Луи Байяр

Всевидящее око

© Павлычева М.Л., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Посвящается А. Дж.

Скорбь по усопшим – единственная скорбь, с которой мы не желаем расстаться.

Вашингтон Ирвинг «Сельские похороны»

Меж черкесских садов благодатных,

У ручья, что испятнан луной,

У ручья, что расколот луной,

Атенейские[1] девы внезапно

Ниц упали одна за одной.

Там скорбела навзрыд Леонора,

Содрогалась от воплей она.

И взяла меня в плен очень скоро

Диких глаз ее голубизна,

Эта бледная голубизна[2].

Завещание Гаса Лэндора

19 апреля 1831 года

Через два-три часа… Трудновато определить… Наверняка через три или самое большее через четыре… Короче говоря, не позже чем через четыре часа я буду мертв.

Я говорю об этом, потому что появилась возможность увидеть вещи под другим углом. В последнее время, к примеру, меня стали интересовать мои пальцы. А также – немного покосившаяся самая нижняя планка в жалюзи. И побег глицинии, что за окном, – он растет в сторону от основного стебля и болтается, как веревка на виселице. Раньше я этого не замечал. Есть и еще кое-что: прошлое надвигается со всей мощью настоящего. Все люди, что окружали меня, разве они не толпятся вокруг? Интересно, что мешает им сталкиваться лбами? Вон, у очага, олдермен из Гудзон-парка; рядом с ним моя жена в фартуке, она ссыпает золу в банку. А кто это наблюдает за ней? Да это мой лабрадор-ретривер. Дальше по коридору моя мать – она никогда не переступала порог этого дома: умерла, когда мне еще не было двенадцати, – гладит мой выходной костюм.

Что любопытно – ни один из гостей не заговаривает с другими. Они строго придерживаются этикета, и я не в силах изменить правила.

Правда, должен отметить, не все следуют правилам. В течение последнего часа мое ухо терзал – по сути, рвал на части – некто Клодиус Фут. Пятнадцать лет назад я арестовал его за ограбление почты Рочестера. Какая несправедливость: у него было трое свидетелей, которые клялись, что в тот момент он грабил почту Балтимора… Фут тогда пришел в ярость, вышел под залог, исчез из города, вернулся полгода спустя и, помешавшись из-за холеры, бросился под колеса пролетки. Болтал до смертного порога. И сейчас все еще болтает.

О, это целая толпа, вот что я скажу. Я то обращаю на нее внимание, то нет – в зависимости от настроения, в зависимости от угла, под которым солнечный свет падает в комнату. Должен признать, что иногда мне хотелось бы побольше общаться с живыми, но в последнее время они приходят все реже. Пэтси больше не появляется… Профессор Папайя сейчас в Гаване, измеряет тамошние головы… А что до… него… Ради чего ему возвращаться сюда? Я могу звать его только мысленно, и как только это делаю, я начинаю слышать наши беседы. Сегодня вечером, например, мы обсуждали душу. Я не убежден, что она у меня есть; он же считает наоборот. Было бы забавно и дальше слушать его рассуждения, если б он не был так ужасно серьезен. C другой стороны, никто никогда не давил на меня в этом вопросе, даже собственный отец (пресвитерианский[3] проповедник, он был слишком занят душами своей паствы, чтобы грубым ботинком наступать на мою). Снова и снова я говорил: «Ну, может, вы и правы». От этого он только сильнее распалялся. Заявлял мне, что я ухожу от темы, требуя эмпирического подтверждения. А я спрашивал: «В отсутствие такового подтверждения что еще я могу ответить, кроме “Может, вы и правы”?» Так мы и ходили по кругу, пока однажды он не сказал: «Мистер Лэндор, придет время, когда ваша душа обернется и окажется с вами лицом к лицу в самом эмпирическом виде: когда будет отлетать от вас. Вы будете цепляться за нее, но тщетно! Так разглядите же ее сейчас, как она расправляет орлиные крылья в своем диком гнезде».

М-да, он такой фантазер… Совершенно невоздержанный притом. Что до меня, то я всегда предпочитал факты метафизике. Надежные, простые и твердые факты. Именно факты и выводы и станут основой этой истории. Потому что они стали основой истории моей жизни.

