие – транш МВФ уже пошел или еще финализировались договоренности: «После того как мы практически договорились с МВФ о кредитах… Сергей Кириенко… сделал правильную вещь: пригласил к себе 12 влиятельных и важнейших для российского рынка инвесторов, чтобы объяснить им, как мы – с помощью кредитов МВФ – собираемся справиться с кризисом.

Один из коллег (не буду называть имен) подготовил материалы для предварительной раздачи инвесторам и накануне встречи повез их согласовывать в московский офис МВФ. А там кураторы – обычные чиновники среднего звена – говорят: „Материалы нас не устраивают, потому что здесь то-то и то-то, на наш взгляд, неправильно“. Коллега Кириенко тут же внес эти поправки вместо того, чтобы связаться со мной. Я бы позвонил руководству МВФ и объяснил, почему предлагаемые чиновниками корректировки будут катастрофическими.

Инвесторы получили бумагу, в которой очевидными оказались проблемы с соответствием цифр, более того – был виден финансовый разрыв, который ничем не покрывался. Естественно, на встречу с премьером они пришли с большими подозрениями, а после встречи стали дружно закрывать российские активы и выводить деньги с рынка. На рынке тут же поднялась паника, которая и привела к неминуемому дефолту».

Вывод, который сделал Гайдар в духе известной строки «оттого что в кузнице не было гвоздя», обозначает роль личности в истории, а вот преувеличивает ли – это вопрос: «Казус произошел всего-навсего из-за того, что один человек не позвонил другому».

В субботу, 11 июля, из отпусков срочно возвращались Анатолий Чубайс и глава ЦБ Сергей Дубинин. Характерен состав экономистов, которые ожидали их для мозгового штурма: министр финансов Михаил Задорнов, зампред ЦБ Сергей Алексашенко, замминистра финансов Олег Вьюгин и Егор Гайдар.

К этому времени сыпалось уже все. Правда, 14 августа в одной из поездок Ельцин, отвечая на вопрос журналиста, заявил, что девальвации не будет – «твердо и четко». На следующий день Кириенко, понимавший, что как раз нужно срочно проводить девальвацию, размышлял над тем, как бы ее так назвать, чтобы не подводить президента. В тот же вечер Чубайс и Гайдар, встретив прилетевшего в Россию директора 2-го Европейского департамента МВФ Джона Одлинга-Сми, немедленно отправились с ним ужинать, и не куда-нибудь, а в Либерально-консервативный центр на Никитской. Правда, почти не притронулись к еде. Обсуждение возможных мер приводило все к тем же тупикам, которые обнаруживались в ходе теперь уже круглосуточных дискуссий в Белом доме, Минфине, ЦБ.

Мартин Гилман, тогдашний представитель МВФ в России, с некоторым изумлением размышлял: «Оглядываясь назад, поражаешься, что два человека, не занимавшие никаких официальных постов в правительстве, решали тогда в укромном ресторанном кабинете судьбу финансов России. Возможно, на эти переговоры послали именно их, чтобы избавить членов правительства от необходимости обсуждать вслух радикальные шаги, которые никто не хотел предпринимать. Возможно, члены правительства не захотели бы говорить на эти темы с той же открытостью и откровенностью, а потом брать на себя ответственность за сказанное…»

Окончательные решения, конечно, были за правительственными чиновниками. Однако неформальный политический вес Чубайса и Гайдара превращал их в челночных дипломатов – и между разными штабами российской экономической бюрократии, и между офисами международных организаций и российских органов власти. Но не только в неформальных репутациях дело: это ведь автоматически вступал в действие тот самый «синдром премьер-министра» – брать ответственность на себя.

В эти дни все были в поиске, внутренне весьма конфликтном, формулы даже не выхода из кризиса, а хотя бы его блокирования и фиксации убытков. Были жаркие споры и с МВФ: директор валютного фонда Мишель Камдессю выступал против моратория на возврат финансовых кредитов нерезидентам, то есть против собственно дефолта. Чубайс говорил с ним по телефону полтора часа. По наблюдению немногочисленных очевидцев, повышал голос. По собственному определению спецпредставителя президента, «орал на Камдессю».

17 августа последовало заявление правительства об одновременных девальвации рубля (новый валютный коридор), замораживании обслуживания и принудительной реструктуризации внутреннего долга (ГКО – ОФЗ), моратории на 90 дней на обслуживание внешних валютных долгов частных заемщиков.

Дальнейшие события Гайдар описывал так: «Было ощущение очень у многих, в том числе международных инвесторов, что да, прошли самое тяжелое, что да, сделали отвратительную вещь, но в общем дальше все будет стабилизироваться. И тогда на это все накладывается решение президента отправить правительство Кириенко в отставку… Плюс к финансовому кризису мы получаем кризис власти, правительство, которое разрабатывало эту программу, вернее, отвечало за нее, – в отставке, МВФ свободен от своих обязательств… Возникает совершенно другая политическая ситуация, потому что в условиях кризиса, отставки премьера и необходимости заигрывать с тем же думским большинством, которое все сделало для того, чтобы развалить финансовую ситуацию, этому же думскому большинству на блюдечке с голубой каемочкой и приносят власть».

Гайдар снова оказался неприятно поражен действиями Ельцина, хотя куда президенту было деваться – кто-то должен ответить за дефолт. Гайдару не нравилось и то, что Ельцин вернул в качестве кандидата в премьеры Черномырдина, которого Егор считал ответственным за торпедирование политики «младореформаторов» в конце 1997 года.

Дума, почувствовавшая силу и способность заключать альянсы (Зюганов – Лужков и даже Явлинский), совершенно не собиралась помогать Степанычу возвращаться на позицию преемника. Два раза Черномырдина парламент прокатил. А на третий раз, понимая, что страна все глубже погружается и в финансовые (дальнейший обвал рубля, инфляция, банковский кризис), и в политические проблемы, Ельцин пошел на компромисс. Премьером стал политический тяжеловес Евгений Примаков, приверженец абстрактно-консервативной политической линии, скорее советской по своему содержанию. Он вполне устраивал левое большинство Госдумы.

У Гайдара были самые тяжелые предчувствия. «Расшатав финансовую систему и приготовив финансовый кризис, – говорил он, – парламентское большинство оказывается бенефициарием, оно получает от этого кризиса главную выгоду». Гайдар называл правительство Примакова «коммунистическим». Оно, впрочем, было скорее дирижистским, то есть верившим в волшебную силу государственного управления и расточительной траты денег. Причем в ситуации, когда управленческие административные рычаги не работали. О чем, судя по всему, представители кабинета Примакова не догадывались. Пока они строили амбициозные планы по возврату государства в экономику, задумывались о запрете хождения доллара, экономическая система и бизнес оказались предоставленными самим себе. И в этих странных условиях вакуума хозяйственной власти рыночные секторы экономики начали восстанавливаться сами. Рынок, а не растерявшееся правительство поднимал из руин экономику.

Гайдар и его коллеги по правительству и ЦБ опасались девальвации именно потому, что она способствовала бы росту популярности коммунистов. Но в результате именно это и произошло. Отношение к Черномырдину было крайне негативным. Но если бы ЧВС вернулся во власть в качестве премьера после дефолта, возможно, он мог бы стать преемником, и история России пошла бы по совершенно другому пути. Наконец, Гайдар, как, впрочем, и большинство экономистов, оказался не прав в своих предсказаниях относительно последствий поведения кабинета Примакова.

Самые мрачные прогнозы Гайдара, основанные на том, что правительство будет реально действовать, не оправдались. Правительство не действовало.

Мартин Гилман так описывал ситуацию со своей колокольни: «Бездействие правительства, хотело оно того или нет, вылилось на практике в жесткую макроэкономическую политику. Не имея в своем распоряжении источников финансирования, правительство могло тратить только то, что собирало в виде доходов в бюджет. Минфин твердо отклонял все предложения, предполагавшие эмиссию, и таким образом сыграл ведущую роль в стабилизации положения… То, что случилось следом, с трудом поддается объяснению. Предсказания всех ясновидцев (МВФ в том числе) относительно будущего российской экономики оказались не просто неверными, а совсем неверными: экономика резко пошла в рост, причем еще до прихода Путина к власти. Способствовало этому сочетание нескольких факторов. Изменились приоритеты российского бизнеса: поскольку спекуляции на валютном и фондовом рынках прекратились, пришлось наконец использовать капиталы в реальном секторе. Удешевление рубля предоставило российским производителям защиту от иностранных конкурентов и их товаров. Значительно выросли цены на нефть (чего МВФ, кстати, в своих прогнозах не предполагал). Наконец, начали сказываться в повседневной практике первые долгосрочные результаты предпринятых ранее мер по улучшению управления в экономической, монетарной и бюджетной областях».

«Понесли потери банки и население, – описывал ситуацию Евгений Ясин. – Но промышленность, сельское хозяйство и вся экономика поперли вверх. Уже с сентября – октября чувствовались перемены… Ситуацию выровнял даже не Примаков или, там, Маслюков, первый зампред правительства и бывший председатель Госплана СССР, а рынок».

«В реальности имел место девальвационный шок, который сопровождался коротким всплеском инфляции (38 % в сентябре 1998 года) и снижением ее уровня уже в октябре – ноябре до 5–6 % в месяц», – оценивал последствия августовского решения кабинета Кириенко Сергей Васильев. Одновременные дефолт и девальвация остановили монетизацию, наполнение деньгами пирамиды ГКО: если бы это произошло, раскручивание инфляции стало бы безальтернативным сценарием. Парадоксальным образом в результате решений именно правительства Кириенко этого удалось избежать.

Позже, анализируя события тех месяцев, Васильев признавал: «Насколько мы неадекватно оценивали реальность, показывает такой пример: Илларионов выступил с заявлением, что для преодоления кризиса надо обеспечить первичный профицит бюджета (превышение доходов над расходами за вычетом обслуживания долга) в размере 2 процентов ВВП, на что Гайдар ответил, что это находится за гранью политически возможных действий. Между тем и года не прошло, как левое правительство Примакова приняло бюджет с первичным профицитом именно в 2 процента».

Из периода работы кабинета Примакова Гайдар извлек урок. И для себя, и для других: «У нас было „левокоммунистическое“ правительство, неспособное проводить либеральные реформы. Мы выяснили, что оно не хочет возвращаться в социализм, боится. Оно боится печатать деньги. Именно оно и показало, что нельзя проводить в России какую-нибудь осмысленную экономическую политику, кроме либеральной».

Гайдар уже не первый год к тому времени занимался строительством дачи в Дунино – возвращался на свою малую родину. Ведь что может быть обаятельнее мест, где прошло детство, причем обоих супругов – Егора Тимуровича и Марии Аркадьевны. Процесс шел не слишком быстро ввиду некоторой нерегулярности финансирования – дом строил отнюдь не олигарх. Участок был замечательный – дача стояла на небольшом возвышении, в центре его должна была быть построена беседка – для работы и небольших застолий.

Естественно, нашлись люди, которые обвиняли Гайдара в том, что он нажился на кризисе ГКО. Поскольку, как было сказано в классическом советском фильме, «и часовню тоже он развалил», в этом не было ничего нового. Сложнее было понять тогдашние и последующие атаки на Егора по этому поводу со стороны тех людей, которые прекрасно знали, что Гайдар не ворует и не наживается на инсайдерской информации.

О том, что произошло с личными сбережениями Гайдара в период кризиса, разные люди рассказывают по-разному. По одной из версий, он «забыл» выйти из ГКО, будучи занятым антикризисной политикой, по другой – сознательно не стал этого делать из этических соображений – не захотел нарушать свой собственный кодекс чести. Правда состоит в том, что пропали ГКО, в которые вложился его Институт, – и запрет на их продажу диктовался именно железными этическими принципами директора исследовательской организации (вспомним призыв к членам правительства реформ ничего не получать от государства и к депутатам Думы в 1994-м не приравнивать свои зарплаты к министерским, а также эпизод с изгнанным из премьерского кабинета губернатором Немцовым с бутылкой водки и икрой в руках).

У самого же Егора Тимуровича государственных краткосрочных облигаций не было: в 1996 году, когда возросли риски для семьи Гайдара, он застраховал свою жизнь в пользу младшего сына, вклады в ГКО у него тоже были. После победы Ельцина он продал свои ГКО, а полученные от продажи деньги вложил в акции нескольких предприятий и в строительство дачи.

Ну, не игрок…

24 марта 1999 года Евгений Примаков, летевший с официальным визитом в США, развернул над океаном свой самолет и вернулся в Москву в знак протеста против бомбардировок НАТО Югославии. Причиной натовской операции «Союзная сила» стали этнические чистки режимом Слободана Милошевича албанского населения Косова. Жест российского премьера, вошедший в историю как «разворот над Атлантикой», покончил с одновекторным движением российской внешней политики.

Уже в то время отношение Бориса Николаевича к Евгению Максимовичу стало, ввиду роста популярности последнего, чрезвычайно сложным, но тогда президент поддержал председателя правительства. Гайдар увидел в этом акте США и НАТО совершенно катастрофический шаг, способный сильно поменять политический расклад в самой России и отвратить ее от Запада.

Собственно, в такой же логике оценивал схожие ситуации Егор Тимурович и в будущем, когда пытался, используя свои связи, объяснить Западу последствия расширения НАТО на восток и размещения систем противоракетной обороны США в Центральной и Восточной Европе для массового сознания россиян. Эти решения способствовали самоизоляции России – она политически закрывалась, как раковина. Гайдар это предвидел и отчаянно старался донести до западного истеблишмента свое понимание проблемы: пропасть между Россией и Западом, с его точки зрения, благодаря таким шагам только расширялась.

Многие характеризуют Егора Гайдара как человека решительного, он и сам говорил о себе, что любит «шашкой помахать». А с детства воспитывался так, что самым страшным позором было любое проявление трусости. Интеллигент-эволюционист по натуре, он преображался в ситуациях опасных и кризисных. Человек нерешительный не взялся бы в 1991 году за реформы в ситуации развала страны, не брал бы на себя ответственность за сопротивление мятежу в октябре 1993-го, не оставался бы в стране в 1996-м, не брал бы на себя ответственность за некоторые шаги летом 1998-го.

В этом отношении к опасности было что-то от пастернаковского «блага гибельного шага», некий фатализм человека, прошедшего через все катаклизмы 1990-х, находясь в самом их эпицентре.

В ситуации югославского кризиса Егор готов был стать своего рода заложником ради того, чтобы бомбардировки страны его детства прекратились. Так возникла идея поездки делегации российских либеральных политиков с миротворческой миссией и с конкретным предложением семидневного «пасхального перемирия» НАТО и режима Милошевича – с тем, чтобы начались переговоры между сторонами. «Пасхальное» – означало привлечение авторитета церквей.

Правда, поскольку год был предвыборный, нашлись те, кто решил сделать из этого пиар. Раз уж все равно делегация российских демократов окажется под бомбами, стоило бы повстречаться, например… с папой римским. Гайдар же с ним знаком – почему бы не организовать и такую аудиенцию.

Дело было вечером, в субботу, 27 марта. Леонид Тодоров, помощник Гайдара, занимавшийся связями с заграничными коллегами, находился в этот день в Институте: шеф должен был встречаться с Филиппом Хильдебрандом, будущим главой Центрального банка Швейцарии, а Леонид просто хотел с ним повидаться как со старым товарищем. Потом у Гайдара было какое-то совещание. Он вышел в приемную и, увидев задержавшегося на работе Тодорова, заметил: «Раз уж вы все равно здесь… Нужно срочно вылетать в Сербию».

«Дальше началась свистопляска, – рассказывал Леонид Тодоров. – Мне было поручено связаться с секретариатом Боры Милошевича (посол Югославии в России, брат Слободана Милошевича. – А. К.), запросить визы. Я позвонил, мне сказали: „Конечно, конечно, визы будут“. Надо сказать, что югославы, и, в частности, сербы, очень тепло относились к Егору Тимуровичу, я не был удивлен. У нас были на тот момент на руках паспорта Бориса Федорова, подвезли паспорт Немцова, был паспорт Гайдара и Некрутенко (Виктор Некрутенко – впоследствии ответственный секретарь политсовета СПС, министр природных ресурсов в правительстве Сергея Кириенко. – А. К.). Мы отправили эти четыре паспорта туда, и, пока водитель ехал, нам поступил звонок, что виз не будет».

Явным образом брат запросил брата, и югославский диктатор заподозрил недоброе. Водитель уезжал в посольство еще раз, потому что еще раз было сказано, что визы будут, а потом – опять не будут. Тогда возникла идея – по географическому признаку – делать визы в Венгрию. Через посла, с которым были очень хорошие отношения. О том, что у российских политических деятелей будут венгерские визы, Тодоров все-таки решил уведомить югославов и тем самым их пристыдить. Уже глубокой ночью он получил заверения, что югославские визы тоже будут.

Именно в тот момент в лихорадке этой ночи и возникла несколько авантюристическая идея заехать из Белграда в Рим и заручиться поддержкой идеи перемирия со стороны папы римского.

Гайдар позвонил Виктору Ярошенко, который был в хорошем контакте с редактором парижской «Русской мысли» Ириной Иловайской-Альберти, легендарной фигурой в русском сообществе Запада, сотрудницей Александра Солженицына в 1970-х годах, находившейся в дружеских отношениях с Иоанном Павлом II. К разговору с Иловайской был подключен Леонид Тодоров. Поездка к папе предполагала получение итальянских виз. Здесь, как и в случае с венграми, сыграло свою роль необычайно теплое отношение тогдашнего посла Италии, милейшего старика, барона Эмануэле Скаммакка дель Мурго и делл’Аньоне к Гайдару – он поднял по тревоге консула и чуть не отправил его с печатью прямо в Институт. Забегая вперед, надо сказать, что встреча (вторая с папой римским для Егора), правда очень короткая и во дворе резиденции, состоялась, и именно благодаря Иловайской. (Про Ирину Алексеевну папа во время беседы с Борисом Ельциным сказал: «Вы даже не подозреваете, что у вас за спиной стоит лучший посол России».) На фотографии из архива Бориса Немцова запечатлен Иоанн Павел, который что-то объясняет Федорову, Немцову и Гайдару (договоренность о фото тоже была достигнута благодаря Иловайской).

«Безумное чаепитие» этой ночи для Тодорова и секретаря Гайдара Ирины Корнелюк на этом не закончилось. Возникла идея отправить в Соединенные Штаты, чтобы уж закруглить вектор переговоров, Бориса Федорова. Визы у него не было. Однако удалось договориться, чтобы ее ему выдали в американском посольстве в Риме.

«Мы сидели с Ирой Корнелюк за кофе и сигаретами и развлекались тем, что периодически звонили в разные страны и уточняли, как у нас там обстоят дела с визовыми вопросами, – вспоминал Леонид Тодоров. – Все закончилось благополучно, после чего я просто невероятно возгордился, выходя с работы в четыре часа утра. Нам, слава богу, дали машину, чтобы развезти нас по домам. Я почувствовал себя просто величайшим логистиком в мире: все было готово – были получены все визы, был напуган Бора Милошевич, был согласован папа римский».

Перед вылетом 28 марта в первую точку маршрута – Будапешт, где у делегации, которую возглавляли, демонстрируя единство российских либералов, Егор Гайдар, Борис Немцов и Борис Федоров, должна была состояться встреча со спецпредставителем США в Югославии Ричардом Холбруком, обсуждалась возможность задействования в миротворческих усилиях патриарха РПЦ Алексия. Ответственный за переговоры с ним – оставшийся в Москве Анатолий Чубайс.

В составе делегации среди прочих были Леонид Гозман и бывший министр печати, в свое время работавший корреспондентом в Белграде, Сергей Грызунов. От Чубайса Гозман получил задание: отвечать (головой) за личную безопасность Гайдара, который, с точки зрения Анатолия Борисовича, не был наделен умением чувствовать опасность. А отправлялась делегация непосредственно под бомбы – в середине маршрута значился Белград.

Встреча в Будапеште с Холбруком, архитектором Дейтонских соглашений 1995 года, остановивших войну в Боснии и Герцеговине, ничего не принесла: американская сторона не готова была идти на уступки. На микроавтобусах делегация отправлялась в Белград. Гозман ворвался в транспортное средство первым, сел у окна и под каким-то предлогом усадил Гайдара рядом с собой – так он выполнял поручение Чубайса.

Леонид Гозман вспоминал: «Егор знал Борислава Милошевича, посла Югославии в России, с детства. Ехали мы в Белград по договоренности с Бориславом Милошевичем, что не исключало того, что его брат, Слободан Милошевич, нас там грохнет. Мы поехали на машинах в Сербию, нас долго не пускали, буквально несколько часов мы стояли на границе. И не пускал нас именно Милошевич. Потом пустил, в те сутки или полтора суток, что мы были на территории Сербии, американцы не поднимали в воздух самолеты. Это было предложение Холбрука, он сказал: „Мы не будем этого делать“, – чтобы Милошевич не мог списать убийство Гайдара на американцев. Потому что было понятно, что для Милошевича самый выгодный вариант – это грохнуть всю группу нашу и сказать, что это американцы».

Борис Федоров писал в своих мемуарах: «В тот же день мы были на границе с Югославией и не знали, будут ли нам выданы визы. Все обошлось, и мы очутились на территории воюющей страны. Я в первый раз попал в такую обстановку. Первые впечатления – полное отсутствие автомобилей на улицах, затемнение, укрытые вдоль дорог югославские истребители. Белград показался нам вечером мрачным городом, жутко выли сирены, нигде не было людей. Официальный Белград не был рад нашему приезду, и поэтому мы встретились только с Вуком Драшковичем – демократическим оппозиционером и тогда вице-премьером в правительстве (правда, на этой должности ему предстояло оставаться считаные дни; впоследствии он как противник Милошевича переживет два покушения на свою жизнь. – А. К.). Он передал нам официальную позицию правительства, которая сводилась к тому, что югославы готовы на определенные уступки, но лишь после прекращения бомбардировок и начала переговоров».

Важным – и, главное, состоявшимся – контактом стал доброжелательный разговор с патриархом Сербским Павлом. Его колоссальный авторитет как миротворца мог повлиять хотя бы в какой-то мере на реализацию идеи «пасхального перемирия». Во всяком случае, 84-летний патриарх ее поддержал. Очень помогало знание Гайдаром сербскохорватского языка.

Кстати, патриарх Павел был известен и своим нестяжательством. Однажды он несколько удивленно заметил: «Если архиереи, зная заповедь Спасителя о нестяжательстве, имеют такие машины, то какие же машины у них были бы, если бы этой заповеди не было?»