Однажды ночью, через год после моей отставки, дочь услышала, как я разговариваю во сне, – она вошла и обнаружила, что я допрашиваю подозреваемого, который уже двадцать лет как мертв. «Угол не обтешешь, – говорил я. – Вы же понимаете это, мистер Пирс». Тот тип расчленил тело своей жены и скормил его по кускам стае сторожевых псов на складе в Баттери. В моем сне его глаза покраснели от стыда; он очень сожалел о том, что отнимает у меня время. Помню, я сказал ему: «Если это не вы, то должен быть кто-то другой».

В общем, именно тот сон и заставил меня увидеть: от призвания никуда не денешься. Можно спрятаться в Гудзонские горы, можно отгородиться книгами, цифрами и тросточками для прогулок… работа все равно найдет тебя.

Я мог бы убежать. Вполне мог убежать чуть глубже в глухие дебри. Честное слово, не понимаю, как позволил уговорить себя и согласился вернуться к работе, хотя иногда кажется, что все произошло – все это – только ради того, чтобы мы нашли друг друга, он и я.

Однако строить догадки и предположения смысла нет. Есть история, которую я собираюсь рассказать, есть жизни, за которые я в ответе. А так как эти жизни во многих отношениях были закрыты для меня, я, где это необходимо, буду уступать место другим рассказчикам; в частности, моему юному другу. Он – истинная душа этой истории, и каждый раз, когда я пытаюсь представить, кто первым прочитает ее, у меня перед глазами сразу встает он. Именно его пальцы скользят по строчкам и колонкам, именно его глаза разбирают мой почерк.

О, я понимаю, мы не можем выбрать, кто прочтет нас. Поэтому ничего не остается, кроме как утешаться мыслью о незнакомце – еще не родившемся, если я правильно понимаю, – который найдет эти записи. И это тебе, мой Читатель, я посвящаю свое повествование.

Пожалуй, перечитаю-ка я все еще раз. Последний. Олдермен[4] Хант, будьте любезны, подкиньте еще полено в огонь…

Начнем.

Повествование Гаса Лэндора

1

Начало моего профессионального участия в деле академии Вест-Пойнт датируется двадцать шестым октября тысяча восемьсот тридцатого года. В то утро я вышел на свою обычную прогулку – хотя чуть позже, чем всегда – по холмам, окружающим Баттермилк-Фоллз. Помню, стояло бабье лето. Листья, даже опавшие, отдавали тепло, которое поднималось вверх – я чувствовал его сквозь подошвы, – и золотило туман, окутывавший фермерские постройки. Я шел один, следуя по тропинкам, серпантином вившимся по холмам… Тишину нарушал скрип моих башмаков, лай собаки Дольфа ван Корлера и, думаю, мое учащенное дыхание – в тот день я поднялся довольно высоко. Я вышел к гранитному мысу, который местные называют Пяткой Седраха, и привалился к тополю, готовясь к финальному рывку, когда вдали, к северу, услышал звук валторны.

Этот звук я слышал и раньше – невозможно жить рядом с академией и не слышать его, – но в то утро он отдался у меня в ушах странным жужжанием. Впервые этот инструмент вызвал у меня удивление. Разве звуки валторны могут разноситься так далеко?

Как правило, такие вопросы меня не занимают. Я не стал бы забивать тебе, Читатель, этим голову, если б не хотел показать, в каком состоянии ума я находился. Дело в том, что в обычный день я бы не задумался о валторне. Не повернул бы назад, не добравшись до вершины, и гораздо быстрее заметил бы следы колес.

Две колеи, каждая в три дюйма глубиной и в фут шириной. Я увидел их, когда шел домой, но отмахнулся, как и от всего остального: от солнца, от стаи гусей. Реалии окружающего мира как бы перетекали одна в другую, так что я лишь мельком глянул на эти колеи и ни разу (что нехарактерно для меня) не прошелся по цепочке причинно-следственной связи. Поэтому представьте мое удивление, когда я, перевалив через холм, увидел на площади перед своим домом фаэтон с запряженным в него конем караковой масти[5].

На козлах сидел молодой артиллерист, но мой натренированный взгляд, сразу определивший звание, уже обратился на мужчину, прислонившегося к экипажу. В полной военной форме, он… словно позировал для портрета. Его с головы до ног окутывало сияние: начищенные до блеска золотистые пуговицы, позолоченный шнур на кивере, позолоченная рукоять сабли. Затмивший солнце – вот таким я его воспринял и, побуждаемый своим состоянием ума, на мгновение задался вопросом, а не связан ли он с валторной. Как-никак, прозвучала музыка, а потом появился этот человек…. И все равно отчасти я стал – очень хорошо помню это ощущение – расслабляться, подобно тому, как кулак распадается на части: пальцы и ладонь.

У меня хотя бы было преимущество: офицер не знал, что я рядом. Дневная леность уже одолела часть его энергичности. Он играл с вожжами, перекидывая их из стороны в сторону, словно повторяя движения лошадиного хвоста. Глаза полуприкрыты, голова клонится вниз…

Возможно, так продолжалось бы довольно долго – я бы наблюдал за ним, не замечающим наблюдения, – если б нас не прервала третья сторона. Корова. Большая, толстая, с длинными ресницами; вышла из платановой рощи, слизывая с губ остатки клевера. Она тут же принялась обходить фаэтон – с редчайшей тактичностью, словно предполагая, что молодой офицер сочтет нужным вмешаться. Этот самый офицер сделал шаг назад, будто готовясь к нападению, и его рука мгновенно легла на рукоятку сабли. Думаю, именно вероятность убийства (чьего?) и побудила меня к действию: я длинным шагом двинулся вниз по склону и закричал:

– Ее зовут Агарь[6]!

Он был слишком хорошо обучен, чтобы резко обернуться, этот офицер. Лишь слегка повернул голову в мою сторону, не меняя позы и не ослабляя внимания.

– Во всяком случае, она откликается на это имя, – сказал я. – Пришла сюда через несколько дней после меня. Никогда не признавалась, как ее зовут, поэтому я сам дал ей имя.

На его губах появилось подобие улыбки. Он сказал:

– Замечательное животное, сэр.

– Корова-либералка. Приходит, когда хочет, и уходит тоже. Без обязательств.

– Ясно. Вот вы… Я тут подумал: а что, если…

– Да-да: если бы все женщины были такими.

Молодой человек оказался не таким уж молодым, как мне показалось. Ему точно перевалило за сорок, года на два, не меньше; он был всего на десять лет моложе меня и все еще служил, выполняя разные мелкие поручения. Однако это поручение являлось для него не мелким. Оно заставило его подобраться и распрямить плечи.

– Вы Огастес Лэндор, сэр? – спросил он.

– Да.

– Лейтенант Медоуз, к вашим услугам.

– Рад встрече.

Он откашлялся, причем дважды.

– Сэр, я здесь, чтобы сообщить вам, что суперинтендант Тайер просит у вас об аудиенции.

– Какого рода аудиенции? – спросил я.

– Я не вправе говорить, сэр.

– Да, конечно. Она касается профессиональных вопросов?

– Я не вправе…

– Тогда позволю себе спросить: когда эта аудиенция состоится?

– Немедленно, сэр. Если вы соблаговолите.

Созна́юсь, красота дня никогда не очаровывала меня так, как в тот момент. Легкая дымка в воздухе, столько редкая для конца октября. Туман, укутавший предгорья. Дятел, выбивающий дробь на сером клене. Никуда бы не ехать…

Я тростью указал на свой дом.

– Лейтенант, вы уверены, что не хотите выпить кофе?

– Нет, сэр, спасибо.

– Я мог бы поджарить ветчины, если вы…

– Нет, я уже ел. Спасибо.

Я повернулся. Шагнул к дому.

– Лейтенант, я приехал сюда в связи с состоянием своего здоровья.

– Прошу прощения?

– Мой врач сказал, что для меня это единственный шанс дожить до преклонных лет: я должен перебраться повыше. В горы. «Уезжайте из города», – сказал он.

– Гм.

Эти его блеклые карие глаза. Этот его приплюснутый белый нос.

– И вот я здесь, – продолжал я. – Олицетворение здоровья.

Он кивнул.

– Не знаю, согласитесь ли вы со мной, лейтенант, что здоровье ценится весьма высоко?

– Не могу сказать. Возможно, вы правы, сэр.

– Лейтенант, вы выпускник академии?

– Нет, сэр.

– О, значит, прошли трудный путь… Поднялись по служебной лестнице, да?

– Все верно.