По воспоминаниям Немцова, с жителями Белграда «Гайдар говорил на их языке, а они просили: „Егор, оставайся с нами, тогда нас не будут бомбить!“ На что Егор сказал: „Если бы к нам хотя бы на 50 % так хорошо относились в нашей стране, мы бы уже давным-давно были преуспевающей державой“».

В Риме члены делегации встретились с министром иностранных дел Италии Ламберто Дини, а потом Иоанн Павел побеседовал с тремя молодыми российскими политиками. Ватикан сделал миротворческое заявление: папа, разумеется, одобрил идею совместного обращения католиков и православных с призывом к Слободану Милошевичу и генсеку НАТО Хавьеру Солане остановить бомбежки и насилие, объявив пасхальное перемирие. Анатолию Чубайсу удалось убедить Алексия II сделать официальное заявление РПЦ одновременно с папой с призывом к перемирию. Что, впрочем, не имело никаких практических последствий: две стороны не собирались ни в чем уступать друг другу, и бомбардировки завершились только в июне.

По возвращении в Россию Гайдар объяснял свою позицию в эфире «Радио Свобода» 4 апреля 1999-го: «Давайте посмотрим – а к чему привели бомбардировки на сегодняшний день в решении проблемы Косово. Первое. Количество беженцев сократилось? Нет, увеличилось. Число жертв среди мирных жителей сократилось? Нет, увеличилось. Режим Милошевича ослаб? Нет, поверьте мне, я был в Белграде только что. Он существенно укрепился. Сербская оппозиция реально раздавлена. Антиамериканские настроения в мире и в том числе в России, нарастают. Вот реальные результаты. Они не имеют отношения к тому, плох Милошевич или хорош».

Бомбардировки, настаивал Гайдар, – «важнейший фактор внутренней политики», и он работает на «нагнетание в России антиамериканских настроений, это просто факт. То, что он работает на усиление позиций радикальных националистов, тоже факт. То, что он объективно толкает Россию к изоляционизму, ксенофобии, новой холодной войне, ко всему, что больше всего опасно не только для самой России, но и для мира тоже, – то ведь тоже факт… Происходит серьезнейший удар по самому президенту Ельцину, в этом нет никаких сомнений. Это – усиление политическое его противников. Я думаю, что это он прекрасно понимает, что каждая натовская бомба – это бомба по его политическим позициям».

13 мая 1999 года Егор еще раз публично растолковывал эти непонятные Западу нюансы на заседании Свободного университета парижской газеты «Русская мысль» в любимом им Овальном зале Библиотеки иностранной литературы (университет стал проектом его друзей Екатерины Гениевой, директора «Иностранки», Виктора Ярошенко, а также все той же Ирины Иловайской-Альберти). «Я был среди тех, кто организовывал в Москве митинги против Чеченской войны, – говорил Гайдар, – зная, что режим Дудаева ничем не лучше режима Милошевича, что там есть серьезные нарушения прав человека, не имея никаких иллюзий насчет того, что там „все хорошо“, но твердо зная, что эти проблемы при обработке бомбежками станут не лучше, а хуже».

На «реальную российскую ситуацию», эмоционально доказывал Гайдар, бомбардировки оказывают прямое воздействие. И лишь помогают развороту общественного мнения в сторону российских «милошевичей». Этими действиями Запад сам дистанцировал Россию от себя, снизил шансы на формирование прозападного массового общественного сознания, а значит, на строительство демократии в стране: «Мы категорические политические враги режима Милошевича; мы самым жестким образом осуждаем все, что он делает в Косове. Но для нас это не является оправданием безответственной глупости, которую, к сожалению, делает, на наш взгляд, НАТО».

Так Гайдар оказался по одну сторону «баррикад» с Примаковым и Ельциным. Каждый из них выступил против бомбардировок по своим причинам. Директор Института экономики переходного периода был единственной фигурой в этом треугольнике, кому не нужен был пиар. И характер его озабоченности ни в чем не совпадал с логикой того же Примакова и даже, скорее всего, Ельцина.

Возможно, тогда и созрела у Гайдара идея, что он мог бы использовать свои возможности, связи и политический вес для неформальной дипломатии. Для разъяснения позиции и особенностей политического расклада внутри России людям, принимающим политические решения на Западе. С применением технологии walk-in-the-woods, «блуждания в лесу», неофициального общения для дальнейшей выработки адекватных рекомендаций политикам.

Опыты такого рода были: например, в 1962–1963 годах американский журналист Норман Казенс выполнял миссию по установлению доверительных отношений между Джоном Кеннеди, папой Иоанном XXIII и Никитой Хрущевым. Он вел неформальные переговоры по поводу возможности заключения договора об отмене ядерных испытаний, а заодно добился от советского лидера освобождения из лагерей двух католических архиепископов. Правда, Кеннеди был убит, папа Иоанн умер, а Хрущева сместили с поста…

Леонид Тодоров вспоминал, что его шеф уделял много времени и внимания челночной дипломатии. Поначалу это были поездки по приглашению университетов и научных учреждений. Гайдар состоял в некоторых из них почетным доктором, был вице-президентом Консервативного интернационала – объединения праволиберальных партий, одной из основательниц которого была Маргарет Тэтчер. Нередко приезжал в США по приглашению Андерса Ослунда, работавшего тогда в Фонде Карнеги. Встречался с Clinton boys, командой Клинтона – советниками Строубом Тэлботтом и Марком Медишем, вел разговоры в Министерстве финансов США. Собственно теневой дипломатией он занялся позже, примерно с 2003 года.

«Конечно, очень много людей, очень много имен, очень много событий, очень много, наверное, того, что сегодня назвали бы челночной дипломатией, закулисной политикой, – рассказывал Тодоров, – в целом ряде случаев моя задача заключалась в том, чтобы довести до определенной точки. Допустим, до кабинета вице-президента США Чейни, а дальше – сам». И это притом, что Гайдар «был домосед. И хоть и легок на подъем, но старался не злоупотреблять поездками. Плюс, я думаю, присутствовало и некое рациональное зерно во всем этом. Он не инфлировал свою значимость этими бесконечными поездками. Получить Гайдара было непросто, это был уже некий признак статуса для организаторов мероприятия, потому что приглашения шли просто непрерывной чередой, и приходилось уже даже на моем уровне отсеивать».

В своей политической линии Борис Ельцин придерживался правила правой руки: когда идешь по лабиринту, нужно все время чувствовать стену правой рукой. Но когда эта стена обрывается, чтобы выйти из лабиринта, нужно опереться левой рукой о левую стенку. Так и действовал президент, когда приглашал Примакова на пост премьер-министра. Однако пришло время, когда Ельцину нужно было снова поменять руку.

Президент решил, что Примаков не должен быть его преемником. Гайдар и в то время считал, что страна может пойти, как он выражался, по «лужковскому» пути – «по направлению к экономике типа индонезийской». Это государство, где вроде бы есть рынок, но собственностью по-прежнему обладают те, у кого есть власть. В такой экономике, говорил Егор в одном из интервью, «по крайней мере, точно знаешь, какие правила – не формальные, а реальные, кто под кем, как решаются дела, сколько за что нужно заплатить». В такой экономике собственность не защищена, доходы сильно дифференцированны.

Тогда Гайдар и не мог предположить, что описывает экономику не «лужковско-примаковского» типа, а будущее системы Путина, преемника Ельцина.

В конце 1995-го – начале 1996-го Егор считал, что Ельцин неизбираем. После дефолта полагал, что Черномырдин – плохой выбор. В 1998 году был уверен, что Примаков обрушит экономику. Опасался плохого сценария в том случае, если Евгений Максимович продолжит успешную политическую карьеру. Возможно, это была еще одна ошибка Егора Гайдара.

Спустя годы, в ноябре 2019-го, Путин поставит памятник Примакову. На открытии соберется вся политическая элита. В том числе и те, кто противостоял неторопливому премьеру, так и не ставшему президентом.

На вопрос, с чего это вдруг Путин назначил официальным идолом Примакова и воздвиг ему вполне рукотворный памятник системы «мужик-в-пиджаке», есть вполне внятный ответ. Сталину нужен был Ленин, в том числе для подкрепления своих людоедских интенций цитатами из вождя. Путину тоже нужен был свой Ленин, чей авторитет освещал и освящал бы генеральную линию. Ельцин со своими «лихими 90-ми» на эту роль совершенно не годился, а Примаков, несмотря на, деликатно выражаясь, существенные отличия Евгения Максимовича от Владимира Владимировича, при некотором умелом обожествлении вполне подходил на роль вождя и «основоположника» консервативной линии в российской политике. Кроме того, получилось так, что Примаков пропустил вперед Путина, уступил ему место.

Но эта нехитрая комбинация с превращением Примакова в идола прямо-таки вынуждает задать следующий вопрос в жанре «а что, если?». Что, если бы преемником стал именно он? Евгений Максимович, которого называли «Примусом» вовсе не в латинском значении слова, был фигурой сложной. Однако представить себе, что он устроил бы второй передел собственности при участии чекистов средних лет, трудно. Предполагать, что он с помощью «вежливых людей» брал бы Крым, тоже как-то нереалистично. А уж о «специальной военной операции» с целью «денацификации и демилитаризации Украины» и говорить нечего: подлинный консерватизм просчитывает последствия.

Примаков-1999 – это не Зюганов-1996, который в то время еще не был добрым дедушкой, повернутым на ностальгии по Сталину и на высадке цветочков рядом со своей дачей, окруженной корабельными соснами в поселке управления делами «Снегири». Это реальная альтернатива более мягкого пути, по форме совершенно нелиберального, а по сути – спокойного и органического.

Гайдар это отчасти понимал и потому отделял консервативный «лужковско-примаковский» путь от зюгановского, Егор еще называл его «лукашенковским».

Конечно, при этом Гайдар желал третьего пути – рыночного и демократического. Ему хотелось вернуться в весну – лето 1997 года. Он считал, что нужна альтернатива и Лужкову – Примакову, и Зюганову. Вряд ли в то время Егор мог думать иначе: Примаков-президент – это разрушение картины мира Гайдара и потеря всего, ради чего пришлось пройти реформы, октябрь 1993-го, 1996-й.

А Ельцин полагал, что Примаков постепенно превращается в символ альтернативы его курсу. И никак не может быть преемником. Какой преемник в примаковские-то 70 лет? К тому же Евгений Максимович, что удивительно для столь опытного человека, ухитрялся подставляться: например, прибыл к Ельцину в январе 1999-го с согласованным с Думой проектом реформы власти с приданием больших полномочий парламенту. Все еще красному парламенту, который спустя всего четыре месяца после этого попытается затеять импичмент президента с совершенно дикими формулировками, возвращавшими в октябрь 1993-го.

12 мая, упреждая импичмент, Ельцин отправил в отставку Примакова. Интуиция его не подвела – Дума была деморализована, боялась роспуска в случае, если предложенная кандидатура нового премьера не будет ею принята, и не собрала нужного числа голосов ни по одному пункту обвинений. А 19 мая с первого раза проголосовала за Сергея Степашина, экс-министра внутренних дел, назначенного первым вице-премьером незадолго до своего карьерного взлета. Притом что у Ельцина была и другая кандидатура – еще одного тяжеловеса, человека, считавшегося близким «семье», министра железнодорожного транспорта Николая Аксененко. Министр был могучим хозяином огромной империи, он даже визуально должен был нравиться Борису Николаевичу – хотя бы своим ростом. Считается, что уже тогда шли разговоры о возможном назначении премьером директора ФСБ Владимира Путина, но именно Аксененко был реальным номинантом. «Семью» (в расширенном понимании – от Татьяны Дьяченко до Романа Абрамовича) отговорил Чубайс («Аксененко зарубил я. Я орал на них!»). Он хорошо, слишком хорошо знал министра, который едва ли стал бы продолжать курс Ельцина. Тогда-то и было отдано предпочтение Степашину.

Гайдар был далек от дворцовых интриг, однако оценил эту ситуацию как избавление от «угрозы ползучего красного реванша»: «Ельцин еще раз подтвердил, что он остается очень сильным политическим тактиком, и за 20 дней переломил ситуацию в свою пользу. К сожалению, точно так же мы видим, как мы видели это в 1991, 1993, 1996 годах, то, что Борис Николаевич умеет выигрывать в сложных кризисных ситуациях, но восхитительно умеет проигрывать сразу после того, как кризис завершается».

29 мая на I съезде коалиции «Правое дело», нацеленной на парламентские выборы того же года, Гайдар обратился к Борису Николаевичу с несколько неопределенным месседжем, но вполне объяснимым после того, как Ельцин вносил в Думу то Аксененко, то Степашина. Причем с последующим назначением Николая Емельяновича первым замом Сергея Вадимовича, что тому, конечно, не могло нравиться: «Нельзя делать из правительства фарс». Правительство Степашина, подчеркивал Егор Тимурович, «не наше правительство, это не правительство молодых реформаторов, это не наш кабинет. Мы абсолютно не убеждены, что он будет вести правильную, идеальную политику, но вы сами назначили Степашина». У Гайдара – сомнения относительно самостоятельности кабинета министров, его способности придерживаться осмысленной политической линии. То, как произошла смена правительства, полагал Егор, «дискредитирует российскую демократию».

Только «Правое дело», заявил тогда Гайдар, «способно сформировать дееспособное правительство».

Егор Гайдар был одновременно романтиком и прагматиком. Выступая против Чеченской кампании, он понимал, что его партия, ДВР, потеряет популярность. Рассчитывая в 1999 году на реформаторский рывок после формирования новой Думы, он осознавал, что время «старых демократов» уходит – в том смысле, что массовый избиратель за них не проголосует. А для реального участия в политике, считал Егор, нужна парламентская фракция. К тому же забрезжила надежда на объединение демократов и предъявление публике их «единого» лица. В случае коалиции «Правое дело» это Борис Немцов, Борис Федоров, Ирина Хакамада, Егор Гайдар. В качестве теневого лидера и орговика – Анатолий Чубайс. Весной – летом 1999-го это еще не вполне внятная конструкция, поскольку совершенно неясно было, как будет строиться президентская кампания – 2000. Борис Федоров считал, что объединение стало возможным в силу того, что никого из первых лиц на тот момент не было в правительстве. Впрочем, сам Федоров в скором времени вышел из коалиции: его движение «Вперед, Россия!» вошло в альянс с «Нашим домом – Россией». Бывший вице-премьер считал, что «Правое дело» – чрезмерно либеральная и недостаточно государственническая структура. А скорее всего, просто не верил в победу на выборах.

Впрочем, ясность вскоре появилась: в августе 1999-го исполняющим обязанности председателя правительства вместо Сергея Степашина был назначен Владимир Путин. Против этого решения активно выступал Чубайс, но на этот раз он не смог переубедить президента.

Чубайс и Гайдар воспринимали Степашина как возможного преемника. Об отставке Сергея Вадимовича, проработавшего на посту премьера всего 82 дня, Егор публично сказал: в ней «не видно никакого политического смысла», хотя она и продиктована «неясностью и непониманием перспектив 2000 года». Он снова критиковал президента: «Даже если ты решил, что будешь поддерживать Владимира Путина в качестве кандидата в президенты, это не является достаточным основанием для того, чтобы через 82 дня отправлять в отставку назначенное тобой правительство». Степашин, считал Гайдар, не сделал за время премьерства ни одной крупной ошибки. В отличие от его первого зама Аксененко, затеявшего соглашение правительства с нефтяными компаниями о продаже нефтепродуктов узкому кругу потребителей по фиксированным ценам – не зря Чубайс сопротивлялся его назначению премьером в мае. И не случайно на рубеже июля – августа не исключил для «Демвыбора России» и «Правого дела» поддержки Степашина в качестве кандидата в президенты.

Гайдар снова надеялся на окно возможностей, которое позволило бы либералам реализовать программу структурных реформ.

В конце августа «Правое дело» влилось в избирательный блок под названием СПС, «Союз правых сил». Лицами объединения стали Сергей Кириенко, Борис Немцов и Ирина Хакамада. Партия Гайдара тоже стала частью блока. К тому времени уже стало очевидно, что Кремль будет делать ставку на Путина как на преемника Ельцина и на блок «Единство» – партию власти.

В то время Путин оценивался либералами как возможный проводник программы, разработанной для «правительства „младореформаторов“». Идея получить в качестве союзника несколько авторитарного, но молодого и энергичного претендента на пост будущего президента естественным образом увлекала верхушку либерального блока. Сомнения «старых демократов» по поводу некоторой странности обнаружения в офицере КГБ будущего партнера и кандидата демократических сил с порога отметались. Ведь перед либералами забрезжила надежда на появление нового окна возможностей, рестарта недоделанных реформ.

Либералы искренне считали Владимира Путина партнером. Сергей Васильев оценивал свои тогдашние впечатления: «Мы были знакомы (с Путиным. – А. К.) с 1990 года по офису Собчака. Уже тогда он выглядел сильным технократом». И главное: «Путин вообще считался членом команды – не только федеральной, но и питерской».

Гайдар в этой ситуации занял скорее пассивную позицию. С одной стороны, он вообще стал тяготиться партийной политикой. С другой – доверял интуиции и организационным талантам Чубайса и потому был склонен его поддерживать. А Чубайс явным образом сделал ставку на Путина, несмотря на то что тот поддержал новую партию власти – «Единство», будущую «Единую Россию». Главное для СПС было попасть в Госдуму, для этого нужен был серьезный союзник во власти. «Союз правых сил» рассчитывал, поддержав Путина, получить что-то и от него взамен. Партия хотела сделать его более или менее «своим».

Гайдар предпочитал двигаться в партийном фарватере. В декабре в одном из интервью он рассказал о «своем» Путине. «Мы много раз встречались, когда я работал в правительстве, а он в мэрии Санкт-Петербурга… Не могу сказать, что я его хорошо знаю. Анатолий Борисович знает его хорошо», – переводил стрелки Егор. Однако оговорился: «Власть – это такая штука, которая меняет человека. Довольно здорово меняет».

Чтобы подстраховаться, Чубайс занялся дополнительным экономическим образованием Путина, для чего был мобилизован Алексей Кудрин. Впоследствии он и Чубайс не без труда уговорят Владимира Владимировича назначить экономическим советником президента Андрея Илларионова. Кроме того, он пытался сформировать команду неформальных советников. Евгений Ясин рассказывал такую историю: Путин «был мне абсолютно безразличен. Я с ним встречался, мы были знакомы, но никаких личных отношений… И тут приглашает меня Чубайс. Вместе со мной пришли два моих боевых заместителя прошлого состава Министерства экономики – Сергей Игнатьев и Сергей Васильев. Чубайс говорит: договорились с новым премьер-министром, что мы сотрудничаем, и я прошу вас оказать ему помощь». Дело было осенью 1999-го, сотрудничество продолжалось месяца три, как раз до парламентских выборов. А потом… «Потом приглашать перестали».

СПС шел на парламентские выборы под лозунгом «Кириенко в Думу, Путина – в президенты», сохраняя тем самым праволиберальные ценности и подпитываясь харизмой сравнительно молодого преемника, наводящего «порядок». То есть – получая за счет этого дополнительных избирателей, правда не вполне или совсем не своих. Кроме того, Сергей Кириенко участвовал в кампании по выборам мэра, и это была первая кампания нового типа – развеселая, с новыми технологиями, при поддержке тех, кого спустя более чем 10 лет назовут «креативным классом».

Ожидания Гайдара были самыми благостными. Если победа СПС состоится, говорил он, и «если в результате следующего президентского цикла не произойдет чего-нибудь катастрофического или очень плохого, я буду более чем удовлетворен своим положением в обществе, в науке, в жизни».

Такое впечатление, что Гайдар считал свою миссию почти выполненной. Осталось только реализовать оставшуюся повестку реформ и заняться спокойной работой над книгами. К этой работе он еще вернется, однако с не столь спокойным сердцем и без ощущения удовлетворенности сделанным. Больше того, ему еще предстояло, после периода очевидного успеха, наблюдать за тем, как демонтируется то, что он строил.

Формирование партии СПС означало расставание с ДВР, а значит, с демократами старой волны, к которым, вообще говоря, Гайдар принадлежал и сам. Он не хотел даже идти в Думу, но соратники его переубедили, Гозман и вовсе назвал позицию отказа от политики «предательством». Пришлось соглашаться на роль скромного, но много чего определявшего члена фракции СПС и бюджетного комитета Думы. Тем более что план работ был обширный. «Демвыбор России» все еще существовал, но и внутри него выделилась группа близких товарищей Гайдара, которые не хотели поглощения ДВР «Союзом правых сил» и создали движение «Либеральная Россия». Сама партия ДВР была поставлена в такие условия, что оказалась нефункциональна, и в 2001 году пришлось принять решение о ее самороспуске. Выступая 19 мая 2001 года на X и последнем съезде своей партии, Егор пытался объяснить логику развития СПС от избирательного блока до партии: без победы на парламентских выборах, «без фракции в Государственной думе мы никогда не могли бы надеяться на реальное воплощение» программы реформ в жизнь.

«У „Демвыбора“ не было ни одного шанса, потому что партия предана собственным лидером Егором Гайдаром, – обличала «пассионария» демократического движения и в то же время поклонница Гайдара Валерия Новодворская. – И я думаю, что его вынудили так себя вести». Она намекала на то, что Егора «испортил» Чубайс. Но Гайдар отвечал – в той самой логике политического прагматизма: «Я был и остаюсь убежденным сторонником того, что создание партии „Союз правых сил“ абсолютно необходимо для борьбы за реализацию наших программных задач». Лидеру исчезавшего ДВР нужна была Дума.

Тогда возникла партия «Либеральная Россия». В ней оказались многие соратники Гайдара – Борис Золотухин, Сергей Юшенков, Виктор Похмелкин. Причем с ними Егор сохранил прекрасные отношения, а Виктор Похмелкин, как опытный юрист-законотворец, активно работал над либеральным законодательством в ходе того самого окна возможностей – 1999–2003 годов. Как он сам шутил: «Имел дело со всеми кодексами, кроме Водного и Воздушного». Отношения с некоторыми новыми праволиберальными политиками, которые совсем не были похожи на «демороссов», у него не складывались. Похмелкин вспоминал, как после яростных споров с новой политической порослью Гайдар его милосердно отпаивал коньяком.

Партия у старых демократов не получилась. В том числе и потому, что в какой-то момент они согласились строить ее на деньги Бориса Березовского, что естественным образом очень быстро привело к расколу. В 2002 году был убит Владимир Головлев, депутат фракции СПС, а затем глава исполкома «Либеральной России». В 2003-м – убит Сергей Юшенков. За убийство был осужден Михаил Коданев, глава того крыла «Либеральной России», которое затеяло раскол и осталось с Березовским.

Работа во фракции СПС в Думе третьего созыва в 1999–2003 годах казалась Гайдару невероятно плодотворной. Получалось так (по впечатлениям того времени), что он не ошибся, согласившись с коллегами в том, что Путин может стать проводником важнейших структурных реформ, которые могли бы зафиксировать необратимость рыночной экономики. И не зря Гайдар позволил себя вовлечь в политическую деятельность: в результате открылась возможность для содержательной законодательной работы. Хотя, как выяснилось очень скоро, ненадолго.

Вот что интересно: Егор Гайдар для массовой публики – и. о. премьера в правительстве Ельцина, для более продвинутых «пользователей» – ученый и публичный интеллектуал. Но совершенно не в фокусе внимания его парламентская деятельность в первой и третьей Думах, где он законодательным путем закладывал основы государственности и правового регулирования рынка. Больше того, ему эта работа – как практику, использующему окна возможностей и парламентские инструменты, – нравилась, потому что он видел конкретный результат.

В это же самое время у него все было хорошо в частной жизни. Немного разгрузился график, он стал больше времени посвящать общению с семьей, позволял себе с друзьями и, как правило, сыном Петром выезжать на рыбалку и охоту, что предполагало отключение от внешних раздражителей. Он, как и прежде, очень много писал, хотя время для забега на длинную дистанцию – завершение главных книг – еще не до конца вызрело. Все-таки законотворческая работа отнимала львиную долю рабочего расписания. И пока была возможность практическим образом влиять на политику, прежде всего экономическую, – нужно было этим пользоваться. Во всяком случае, первые два года работы третьей Думы по эффективности были сопоставимы с «коротким парламентом» 1993–1995 годов. Гайдар знал, что окно возможностей в России закрывается быстро, хотя и надеялся на то, что на этот раз оно наконец закроется не до конца. К Путину Егор относился по-прежнему доброжелательно-настороженно: «Он еще должен будет доказать свою истинную приверженность демократии».

Притом что президент должен был быть благодарен за то, что период транзита от административной к частной экономике состоялся – за счет реформ Гайдара. Были созданы предпосылки для роста. Егор был деликатен: «Начавшийся в России экономический рост имеет мало отношения к тому, что пришел Путин». И обращал внимание в том числе и на то, что рост начался почти во всех постсоветских странах – транзит к новой реальности завершался.

Эта настороженность останется внутри Гайдара и будет постепенно разрастаться, несмотря на его прагматическое отношение к новому главе государства. В публичных высказываниях он станет проявлять уклончивую деликатность – слишком драгоценной казалась возможность успеть провести хотя бы какие-то реформы.

В своих разговорах с журналистами в 2000-м и 2001-м Гайдар все чаще рассуждал о том, как трудно продвигать реформы, даже иной раз в коалиции с «Яблоком» или «Единством». Притом что, по его мнению, если бы «Единству» дали отбой на поддержку реформаторских усилий, фракция немедленно взяла бы под козырек и поменяла политику (что и случилось потом, когда она стала партией «Единая Россия»). Нужно сосредоточиться на примерно трех реформах, все сразу реализовать не удастся, констатировал он. И неизменно приводил пример концентрированного направления главного удара – налоговую реформу.

К ней он тоже подходил рационалистически. Еще в 1998-м по Думе циркулировали 10 вариантов Налогового кодекса. Один из них – правительственный, на содержание которого существенное влияние имел Институт Гайдара, другой – более либеральный – Виктора Похмелкина. Григорий Томчин вспоминал, как на политсовете «Демвыбора» обсуждались эти два варианта. И тогда Гайдар подытожил дискуссию: кодекс Похмелкина лучше подходит для развития экономики, но нет денег, поэтому голосовать придется за правительственный вариант, где акцент сделан на решении фискальных проблем – наполнении бюджета.

Вот и здесь – продолжение бюджетной истории. Гайдар за жесткий бюджет – а как же иначе? Однако в дискуссии с Андреем Илларионовым в конце 2000 года он призывал учитывать политические обстоятельства: «Когда начиналось обсуждение бюджета в бюджетном комитете Думы, я выступал строго за те же самые предложения, с теми же идеями, которые отстаивает Андрей Илларионов. Но надо понять: а у вас есть думское большинство для того, чтобы провести такой бюджет? Значит, надо действовать по максимуму в границах возможного».

Так и с налоговой реформой 2000 года: если бы присутствие либералов в парламенте было большим, преобразования были бы радикальнее, говорил Гайдар. Но и то, что сделано, Егор оценивал как прорыв: «Это одна из радикальных реформ в мировой практике. Резко снижены предельные ставки обложения зарплаты, уменьшены предельные ставки налога на прибыль, снижено число оборотных налогов… Все взносы в социальные фонды сведены в единый социальный налог».

Самое главное – 13-процентный подоходный налог и его плоская шкала. Все это создавало базу для структурных изменений в экономике и экономического роста: «Россия получит одну из самых эффективных, простых и стимулирующих деловую активность налоговых систем в мире». Позже он констатирует: «Введение 13 %-го подоходного налога, пока все обсуждали, хорош он или плох, привело к росту реальных поступлений в январе (2001 года. – А. К.) на 60 %».

Много было оснований для беспокойства. Одно из главных – высокие цены на нефть. Гайдар пророчил «голландскую болезнь» – чрезмерную, если не полную зависимость недиверсифицированной экономики от сырья. Об этом он напишет в своих книгах, в том числе описав трагические исторические примеры – от Испании XVI–XVII веков до Советского Союза. Но главное следствие «высокой» нефти – это политическое благодушие, нежелание делать реформы, потому что и так все хорошо, недальновидная расслабленность.

А Гайдар слишком хорошо знал уроки истории. И постоянно – в своих статьях, выступлениях, интервью, книгах – преподавал их. От этого учения отворачивались, как от горького лекарства. Кому хочется слушать о том, что после того, как все стало хорошо, вдруг все может стать плохо? Снова Егор выступал в роли гонца с плохими новостями.

К урокам истории было и есть такое же отношение, как и к самим реформам Гайдара, – да не нужны они были, и так бы все выправилось, а то и вовсе бы не развалилось. Не учить уроки истории – неизбывная особенность национального сознания. Избегать ответственности за тяжелые решения – передающееся из поколения в поколение свойство элит. Танцы на отравленных граблях – традиционный российский вид политического «спорта».

«Как только конъюнктура становится благоприятной, сразу появляется огромный соблазн делить нефтяную ренту», – волновался Гайдар еще в октябре 2000-го, когда у всех было благостное настроение. И возникает другой соблазн – не заниматься никакими реформами. А Егор твердил свое о проблеме управления свалившимся на голову изобилием: «Необходимо создавать резервы (эта идея потом трансформируется в институт Фонда национального благосостояния, который спасет российскую экономику в кризис 2008–2009 годов и в эпоху пандемии коронавируса. – А. К.), не наращивать текущие обязательства, максимально использовать дополнительные доходы для снижения долгового бремени».

В начале 2003 года он обозначит проблему, и, к сожалению, опять-таки пророческим образом: «Четыре года высоких цен на нефть приводят к полному „разжижению мозгов“ правящей элиты. Если вы вспомните последние четыре года высоких цен на нефть в 1979–1982 годах, цены были примерно в три раза выше, чем сейчас, в реальном исчислении. Они привели к такому „разжижению мозгов“, что мы даже в Афганистан ввязались… Политическая элита становится совсем уж расслабленной».

И еще об одном. О том, во что уже никто не верил. Причем годами. «Цены на нефть снизятся неминуемо».

Власть – сильная. Об этом Гайдар говорил в бесчисленных выступлениях и интервью того времени. И благодаря этому удалось начать второй раунд реформ. Более или менее активно действовало правительство. Но торможение начавшихся было преобразований Егор каким-то своим радаром уловил еще во второй половине 2000 года. В апреле 2001-го, когда обозначились авторитарные тенденции, которые неизбежным образом сопровождали и замедление активности властей в трансформации экономики, в дерегулировании, земельной реформе, реформе армии, во всем том, что Егор называл повесткой XXI века, он ответил на прямой вопрос журналиста Олега Мороза: «Разве не понятно, что власть стремится подмять все не нравящееся ей?» – «Во всяком случае, я и мои коллеги видим в предотвращении этой опасности свою важнейшую задачу».

«Я и мои коллеги» – это партия СПС, заниматься которой Гайдар не очень хотел, но за которую ощущал ответственность. С видимым облегчением воспринял тот факт, что председателем политсовета партии был избран не он, а Немцов, сам же Гайдар остался одним из сопредседателей наряду с Чубайсом и Хакамадой, в неформальном статусе «либерального аятоллы».

На партию он надеялся. Возможно, на то, что она обретет популярность, сохранит влияние на Путина и на законотворческий процесс, в том числе и в следующей Думе. Но его явным образом точило беспокойство. Что-то менялось. Иллюзии 1999 года и начала 2000-го начинали таять. Он это чувствовал лучше других.

Загадка экономического роста в период «раннего Путина». Об этом феномене Гайдар написал в своем opus magnum «Долгое время», где он, этот рост, выглядел крошечным, но важным эпизодом на фоне той панорамы экономической истории, которую представил Гайдар в книге. Ее появлением мы в чем-то обязаны Путину. Потому что, когда Егор, выпав из официальной политики, получил возможность остаться наедине со своим письменным столом и коллегами по работе, которые приносили ему ксероксы из библиотеки ИНИОНа, питая ненасытный его мозг, он и завершил свой огромный труд. Первые «устные выпуски» которого за стаканом виски слушали еще друзья по отделу экономики журнала «Коммунист» в конце 1980-х.

Гайдар деликатно написал о том, что его реформы заложили основу путинского роста. Причем столь тонко, что личность реформатора в этом интеллектуальном путешествии была отодвинута на второй план, за кулисы: «Экономисты и политики активно обсуждают вопрос о природе экономического роста, который наблюдается в России с 1999 года. На этот счет есть две основные точки зрения. Первая комплиментарна по отношению к правительству: к власти пришел В. Путин, последовала политическая стабилизация, начались структурные реформы, они-то и вызвали рост. Вторая позиция особых заслуг за правительством не признает и связывает рост с высокими ценами на нефть и обесценением рубля. К сожалению, почти никто не высказывает третью – наиболее обоснованную – точку зрения: начавшийся рост является органическим следствием проведенных реформ, результатом действия новых, более эффективных макро– и микроэкономических условий».

В этом фрагменте слышен голос Гайдара. Чуть торопливый, почти захлебывающийся, рассчитанный на понимание и всегда – чувство не столько юмора, сколько интеллигентской иронии, которая должна была быть присуща воображаемому собеседнику. Он надиктовывал свои последние тексты и книги. Потому что говорил, как писал. Ходил по своему кабинету – пиджак оставлен в комнате отдыха, которая на самом деле – комната работы. Но узел галстука даже не ослаблен. Он мерит шагами свой кабинет, в котором провел почти два десятка лет, диктует, секретарь записывает. На длинном столе для заседаний разбросаны ксероксы книг из ИНИОНа. В результате сноски в его книгах занимают половину страницы.

«Вот счастье! вот права…» – как у Пушкина. В одном из интервью конца 2001 года Гайдар в привычной для него манере иронизировал: «Я исчерпал жажду великих дел». А в более лирической беседе признавался: «И если бы наша страна не переживала тяжелейшего кризиса, катаклизма, слома старых институтов, я абсолютно убежден, что навсегда остался бы созерцателем, читал бы и писал свои книжки, заведовал бы лабораторией, может, кафедрой, был бы директором института».

Но время прозвонило дважды. Первый раз, как пояснял Егор, когда его позвали в журнал «Коммунист» – влиять на политику перестройки, второй – когда случился путч и надо было браться за совсем уж серьезные дела.

Когда он понял, что при Путине все пойдет не вперед, как он надеялся, а назад? В 2006-м он скажет, что понял это еще в 2002-м. Он уже все понимал, хотя и пытался торопливо втиснуть в закрывающееся окно возможностей то, что еще можно было впихнуть. Однажды он просидел с Путиным два часа: тот решил сверить с либеральным гуру свое понимание реформы электроэнергетики. Тогда советник президента Андрей Илларионов вошел в жесткий клинч с Анатолием Чубайсом, главой РАО ЕЭС «России». Главе государства было важно услышать мнение Гайдара. (А с Андреем Николаевичем в принципе миролюбивый Егор Тимурович не хотел ссориться, успокаивал Чубайса: «Скажи я тебе лет десять назад, что твоей главной проблемой будет Андрей Илларионов, как бы ты прореагировал?» – «Порадовался бы, но не поверил».)

Министры советовались с Егором. Как и депутаты разных фракций, что отчасти повторяло ситуацию первой Думы. Он много ездил. Новая Зеландия, США… В Окленде объяснял смысл российской революции – а это была в его понимании именно революция: «Бессмысленно кричать толпе, бегущей штурмовать Бастилию: „Постойте! А вы уверены, что Франция имеет все институты для эффективной демократии? Давайте остановимся и проанализируем, какие есть для этого предпосылки“. У революций своя логика и свои движущие силы».

Подарил сыну Пете охотничье ружье. Проводил время в Дунино – дача была наконец достроена в 1999 году. И это его убежище все больше походило на, в терминах Александра Солженицына, «укрывище». Он как будто превращался в почти отшельника, к которому на поклон едут сильные мира сего и ждут совета. 3 июля 1996-го, сразу же после звонка Чубайса о победе Ельцина, раздался другой звонок: наследники рода Аргутинских (народовольца и его дочери-писательницы) продавали участок в Дунино. «Я решил, что это перст судьбы. Отказаться просто невозможно» – так началась история того места, где Гайдар хотел уединиться с семьей и книгами: он хотел, чтобы внутри дома был «просто брус, то есть чистое, неполированное дерево… Единственное, что важно, – как у меня организована библиотека: полки, книги…».

Егор знал, что в какой-то момент первое лицо, в целом неплохо к нему относящееся, как школьник – глава дворовой команды хорошо относится к мальчику-вундеркинду, способному умножать в уме трехзначные числа, перестанет пользоваться его советами, точнее, просить их. Потому что этот мальчик-вундеркинд – чужой. Это как Сталин сказал о Пастернаке: «Оставьте в покое этого нэбожитэля».

К слову, о Пастернаке. Он здесь вполне уместен со своими «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе» и «Пока я с Байроном курил, пока я пил с Эдгаром По». Именно так строится «Долгое время» – книга, в которую Гайдар, после того как реформы начали заметным образом притормаживаться, стал погружаться с головой.

Он легко перемещался в пространстве – по карте мира – и во времени, обнаруживая корни сегодняшних явлений в феноменах многовековой давности. Даже последовавшая за «Долгим временем» книга «Гибель империи» – о падении Советского Союза – начинается с I века до нашей эры. Подзаголовок же этого второго важнейшего труда эпохи зрелого Гайдара – «Уроки для современной России».

Эти две книги – немногочисленные образцы интеллектуальной продукции западного образца, причем одновременно научной и общедоступной. Этот жанр в России не развит, за редкими исключениями. Можно, например, назвать работу выдающегося демографа Анатолия Вишневского «Серп и рубль», которую Гайдар очень ценил.

Эпоха, как ее называл сам Егор, «постреволюционной стабилизации», причем с «угрозой избыточного усиления власти», способствовала погружению в уединенную научную работу с некоторым отстранением от партийных дел. Хотя период до 2003 года оставлял еще потенциальные возможности для серьезного влияния на текущую политику: «Я предпочитаю дальше в тени оставаться и заниматься тем, чем я умею заниматься. Скажем, я считаю важнейшим нашим достижением то, что мы провели основные мероприятия налоговой реформы. Конечно, мы провели их потому, что их поддержали правительство и президент, но в том числе и потому, что они были разработаны в нашем Институте. Сейчас, например, для меня важнейшая задача – подготовить и провести мероприятия по реформе комплектования Вооруженных сил… Для меня это гораздо важнее, чем светиться на экране».

Гайдар все-таки был сильно занят на «основной работе» в Институте и Думе. Сетовал на то, что вынужден читать сотни страниц социально-экономических текстов. И все, на что его хватает перед сном, – взять журнал The Economist и прочитать пару-тройку статей из него. А потом… «Я закрыл журнал The Economist и заснул».

Он был занят той повесткой, которую сам определил в четвертом разделе «Долгого времени» как «Ключевые проблемы постиндустриального мира». И среди них – реформы комплектования вооруженных сил, образования, здравоохранения, систем социальной защиты, трудового законодательства. А еще – формирование накопительной пенсионной системы, трансформация судебной системы, защита прав собственности, миграция. Институты, институты, институты…

И уже в конце 2002-го – начале 2003-го начал бить тревогу: реформы серьезным образом затормозились: «2002 год был почти потерян». И в мае 2003-го презентовал программу структурных реформ. Как раз тогда дорабатывался в Институте Гайдара и в СПС план реформы армии, и еще была возможность повлиять на власть. Нельзя сказать, что идеи Гайдара были реализованы в полной мере, но, во всяком случае, в 2006 году было принято решение о снижении срока службы в армии до 1 года (с 2008-го).

«Призыв в армию – это налог, который надо снижать», – говорил Егор. Преобразования в армейской сфере – еще одна половинчатая реформа, которую можно было считать одновременно и успехом, и провалом. Хотя Гайдар и предупреждал о том, что эпоха армии рекрутов, по сути из времен аграрного общества, закончена навсегда: «В ситуации, когда в семье один сын, он грамотный, образованный, собирается учиться в институте, заставить его служить в армии – практически безнадежная затея». Затея, выливающаяся в войну государства с мальчиками призывного возраста.

Впрочем, реформатор привык к тому, что программы если и реализуются, то не полностью. Однажды он заметил: «Идеальная программа хорошо описана Львом Толстым в сцене подготовки сражения под Аустерлицем. Первая колонна марширует, вторая колонна марширует, третья колонна…»

Гайдара продолжает занимать феномен экономического роста начала нулевых. Рост – восстановительный. Реформы 2001–2002 годов к нему отношения не имеют, но они нужны для того, чтобы экономика росла устойчиво, а рост не затухал: структурные реформы дают результат, как правило, спустя десятилетие. Гнаться за формальными показателями неправильно: «Если взять кредит 20 миллиардов долларов у Центробанка, вложить деньги в оборонный заказ на простаивающих заводах или начать поворот сибирских рек, появится быстрый рост ВВП. Он будет неустойчивый – ракеты на хлеб не намажешь и поворотом рек сыт не будешь».

Гайдар объяснял специфику оценки ВВП на примере парадокса британского экономиста Артура Пигу: женитьба на собственной домработнице должна снижать валовой внутренний продукт, поскольку хозяин, превратившийся в супруга, перестает покупать соответствующие услуги. Или постановка вопроса Саймоном Кузнецом, лауреатом Нобелевской премии по экономике: он описывал опыт Древнего Египта, где мертвых снабжали едой. И как тогда считать ВВП – делить его на живущих или на мертвых тоже?

Обосновывая вероятность затухания восстановительного роста, Гайдар обращался к работам выдающихся экономистов 1920–1930-х годов Владимира Громана и Владимира Базарова. Никто не ожидал скачка экономического роста в 1923–1924 хозяйственных годах. Точно так же в 2000-м прогнозировался рост максимум до 1,5 % ВВП, а он составил по итогам года 10 %. Громаном и Базаровым было отмечено то обстоятельство, что основные источники восстановительного роста исчерпаемы: он, пояснял Гайдар, «обеспечивается использованием ранее созданных мощностей, ранее подготовленной квалифицированной рабочей силы. Перспектива российской экономики зависит от того, в какой степени мы сможем подкрепить ресурсы восстановительного роста ресурсами роста уже на новой, собственной основе».

«Постарайтесь сохранить институт. Он важен для продолжения нашего дела. Из последних выступлений и статей – сделайте книжки… Позаботьтесь о семье. Обнимаю, Егор». Такую записку Гайдар оставил своим замам в Институте Сергею Синельникову и Владимиру Мау, улетая в сентябре 2003 года в Ирак. Было еще две записки – супруге Марии Аркадьевне и Анатолию Чубайсу. Все это было помещено в конверт с надписью «Вскрыть в случае трагического развития событий». Конверт Гайдар передал своей помощнице Елене Мозговой.

Опасения были небезосновательными. Спустя некоторое время после того, как Егор вернулся из Багдада в Москву, аккурат в тот этаж гостиницы «Аль-Рашид», где находилась союзная администрация, которую посетил Гайдар, попала ракета класса «земля – земля».

«Там ведь физически опасно, Егор Тимурович, – говорил ему перед отъездом главный редактор радио «Эхо Москвы» Алексей Венедиктов, – мы видели гибель сотрудников ООН. Это все непросто, там есть сопротивление сторонников Саддама Хусейна. Вы вообще отдаете отчет, что это довольно рискованное мероприятие, а не научно-практическая конференция?»

Егор отчет отдавал, заметив лишь: «Я даже сегодня посмотрел по цифрам и выяснил, что страховка для поездки в Ирак стоит намного дороже, чем страховка при поездке в Афганистан».

В апреле 2003 года американцы вместе с союзными войсками свергли в Ираке режим Саддама Хусейна. Спустя несколько месяцев они задумались о послевоенном восстановлении страны. В сентябре Гайдар получил письмо от главы временной администрации Пола Бремена с предложением поучаствовать в Багдаде в консультациях по поводу состояния экономики страны и возможных шагах по ее реанимации.

Гайдар согласился. Во-первых, с точки зрения проведения реформ в России наступил ожидавшийся им застой, который лишь усугублялся тем, что в декабре должны были пройти парламентские выборы. Во-вторых, он, хотя и надеялся на то, что СПС попадет в следующий созыв Думы и, возможно, откроется еще одно короткое окно для реформ, задумывался над новой для себя ролью – международного гуру-консультанта и челночного дипломата, решающего неформальным образом вполне формальные вопросы. В-третьих, эта поездка была естественным проявлением его безразличия к опасности.

В Багдаде собиралась очень серьезная команда бывших и действовавших реформаторов-практиков – от экс-президента Болгарии Петра Стоянова и экс-премьера Эстонии Марта Лаара до министра финансов тогдашней Сербии и Черногории Божидара Джелича.