– Что до меня, то я никогда не учился в колледже, – сказал я. – Раз я не испытываю особой тяги к пастырству, какой смысл в дальнейшем обучении? Вот так считал мой отец – так считали все отцы в те времена.

– Понимаю.

Полезно знать вот что: правила ведения допроса неприменимы к обычному разговору. В обычном разговоре говорящий слабее слушающего. Однако в тот момент я не был достаточно силен, чтобы пойти другим путем. Поэтому пнул колесо фаэтона.

– Странное средство передвижения, – сказал я, – чтобы привезти одного человека.

– Это все, что было в наличии, сэр. И мы не знали, есть ли у вас собственная лошадь.

– А что, лейтенант, если б я решил не ехать?

– Ехать или нет, мистер Лэндор, – исключительно ваше решение. Ведь вы – частное лицо, а у нас свободная страна.

«Свободная страна», – именно так он и сказал.

Моя страна здесь. Агарь в нескольких шагах от меня, справа. Дверь моего дома, все еще приоткрытая, как я ее и оставил. Внутри стопка написанных тайнописью писем, недавно доставленных с почты, и оловянный кофейник с холодным кофе, и унылого вида жалюзи, и нитка с сушеными персиками, и подвешенное в углу, у дымовой трубы, страусиное яйцо, которое много лет назад подарил мне торговец специями из четвертого округа. А на заднем дворе – мой конь, стареющий чалый жеребец у коновязи, и вокруг него разложено сено. А зовут его Конь.

– Замечательный день для верховой прогулки, – говорю я.

– Да, сэр.

– Человек вправе проводить свой досуг как угодно, это факт. – Я посмотрел на него. – А полковник Тайер ждет, это еще один факт. Можно ли полковника Тайера квалифицировать как факт?

– Может, возьмете свою лошадь, – сказал он не без доли отчаяния. – Если вам так предпочтительнее.

– Нет.

Слово повисло в тишине. А мы стояли по обе стороны от него. Агарь продолжала ходить кругами вокруг фаэтона.

– Нет, – наконец повторил я. – Буду счастлив ехать в вашем обществе, лейтенант. – Чтобы выглядеть убедительным, я посмотрел на свои ноги. – Честно говоря, рад, что у меня будет компания.

Именно этих слов он и ждал. Разве он не откинул маленькую лесенку? Разве он не предложил мне руку, чтобы помочь подняться по ней? Руку старому мистеру Лэндору! Я поставил ногу на нижнюю ступеньку, попытался подняться, но утренняя прогулка измотала меня, нога соскользнула, и я упал на лестницу, упал тяжело, и меня пришлось подталкивать и запихивать в фаэтон. Я сел на жесткую деревянную скамью, он забрался вслед за мной, и я сказал, возвращаясь к тому, что было важно для меня:

– Лейтенант, вам стоит подумать о том, чтобы обратно ехать почтовой дорогой. В это время года дорога вдоль фермы Хесмена тяжеловата для проезда.

Именно на это я и надеялся. Он замер. Склонил голову набок.

– Прошу прощения, – сказал я. – Стоит объяснить. Вероятно, вы заметили, что к упряжи вашей лошади прилипли три больших лепестка подсолнуха. Такие крупные подсолнухи есть только у Хесмена – они буквально атакуют вас, когда вы проезжаете мимо. А эти желтые полосы на дверцах? Они цвета маиса, что есть у Хесмена. Мне рассказывали, что он использует особый вид удобрения – куриные кости и цветки форзиции; местная сплетня, но кто их, голландцев, разберет… Кстати, лейтенант, ваши родители все еще живут в Уилинге?

Он отказывался смотреть на меня. Я понял, что попал в цель, по тому, как поникли его плечи и с каким ожесточением он тронул. Лошадь рванула вверх по холму, мое тело откинулось назад, и в этот момент я подумал, что если б у скамьи не было спинки, то я просто валился бы… Назад, назад… Я представил это очень живо. Мы достигли вершины холма, и фаэтон повернул на север. В боковом окне мелькнули площадь перед моим домом и милый силуэт Агари. Я уже не ждал никаких объяснений и уезжал прочь. Чтобы никогда не вернуться.

Повествование Гаса Лэндора

2

Там. Та-та-та-там. Там. Та-та-та-там.