«Он отчетливо понимал свою роль как независимого эксперта и делал то, что считал нужным, – вспоминал Леонид Тодоров. – Единственный случай, когда я действительно видел, что он хотел получить какие-то вводные, была поездка в Ирак». Гайдар написал письмо министру иностранных дел Игорю Иванову, предложил свои услуги в решении вопросов, которые, возможно, были интересны МИДу. «Обо мне говорят, что я разрушитель государства. На самом деле трудно отыскать большего государственника, чем я», – с досадой говорил Гайдар Тодорову, который сопровождал его на встречах с чиновниками, в том числе международными.

Была назначена аудиенция у замминистра иностранных дел Александра Салтанова, курировавшего вопросы ближневосточного и иракского урегулирования. Леонид Тодоров так описывал этот специфический эпизод, обнаруживший полное безразличие МИДа к решению содержательных, а не официозно-протокольных вопросов: «Не думаю, что МИД был особенно дружелюбен по отношению к Гайдару. Нас посадили в приемную Салтанова и попросили подождать. Прошли те самые протокольные пять минут, после которых становится все понятно. Гайдар вздохнул и сказал: „Ну что же, пошли“. И мы отправились к выходу. Нас уже у лифта догнал абсолютно белый референт, бросился извиняться, мы вернулись».

У МИДа не было никаких предпочтений и задач: российские дипломаты не понимали, что в принципе происходит в Ираке. И, судя по всему, не очень хотели понимать: связи с посольством России в Багдаде не было – телефонные сети оборваны в результате боевых действий, от предложенной связи через Вашингтон российская сторона отказалась, посольство превратилось в бункер. Как сказал потом Тодорову посол Чехии в Ираке, российское посольство было единственным, которое ото всего дистанцировалось. Словом, для государства российского эта поездка Гайдара была скорее обременением.

А для Егора иракский кейс, при всех различиях с крахом СССР, был еще одной поучительной историей полного краха политических институтов тоталитарного государства. Он считал, что «если мы чем-то можем помочь стабилизации положения в Ираке, а там живут больше 20 миллионов человек, нужно сделать это».

Гайдар летел через Кувейт. В Эль-Кувейте его встретил Леонид Тодоров. На следующее утро делегация, состоявшая в основном из восточноевропейской профессуры, вылетела совместно с двумя взводами рядовых, GI, военно-транспортным самолетом США в Багдад. Самолет был стар, из времен Вьетнамской войны, вызванный из резерва. Таким же был и летчик, у которого ремень не сходился на животе.

Самый опасный участок пути – из аэропорта в центр города. Гайдар пояснял: «Американская безопасность построена на системе фортов: безопасна зона аэропорта, безопасна зеленая зона в центре Багдада. Между ними опасно». Свой подход был у ООН: например, друга Гайдара, польского экономиста Марека Домбровского, который побывал в Ираке еще раньше, в августе, инструктировали перед отъездом и рекомендовали избегать американских конвоев, патрулей, объектов. Они – мишени. «Эта концепция не подтвердилась, – рассказывал Гайдар, – потому что через три дня, как он оттуда уехал, была взорвана миссия ООН, где погибло около 100 человек».

Делегацию облачили в тяжеленные бронежилеты и каски инженерных войск. Профессура выжимала бронежилеты, как штанги. В автобусах с занавесочками в сопровождении бронетранспортера делегацию повезли в центр столицы. Это была едва ли не самая опасная часть пути.

«Я отчетливо понимал, что наличие бронетранспортера впереди колонны из двух автобусов – это замечательный повод просто шмальнуть по этим автобусам, – рассказывал Леонид Тодоров. – Я попытался сесть у окошечка. (Как Леонид Гозман в Сербии. – А. К.) Не из героизма, а просто подумал, что лучше сумею среагировать на опасность. Этого сделать мне не удалось: автобусик был маленький, с сиденьями на двоих, и Гайдара немедленно притиснул к окну Марек Домбровский и завел с ним какие-то разговоры. Я посмотрел на Гайдара, но он развел руками и продолжал разговаривать. Так мы и ехали легкой мишенью в течение где-то 40 минут, которые заняла дорога. Вокруг нас обтекали весьма подозрительного вида машины. Это же надо было переехать Евфрат по мосту, а дувалы вдоль дороги тоже никто не отменял. По счастью, на тот момент еще не было такой ситуации с терроризмом, которая потом уже проявилась в полной красе».

В Багдаде группу поселили в так называемой «зеленой», то есть теоретически безопасной, зоне, в гостинице «Аль-Рашид». Гайдар описывал условия существования в этом лучшем отеле Багдада: «Как нам сказали, в нем вполне прилично, даже вода холодная почти всегда бывает. А по утрам иногда дают теплую воду… Когда я попытался открыть кран с холодной водой, оказалось, что ее нет. Мне объяснили, что я ошибаюсь, действую не по той методике: надо открыть кран за 15 минут».

На этажах дежурили непальские гуркхи, находящиеся на службе британской короны, подчеркивая всем своим видом союзнический характер операции в Ираке. Прибывших членов делегации консультировал третий человек в союзной администрации, бывший министр финансов и будущий премьер-министр Польши Марек Белька. «Пока мы там сидели, – вспоминал Тодоров, – Гайдар явно скучал, а я отошел – просто мне было интересно – на рекогносцировку и вдруг нашел бар, а в баре наливали. Я вернулся и сказал: „Егор Тимурович, вы знаете, а тут, оказывается, есть бар“. На что Гайдар громко сказал: „Это радикально меняет дело!“ Мы встали и ушли туда вместе с еще несколькими представителями бывших союзных республик, балтийских в основном».

Американской администрации, рассуждал потом Гайдар, хватило ума понять: блестящим американским академическим экономистам «не приходилось размораживать цены, проводить экономическую политику в стране, где параллельно ходит несколько валют». Поэтому для консультаций позвали практикующих экономистов из Восточной Европы. Проблемы ведь схожие. Егор сравнивал ситуацию в России 1991 года с Ираком-2003. Например, дефицит бензина в нефтедобывающих странах: «…пограничная служба развалилась, границы открыты… вывозится нефть, вывозится бензин, сохраняется дефицит. Очень похоже все».

Обсуждали конкретные вопросы: «Скажем, в ноябре истекает срок действия программы „Нефть в обмен на продовольствие“. Продолжать рационирование, не продолжать? Вводится в октябре новая валюта, а какую после этого проводить денежную политику, политику валютного курса?»

Гайдар считал, что Россия должна иметь свои интересы в Ираке, потому что эта страна – потенциально богатая: в 1979 году подушевой ВВП Ирака был равен ВВП на душу населения в Италии или Австралии.

Эту его точку зрения, как все чаще случалось, российские государственные структуры не разделяли. Точнее, им было все равно.

Тем временем продолжалась предвыборная кампания. В первую федеральную тройку вошли Борис Немцов, Ирина Хакамада и Анатолий Чубайс (после серьезнейших колебаний). Гайдар возглавлял московский список СПС. Предвыборную программу – и идеологическую часть, и практическую, состоявшую в основном из наработок его Института, – утверждал именно Егор.

На предвыборном съезде СПС 8 сентября Чубайс пошел в атаку с открытым забралом: правым либералам нечего стесняться, страна построена по их чертежам и благодаря их практическим действиям. Анатолий Борисович размахивал Егором Тимуровичем, как знаменем: «Это Гайдар построил первое правительство в Российском государстве. Это мы создали первую и ныне действующую российскую Конституцию и добились ее принятия в трудном декабре 1993 года. Это нами создана частная собственность – основополагающий институт российской государственности. Это на наших идеях и нашими силами выстроено практически все действующее российское законодательство. И после всего этого разнообразная политическая шпана, которая путалась у нас под ногами, будет называть себя патриотами?! Да каждый сидящий здесь вправе сказать на это: это я – государственник и я – русский патриот!»

Своих сторонников и ядерный электорат, конечно, можно было завести такими словами – точными и эмоциональными. Мучительная борьба за более широкий электорат продолжалась, в том числе с политтехнологическими ошибками, одной из которых был рекламный ролик – Немцов, Хакамада и Чубайс летели в шикарном самолете. Слишком шикарном для еще не оторвавшейся от земли России. А либералы в ролике как раз от нее-то и оторвались.

Но главное, разумеется, не в этом. 25 октября символическим образом произошел окончательный поворот политической системы в сторону авторитаризма. Был арестован глава ЮКОСа Михаил Ходорковский.

Михаил Борисович совершал с небольшой командой поездку по стране – разъяснял преимущества объединения ЮКОСа и «Сибнефти», но заодно изучал настроения публики, потому что все-таки был вовлечен в политику. Ощущал риски ареста. Обсуждал с коллегами разнообразные опции – уехать за границу или остаться в России. В Нижнем Новгороде слежка стала открытой. Летел в Иркутск. На дозаправке самолета в Новосибирске он был арестован сотрудниками ФСБ.

Началась новая эпоха в истории России, когда власти стало дозволено все. И все стало непредсказуемо, кроме одного – последовательного движения ко все более авторитарному политическому режиму.

«Так уж получилось, что при посадке Ходорковского я оказался главным оппонентом Путина. Егор в это не был вовлечен никак, хотя позиция у него, естественно, была такая же, как и у меня», – рассказывал Анатолий Чубайс.

Днем 25 октября представители РСПП, в основном из крупного бизнеса, собрались прямо на противоположной от Кремля стороне Москвы-реки в гостинице «Балчуг», чтобы обсудить арест своего товарища. Чубайс понимал, что из разговора должен следовать какой-то вывод, а из вывода – официальное заявление «профсоюза олигархов». Равно как было очевидно и то, что вряд ли кто-то из напуганных бизнесменов захочет взять на себя роль публичного защитника арестованного товарища. Тем самым – постарается избежать участи второго посаженного в тюрьму олигарха после Ходорковского.

Пока шло обсуждение, Анатолий Борисович набросал текст заявления, который все дружно одобрили и столь же дружно отправили его защищать честь бизнес-мундира в публичное поле. В скором времени совместное заявление РСПП, «Деловой России» и «ОПОРЫ России» было обнародовано вышедшим к журналистам Чубайсом. Среди прочего в нем говорилось, что произвол правоохранительных органов подорвал доверие бизнеса к власти, ухудшил атмосферу в обществе, а ошибки власти «отбросили страну на несколько лет назад». Отсутствие же ясной позиции Путина «сделает необратимым ухудшение экономического климата» (что и произошло в результате после нескольких тучных лет и даже невзирая на их тучность).

Несмотря на то что Чубайс выражал общее мнение бизнеса, он снова превратился в мишень и общественного мнения, которое было радо посадке олигарха, и первого лица. «После этого Путин год меня не принимал», – рассказывал Анатолий Борисович. Знаменитая путинская фраза «Прекратить истерику!» была обращена именно к Чубайсу.

СПС решил занять принципиальную позицию, хотя заведомо было понятно, что электорально она невыгодна. Рейтинг партии стал осыпаться. Явно была дана команда перекрыть и каналы телевизионного пиара: сняли с эфира передачу «Что? Где? Когда?» с участием команды СПС, вырезали участие Чубайса в «КВН», не вышла в свет передача «Пока все дома» с тем же Чубайсом, который из-за Ходорковского вдруг стал лицом праволиберальной партии, хотя до этого казался лишь ее теневым или полутеневым лидером.

После поражения на парламентских выборах 2003 года Борис Немцов скажет: «Выбирая между политической проституцией и политической смертью, мы выбрали смерть». Эффект от защиты ЮКОСа оказался мощнее, чем даже думали лидеры партии. Как заметил Чубайс, «я думал, что защита частной собственности важнее для среднего класса, чем ненависть к олигархам; оказалось, что это не так».

Гайдар по-прежнему не сильно светился в «паблике», отчего любое его высказывание приобретало двойной вес, но во время предвыборных дебатов в ноябре защищал Ходорковского и, раздраженный спекуляцией своих оппонентов на антиолигархической теме, в какой-то момент коротко отрезал: «Я не вижу оснований для заключения его под стражу».

Правые либералы не прошли в Думу. Это поражение оказалось для них весьма болезненным, потому что Гайдар рассчитывал на сохранение возможности проводить реформы, используя парламент – через коридор, становившийся все более узким, но тем не менее остававшийся функциональным.

В январе 2004-го Егор выступал в Фонде Карнеги в Вашингтоне и обратил внимание аудитории на свои разговоры с Михаилом Ходорковским и его командой. Они – никакие не революционеры. И как опытные лоббисты готовы были бы соблюдать правила игры, если бы о них было сообщено. Однако правил-то, судя по всему, и не было.

ЮКОС, отмечал Гайдар, создал мощнейшее лобби в парламенте. Нефтяники помогли провести в Думе идею низкого фиксированного подоходного налога – то есть сыграли чрезвычайно полезную роль. Поддержали реформаторов в ходе принятия земельного и в проталкивании трудового и пенсионного законодательства. «Но, естественно, как у любого лобби, у них были свои собственные интересы», – говорил Егор. Сложная лоббистская игра с правительством носила конфликтный характер, но именно с правительством, не с президентом. Гайдар признавался, что участвовал в консультациях по поиску компромиссов между нефтяниками, кабинетом министров, Минфином: «Это нормальная ситуация. Так работает демократия. Приходится с этим считаться».

Но, продолжал Егор, вполне очевидно, что «лично для Путина не имело большого значения, будут или не будут регулироваться экспортные пошлины на нефтепродукты». Вопрос был в другом. «Вопрос был в том, чтобы показать, кто в доме хозяин».

А ведь в феврале 2003-го Михаил Борисович публично поспорил с Владимиром Владимировичем – по поводу того, что государственная «Роснефть» переплатила при покупке маленькой компании «Северная нефть». Это был намек на коррупцию в ближнем круге президента. Президент ответил жестко – про сверхзапасы нефти у ЮКОСа и про проблемы компании с налогами. Пожалуй, с тех самых пор Ходорковский был обречен.

Арест главы ЮКОСа, продолжал Гайдар, не может остаться единичным случаем, как утверждают власти. Прежде всего потому, что «если в Москве по политическим мотивам сажают в тюрьму самого богатого человека, то почему где-нибудь в Тамбове я не могу пригласить к себе какого-нибудь относительно богатого предпринимателя и не предупредить, что если он не окажет финансово-политическую поддержку моему избирательному фонду, то его ждет судьба Ходорковского».

Именно такое поведение станет характерным для власти в течение всех последующих лет в окрепшей системе российского зрелого авторитаризма. Поймет, где его место, и крупный бизнес, про который Гайдар тогда сказал так: «Представителям большого российского бизнеса дали четко понять, что без прямого согласования с властями они не должны вмешиваться ни во что, что связано с гражданским обществом. И они это услышали».

Считается, кстати, что Михаил Ходорковский принимал участие в финансировании и СПС, и «Яблока». И в некотором смысле обе партии, неистово сражаясь друг с другом, самоликвидировались. В том числе на деньги Ходорковского.

Арест владельца ЮКОСа и поражение двух демократических партий на выборах ознаменовали начало новой политической эпохи в России. Для Гайдара почти не оставалось в ней места. Во всяком случае, политического места.

Зато появилось время закончить главную книгу и написать еще одну.

Правда, до этого пришлось всерьез поспорить. И не с кем-нибудь, а с Ходорковским.

29 марта 2003 года в газете «Ведомости» была опубликована статья Михаила Ходорковского, уже не олигарха, а находившегося под следствием заключенного СИЗО № 4. Текст назывался «Кризис либерализма в России» и содержал в себе жесткую критику либералов и их политики, а также признание того, что «даже плохая власть лучше, чем безвластие». Путин назывался человеком, который на 70 % либеральнее среднего россиянина. Отчасти текст напоминал написанное эзоповым языком прошение о помиловании. Отчасти – автор отряхнул со своих ног прах 1990-х годов, включая приватизацию, одним из основных выгодоприобретателей которой и был сам Ходорковский.

Досталось либералам и за обесценение вкладов, и за то, что в 1998 году опоздали с девальвацией рубля. Сами же они под пером олигарха, точнее, тех, кто литературно обрабатывал его идеи (поначалу ходили слухи, что это был Станислав Белковский), были представлены людьми не почвы, но воздуха (что вообще попахивало риторикой газеты «Завтра») и выглядели крайне неаппетитно: «Их страх перед тысячелетним прошлым, сдобренный укоренившейся в 90-е гг. могучей привычкой к бытовому комфорту. Закрепленная на генетическом уровне сервильность. Готовность забыть про Конституцию ради очередной порции севрюжины с хреном. Таким был русский либерал, таким он и остался».

В тексте были обнаружены буквальные совпадения с загадочным манифестом, опубликованным 18 марта на сайте Утро. ру и подписанным «инициативной группой» под руководством «Степанова Ю. А.». Это обстоятельство несколько сбило обличительный пафос, возникли сомнения в авторстве. Однако адвокат Антон Дрель подтвердил, что автор – Михаил Ходорковский: физически он из камеры ничего передать не мог, это запрещено, зато был «вправе передать какие-то слова своему доверенному лицу». Даже если текст шлифовался профессиональными публицистами, а это по нему заметно, он все равно содержал идеи именно Ходорковского, что потом, в 2005 году и позже, подтвердилось серией его статей из неволи, самой нашумевшей из которых был текст «Левый поворот»: заголовок говорил сам за себя.

В своей позитивно-рекомендательной части статья олигарха вполне вписывалась в идеологическую конструкцию, приверженцем которой был в те годы и сам Путин, – смесь этатистско-почвенного и в то же время леволиберального дискурса. Это была идеология входившего тогда в стадию зрелости государственного капитализма.

Разумеется, отвечать Ходорковскому было сложно в силу его положения узника. Однако Гайдар увидел в системе аргументов важные тезисы, которые заслуживали отдельного разбора и ответа. И он явно обиделся, тем более что в ходе самой предвыборной кампании дел с Ходорковским не имел, а отношение Егора к классу олигархов, как мы знаем, было чрезвычайно сдержанным. Гайдар не раз с грустной иронией вспоминал свой разговор с одним из крупнейших бизнесменов страны в разгар войны с «младореформаторами» в 1997-м, когда Егор пытался объяснить ему последствия травли либералов-реформаторов для страны, экономики, политического климата. Но получил ответ: «Честь дороже».

Гайдар хорошо знал и понимал мотивы ареста могущественного владельца ЮКОСа, не скрывая своей позиции, публично вступался за него, что внесло – еще раз напомним – свой вклад в снижение рейтинга СПС. Что уж говорить о Чубайсе, который оказался в вынужденной роли фактического споуксмена деловых кругов – вот уж чья среда отличалась трусостью и сервильностью. Точнее, Анатолий Борисович был единственным, кто произносил слова в защиту Михаила Борисовича, а не отмалчивался.

Будучи убежденным в том, что речь все-таки идет не совсем о Ходорковском, а о широкой «инициативной группе» товарищей, что было похоже на политическую провокацию, Гайдар счел для себя важным продолжить идеологический и политический спор на страницах тех же «Ведомостей».

Статья была разбита на две части. Первая называлась «Либерализм: слухи о смерти преувеличены», вторая обращалась, собственно, к главному – не упущенному аргументу, а забытой в дискуссии ценности: «Либерализм: без демократии не получится».

Гайдару, разумеется, не был близок тезис о капитуляции либералов и либерализма. Это старый отечественный и мировой «спорт», что подтвердила и последующая политическая история мира и страны – хоронить либеральные идеи. И покаянные тексты, и появление бывших соратников в ином лагере – привластном – тоже не были новостью, о чем Егор и напомнил.

Приходилось еще и еще раз напоминать и о том, в каких именно условиях начинались реформы, и о том, что такое «денежный навес», и о том, что решить проблему не вкладов, а фиктивных записей на счетах граждан в первый и единственный год пребывания у власти правительства Гайдара было невозможно. Как немыслимо было думать тогда о структурных реформах. Все эти сюжеты Ходорковский должен был хорошо понимать, отсюда и сомнения Егора в авторстве текста.

Был в статье, подписанной бывшим олигархом, еще один важный тезис: «Они не заставили себя задуматься о катастрофических последствиях обесценения вкладов в Сбербанке. А ведь тогда было очень просто решить проблему вкладов – через государственные облигации, источником погашения которых мог бы стать налог на прирост капитала (или, например, пакеты акций лучших предприятий страны, переданных в частную собственность). Но властным либералам жаль было драгоценного времени, лень шевелить мозговыми извилинами».

Гайдар был вынужден не полениться в очередной раз объяснить очевидное – нет, не массе населения, а представителям элиты: «Могучая идея о том, что проблему решил бы выпуск государственных ценных бумаг, – продукт воспаленного воображения. В стране, объявившей себя банкротом, где доверие не только к госбумагам, но и к национальным деньгам равно нулю, новые ценные бумаги стоили бы дешевле тех листков, на которых они напечатаны».

Более серьезный разговор Гайдар завел во второй части статьи, где уже не спорил с авторами или автором, а описывал то, что будет со страной без демократии. Описал пугающе точно, что видно из сегодняшнего дня.

Система, по его определению, «закрытой» демократии характеризуется сохранением «видимости свободных выборов и конституционного режима». Коррупция – важное его свойство. Еще одна черта, которая особенно проявилась спустя годы, – «склеротичность»: «В „закрытых“ демократиях с течением времени выстраиваются хорошо организованные группы, способные ради защиты частных интересов блокировать необходимые реформы».

Так оно и произошло в дальнейшем: и с профанацией и разворотом того, что было сформулировано в 2000 году в программе Германа Грефа (это к вопросу о претензиях к либералам по поводу неспособности провести структурные реформы – не олигархи ли торпедировали эти начинания еще в 1997 году?), и с попытками в годы президентства Дмитрия Медведева возродить реформы, и со «Стратегией-2020», готовившейся для президента 2012 года, и со стратегией Алексея Кудрина, которую пытались предложить Путину в качестве реформаторского пакета к 2018 году.

Гайдар – в который, впрочем, раз – как в воду глядел.

Это был кризис не либерализма, а демократии.

Пятая пятилетка, 2004–2009

Дунинская осень

«Я считаю, что свою вахту отстоял», – скажет Гайдар в сентябре 2004-го. В смысле – политическую вахту. Именно тогда он заканчивал «Долгое время» и отстаивал необходимость проведения тех самых реформ, которые называются структурными и в пренебрежении которыми либералов упрекал автор(-ы) «Кризиса либерализма в России».