Мы ехали уже полтора часа и находились в полумиле от академии, когда застучали барабаны. Сначала это было просто волнением в воздухе, а потом превратилось в четкий ритм, причем очень грозный. Когда я посмотрел вниз, мои ноги двигались в такт помимо воли. Я подумал: «Вот так они заставляют подчиняться. Проникают в самое нутро».

Это, безусловно, подействовало на моего сопровождающего. Лейтенант Медоуз упорно смотрел вперед и на несколько вопросов, что я задал ему, дал формальные ответы. Он ни разу не изменил позы, даже когда фаэтон едва не перевернулся, наехав на валун. Всю дорогу хранил облик палача, и, честно скажу, были моменты, когда экипаж превращался – потому что я все еще находился в дремотном состоянии разума – в повозку для осужденных, а впереди маячила толпа… гильотина…

А потом мы добрались до конца длинного подъема; земля к востоку от нас исчезла, и появился Гудзон. Глянцевый, опалово-серый, морщащийся миллионом волн. Утренний туман уже превратился в маслянистую дымку, очертания противоположного берега врезались прямо в небо, и каждая гора таяла, превращаясь в голубую тень.

– Почти приехали, сэр, – сказал лейтенант Медоуз.

Вот что Гудзон делает с тобой: очищает. Поэтому к тому мгновению, когда мы сделали последний рывок к утесу, на котором стоит Вест-Пойнт, к тому мгновению, когда академия показалась за сплошной стеной леса, я, в общем, снова почувствовал себя готовым к тому, что произойдет, и мог любоваться видами, как ими любовался бы путешественник. Вон там – серая каменная громада гостиницы мистера Коззенса, окруженная верандой. А на западе, чуть выше, – руины форта Патнем. А выше – коричневые мышцы горы, ощетинившиеся деревьями, а еще выше – только голубое небо.

Было без десяти три, когда мы добрались до караульного поста.

– Стой! – послышался крик. – Кто едет?

– Лейтенант Медоуз, – ответил кучер, – сопровождает мистера Лэндора.

– Приблизьтесь для опознания.

Часовой подошел к нам, и когда я выглянул, то с изумлением увидел таращащегося на нас мальчишку. Он отдал честь лейтенанту, затем оглядел меня, и его рука уже начала подниматься к голове, однако мой статус гражданского вынудил ее опуститься.

– Лейтенант, нас осмотрел кадет или солдат?

– Солдат.

– Но ведь кадеты тоже стоят в карауле, да?

– Да, когда у них нет занятий.

– То есть по ночам?

Возница посмотрел на меня. Впервые с тех пор, как мы отъехали от моего дома.

– Да, по ночам.

Мы поехали по территории академии. Я хотел сказать «въехали на территорию», но тут некуда въезжать, потому что ниоткуда не выезжаешь. Да, здесь есть здания – деревянные, каменные и кирпичные, – но создается впечатление, будто все они высятся с молчаливого согласия Природы и всегда находятся на грани вынужденного исчезновения. А потом мы оказались в месте, которое к Природе не имеет отношения: на плац-параде. Сорок акров щербатой земли с островками травы, светло-зеленой и золотистой, тянущимися на север туда, где Гудзон, спрятанный за деревьями, делает резкий поворот на запад.

– Равнина, – объявил добрый лейтенант.

Естественно, я знал, как у них называется плац-парад, будучи соседом академии, как знал и его предназначение. Продуваемое всеми ветрами поле, где кадеты Вест-Пойнта становились солдатами.

Но где же солдаты? Я видел только пару снятых с лафетов пушек, флагшток, белый обелиск и узкую полоску тени, которую не смогло убрать яркое солнце. Когда фаэтон ехал по утрамбованной грунтовой дороге, не было никого, кто мог бы заметить наше прибытие. Даже бой барабанов прекратился. Вест-Пойнт словно схлопнулся в себя.

– Лейтенант, а где кадеты?

– На занятиях.

– А офицеры?

После короткой паузы он сообщил мне, что многие из них являются преподавателями и находятся в учебных комнатах.

– А остальные?

– Не могу знать, мистер Лэндор.

– О, я просто поинтересовался, не стали ли мы причиной тревоги.

– Я не вправе говорить…

– Тогда, возможно, вы вправе ответить, будет ли моя аудиенция с суперинтендантом приватной?

– Полагаю, будет также присутствовать капитан Хичкок.

– А капитан Хичкок – это…

– Командир кадетов, сэр. Второй по статусу после полковника Тайера.

Вот и все, что он соизволил мне рассказать. Он был настроен строго придерживаться своего важного поручения, что и сделал: доставил меня прямиком к квартире суперинтенданта и проводил до гостиной, где меня уже ждал денщик Тайера. По имени Патрик Мёрфи; солдат в прошлом, а сейчас (как мне предстояло выяснить) главный шпион Тайера – как большинство шпионов, веселый и жизнерадостный.

– Мистер Лэндор! Уверен, ваше путешествие было таким же приятным, как сегодняшний солнечный день. Прошу вас, следуйте за мной.

Он продемонстрировал все свои зубы, но улыбка так и не добралась до его глаз. Мёрфи повел меня вниз по лестнице, открыл дверь в кабинет суперинтенданта и в манере лакея объявил о моем прибытии. Когда я обернулся поблагодарить, он уже исчез.

Как я узнал позже, это было предметом гордости Сильвануса Тайера – работать в полуподвале; умелая игра в Обычного человека. Что сказать: в кабинете было чертовски темно. Окна загораживали кусты, а свечи, кажется, освещали только себя. Так что моя первая официальная встреча с суперинтендантом Тайером состоялась под покровом темноты.

Но я забегаю вперед. Первым представился командир Итан Аллен Хичкок, второй по старшинству. Он, Читатель, тот, кто изо дня в день делает грязную работу, управляя кадетским корпусом. Что называется, Тайер решает в голове, а Хичкок решает на практике. И любой, кто намеревается связать себя с академией, должен сначала наладить связь с Хичкоком, который играет роль дамбы, защищающей от накатывающих человеческих волн, и помогает Тайеру оставаться на вершине сухим и безупречным, как солнце.

Короче, Хичкок – тот, кто привык быть в тени. Таким он и проявил себя передо мной: рука освещена, все остальное – предмет домыслов. Только когда он приблизился, я увидел, насколько у него поразительная внешность (как мне говорили, он не походил на своего знаменитого деда[7]). Человек, коему военный мундир достался тяжелым трудом. Среднего роста, крепкий, с плоской грудью и губами, которые словно постоянно сжимались вокруг чего-то: камешка, арбузной косточки… В карих глазах отражалась меланхолия. Он пожал мне руку и заговорил на удивление мягким голосом, каким разговаривают с лежачим больным:

– Надеюсь, мистер Лэндор, отставка пошла вам на пользу.

– Благодарю, она пошла на пользу моим легким.

– Позвольте представить вас суперинтенданту.

В пятне света от сальной свечи над письменным столом из вишневого дерева склонилась голова. Каштановые волосы, круглый подбородок, выступающие, четко очерченные скулы. Внешность, не предназначенная для любви окружающих. Нет, человек, сидевший за письменным столом, готовился к трезвой оценке потомков, и это было трудным делом при его щуплости, которую не могли скрыть ни синий китель с золотыми эполетами, ни даже изогнутая, как плавник карпиодеса[8], сабля.

Но все это впечатление сложилось уже позже. В той темной комнате с поданного мне низкого стула, поставленного перед высоким письменным столом, я, если честно, видел только голову, четко и ясно, и кожа на этой голове уже начала оттягиваться вниз, напоминая отслоившуюся маску. Голова обратилась ко мне и заговорила. Она сказала:

– Очень рад встрече, мистер Лэндор.

Нет, ошибочка вышла; она сказала:

– Послать за кофе?

Все верно. И в ответ я сказал:

– Было бы неплохо выпить пива.

Воцарилась тишина. Пропитанная, кажется, оскорбленным достоинством. «Неужели полковник Тайер – трезвенник?» – подумал я. Но потом Хичкок позвал Патрика, и Патрик привел Молли, и Молли отправилась в погреб, и все это произошло по щелчку пальцев правой руки Сильвануса Тайера.

– Полагаю, мы с вами однажды встречались, – сказал он.

– Да, у мистера Кембла. В Колд-Спринг.

– Именно так. Мистер Кембл очень высокого мнения о вас.

– О, это мило с его стороны, – сказал я, улыбаясь. – Мне просто повезло быть кое в чем полезным его брату, вот и всё. Много лет назад.