Одна из лучших и талантливейших фраз классического марксизма-ленинизма, фактически авторецензия – это знаменитое ленинское высказывание: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Гайдару была ближе оценка Йозефа Шумпетера: «Теория прибавочной стоимости Маркса неправильна, но гениальна».

Неправильна – в том смысле, что изменилось время и она перестала действовать, утратила свое, так сказать, всемирно-историческое значение. Потому и Гайдар, скептик, перед которым расстилалась вся политэкономическая история человечества, регулярно опровергавшая свои собственные законы, казавшиеся железными, очень осторожно относился к прогнозам.

В «Долгом времени» Гайдар стал тем самым пастернаковским «пророком, предсказывающим назад». А про будущее, абрис которого Егор тоже пытался нащупать, опираясь на опыт истории, он писал в своем долгом труде так: «Историческая практика показала, насколько динамичен и нестационарен современный экономический рост, как опасно прогнозировать грядущие экономические и политические события и процессы в странах-лидерах. Не случайно даже в самых интересных работах, посвященных долгосрочным тенденциям социально-экономического развития, последующие разделы, содержащие анализ настоящего и прогнозы на будущее, выглядят слабее других, менее убедительно».

Смысл и содержание своего труда Гайдар объяснил, пожалуй, в одном из лучших своих публичных выступлений на презентации «Долгого времени» в январе 2005-го (книга была отредактирована профессионалами высшей пробы Леонидом Лопатниковым и Ниной Главацкой и подписана в печать в ноябре 2004-го, соответственно, к началу года была уже отпечатана в типографии).

Егор напомнил о знаменитом постулате Маркса, согласно которому более развитые страны показывают менее развитым картину их собственного будущего. Гайдар внес корректировку: процессы, происходящие в мире, более сложные и нелинейные, чем это представлялось в классическом марксизме. Например, доля промышленности в современных экономиках неуклонно снижается, а технологические сдвиги ускоряются, и потому многие страны могут пользоваться «преимуществами отсталости» (Александр Гершенкрон) – то есть заимствовать технологические инновации у более развитых государств. Но есть и преимущества этого рода и в другом плане – в заимствовании не технологических, а институциональных инноваций.

И в этом смысле более развитые страны показывают менее развитым не картину их будущего, а «те проблемы, с которыми им предстоит столкнуться». «Видение и учет этих проблем важны, чтобы понять, что надо делать России сегодня для успешного решения этих проблем», – говорил Гайдар.

Каковы эти проблемы? Первая и самая очевидная – демография: «Нам задана на десятилетия тенденция старения населения». Это означает неизбежный рост доли расходов на здравоохранение в ВВП. Соответственно, в современных государствах в принципе увеличиваются бюджетные расходы.

Демография меняет подход к здравоохранению, образованию, пенсионным системам и к принципам комплектования вооруженных сил. Например, когда в России в рамках военной реформы 1874 года вводили комплектование армии по призыву, «на одну женщину приходилось 7,1 рождения. По канонам проводимой военной реформы единственный сын не подлежал призыву. А теперь представьте себе, где взять второго сына в стране со средним количеством рождений на одну женщину (как в Германии, Италии, Испании, России, Японии) в районе 1,3–1,4. Неужели семья в демократическом, урбанизированном, грамотном обществе этого сына отдаст в армию?»

Эти проблемы постиндустриального мира (и России) были показаны Гайдаром в четвертом разделе «Долгого времени»: государственная нагрузка на экономику; системы социальной защиты (в том числе пенсионная); образование и здравоохранение; комплектование вооруженных сил; гибкость и устойчивость политических систем (с необходимостью ради нормального развития отказаться от «закрытой», или «управляемой», демократии).

Ригидные политические и экономические конструкции не смогут ответить на современные вызовы, подчеркивал Гайдар в книге и в своем выступлении в ходе презентации. Необходимо именно сочетание стабильности институтов и институциональная гибкость, способность к адаптации.

«Может быть, – завершал свое выступление Егор, – это главный урок, который следует извлечь из опыта развития России в XX веке. Сформировать систему, которая позволяет сочетать адаптивность и стабильность, труднее, чем в краткосрочной перспективе ускорить темпы экономического роста. Но именно от решения этой задачи зависит судьба нашей страны в XXI веке».

«Долгое время» – научный нон-фикшн с четкой постановкой задач для России XXI века, основанной на капиллярном знании экономической истории мира. Настоящий «Капитал» для нового тысячелетия. Но вот что интересно. XI Гайдаровский форум в январе 2020 года открылся панелью, посвященной памяти Егора Гайдара, в честь которого и названа конференция президентской Академии. И разговор свернул в неожиданную сторону – а можно ли, собственно, считать Гайдара ученым?

Дискуссия открылась докладом блестящего экономиста Револьда Энтова, одного из немногих академиков РАН, придерживающихся либеральных взглядов, человека, который близко знал Егора Гайдара и, регулярно встречаясь с ним, рассказывал о новых публикациях в области экономической теории. Револьду Михайловичу в тот момент было 88 лет, и, как заметил в ходе той же дискуссии декан экономического факультета МГУ Александр Аузан, в современной ситуации необходимо переосмыслить роль и значение людей старших возрастов, «особенно наблюдая за активностью академика Энтова».

Револьд Михайлович задал тон разговору, сосредоточившись на интеллектуальном наследии Егора Гайдара и его актуальности. Дебаты приобрели неожиданно острый характер благодаря тому, что Энтов рассуждал о соотношении практики и теории в деятельности Гайдара: не являясь – по формальным академическим критериям – крупным экономическим теоретиком, архитектор российских реформ показал себя успешным практиком. Что, впрочем, не было бы возможным без мощного теоретического бэкграунда. Книги Гайдара, заметил Энтов, возможно, не были теоретическими «по жанру, но тем хуже для теоретических работ». Подхватив эту мысль, известный польский экономист Марек Домбровский обратил внимание на то, что труды Егора Гайдара – это результат индуктивного мышления: формирование теории на основе эмпирических фактов и анализа событий.

Гайдар, вспоминал академик Энтов, с большим вниманием относился к математическим моделям, но нередко замечал, что иной раз «теория слишком красива, чтобы быть реалистичной». Ведь и в самом деле, иронизировал Револьд Михайлович, изложение содержания любой модели начинается с описания ситуации, когда два частных предпринимателя заключают сделку, а значит, речь идет о системе со сформированной частной собственностью, финансовыми рынками, рыночной экономикой как таковой. И ни одна из таких моделей не учитывает наличия, например, колхозного строя и моногородов. Как отметила профессор Лондонского университета Брижит Гранвиль, входившая в группу иностранных советников правительства реформ, в 1992 году экономисты, приехавшие из-за границы, слабо понимали, как в принципе можно работать без надежной статистики и «ценовых сигналов в экономике». Ничего этого не было. Но именно в таких обстоятельствах Гайдар начинал реформы – здесь никакие модели не могли помочь.

Экономисты, «запятнавшие» себя практическими реформами, редко оказываются в списках теоретиков, отмечал академик Энтов, и это несправедливо, как несправедливо и то, что «современные студенты не знают имени Гайдара, зато знают, например, имя автора весьма посредственного учебника о переходных экономиках».

Полемизируя с академиком Энтовым, Петр Авен назвал Гайдара человеком действия, но не ученым: «Гайдар не был нацелен на получение нового знания, он хотел делать реформы. Сперанский был его героем».

Это замечание сделало дискуссию еще более острой. О практической ценности гайдаровского анализа ситуации говорил Михаил Дмитриев: «Я часто приезжал к Гайдару просто посоветоваться, потому что его оценки отличались реалистичностью. Он был для меня чем-то вроде GPS-навигатора». А о вкладе Гайдара именно в научное знание размышлял Сергей Васильев: «Я выделяю четыре блока в работах Егора: исследования власти и собственности – это книги „Экономические реформы и иерархические системы“ и „Государство и эволюция“; теория долгосрочной социальной динамики – „Долгое время“; краткосрочной – „Смуты и институты“; модель экономического роста со структурными ограничениями – „Аномалии экономического роста“».

«Гайдару будет неудобно на любой полочке, куда мы его определим – политик он или ученый», – отметил Александр Аузан. Гайдар оставил после себя ряд вопросов, констатировал декан экономфака МГУ. Например, с точки зрения теории институциональных изменений: когда можно начинать трансформацию и преодолевать историческую инерцию и что здесь важнее – внешний шок, подталкивающий изменения, или перемены в культуре и ценностях? Как соотносятся экономика, политика, институты в ходе изменений? Наконец, по мнению Аузана, Гайдар предсказал разрушение существующих социальных систем (пенсионной, страховой медицины и т. д.), и теперь экономисты ищут ответы именно на эти вызовы.

Разговор о Гайдаре-ученом и/или политике завершил Анатолий Чубайс, который задал вопрос коллеге по правительству реформ Петру Авену: «Ты говоришь, что Гайдар не ученый. А Маркс – ученый?» – «Нет». – «А Хантингтон и Фукуяма – ученые?» – «Да». – «Вот тут ты и попался». До Гайдара, заметил Чубайс, не было теории перехода от социализма к капитализму, а это научное достижение. «Долгое время» – это работа на уровне Сэмюэля Хантингтона и Фрэнсиса Фукуямы. Получается, что Гайдар все-таки ученый. Анатолий Чубайс порекомендовал аудитории прочитать хотя бы три параграфа из «Долгого времени»: о марксизме («это научное переосмысление марксизма»), о проблемах трансформационной рецессии, о пенсионных системах.

И это правда – никто до Гайдара четко и в системном виде не изложил эти проблемы. Точным является и определение Сергея Васильева: «Долгое время» – это действительно теория долгосрочной социальной динамики.

«Коротко извинитесь», – просил Гайдар своего помощника Леонида Тодорова, когда погружался в работу над книгами и не мог отвечать на все, немилосердно множественные, запросы на поездки, тексты, интервью, выступления, комментарии, отвлекавшие от той работы, которую Егор считал самой важной и содержательной. «Он как бы забирался под корягу, и вытащить его оттуда было крайне сложно», – рассказывал о таких периодах Леонид.

На Гайдара работала большая команда, которая занималась тем, что называется data mining – сбор данных. Например, при написании «Гибели империи» была необходимость в архивных материалах – над их поиском работал Александр Максимов, сотрудник двух журналов, учрежденных Гайдаром, – «Открытой политики» и «Вестника Европы». Эту работу ему предложил сводный брат Егора Никита Бажов, тоже трудившийся в «Открытой политике». Многие сотрудники, в том числе Леонид Тодоров, проводили время в ИНИОНе, подбирая книги по темам, интересовавшим Гайдара: в его рабочем кабинете до сих пор хранятся инионовские ксерокопии.

Рукописи Егор показывал множеству людей, которым доверял, в том числе профессиональным журналистам – Леониду Радзиховскому, Виктору Ярошенко, Отто Лацису. Редактурой и обсуждением ее деталей с автором занимался Леонид Лопатников. С Ярошенко спорили о названиях: Виктор Афанасьевич предлагал назвать главную книгу Егора «Длинной историей», Гайдар не соглашался. Не нравилось Ярошенко – в силу банальности – и название второй важнейшей книги «Гибель империи». Но в результате оно-то и сработало: именно эта книга стала бестселлером и самой переводимой из всех работ Гайдара.

В последние годы Егор Тимурович наговаривал тексты своих книг, при этом во все убыстряющемся темпе ходил по кабинету, иногда те, кто стенографировал, едва поспевали за ходом его мысли. Затем начинался монтаж фрагментов и работа над источниками и многочисленными сносками, которые превращались в своего рода отдельную книгу в книге.

«Гибель империи» – пророческая работа. Дело не только в точном и детальном разборе «предсказаний назад», но и в том Гайдар предсказал эксплуатацию властью постимперского синдрома, равносильную использованию «политического ядерного оружия»: «Обращения к постимперской ностальгии, национализму, ксенофобии, привычному антиамериканизму и даже к не вполне привычному антиевропеизму вошли в моду, а там, глядишь, войдут и в норму. Важно понять, насколько это опасно для страны и мира».

Вошло в норму. Стало опасным для развития страны и ее нормальных отношений с внешним миром. А отсутствие реальных достижений в социально-экономической сфере замещается классическим набором идеологии «особого пути». Самого опасного пути, на который в принципе могла встать страна: «Мессианская идеология – важная отличительная черта тоталитарных режимов. Авторитарный – объясняет свою необходимость прозаическими аргументами: несовершенством демократических властей, значимостью динамичного экономического развития, необходимостью противостоять экстремизму. Тоталитарный – апеллирует к религиозным или псевдорелигиозным символам: тысячелетний рейх, всемирный коммунизм, мировой халифат».

«Пытаться вновь сделать Россию империей – значит поставить под вопрос ее существование». Гайдар жестко обозначал главный тренд и главную проблему. Потом раскрывал – подробно, на пальцах и фактах – механику развала империи. Точнее, саморазвала – и не только Советской империи.

Книга, описывавшая прошлое, показывала картину будущего: «Столкнувшись с экономическим кризисом, правительству приходится сокращать бюджетные расходы, повышать налоги, девальвировать национальную валюту, ограничивать импорт, сокращать дотации. Все это тяжелые, непопулярные меры. Чтобы проводить их, режим должен быть уверен, что общество их примет или что он способен использовать силу, чтобы остановить возможные беспорядки.

Слабость авторитарных режимов, столкнувшихся с подобным кризисом, в том, что они не обладают ни первым, ни вторым ресурсом».

Казалось, что нефть, которая лежала в основе благополучия российской экономики, всегда будет «высокой». Урок Советского Союза, подорвавшегося на падении нефтяных цен, не был выучен. А Гайдар предупреждал и о том, во что упорно не верили: «Достоверное прогнозирование цен на сырьевые ресурсы или курсов мировых валют за пределами возможностей экономической науки».

Все, абсолютно все предсказано «вперед», вплоть до «соревнования» политиков, суть которого – «выдвижение популярных и экзотических идей, связанных с использованием накопленных в стабилизационном фонде ресурсов».

В марте 2006 года, когда «Гибель империи» была уже написана, но тема не отпускала автора, Гайдар выступил со специальной лекцией «Современная Россия: опасность постимперского синдрома». И снова пророчил: «Эксплуатация постимперского синдрома – эффективный способ получить политическую поддержку. Концепция империи… – продукт, продать который так же легко, как кока-колу и памперсы».

Идея империи должна была быть похоронена в стремлении нации к нормализации. Но ее, эту идею, да еще с ностальгическими нотками, стали навязывать, и она очень быстро вернулась – так подсаживаются на наркотик. «Мы полагали, – говорил Гайдар, – что преодоление трансформационной рецессии, начало экономического роста, повышение реальных доходов населения позволят заменить несбыточные мечты о восстановлении империи прозаичными заботами о собственном благосостоянии. Мы ошибались».

О благосостоянии население России стало заботиться, в полной мере используя преимущества свободного рынка. Но оно, население, не увидело институтов и ценностей за чередой ресторанов и туристических поездок, за ростом зарплат в тучные нефтяные годы…. Постсоветский человек не превратился в гражданина, а остался потребителем. Растущее благосостояние, вопреки теории Сеймура Липсета, не востребовало демократических институтов. За хлебом должны были последовать зрелища. Зрелища возрождающейся державы. А потом эти картины могущества, своего рода диафильмы с героическими сценками из прошлого, стали замещать и компенсировать отсутствие экономического благосостояния. То, о чем предупреждал Гайдар, – случилось.

«Гибель империи» Гайдар представлял в июне 2006 года в Высшей школе экономики. Он указал на две причины, побудившие его написать книгу. Первая – рост цены на нефть до опасных позднебрежневских величин, способных сильно расслабить политическую элиту страны. Второе – закрепление мифов о развале СССР, согласно которым ненужные реформы обрушили великую державу. Оба пункта нуждались в объяснениях.

Мифотворчество разнообразно. Например, миф о возможности в России китайского пути. Сопоставлять Россию и Китай можно. Только если иметь в виду, что ВВП на душу населения в Китае в 1980 году был равен этому же показателю в СССР 1930 года. То же самое – с долей городского населения. Полвека отделяли одну страну от другой. Только в 1980-м Китай пошел по тому пути, от которого отказалась Россия в конце 1920-х: «И А. Рыков, и Н. Бухарин предлагали сохранить частное крестьянское хозяйство, добровольную коллективизацию, финансовую стабильность, развитие рыночных механизмов при политическом контроле коммунистической партии».

Крестьянство в СССР превратилось в касту «четвертого сорта без права на пенсию, с зарплатой, которая в 10 раз меньше, чем в городе, без права смены места жительства, работы». Главный сигнал для молодых людей – «любой ценой перебраться в город. Каналы для этого были – комсомольские стройки, армия». Результат: «Такого падения факторной продуктивности сельского хозяйства, которое произошло в СССР на протяжении четверти века, следующего за 1928–1929 годами, мировая аграрная история применительно к крупным странам не знает».

Между тем городское население Страны Советов стремительно росло. Проблема снабжения городов стала обостряться. Быстро стали истончаться ресурсы целины, которая должна была спасти советское сельское хозяйство. «В 1963 году CCCР впервые в истории России и Советского Союза в массовых масштабах закупает зерно. Страна импортирует 12 миллионов тонн зерна, платит за него одну треть золотого запаса». СССР становится крупнейшим мировым импортером зерна. Все оставшиеся годы советской власти заготовки зерна будут держаться на среднем годовом уровне в 65 миллионов тонн, а численность горожан будет расти на десятки миллионов человек: «И чем прикажете это городское население кормить?»

То, чем можно было кормить городское население, закупалось на нефтедоллары. Нефть в обмен на зерно – в буквальном смысле. СССР существовал за счет роста цен на нефть и увеличения добычи. Гайдар цитировал фразу советского премьера Алексея Косыгина, обращенную к начальнику Главтюменьнефтегаза Муравленко: «С хлебушком плохо – дай 3 миллиона тонн сверх плана». «Последствия такой практики с течением времени неизбежно сказываются, – обращал внимание Гайдар. – Дебит скважин (объем нефти, добываемой из скважины за единицу времени. – А. К.) быстро падает». За 10 лет – с 1975-го по 1985-й – более чем в 2 раза.

Высокие цены на нефть исключали реформы, способствовали деградации понимания реальной ситуации руководством страны и ввязыванию в экономические авантюры. И в авантюру политико-военную – Афганистан.

«Дата краха Советского Союза для меня ясна, – говорил на этой презентации Гайдар. – Это не август 1991 года и не декабрь 1991-го. Это 13 сентября 1985 года, когда министр нефтяной промышленности Саудовской Аравии шейх Ямани объявил, что Саудовская Аравия радикально меняет свою нефтяную политику, перестает сдерживать добычу и будет стремиться восстановить свою долю на нефтяном рынке. За следующие 6 месяцев нефтедобыча в Саудовской Аравии выросла в 4 раза. Цены на нефть в реальном исчислении упали примерно в 4 раза… Последние годы экономическая история СССР была длинным постскриптумом».

А потом «советское руководство принимает ответственное и мужественное решение – крепко закрыть глаза, сделать вид, что ничего не происходит». Однако не замечать нехватку 40 миллионов тонн необходимого зернового импорта невозможно. Нужна валюта, получить ее теперь можно только за счет кредитных ресурсов. И Советский Союз начинает серию масштабных заимствований за рубежом. Но кредиты надо обслуживать, а с этим проблемы. Дальше ситуация пошла вразнос.

Это лишь описание Гайдаром примерной канвы событий. В книге каждая история разобрана до последней мелкой детали. Но книга на только и не столько об СССР – политэкономия краха Советского Союза лишь один из примеров неизбежной и безысходной неэффективности авторитарных режимов и империй, а также погруженности в «сырьевое проклятие» с его испанским прологом и уроком XVI–XVII веков, когда золото и серебро Нового Света обрушили экономику и величие Испании. Могучая держава Советский Союз в этом смысле ничем не отличалась от средневекового Испанского королевства: и здесь, и там – извлечение ренты, и здесь, и там – неразумные расходы, военные авантюры и заимствования. Когда приток драгоценных металлов сокращается, цены растут, доходы казны снижаются, невозможность вернуть кредиты приводит к череде банкротств: «История Испании XVI–XVII веков – пример державы, которая пережила крах, не потерпев поражения на поле брани, но рухнула под влиянием непомерных амбиций, основывавшихся на таком ненадежном фундаменте, как доходы от американского золота и серебра».

Это – так называемая «голландская болезнь» (термин происходит от короткого эпизода негативного влияния на экономику Голландии открытия в стране в 1960-х крупных месторождений газа): рентные доходы от ресурсов, кажущихся неистощимыми, осложняют развитие других секторов экономики. И таких «болезней» – масса: от «чилийской» (медь) и «колумбийской» (кофе) до «венесуэльской» и «российской» (нефть).

Но падение нефти было не причиной, а поводом для краха Советского Союза: «Развитие событий в СССР в последние годы его существования демонстрирует, сколь важно, вырабатывая экономическую политику, учитывать долгосрочные риски, оценивать принимаемые решения не только с точки зрения годовой или трехлетней перспективы, а на десятилетия вперед».

13 ноября 2006 года Гайдар презентовал «Гибель империи» в Вашингтоне в престижном мозговом тресте – Американском институте предпринимательства. Описал все элементы распада – истории с зерном и нефтью, «испанское проклятье», погоню за кредитами, крах и уроки для России.

Спустя всего 10 дней Егор отправился вместе с Екатериной Гениевой и своим издателем, редактором РОССПЭНа Андреем Сорокиным представлять книгу в Ирландии. Не очень хотел, но Екатерина Юрьевна настояла – ей Егор никогда не отказывал.

Конференция «Россия – Ирландия: коллективная память» проходила в пригороде Дублина, в старом католическом колледже Святого Патрика (аффилирован с национальным университетом Мэйнут), основанном в 1795 году. Он имеет статус университета понтифика, то есть папы римского. Здесь преподаются, среди прочего, философия, каноническое право, теология.

Сам Гайдар описывал события так:

«21 ноября почувствовал себя смертельно усталым. За предшествующие три недели на обычные дела наложились несколько тяжелых командировок. Подумал, что поездку в Ирландию было бы разумно отменить, отлежаться, отдохнуть. Однако Ирландия – чудесная страна, люблю ее. Командировка легкая: университетская научная конференция, одна из тем которой – представление моей книги „Гибель империи. Уроки для современной России“. Решил, что отказываться от командировки не стану.

На следующее утро после прилета (это 24 ноября. – А. К.), прогуливаясь перед завтраком вместе с одним из организаторов конференции – директором Библиотеки иностранной литературы Екатериной Гениевой, решил, что был прав. Провести два дня с умными и приятными людьми в милом старом ирландском университете – это и отдых, и удовольствие».

«Мы приехали поздно, разместились. Наутро уже знали, что произошло с Литвиненко (Александр Литвиненко – подполковник госбезопасности, бежавший в 2000 году в Великобританию и получивший там политическое убежище, был отравлен полонием, умер 23 ноября в Лондоне. – А. К.)», – рассказывала Екатерина Гениева.

Вот как странно совпали обстоятельства. До сих пор британские власти уверены, что Литвиненко отравил Андрей Луговой, офицер Главного управления охраны, потом ставший депутатом Госдумы, а он в 1992–1993 годах входил в охрану Гайдара и с большим почтением относился к «охраняемому объекту».

Егор Тимурович позвонил из номера в номер Екатерине Юрьевне. «Пойду на завтрак с вами, ведь я – асоциальное существо», – иронизировал Гайдар. «Он в то время худел, сидел на диете, поэтому только выпил чай и съел фруктовый салат. Я выпила кофе и съела кашу. Подавала пожилая женщина. После чего отправились на открытие конференции», – описывала ситуацию директор «Иностранки».

Минут через десять Гайдар плохо себя почувствовал и сказал Гениевой, что поднимается в номер. «Я решила, что это каприз», – вспоминала Екатерина Юрьевна. «Егор Тимурович, какой номер, – вы открываете конференцию», – сказала она ему. Он все-таки открыл конференцию, но снова начал «отпрашиваться». Он поднялся в номер и время от времени звонил Гениевой, жалуясь на свое состояние.

Гайдар: «Поднявшись в номер, понял, что должен немедленно закрыть глаза. Ощущение похожее на общий наркоз. Что-то видишь и понимаешь, но открыть глаза непросто. Протянуть руку к звонящему рядом телефону – подвиг. Из мыслей одна: вот и долетался. Думаю, что сумеречное состояние обусловлено переутомлением. Надо отчитать две лекции и немедленно назад, в Москву».

Да, две лекции: одна о миграции, другая – презентация «Гибели империи».

В какой-то момент он сказал Гениевой, что хотел бы улететь в Москву. «Егор Тимурович, – сказала Екатерина Юрьевна, – это невозможно, мы ведь и так завтра улетаем в Москву».

Гайдар: «В 14:30 сессия, на которой намечено мое выступление. Речь идет о российской миграционной политике. Заставляю себя встать, спуститься вниз и выступить. Затем вновь наваливается усталость, глаза закрываются. Надо идти в номер, как можно скорее лечь. В 17:10 раздается звонок, который, по-видимому, и спас мне жизнь».

Это Гениева напомнила Егору, что пришло время его второго выступления. «Я не могу», – ответил Гайдар.

И тогда Гениева, специалист по английской литературе, произнесла слова из романа Чарльза Диккенса «Домби и сын»: «Сделайте усилие». В диккенсовском оригинале они звучали так: «А вам нужно только сделать усилие, – в этом мире, знаете ли, все требует усилий».

Гайдар: «…то, что случилось через 15 минут, произошло бы в номере, где я был один, никто не мог прийти мне на помощь, шансы выжить были бы равны нулю. Но я прилетел сюда, чтобы представить книгу, и из-за какого-то недомогания не сделать этого просто невозможно. Встал, спустился вниз, начал выступать. На десятой минуте понял, что ни при каких усилиях воли говорить больше не могу. Извинился, пошел к выходу. Переступив порог зала заседаний, упал в университетском коридоре».

Егор Тимурович вышел в коридор, упал, ударившись головой о каменный пол старинного университетского здания, из носа хлестала кровь, изо рта – кровь и рвотные массы. Вслед за ним выбежали Гениева, посол Ирландии в России, Андрей Сорокин.

«Я над ним наклонилась, он вцепился в мою руку, и вот в таком состоянии я простояла над ним, пока не слишком быстро приехала „скорая помощь“», – рассказывала Екатерина Юрьевна.

Гайдар: «Приезжает „скорая“. Меня грузят в нее. О том, чтобы попытаться встать на ноги, не может быть и речи. Толком не могу пошевелить и пальцем. Единственное, что удается, – это открывать и закрывать глаза. Но что-то в происходящем начинаю понимать. Со мной едут Екатерина Гениева и Андрей Сорокин. Нас везут в госпиталь, везут медленно, потому что пробки. Екатерина потом рассказала мне, что я с интересом смотрел на постоянно фиксируемую кардиограмму. Уже потом, когда сознание восстановилось, понял: кардиограмма – это график. Графики – то, с чем постоянно работаю. Видимо, профессиональные интересы сохраняются и при глубоком поражении нервной системы».

Ночь Гайдар провел в больнице. Утром почувствовал себя лучше. Но его беспокоило другое. Егор действительно пришел к выводу, что звонок Гениевой и ее настойчивость спасли его: он оказался в самую тяжелую минуту среди людей и с возможностью получить медицинскую помощь. Оставшись в номере, в такой ситуации он просто умер бы.

Гайдар был уверен, что его отравили. И потому считал, что из больницы нужно как можно быстрее выбираться. В чем и убедил уже с утра Гениеву. Он просто боялся, что его убьют. Остаток дня перед вылетом Егор провел в гостевых помещениях посольства России в Ирландии.

Свои размышления того дня Гайдар описывал так: «…начинаю понимать, что врачи, получив результаты анализов, в недоумении: кардиограмма отменная, сердце работает как часы, давление повышенное, но лишь чуть выше нормы, то же относится к сахару. А между тем пациент очевидно в крайне тяжелом состоянии. Приходится думать о нарушении мозгового кровообращения. Ведь по-прежнему не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Но на протяжении следующих часов способность управлять своим телом восстанавливается быстро. К семи утра следующего дня уже могу не только встать с постели, но принять душ, побриться. Не медик, но знаю, что при инсультах так не бывает. Значит, что-то другое».

И далее: «…понимаю, что выжил чудом. Быстрота восстановления организма показывает: задачей было не искалечить, а именно убить. Кому в российской политике была нужна моя смерть 24 ноября 2006 года в Дублине? Подумав, почти сразу отклоняю версию о причастности к произошедшему российского руководства. После смерти Александра Литвиненко 23 ноября в Лондоне еще одна насильственная смерть известного россиянина, произошедшая на следующий день, – последнее, в чем могут быть заинтересованы российские власти. Если бы речь шла о взрыве или выстрелах в Москве, в первую очередь подумал бы о радикальных националистах. Но Дублин? Отравление? Очевидно не их стиль.

Значит, скорее всего, за произошедшим стоит кто-то из явных или скрытых противников российских властей, те, кто заинтересован в дальнейшем радикальном ухудшении отношений России с Западом».

Гайдар, во-первых, был уверен в том, что это было отравление. И, во-вторых, что его «заказал» Борис Березовский.

Он знал, что такое олигархи и насколько широко они могут толковать понятие «границы допустимого». Лично к нему могло быть нейтральное отношение. Но послать месседж в Россию в виде мертвого тела главного российского либерала и бывшего премьер-министра – это «красиво». По крайней мере, Егор рассуждал именно так.

Убежденность его крепла. И уже из московской больницы он снова звонил Гениевой, которая долгие годы была еще и директором Фонда Сороса в России, и просил ее связаться с Джорджем Соросом: «Попросите его сообщить миру, кто несет ответственность за отравление. Это Березовский».

Екатерина Юрьевна позвонила Соросу, который чрезвычайно волновался за Гайдара, но на просьбу он ответил следующим образом: «Я сделаю все, что угодно, кроме этого. У меня есть дети».

Ирландская полиция не нашла следов радиоактивного заражения. Ничего толком не дали и анализы. Егор лечился в московской клинике, каждый день делал переливание крови. Иногда после процедур заезжал в гости к жившему рядом Ярошенко. Здоровье его было катастрофическим образом подорвано и ухудшалось с каждым годом. В конце жизни он, человек, который всегда привык быстро ходить, говорить, действовать, передвигался невероятно медленно и с большим трудом. Больше того, он потерял вкус к жизни.

Незадолго до своей кончины Екатерина Гениева говорила: «Что-то было в той комнате, что-то было». В том номере, куда она один раз поднялась в середине дня после ланча, чтобы проведать Гайдара и убедиться в том, что он найдет в себе силы еще дважды выступить на конференции.

* * *

Отравление словно бы стало разделительной линией между всей прошлой жизнью Гайдара и теми годами, что ему еще оставалось прожить. Разделительных линий в его биографии было много: научный период, журналистский период, семинарский период, правительство, этапы работы в Думе, эпоха «теневого» интеллектуального влияния, наконец, после 2003 года – «книжный» период. И вот новая точка отсечения.

Казалось бы, мало что во внешней жизни Гайдара изменилось: он по-прежнему был очень плодовит – выходило множество статей. И по-прежнему находился в статусе гуру, к которому внимательно прислушивались: как и раньше, многие чиновники приезжали к нему в Дунино посоветоваться или проверить свои мысли и впечатления. Часто выступал на различных форумах, давал множество интервью. Но физическая его оболочка резко контрастировала с интеллектуальной. Он тяжело передвигался, плохо выглядел, резко постарел, публика с интересом обсуждала вопрос, не пьет ли он.

«Мне было больно видеть моего сына в таком состоянии», – говорила Ариадна Павловна.

А он, разумеется, ничего ей не говоря, чувствовал приближение… Смерти ли? Было ощущение его равнодушия к земным делам, которые он продолжал, и иногда весьма горячо, описывать и анализировать. Когда Гайдар выступал с лекциями, казалось, что он уже не здесь. А когда Ярошенко, о чем-то рассуждая, сказал: «А вот лет через пять…» – Егор задумчиво отвечал: «Через пять… Это так много. Меня, может быть, уже и не будет».

В эти последние три года после отравления, помимо статей, некоторые из которых составили еще две книги, он занимался двумя заметными делами: пытался предотвратить ядерную эскалацию (и события после его жизни показали, что не зря) и предсказал кризис 2008 года в России, причем в то время, когда в него не верил почти никто, включая профессиональных экономистов и правительственных чиновников.

Вечером того дня, когда Гайдара не стало, он принимал участие в узком совещании у Чубайса: обсуждался просветительский проект по истории 1990-х. Наверное, Егор написал бы еще одну книгу – про 1990-е. Про это так до конца не понятое и не описанное десятилетие, его десятилетие, которое изменило страну.

7 мая 2008 года на церемонии инаугурации президента Дмитрия Медведева один большой чиновник, покидавший в это время позицию вице-премьера и ожидавший назначения на должность помощника главы государства, подошел к одному из коллег Егора и спросил: «Почему Гайдар стал так поверхностно писать?» – «А что?» – «Он пишет, что приближается крупный финансовый кризис. Ну какой у нас может быть кризис? Это ужасно поверхностно».

Ровно через 12 дней после инаугурации, 19 мая, российские фондовые индексы перестали расти и начали падать. Все это очень напоминало ситуацию мая 1998 года, когда Гайдар предупреждал Кириенко о наступлении кризиса – буквально за сутки до обвала индонезийских рынков и подъема кризисной волны, стремительно надвигавшейся на Россию.

Талант экономиста состоит в том, чтобы предсказывать развитие событий, а потом объяснять, почему не случилось то, что он предсказывал. Впоследствии множеству экономистов представился шанс проявить этот талант.

Гайдар действительно, начиная с 2006 года, даже не с 2007-го, начал предупреждать о возможности кризиса, когда невооруженным глазом не было видно никаких его признаков.

Еще в 2006-м был опубликован доклад Института Гайдара «Ключевые направления экономической политики», где обращалось внимание на неустойчивость экономики и бюджета, в столь высокой степени зависящих от нефтегазовой конъюнктуры. Государственные расходы растут, нефтегазовые доходы падают: «Именно в этом вызов финансовой стабильности нашей страны. Решать эту проблему лучше сегодня, а не тогда, когда ситуация станет неуправляемой».

В феврале 2007-го на страницах журнала The New Times, с которым Егор в то время активно сотрудничал, была опубликована его статья с алармистским заголовком «Мы сидим на пороховой бочке». Тогда же на заседании Клуба региональной журналистики «Из первых уст» (проект Ирины Ясиной, сюда Гайдар наведывался чаще, чем куда-либо еще) он предсказал, что в случае падения цен на нефть Стабилизационный фонд может быть потрачен за три года.

В марте того же года Егор явно разозлил власти своим комментарием по поводу новых обвинений, предъявленных Платону Лебедеву и Михаилу Ходорковскому. Сделки были легальными, показал Гайдар – как всегда, с документами, на этот раз нормативными, на руках. Схемы, которые были сочтены преступными, использовались если не всеми, то почти всеми в этом бизнесе: «Приходится напомнить: избирательное применение закона (одним можно, а другим нельзя) – это прямая угроза правам и свободам в нашей стране, что неизбежно скажется и на экономическом росте.

История России XX века – печальный памятник принципам революционной „законности“, когда право было подменено целесообразностью. Документы, представленные Генеральной прокуратурой по делу Михаила Ходорковского и Платона Лебедева, свидетельствуют: к сожалению, это не только наше прошлое. Риски от возобновления подобной практики невозможно переоценить. Мы слишком хорошо знаем, какими жертвами такая „целесообразность“ обернулась для нашей страны».

Едва ли это все осталось незамеченным.

В январе 2008-го, когда Соединенные Штаты были охвачены сначала ипотечным, а затем и финансовым кризисом, Гайдар опубликовал сразу два предупредительных текста – в «Ведомостях» и The New Times, где показал, что «американская и российская экономики связаны сильнее, чем можно подумать», а влияние мировой конъюнктуры на Россию полностью выпало из поля зрения людей, принимающих решения: «Политическая элита, привыкшая в последние годы работать в условиях динамично растущих доходов бюджета, полагающая, что государственные ресурсы неисчерпаемы, плохо приспособлена к решению задач кризисного управления. Отсюда риск того, что реакция на снижение темпов экономического роста (Гайдар считал, что оно неизбежно. – А. К.) может оказаться неадекватной».

О том же Егор говорил в начале 2008 года на ученом совете своего Института, на основе этого выступления была подготовлена подробная научная статья, опубликованная в журнале «Экономическая политика», которую уж точно нельзя было назвать «ужасно поверхностной». В марте он выступил с еще одной статьей с двумя посылами: «Оставьте в покое Стабфонд!» – то есть не следует тратить накопленные нефтяные сверхдоходы, когда ситуация становится неопределенной, и «Не стоит злить соседей», чтобы не расплачиваться потом за дорогостоящую компенсацию неудовлетворенных имперских комплексов.

18 марта в «Ведомостях» Андрей Илларионов выступил с резкой критикой предсказаний Гайдара и Чубайса по поводу возможного экономического катаклизма в России. Этот спор был лишь отчасти профессиональным: по сути, бывший коллега Гайдара обвинял его в поддержке Путина и желании оказать помощь действующей власти.

Хотя скорее это было желание помочь России и предупредить ее элиты о грозящей катастрофе. Строго говоря, содействовать изменению вектора экономической политики власти, который определялся, в терминах Фридриха фон Хайека, «пагубной самонадеянностью» нефтяных королей, полагавших, что они схватили бога за бороду.

Гайдар ответил на страницах «Ведомостей» 20 марта: «Мне довелось работать в российском правительстве после того, как власти СССР совершили почти все возможные экономические ошибки. Писал об этом в своей книге „Гибель Империи. Уроки для современной России“. И теперь вне зависимости от моих симпатий или антипатий к тем, кто стоит у власти в моей стране, я всегда буду пытаться сделать все возможное, чтобы подобная ситуация не повторилась. Именно в этом состоит суть наших разногласий».

8 апреля Илларионов ответил Гайдару, прямо обвинив его в поддержке политического режима: «Два года назад Е. Гайдар говорил об уничтожении политической демократии в стране, о связях власти с фашистскими организациями, о фашизации самого режима. Сегодня позиция Гайдара изменилась – он ему помогает. В этом – наши принципиальные разногласия. Два года назад с Гайдаром было трудно спорить. Сегодня – с ним трудно согласиться».

Возможно, Илларионов, для которого с того момента Гайдар окажется основной мишенью его критической публицистики на долгие годы вперед, имел в виду одну из статей Егора 2006 года в газете Japan Times. В ней речь шла не столько об угрозе фашизма (которую, как участник событий 2003 года, Гайдар воспринимал всерьез), сколько о спекуляциях власти на этой угрозе, адресованной как раз либерально мыслящему электорату: голосуйте за нас, за умеренный авторитаризм при управляемых выборах, и тогда уж точно фашисты не придут к государственному кормилу демократическим путем.

Отвечать еще раз Гайдар не стал. Хотя было очевидно, что этот спор он воспринял крайне болезненно, в том числе и потому, что считал Илларионова хорошим экономистом и по-прежнему совсем не хотел с ним конфликтовать.

Начавшийся в России кризис был усугублен летом 2008 года политическими событиями. Сначала был вынужден уехать из России один из крупнейших иностранных инвесторов – глава ТНК – BP Роберт Дадли: в его крови был обнаружен медленно действовавший яд. Дадли явным образом «выжимали» из компании. Рынок получил еще один удар со стороны Путина, который обещал прислать «доктора» главе металлургического холдинга «Мечел» Игорю Зюзину – за высокие цены на сырье для металлургов. Наконец, в августе начался российско-грузинский конфликт, который резко поднял рейтинги и Путина, и Медведева внутри страны, но столь же резко снизил привлекательность российского рынка и российского политического режима, испортив имидж молодому президенту.

В октябре 2008-го Гайдар констатировал, что властям «придется перейти от режима управления страной, в которую широким потоком идут деньги (и с которыми неизвестно, что делать), к жесткому кризисному управлению, отказу от любых элементов популизма. От того, в какой степени руководство страны это осознает и поймет, что за принимаемые решения, возможно, придется платить популярностью, как это делал Б. Ельцин в начале 1990-х гг., сегодня зависит многое».

Егор никогда не бравировал своими прогностическими способностями – но во многих ситуациях был абсолютно уверен в своей правоте. Еще в августе 2008-го Илларионов продолжал спор о формальном определении понятия «рецессия». Но дискуссия стала бессмысленной, о чем Гайдар аккуратно написал в одном из научных изданий: «Весной – летом 2008 года модными были публикации о том, что мирового экономического кризиса на будет, что рецессия в экономике США маловероятна, что, даже если она случится, темпы глобального экономического роста радикально не изменятся… Реальность оказалась более жесткой».

Кризис 2008–2009 годов оказался самым глубоким со времен Великой депрессии. Уже в ноябре 2008 года Национальное бюро экономических исследований США объявило, что американская экономика с конца 2007 года находится в состоянии рецессии.

«Сейчас глубина кризиса, – писал Гайдар, – начавшегося осенью 2007 года, сомнений не вызывает. Как это было и в 1998, и в 2001 годах, он сильнее сказался на России, чем на совокупности всех государств СНГ».

В последние годы Гайдар практически не занимался политикой, покинув пост сопредседателя СПС. Зато в политику – причем подлинную, низовую – ворвалась его дочь Маша Гайдар. Фамилия заиграла новыми красками и наследственными обертонами. Особенно когда 23 сентября 2006 года смелая и бесшабашная, как ее прадед, Маша повисла в альпинистском снаряжении и в желтой каске вместе с тогда еще совсем молодым политиком Ильей Яшиным на Большом Каменном мосту с гигантским транспарантом «Верните народу выборы, гады!». Место было выбрано «намоленное» – между мрачной серой иофановской громадой Дома на набережной, несущего на себе бремя советской истории, и Кремлем, излучающим имперскую мощь и радиацию праха сталинских соратников из красной стены.

Спустя некоторое время Мария Гайдар и Илья Яшин уточнили свой месседж: «Уже сегодня можно констатировать, что система свободных выборов в стране фактически ликвидирована. Настало время признать, что участие в таких выборах невозможно. Мы призываем все оппозиционные политические силы заявить о бойкоте (парламентских. – А. К.) выборов 2007 года. Вопрос об участии в выборах может быть поставлен лишь в случае резкой либерализации избирательного законодательства. В сложившихся условиях бойкот выборов – фактически единственное реальное средство политической борьбы, оставшееся в арсенале оппозиции. Долой выборы без выбора!»

Друзья Гайдара свидетельствовали: Егор страшно волновался. Но еще больше – гордился. Его просто распирало от гордости за дочь. Гены! Гены проснулись. То, что он не мог себе позволить, но, наверное, очень хотел бы сделать, – взять и повиснуть на Большом Каменном мосту, показывая большую фигу Кремлю, – сделала за него Маша.

И был страшно горд, когда спустя какое-то время Леонид Гозман и новый лидер СПС Никита Белых приехали к нему в Дунино, по выражению Леонида Яковлевича, «просить руки его дочери». В политическом смысле: возглавить московский список партии на выборах, влить свежую кровь, привлечь молодых избирателей, использовать в политических целях громкую фамилию. Гайдар веселился: «До чего дожил – дочь на царство зовут!»

План был хороший. Толку от него было мало. СПС раздирали внутренние противоречия. Внешняя среда была во всех смыслах неблагоприятной. В ноябре 2007-го на «Марше несогласных» в Питере были задержаны Борис Немцов, Никита Белых и Леонид Гозман. Гозману омоновцы сломали руку.

К партии все это имело мало отношения. СПС потерпел разгромное поражение и снова не прошел в парламент. Осенью 2008-го «Союз правых сил» самораспустился. Интересная сложилась семейная ситуация: Мария Гайдар была категорически против роспуска партии, Егор Гайдар – за. На руинах «Союза правых сил», который, в свою очередь, вырос из «Демократического выбора России», Кремль решил на всякий случай создать искусственную квазипартию, так же искусственно объединив обломки старых партийных проектов в нечто под названием «Правое дело». Удивительным образом Гайдар считал, что участвовать в этом мероприятии все равно надо, чтобы держать «поляну». Он настаивал на том, чтобы Леонид Гозман стал сопредседателем партии наряду с Георгием Бовтом и Борисом Титовым, «продуктами разных сфер». Даже Чубайс не был целиком за – при решении вопроса он воздержался. Но Гозман послушался Гайдара и еще некоторое время участвовал в этом проекте, который потом использовался как партийная база для кандидата в президенты миллиардера Михаила Прохорова.

О деликатных международных миссиях Гайдара последних лет мало что известно. Судя по рассказам тех людей, с которыми удалось поговорить, это были инициативные переговоры, иногда с одобрения российских официальных лиц, касавшиеся ядерных сюжетов, которые вдруг актуализировались в середине и особенно во второй половине нулевых.

В 2006 году американцы, обеспокоенные ядерной угрозой со стороны Ирана, достигли договоренности с Польшей и Чехией о размещении системы противоракетной обороны (ПРО) в Восточной Европе. Российское политическое руководство восприняло это как прямую угрозу. Появилось огромное и густо унавоженное поле для конфронтации с Западом и политических спекуляций.

Гайдар, на всю жизнь «раненный» Карибским кризисом, пережитым им в детстве на Кубе, а затем – ответственностью за ядерную державу в стадии распада, очень серьезно относился к проблемам нераспространения ядерного оружия и ядерного баланса. Вторым мотивом этого серьезного отношения было ясное понимание, что любая конфронтация России с Западом, в том числе на основе ядерных разногласий, усилит антиамериканские настроения в нашей стране и одновременно ожесточит и без того весьма воинственный российский истеблишмент, ускорив его милитаризацию. А значит, и милитаризацию государственного бюджета. Как следствие, это может привести к развалу бюджетной сбалансированности. Что будет означать серьезные проблемы для российской экономики. Именно это и произошло впоследствии.

Логика была точно такой же, как и в ситуации с бомбардировками НАТО Сербии в 1999 году: не будите антизападные настроения в России, тем самым не подрывайте основы, а потом уже – остатки демократии в стране.

С 2006 года, еще до отравления, он забил тревогу. В марте выступил с резкой статьей «Ядерный баланс: опасные игры» по поводу возможного размещения американской системы ПРО в Польше и Чехии: «В основе советского военного планирования лежала концепция „ответно-встречного удара“. Речь шла о нанесении ядерного удара при появлении угрозы со стороны противника. Шансы на то, что эта доктрина в России вновь войдет в моду, за последние дни увеличилась… На протяжении последних лет я и многие мои коллеги вели нелегкую борьбу за сохранение в России ответственной финансовой политики на фоне экстремально высоких цен на нефть. Элементом этой борьбы был Стабилизационный фонд. Боюсь, что борьба проиграна. Куда теперь пойдут средства Стабилизационного фонда, догадаться нетрудно».

Примерно таким набором аргументов Гайдар пользовался в ходе своих челночных дипломатических миссий, пытаясь построить back-channel, неофициальный потайной ход для контактов России и Запада. При понимании того, как рассказывал помощник Егора Михаил Слободинский, заставший этот период в жизни Гайдара, что «военные заточены на эскалацию». И именно это обстоятельство, считал Егор, было не до конца понятно «гражданским» лицам, принимавшим решения.

«Его вовлеченность в проект остановить Запад с ПРО была очень внутренней, глубинной, личностной и очень для него важной. Но можно, наверное, сказать, что такого характера проектов, которые бы были судьбоносные для России, ему не хватало. Курс страны был очевидно не тот, который его бы порадовал. Но если внутри этого курса у него была возможность делать что-то по-настоящему значимое для страны, то думаю, что это повлияло бы на его состояние», – говорил Анатолий Чубайс.

Как и предсказывал Гайдар, планы размещения ПРО спровоцировали, а может быть, просто ускорили смену внешнеполитического курса России. Начиная с Мюнхенской речи Владимира Путина в феврале 2007 года вектор стал конфронтационным.

Казалось, миссия провалилась: в 2008 году были достигнуты соглашения американцев с Польшей и Чехией о размещении систем ПРО на их территориях. Но уже в 2009 году, с приходом Барака Обамы на пост президента США, эти планы были свернуты. Гайдар мог оценить это и как свою маленькую победу тоже. Пусть и временную. Правда, о том, что она временная, он уже не узнает…

В самом конце лета 2009 года, как всегда, Егор использовал отпуск, чтобы писать. Гайдар завершил еще одну книгу: «Смуты и институты» (до этого были «Экономические записки», а после смерти выйдет работа «Развилки новейшей истории России», написанная совместно с Анатолием Чубайсом). В сущности, это продолжение «Гибели империи» – политэкономия смуты и краха, вслед за которыми начинается становление новых институтов. «Проблема общества с рухнувшими институтами». О, это про нас. Как и проблемы обществ с профанированными институтами…

«После октябрьского переворота, – писал Гайдар, – в кабинете А. Керенского нашли лист бумаги, на котором его рукой написано: „Хлеба на ½ суток!?“»

Как эта фраза знакома и понятна вице-премьеру правительства ноября – декабря 1991 года…

Книга заканчивается октябрем 1993 года – окончанием еще одной смуты, после которой можно было бы заняться строительством новых институтов. Оно пошло, но крайне медленно, констатировал Гайдар, и растянулось на годы: «Рост начался только в 1997 году, был прерван кризисом 1998 года и вновь восстановился в 1999 году. Впрочем, история этих реформ – тема другой книги».

За работой над этой книгой – в голове он, судя по всему, ее уже написал – Егора Гайдара застала смерть.

Это ведь поразительно. Независимо ни от чего, даже вопреки собственному равнодушию к жизни – продолжать работать. Его друг Екатерина Гениева, когда и сама умирала от рака, сформулировала принцип, который распространяла на Егора Гайдара: «Для себя я в последние месяцы выработала следующую позицию. Легенда о католическом святом Лодовико ди Гонзага гласит, что, когда у игравшего в мяч Лодовико спросили, что он будет делать, если завтра настанет конец света, он ответил: „Я буду продолжать играть в мяч“. С моей точки зрения, мы должны продолжать делать то, что мы можем, „играть в мяч“, который есть прообраз нашего профессионального и человеческого призвания и долга, до той поры, пока высшие силы не остановят нас. Но пока есть эта возможность, я точно буду „играть в мяч“».

Егор был страшно занят. Он продолжал «играть в мяч» – делать то, что должен был делать. Неправда, что он был непонятен публике. Никто и никогда так подробно и внятно, с аргументами и документами, не объяснял свою позицию. И не ленился это делать еще и еще раз. Статьи и книги, в том числе вот эта последняя – «Смуты и институты». И та, над которой он работал. Всякий раз новая книга – объяснительная записка.

На гражданской панихиде Анатолий Чубайс спросит, обращаясь в никуда, urbi et orbi: «Да когда же вы, наконец, поймете Гайдара?»

«Ельцин абсолютно не знал Гайдара. Но Гайдара усиленно навязывали Ельцину США, суля России десятки миллиардов помощи. Это не могло не завораживать Ельцина» – так написали в газете «Московский комсомолец» спустя месяц после смерти Егора Гавриил Попов и Юрий Лужков.

До какой степени нужно ненавидеть и не хотеть понимать, чтобы… продолжать не понимать?

Во вторник, 15 декабря 2009 года, во второй половине дня Егор Гайдар приехал в студию государственного агентства РИА «Новости», в то время превращенного усилиями Светланы Миронюк из пропагандистского инструмента в нормальное средство массовой информации (хотя и на короткое время). В плане было 15-минутное интервью Ирине Ясиной для ее программы «Азбука перемен».

Казалось, он был в неплохой форме. Как всегда, официально и нарочито неброско одет. Светлая рубашка, темный костюм, темный галстук с белыми полосками. Предельно собран, четок в объяснении природы кризиса. Правда, употребил все чаще им используемое выражение: «Жизнь покажет».

«Подавляющая часть авторитетных экспертов полагает, что темпы роста мировой экономики в ближайшие годы будут существенно ниже, чем темпы роста мировой экономики были в 2004–2008 годах» – этими словами завершалось интервью.

Егор коротко поговорил после эфира с Ириной. Прощаясь, она ободряюще положила свою руку поверх его ладони. Тяжеловатой походкой Гайдар двинулся к выходу через ньюсрум агентства, полный занятых своими делами молодых сотрудников.

Потом было совещание в кабинете у Чубайса. Анатолий Борисович с кем-то заканчивал беседу, Гайдар в это время тихо ушел. «Мы не попрощались», – говорит Чубайс. До сих пор с отчаянием в голосе…

По дороге в Дунино Гайдар с верным охранником Геннадием Волковым, проработавшим с ним более 16 лет, заехали поужинать в ресторан. И вдруг почему-то начали вспоминать в буквальном смысле политическую историю страны. «А вы знаете, как вас звали в первой Думе?» – спросил Геннадий. «Знаю: Железный Винни Пух?» – «Егор Тимурович, откуда?!» – «Ну, вот знаю». Так и проговорили, пролистав за ужином всю жизнь. Как будто подводили итог.

В четыре утра Геннадия Волкова разбудила Мария Аркадьевна. Егор Тимурович лежал на лестнице. В одной руке у него был очечник, в другой – телефон. Вероятно, он сначала умер, а потом упал.

«Когда ехал на работу, – вспоминал о роковом дне 16 марта Чубайс, – мне позвонили из моей приемной и сообщили, что Гайдар умер. А им, наверное, позвонили из приемной Егора. (Помощник Гайдара Елена Мозговая говорила в интервью, что ей сообщили о смерти в семь утра. – А. К.) Это было что-то совершенно немыслимое. Развернул машину. Получилось, что я фактически первым приехал на дачу. Никого не было еще, да… Тело лежало на лестнице. Маша (Мария Аркадьевна. – А. К.), убитая горем… Дальше милиция, врачи, тело выносили. Боря Минц (российский политик и предприниматель, председатель исполкома СПС, впоследствии председатель правления Фонда Гайдара. – А. К.) приехал. И кто-то был еще… Мы там сидели-сидели, пока от Маши нам не передали, что, мол, „ребята, вы собираетесь здесь все время сидеть?“. Мы поняли, что нужно уходить».

Смерть была констатирована утром 17 декабря, в среду. Она наступила, по утверждению врачей, после двух часов ночи. Кто-то говорил: было впечатление, что Гайдар тянулся за выключателем, мгновенно умер, упал на лестницу. Отек легких, вызванный ишемией миокарда.

В четверг, 18 декабря, депутаты Вера Лекарева и Анатолий Аксаков предложили почтить память Егора вставанием и минутой молчания. Тогдашний первый вице-спикер Госдумы Олег Морозов, человек партийной выучки, бывший помощник последнего заведующего общим отделом ЦК Валерия Болдина, предавшего своего босса Горбачева в августе 1991-го, страшно разозлился. Оказывается, еще за день до этого некоторые фракции (можно догадаться, какие) «в категорической форме предупредили, что устроят публичный скандал, если будет предпринята попытка поднять палату». Получалось, что два депутата провоцировали прогнозируемый скандал и это оскорбляло память покойного. Потому Морозов и отказался «поднять палату».

Вера Лекарева и Анатолий Аксаков действительно, как выразился Морозов, пеклись о себе, любимых. Пеклись о своей человеческой чести. Им было стыдно за то, что государственный орган не почтит память государственного деятеля, который превратил Советский Союз в Россию.

Самое интересное, что всепонимающий Гайдар оценил бы логику и той и другой стороны. И отнесся бы с пониманием к Морозову, технично погасившему конфликт в Госдуме. А репутацию Госдумы уже все равно ничего не могло бы спасти. Два депутата свои личные человеческие репутации спасли. Остальные парламентарии – нет.

Непонятен народу, непопулярен, слишком сложно устроен для политика, чрезмерно учен. Странно было об этом думать в циклопического размера очереди, тянувшейся от самой Рублевки по улице маршала Тимошенко к ритуальному залу Центральной клинической больницы в субботу, 19 декабря 2009 года, в 15 градусов мороза.

Исполнительный директор Института Гайдара Сергей Приходько вспоминал, что местное отделение милиции сначала скептически отнеслось к его предупреждениям по поводу того, что народу на прощание придет очень много. А когда очередь в ритуальный зал растянулась до Рублевского шоссе, милиционеры впали в панику и вызвали «подкрепление»…

«Вся наша интеллигенция, которая вынесла на своих плечах так много, которая, по сути дела, стала мотором всей антикоммунистической революции 80-х, мирной революции, и которая потом потерялась, в Егоре получила смысл и получила оправдание», – сказал на панихиде Чубайс. Вот она и пришла сюда, к ритуальному залу Центральной клинической больницы, проститься с Егором. Прощание пришлось продлить. И все равно все желающие не попали в ритуальный зал – так их было много.

«Я обычно не плачу, но выть хочется. Выть хочется оттого, что он так мало жил, и оттого, что вокруг его деятельности столько вранья» – это Борис Немцов.

«Настоящий декабрист» – это Лера Новодворская.

«Он сделал наш язык переводимым, книги понятными, нас – гражданами мира. Заплатил очень дорого» – это Михаил Жванецкий.

* * *

«Все мы крестьянские дети на барской усадьбе Гайдара», – говорил о Егоре когда-то, в 1990-х, Алексей Головков, который в 1991-м привел молодого экономического гуру к Геннадию Бурбулису.

Это правда. Всегда казалось, что Гайдар знает что-то такое про нашу жизнь, чего другие не знают.

«История предоставила нам еще один, быть может, последний шанс, и граждане великой страны должны сделать свой выбор. Смириться с очередной бюрократической приватизацией власти или, наконец, разорвать замкнутый круг и сделать необратимым разделение власти и собственности».

Эпилог

Возможны ли реформы в России?

«Последний шанс» по Гайдару… Таких шансов, которые всякий раз оценивались как последний, было немало. И всякий раз, с каждым новым шансом истончалась надежда на саму возможность реформ.

Если мы обобщим исторический опыт и примеры из современной российской истории, даже уже не истории, а фактически сегодняшнего дня, то на выходе получим несколько характерных свойств реформ, не исчезающих на протяжении не то что десятилетий, а веков.

Любой из реформаторских этапов «русского цикла» отличает несколько неизменяемых в ходе русской, советской, постсоветской истории элементов: одинаковые причины и триггеры перемен; верхушечный характер преобразований, в ряде случаев – в соответствии с запросом «снизу»; ограничители преобразований, включая сопротивление им; и, наконец, незавершенность реформ, провоцирующая все новые и новые попытки догоняющего развития России.

Очень важный момент: на определенном этапе развития – или, наоборот, стагнации или движения страны вспять реформы оказываются неизбежными.

Триггер реформ всегда один и тот же – доведение до ручки ситуации в стране, когда элите, чтобы сохранить себя, надо уже начинать что-то делать. Причем один из вариантов этого «что-то» – усиление репрессий, что, впрочем, не отменяет впоследствии возвращения к реформаторской повестке. Хотя репрессивно-застойный период может длиться и десятилетиями. Однако есть и опция выбора элитами модернизационной стратегии в целях избежать проблем для самих себя. И если в то же самое время в обществе зреет спрос на перемены, в какой-то точке это движение навстречу друг другу «верхов» и «низов» соединяется – начинается реформа.

Никколо Макиавелли писал в «Истории Флоренции»: «…Новый порядок порождается беспорядком, порядок рождает доблесть, а от нее проистекают слава и благоденствие… Когда предел бедствий достигнут, вразумленные им люди возвращаются к… порядку».

Запаздывание элит с реформами иной раз превращает ситуацию во взрывоопасную. Об этом, например, писал в 1813 году царю Александру I находившийся в ссылке в Перми Михаил Сперанский: «Царства земные имеют свои эпохи величия и упадка, и в каждой эпохе образ правления должен быть соразмерен той степени гражданского образования, на коем стоит государство. Каждый раз, когда образ правления отстает или предваряет сию степень, он ниспровергается с большим или меньшим потрясением. Сим вообще изъясняются политические превращения, кои в древние времена и в дни наши предлагали и изменяли порядок правлений». Поэтому, заключает Сперанский, важна «благовременность начинаний», то есть правильно выбранное время начала реформ.

Характерно, что именно Сперанскому приписывали иронично-раздраженное высказывание о реформаторском бессилии царя Александра: «Tout ce qu’il fait, il le fait à demi» («Все, что он делает, он делает наполовину»).

Начинают реформы элиты, потому что инициировать модернизацию могут только те, у кого в руках власть. Важно консолидировать политические, аппаратные, социальные группы, которым реформы выгодны, и тем самым сформировать так называемые «коалиции за модернизацию», в ядро которых, по небесспорному предположению ряда исследователей, могли бы входить «интеллектуалы, крупный бизнес, высокодоходные слои населения».

Небесспорному, потому что история последних лет показывает: реформаторский порыв этих слоев быстро исчерпывает себя и они, адаптируясь к существующей политической системе, становятся либо конформистами, либо сторонниками контрреформ.

При этом программы развития, которые готовят, поддерживают, проталкивают «коалиции за модернизацию», должны ориентироваться не на отдельные группы элит или населения, а на удовлетворение интересов всего общества. То есть речь идет о так называемом Парето-улучшении, когда улучшение состояния какой-либо группы не ведет к ухудшению состояния другой группы. Итоговыми выгодоприобретателями реформ в идеальной конструкции должны быть все.

Ответственная элита начинает преобразования и привлекает для этого контрэлиту, безответственная – закручивает гайки.

Эффективность реформ некоторые исследователи связывают с временами кризиса, началом срока работы нового правительства и сильной властью (например, ее президентской моделью). Такие механизмы работают далеко не всегда, представляется, что в этой модели недооценена роль демократии и ответственных элит, но, например, ровно в этой логике начинались радикальные реформы 1990-х годов: тогда речь шла еще и о возникновении нового государства – Российской Федерации. То есть к трем факторам добавлялся четвертый – старт с чистого листа, правда, с колоссальными обременениями, оставленными страной-предшественницей – СССР.

Ограничения реформ – политические, идеологические и аппаратные – непременные спутники российских преобразований. В перестройку этими ограничениями, флажками, за которые боялись выйти, стали границы социалистического выбора. Во времена Александра I и Михаила Сперанского такими ограничителями были крепостничество и абсолютная власть монарха. Во времена Александра II – абсолютная власть монарха уже без крепостного права. В сегодняшних российских обстоятельствах – стремление истеблишмента сохранить себя во власти, а значит, не допустить никаких преобразований.

Кроме того, не стоит сбрасывать со счетов такой объективный фактор, как сопротивление реформам. Например, Михаилу Горбачеву противостоял тот тип стратегического мышления, который возобладал уже в наше время. Это тип мышления, который и привел СССР к состоянию, когда перестройку уже нельзя было не начинать. Он описывается формулой «Не надо ничего трогать», консенсус бездействия. Этот принцип не чисто брежневский, хотя Леонид Брежнев, согласно многочисленным мемуарным свидетельствам, после 1968–1969 годов являлся его адептом. И он был не первым в череде лидеров, сознательно избегавших преобразований и модернизации. Симптоматична история с императором Австрии Францем-Иосифом I. Он всячески препятствовал индустриализации страны: предвосхищая Маркса, видел в рабочих носителей революции. Когда перед императором положили план строительства железной дороги, он прямо сказал, что это приведет к революции. Сила перемен и инноваций всегда страшила правителей: в ней они видели пророщенные зерна возможной демократизации и угрозу своей власти.

Все это описано еще тем же Сперанским в 1809 году: «Какое, впрочем, противоречие: желать наук, коммерции и промышленности и не допускать самых естественных их последствий, желать, чтобы разум был свободен, а воля в цепях… чтобы народ обогащался и не пользовался бы лучшими плодами своего обогащения – свободою».

Любая русская реформа могла быть описана поговоркой: «И хочется, и колется». Отсюда еще один элемент «эффекта колеи» в способе проведения реформ – их незавершенность.

Чем дольше тянули с экономическими реформами после провалившейся попытки 1965–1968 годов, тем выше с каждым годом становилась цена возможных преобразований, тем в большей степени шоковыми они должны были оказаться. Чем дольше тянули с политическими реформами после попыток Хрущева в 1962–1964 годах подготовить проект новой Конституции СССР, тем более мощным оказался потом взрыв массового недовольства властью.

Из вечной незавершенности реформ вытекает эта российская обреченность на догоняющее развитие и в ряде случаев, в терминах Юргена Хабермаса, на «догоняющие революции», или «революции обратной перемотки», которые «наверстывают упущенное». Пример «догоняющей революции» – протесты 2011–2012 годов, когда наиболее продвинутые слои образованного городского среднего класса предъявили спрос на политические преобразования, поскольку именно архаичная элита и недореформированное государство сдерживали нормальное, общецивилизационное развитие России.

В целом эти внутренне противоречивые логику и логистику преобразований хорошо описал российский демограф Анатолий Вишневский в работе «Серп и рубль»: «Какую бы составную часть осуществленных перемен мы ни взяли, в каждом случае после короткого периода успехов модернизационные инструментальные цели вступали в непреодолимое противоречие с консервативными социальными средствами, дальнейшие прогрессивные изменения оказывались блокированными, модернизация оставалась незавершенной, заходила в тупик. В конечном счете это привело к кризису системы и потребовало ее полного реформирования».

Идеальная реформа должна быть выгодна всем. В идеале же она может поддерживаться большинством граждан, что, впрочем, не гарантирует успеха, как это произошло с поначалу гиперпопулярной горбачевской перестройкой.

Тем не менее у реформ, конечно, бывают базовые носители и основные выгодоприобретатели. Егор Гайдар в работе «Аномалии экономического роста», опубликованной в 1997 году, писал: «Объективно сегодня две крупные социальные группы больше всего заинтересованы в либеральной экономической политике, способной проложить дорогу к устойчивому рыночному развитию в России: новый средний класс, которому нужны равные правила игры, эффективная защита частной собственности, экономически не слишком обременительное государство, и интеллигенция – те, кто связан с наукой, образованием, здравоохранением, культурой, то есть отраслями, перераспределение средств в пользу которых объективно отражает экономические потребности страны. Сумеют ли они осознать свои интересы, выработать эффективную форму взаимодействия в борьбе за них, преодолеть взаимное предубеждение? От этого в определяющей мере зависит будущее России в XXI веке».

Эти упомянутые Гайдаром продвинутые социальные слои могли бы стать основой «коалиции за реформы», предъявить спрос на модернизацию. Однако возникают и сомнения в том, что в современных российских обстоятельствах «коалиции за реформы» возникают по классовому, цеховому или профессиональному признаку. Вероятно, механика этих процессов более сложная. Кроме того, в сегодняшней России в ситуации «патриотического подъема», совмещенного с экономическим кризисом и социальной апатией, нет ни предложения сверху реформ, ни четко артикулированного спроса на них снизу. Как нет и четкого целеполагания – образа желаемого будущего.

Для реализации реформ нужна политическая воля и готовность элит и лидеров отказаться ради модернизации от власти, а значит, от авторитарной модели правления. Авторитарная модернизация в постсоветской России провалилась. Успех реформаторских усилий возможен исключительно в случае демократизации политической системы России: это – необходимое условие для проведения реформ новой волны. Как, собственно, и сама демократизация должна была бы стать главной реформой. Тогда появятся и адекватные вызовам XXI века ценности, нормы и институты.

Это то, о чем настойчиво говорил и писал Егор Гайдар: «Главную нашу задачу вижу в решении стратегических проблем государства, доведении до конца рыночных реформ и построении устойчивого, динамичного, богатеющего общества западного типа».

Писал настойчиво и в то же время пылко.

Как и подобает мальчику из интеллигентной и в то же время военной семьи. Решительный – почти до фатализма. Последовательный – до последнего момента, когда еще можно делать дело. Стойкий – как тот мальчик на черно-белом фото из старого хрупкого семейного альбома времен Карибского кризиса, который он пережил с мамой и папой на Кубе, когда ему было шесть лет; мальчик, несущий свою вахту с автоматом наперевес и со смешно задранной, как у солдатика, до конца исполняющего свой долг, детской головой.

Благодарности

Замысел этой книги родился из предыдущих книжных текстов автора, изучавшего историю реформ: двух версий биографии Анатолия Чубайса, истории Высшей школы экономики, книги интервью с патриархом реформ Евгением Ясиным и других проектов, в той или иной мере затрагивавших тему преобразований в России и их идейные истоки.

Глубокий интерес к эволюции российских реформ и одновременно биографии Егора Гайдара вырос из не менее глубокого уважения автора к этой исторической фигуре. Мое многолетнее общение как журналиста с Егором Тимуровичем началось еще летом 1992 года благодаря моему покойному ныне брату (в этом поколении немало ранних смертей) Сергею Колесникову, работавшему в то время советником и. о. премьер-министра, знавшему Гайдара еще со времен совместной работы в журнале «Коммунист» в 1987 году. И завершилось за несколько дней до смерти Егора Тимуровича, когда я брал у него интервью для книги о Высшей школе экономики, точнее, о становлении экономического и гуманитарного образования в постсоветской России.

Осенью 1992 года я был чрезвычайно горд переданной мне благодарностью и. о. премьера за помощь в подготовке одного из его публичных выступлений. Через своего брата я познакомился в тот же период с ключевыми представителями интеллектуального штаба реформаторов: особые отношения сложились у меня с Евгением Ясиным и Сергеем Васильевым.

Позже естественным образом состоялось знакомство с Анатолием Чубайсом и практически всеми представителями команды Гайдара, с людьми, находившимися в их силовом поле, в том числе, например, с лучшим исследователем истории российских реформ шведским экономистом Андерсом Ослундом и бывшим министром топлива и энергетики Владимиром Лопухиным, кое-что важное рассказывавшими мне о внутреннем устройстве российской власти. Расширение круга знакомств состоялось в период внимательного изучения мной истории приватизации в России и во время моей работы над двумя версиями биографии Анатолия Чубайса; поводырем по местам боев реформаторов нередко выступал Григорий Глазков.

Все они помогли мне понять идейные и человеческие корни российских реформ и, надо признать, вызвали восхищение своим искренним отношением к миссии построения рыночной экономики и политической демократии в России. За что я им по сию пору, как и своему брату, чрезвычайно признателен.

Предыдущие книги и разговоры с фигурантами событий 1980-х, 1990-х и нулевых стали подготовкой к этому тексту. Я не решился бы его написать – уж очень трудно сколько-нибудь систематическим образом рассказывать о Гайдаре и его реформах, если бы не инициатива писателя Бориса Минаева и последовавшая за ней наша совместная работа над биографией главного российского реформатора – книга увидела свет в 2021 году в серии «Жизнь замечательных людей» и была отмечена XI премией Егора Гайдара за вклад в изучение истории. Собранного материала хватило на вторую книгу об истории реформ и Егоре Тимуровиче. Как минимум.

Очень важными для меня были разговоры – не один год – с Леонидом Гозманом. Дружеское общение и бесчисленные беседы об истории реформ и Гайдаре с членами управляющего совета Фонда Гайдара, очень близким другом Егора Тимуровича журналистом Виктором Ярошенко, исполнительным директором Института Гайдара Сергеем Приходько, бывшим вице-премьером Яковом Уринсоном, экс-депутатом демократических фракций Григорием Томчиным помогли лучше понять смысл российских реформ и главного их архитектора. Как, впрочем, и разговоры со многими представителями Института, созданного самим Егором Тимуровичем в 1990 году, в том числе с Леонидом Лопатниковым: только в последние годы жизни Леонида Исидоровича выяснилось, что он одноклассник и друг моего дяди, погибшего на Курской дуге в 1943-м. Видеоархив Фонда Гайдара, предоставленный в мое распоряжение бывшим исполнительным директором Фонда Ириной Буйловой, был серьезным дополнением к тем интервью, которые я брал у фигурантов разнообразных событий в течение более чем четверти века.

Наверное, одними из самых интеллектуально близких Егору людей были Сергей Васильев и Владимир Мау. Многолетнее знакомство с ними, чтение их работ – важнейший вклад в понимание интеллектуальной биографии реформ и главного реформатора. Анатолий Чубайс – главный «гайдаропониматель», не всегда согласный с ним друг и соратник, – неизменно щедро делился временем для разговоров о Гайдаре, реформах, ну и, как водится, о судьбах России.

Спасибо и замечательной семье героя, особенно ее нынешнему главному лицу – Петру Егоровичу Гайдару. И воплощению ума, такта, интеллигентности – маме Гайдара, Ариадне Павловне Бажовой.

Круг Гайдара – это широкое понятие. В мире множество людей, которые восхищались им, любили его, быть может, одновременно завидовали, кто-то в результате и возненавидел. Но на всех он повлиял определяющим образом.

В том числе и на меня, на мое мировоззрение. За что ему спасибо.

Библиография

Авен П., Кох А. Революция Гайдара. История реформ 90-х из первых рук. М.: Альпина Паблишер, 2013.

Андриянов В. Косыгин. М.: Молодая гвардия, 2003.

Архив Егора Гайдара (http://gaidar-arc.ru/).

Аузан А., Золотов А., Ставинская А., Тамбовцев В. Средний класс и модернизация: гипотезы о формировании экономических и социально-политических институтов в России // Стратегия социально-экономического развития России: влияние кризиса. Ч. 1. М.: Институт современного развития, 2009.

Васильев С. Две жизни одного поколения. Записки экономиста эпохи трансформации. СПб.: Лимбус Пресс; Издательство К. Тублина, 2015.

Васильев С. Экономика и власть. Статьи, выступления, интервью. М.: Ad Marginem; МШПИ, 1998.

Вишневский А. Г. Серп и рубль. Консервативная модернизация в СССР. М.: ОГИ, 1998.

Гайдар Е. Т. Собрание сочинений: В 15 т. М.: Дело, 2012–2017.

Год после Августа. Горечь и выбор / Сост. Ю. Г. Буртин. М.: Литература и политика, 1992.

Горбачев М. С. Понять перестройку… Почему это важно сейчас. М.: Альпина Бизнес Букс, 2006.

Евгений Ясин и Ирина Прохорова. Возможны ли реформы в России? // Фонд Егора Гайдара. 6 октября 2014 г. (http://rakurs.gaidarfund.ru/articles/2094).

Завада М., Куликов Ю. «Вчера наступило завтра…» Диалоги с Александром Шохиным (https://www.hse.ru/data/2012/02/29/1265834909/Book21_6.pdf).

Исторический выбор достойного будущего России. 21 день работы Правительства реформ. Сборник документов / Сост. Г. Э. Бурбулис, О. Г. Свиридова. М.: Центр «Стратегия», 2016.

Гилман М. Дефолт, которого могло не быть (https://dom-knig.com/read_159080-1).

Колесников А. Анатолий Чубайс. Биография. М.: АСТ, 2008.

Колесников А. Диалоги с Евгением Ясиным. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

Колесников А. Спичрайтеры. Хроника профессии, сочинявшей и изменявшей мир. М.: АСТ, 2007.

Колесников А., Минаев Б. Егор Гайдар. Человек не отсюда. М.: Молодая гвардия, 2021

Корнаи Я. Размышления о капитализме. М.: Издательство Института Гайдара, 2012.

Костиков В. Роман с президентом. Записки пресс-секретаря. М.: Вагриус, 1997.

Лопатников Л. И. Перевал. К 15-летию рыночных реформ в России. М.; СПб.: Норма, 2006.

Мау В. А. В поисках планомерности: экономические дискуссии 1930–1960-х годов // Мау В. А. Сочинения: В 6 т. Т. 1. М.: Дело, 2010.

Мау В. А. Экономика и власть: политическая история экономической реформы в России (1985–1994) // Мау В. А. Сочинения: В 6 т. Т. 2. М.: Дело, 2010.

Минаев Б. Ельцин. М.: Молодая гвардия, 2010.

Мороз О. Хроника либеральной революции. Как удалось отстоять реформы. М., 2005.

Москва – Питер: 25 лет реформ. Дискуссия с участием Сергея Васильева, Анатолия Чубайса, Сергея Игнатьева, Петра Авена, Вячеслава Широнина и Олега Ананьина. 10 ноября 2016 года (http://25yearsago.gaidarfund.ru/articles/2729/tab1).

Назаров В., Родионов К. Мифы о 90-х. М.: Дело, 2013.

Немцов Б. Провинциал в Москве. М.: Вагриус, 1999.

Нечаев А. Россия на переломе. Откровенные записки первого министра экономики. М.: Астрель, 2010.

Нольде А. Э. М. М. Сперанский. Биография. М.: Московская школа политических исследований, 2004.

Обретение будущего. Стратегия 2012. Конспект. М.: Экон-Информ, 2011.

Ослунд А. Россия: рождение рыночной экономики. М.: Республика, 1996.

Пайпс Р. Русский консерватизм и его критики. Исследование политической культуры. М.: Новое издательство, 2008.

Письменная Е. По большому счету. История Центрального банка России. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2019.

Постижение: Социология. Социальная политика. Экономическая реформа / Ред. – сост. Ф. М. Бородкин, Л. Я. Косалс, Р. В. Рывкина. М.: Прогресс, 1989.

Приватизация по-российски / Под ред. А. Б. Чубайса. М.: Вагриус, 1999.

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 16. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1937–1949.

Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 6. Критика и публицистика. М.: Художественная литература, 1976.

Пыжиков А. В. Политические преобразования в СССР (50–60-е годы). М.: Квадрат С, 1999.

Россия XXI века: образ желаемого завтра. М.: Экон-Информ, 2010.

Сайт Фонда Гайдара, раздел «Наследие» (http://gaidarfund.ru/legacy).

Сарин М. Так говорил Егор Гайдар. Краткая история собственности и власти в мире и в России. СПб.: Супер издательство, 2018.

Серия интервью Владимира Федорина с реформаторами (https://www.forbes.ru/interview/46600-reformatory-prihodyat-k-vlasti-andrei-nechaev).

Серия интервью polit.ru к 20-летию «Змеинки» (https://polit.ru/article/2006/10/03/vasilyev/).

Сравнительный анализ стабилизационных программ 90-х годов. Р. Анчак и др. / Под ред. С. Васильева. М.: Московский центр Карнеги; Гендальф, 2003.

Сценарии для России. М.: Некоммерческое партнерство менеджеров и предпринимателей «Клуб 2015», 1999.

Травин Д. Железный Винни-Пух и все, все, все. Либерализм и либералы в российских реформах. СПб.: Дело, 2004.

Травин Д. Очерки новейшей истории России. Книга первая: 1985–1999. СПб.: Норма, 2010.

Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация. Кн. 1. М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2004.

Федоров Б. Десять безумных лет. Почему в России не состоялись реформы (https://libking.ru/books/nonf-/nonf-biography/570495-boris-fedorov-10-bezumnyh-let-pochemu-v-rossii-ne-sostoyalis-reformy.html#book).

Финансовая стабилизация в России / Под общ. ред. А. Н. Илларионова, Дж. Сакса. М.: Прогресс-Академия, 1995.

Улюкаев А. В. В ожидании кризиса. Ход и противоречия экономических реформ в России. М.: Стрелец, 1999.

Уринсон Я. М. Промышленная революция и экономический рост. М.: Либеральная миссия, 2018.

Уринсон Я. М. Экономические реформы: взгляд из министерства экономики. Препринт WP11/2006/03. М.: ГУ ВШЭ, 2006.

Человек перемен. Исследование политической биографии Б. Н. Ельцина / Под ред. Р. Г. Пихоя. М.: Новый хронограф, 2011.

Черняев А. Совместный исход. Дневник двух эпох. 1972–1991 годы. М.: РОССПЭН, 2008.

Чудакова М. Егор. Биографический роман. М.: Время, 2012.

Эйдельман Н. Пушкин. Из биографии и творчества. 1826–1837. М.: Художественная литература, 1987.

Эйдельман Н. «Сказать все…» Избранные статьи по русской истории, культуре и литературе XVIII–XX веков. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

Экономика переходного периода. Очерки экономической политики посткоммунистической России (1991–1997) / Руководитель авторского коллектива – Е. Т. Гайдар. М.: ИЭППП, 1998.

Эрхард Л. Благосостояние для всех. М.: Дело, 2001.

Ярошенко В. Егор Гайдар – человек надежды. Отрывки из неизданной книги (http://www.vestnik-evropy.ru/continuous-magazine/victor-yaroshenko-yegor-gaidar-is-a-man-of-hope-excerpts-from-the-unpublished-book.html).

Ясин Е. Г. Российская экономика. Истоки и панорама рыночных реформ. М.: ГУ ВШЭ, 2002.

Acemoglu D., Robinson J. A. Economic Origins of Dictatorship and Democracy. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.

Acemoglu D., Robinson J. A. Why Nations Fail. The Origins of Power, Prosperity, and Poverty. New York: Crown Business, 2012.

Alesino A., Ardagna S., Trebbi F. Who Adjusts and When? On the Political Economy of Reforms. NBER Working Paper No. 12049. February 2006 (http://www.nber.org/papers/w12049).

Aslund A. Building Capitalism. The Transformation of the Former Soviet Bloc. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Aslund A. Russia’s Capitalist Revolution. Why Market Reform Succeeded and Democracy Failed. Washington, DC, 2007.

Fukuyama F. The End of History? // The National Interest. Summer 1989. P. 3–18.

Leeds A. Spectral liberalism: On the subjects of political economy in Moscow, 2016 (dissertation) (https://repository.upenn.edu/dissertations/AAI10120676/).

Levitsky S., Way L. A. Competitive Authoritarianism. Hybrid Regimes after the Cold War. Cambridge: Cambridge University Press, 2010.

Liberman E. The Communist Flirtation with Profits // Time Magazine. 1965. February 12.

Svolik M. The Politics of Authoritarian Rule. Cambridge: Cambridge University Press, 2012.

Yanov A. The Russian Challenge and the Year 2000. Oxford: Blackwell, 1987.

Иллюстрации

Егор Гайдар. 1992 год.

Фото Г. Ярошенко

Наследник военной семьи. Шестилетний Егор Гайдар – свидетель Карибского кризиса.

Фото из семейного архива

Военные сборы студентов экономфака МГУ, 1975 год. Егор – второй слева.

Фото из семейного архива

Формирование идеологии реформ началось на рубеже 1980-х на семинарах в Ленинградском инженерно-экономическом институте. Один из первых представителей ленинградской команды Юрий Ярмагаев.

Фото из архива С. Васильева

Знаменитый семинар в «Змеиной горке» в 1986 году, где собрались участники будущей команды реформ. Лидеры – Анатолий Чубайс и Егор Гайдар.

Фото из архива С. Васильева

«Змеиная горка» (слева направо): Гайдар, один из идеологов реформ Сергей Васильев, коллега Егора Тимуровича по ВНИИСИ Олег Ананьин.

Фото из архива С. Васильева

Московская тройка (слева направо) – Вячеслав Широнин, Олег Ананьин, Егор Гайдар. «Змеиная горка».

Фото из архива С. Васильева

А это уже семинар в «Лосево», 1987 год. «Нас много, нас, может быть, четверо…» Чубайс, Васильев, Гайдар, Глазков (слева направо).

Фото из архива С. Васильева

Гайдар в «Лосево».

Фото из архива С. Васильева

Петр Филиппов, будущий соавтор законов о приватизации и свободе торговли, и выдающийся социолог Юрий Левада (слева направо). Семинар в «Лосево».

Фото из архива С. Васильева

Петр Авен времен формирования идеологии реформ.

Фото из архива С. Васильева

Правительство сформировано. Тройка реформаторского нападения (слева направо) – Андрей Нечаев, Егор Гайдар, Анатолий Чубайс

Фото из архива Фонда Егора Гайдара

Они такие разные и все-таки в одном правительстве (слева направо): министр обороны Павел Грачев, министр иностранных дел Андрей Козырев, первый вице-премьер Егор Гайдар.

Фото из архива Фонда Егора Гайдара

Перед заседанием правительства. Апрель 1992 года.

Фото Ю. Феклистова

Гайдару приходилось заниматься не только экономикой, но и урегулированием межнациональных конфликтов. В Назрани. Слева – замминистра иностранных дел Федор Шелов-Коведяев.

Фото из архива Фонда Егора Гайдара

В 1992 году правительство реформ располагалось в бывшем здании ЦК на Старой площади. На заднем плане в центре – советник Гайдара Сергей Колесников.

Фото Ю. Феклистова

Гайдар в поездке в Туле. 1992 год. Фото Ю. Феклистова

Гайдара встречает легендарный глава Федерального резерва США Алан Гринспен.

Из архива Фонда Егора Гайдара

Шестой съезд народных депутатов, апрель 1992 года. В центре – Евгений Ясин.

Фото Ю. Феклистова

Перед последним заседанием правительства Гайдара, крайний справа во втором ряду – Виктор Черномырдин.

Фото Ю. Феклистова

Битвы с Верховным советом закончились отставкой Гайдара.

Фото Ю. Феклистова

С президентом США Джорджем Бушем-старшим Гайдар говорил на одном языке.

В буквальном смысле – английском.

Фото из архива Фонда Егора Гайдара

Мстислав Ростропович и Егора Гайдар – брудершафт.

Фото Ю. Феклистова

Первое заседание Госдумы 10 января 1994 года. Слева Глеб Якунин, за Чубайсом – Борис Золотухин, за Золотухиным – Григорий Томчин

Фото Ю. Феклистова

С папой римским Иоанном Павлом II Гайдар встречался дважды. Фото из архива Фонда Егора Гайдара

Встреча с вице-президентом США Альбертом Гором (слева). Справа – посол России в США Владимир Лукин.

Фото из архива Фонда Егора Гайдара

После встречи с Биллом Клинтоном в Спасо-хаусе, май 1995 года. Слева – Борис Федоров и Григорий Явлинский.

Фото Ю. Феклистова

На презентации последней книги Гайдара в любимом им Овальном зале Библиотеки иностранной литературы собрался весь цвет либеральной интеллигенции. Выступает Борис Немцов. 2009 год.

Фото В. Ярошенко

Одна из последних фотографий. Гайдар с близким другом Виктором Ярошенко, главным редактором «Вестника Европы».

Фото Н. Головнина. Из архива В. Ярошенко

Егор Гайдар. 2009 год. На заднем плане – директор Библиотеки иностранной литературы Екатерина Гениева.

Фото В. Ярошенко

Гайдар в своем кабинете в Институте, ныне – Институте экономической политики имени Е. Т. Гайдара.

Из архива Фонда Егора Гайдара

Примечания

1

Немчинов был основателем лаборатории экономико-математических исследований АН, из которой и вырос в 1964-м ЦЭМИ – воспитанные им математики-экономисты называли его кто Дедом, а кто Папой; этот человек, будучи ректором Тимирязевской академии, в 1948 году нашел в себе смелость противостоять самому Лысенко.

2

В мемуарах Каценелинбойгена есть замечательная история, описывающая абсурд советской плановой системы. Она связана с именем Леонида Канторовича: «В 1948 году Канторович преподавал в Ленинградском университете и параллельно работал в Математическом институте имени Стеклова. Уже имея опыт работы с методами линейного программирования, он решил применить их к новому объекту – раскрою материалов. Канторович, с группой математиков, принял решение опробовать свои идеи на Ленинградском вагоностроительном заводе имени Егорова. По его предложению, на этом заводе, имевшем очень большие отходы, решили внедрить оптимальное планирование раскроя стальных листов. За короткое время был достигнут колоссальный эффект – завод снизил отходы с 26 до 7 процентов. Все, казалось, шло как нельзя лучше. Но через некоторое время Канторовича приглашает секретарь Ленинградского обкома партии и обвиняет его чуть не во вредительстве. От ареста его, действительно, отделял лишь один шаг. Что же выяснилось? Оказывается, завод им. Егорова долгие годы был поставщиком лома Череповецкому металлургическому заводу. После введения системы оптимального раскроя завод не выполнил плана по сдаче металлолома. Это, в свою очередь, привело к срыву выполнения плана Череповецким заводом. Вопрос, кажется, дошел до Политбюро. Что можно было объяснить на заседании Политбюро, когда на обсуждение подобных вопросов давали до полутора минут?»

3

Майминас еще в середине 1965 года ввел в научный оборот понятие «социально-экономического генотипа», некоего сочетания культурных и институциональных факторов; это концепция близкая к теории зависимости от предшествующего развития. Сам он определял понятие следующим образом: «Социально-экономический генотип (СЭГ) – это информационный механизм, обеспечивающий воспроизведение структуры, принципов функционирования, процессов регламентации и обучения (отбора, запоминания и распространения позитивного опыта) в данной общественно-экономической системе». В конце 1980-х он писал о том, что «административно-командная система с присущим ей СЭГом завела нашу страну в „тупик неэффективности“, поставила на грань кризиса».

Content

Андрей Колесников
Пять пятилеток либеральных реформ. Истоки российской модернизации и наследие Егора Гайдара

Пролог Секретные планы преобразований, или «Заговор между Лафитом и Клико»

Мир, который создан Гайдаром

Первая пятилетка, 1980–1985 Библиотечные дни

Вторая пятилетка, 1986–1991 Звезда пленительная гласности

Третья пятилетка, 1992–1997 Буря и натиск

Четвертая пятилетка, 1998–2003 В поисках окна возможностей

Пятая пятилетка, 2004–2009 Дунинская осень

Эпилог Возможны ли реформы в России?

Благодарности

Библиография

Иллюстрации

Примечания