– Он упоминал об этом, – сказал Хичкок. – Связано с земельными спекулянтами.

– Да, афера была невероятная, не так ли? На Манхэттене действовала целая банда мошенников; они торговали землей, которой у них не было. Интересно, продолжают ли они свою деятельность?

Хичкок придвинул свой стул чуть ближе и поставил свою свечу на стол Тайера, рядом с красным кожаным футляром для документов.

– Мистер Кембл утверждает, – сказал он, – что вы считаетесь своего рода легендой среди констеблей Нью-Йорка.

– Какого рода легендой?

– Для начала, вы честны. Думаю, этого достаточно, чтобы любой сотрудник нью-йоркской полиции стал легендой.

Я заметил, как ресницы Тайера чуть-чуть опустились: «Молодец, Хичкок».

– О, уверяю вас, в легендах правды мало, – очень непринужденно сказал я. – Хотя, мне кажется, если кто-то и прославился своей честностью, то это вы и полковник Тайер.

Хичкок прищурился. Вероятно, он спрашивал себя, не лесть ли это.

– Среди прочих достижений, – продолжал Тайер, – вы сыграли важную роль в задержании главарей «Предрассветных парней». Они стали бедствием для честных торговцев.

– Да, так и было.

– Вы также приложили руку к разгону банды «Рубашек навыпуск».

– Только они быстро вернулись.

– Если я правильно помню, – сказал Тайер, – вам доверили расследование крайне жестокого убийства, раскрыть которое все остальные уже отчаялись. Молодой проститутки на Елисейских Полях[9]. Не совсем ваша юрисдикция, мистер Лэндор?

– Жертва была в моей. Да и убийца тоже, как оказалось.

– Еще мне говорили, мистер Лэндор, что вы сын священника. Из Питтсбурга?

– В том числе.

– Приехали в Нью-Йорк юношей. Сунули нос в дела Таммани-Холла[10], я правильно говорю? На участие в борьбе фракций духу не хватило, как я понимаю… Вы не политик по духу.

Подтверждая справедливость его слов, я кивнул и снова откинул голову. На самом же деле просто выбрал точку обзора получше, чтобы видеть глаза Тайера.

– Ваши таланты включают разгадку шифров, – тем временем говорил он. – Борьбу с беспорядками. Строительство оградительных барьеров вокруг католических избирательных округов. И… допросы без церемоний.

Вот оно: еле заметный взмах ресниц. Я и не увидел бы его, если б не искал чего-то такого.

– Полковник Тайер, вы позволите спросить?

– Да?

– Это футляр для бумаг? Там вы прячете свои сведения?

– Я не понимаю вас, мистер Лэндор.

– О, пожалуйста, не надо; это я вас не понимаю. Я почувствовал себя одним из ваших кадетов. Они входят сюда – уже и так напуганные, не сомневаюсь, – и вы сидите и во всех подробностях рассказываете об их успеваемости. Готов спорить, у них накопилась масса взысканий, а если вы немного поднажмете, то наверняка расскажете даже то, как глубоко они влезли в долги. Вероятно, они уходят отсюда, считая вас почти равным Богу по всеведению.

Я подался вперед и оперся руками на красноватую крышку письменного стола.

– Пожалуйста, полковник, откройте, что еще есть в вашем футляре. В смысле, про меня. Вероятно, там сказано, что я вдовец. Ну, это вполне очевидно: у меня нет ни одного предмета одежды моложе пяти лет. И я давно не переступал порог церкви. О, а там говорится, что у меня была дочь? Которая не так давно сбежала? Одинокие вечера, знаете ли… Зато у меня есть очень милая корова – там упоминается корова, полковник?

Именно в этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел слуга с пивом на подносе. Пенящимся, почти черного цвета. Хранившимся глубоко в подвале – это я понял, когда первый глоток прокатился по мне приятным холодком.

Надо мной переплетались голоса Тайера и Хичкока.

– Очень сожалеем, мистер Лэндор…

– Не с того начали…

– Не хотели обидеть…

– Со всем нашим уважением…

Я поднял руку.

– Не надо, джентльмены, – сказал я. – Это мне следовало бы извиняться. – Я прижал холодный стакан к виску. – Что я и делаю. Прошу вас, продолжайте.

– Мистер Лэндор, вы уверены?

– Боюсь, вы уже поняли, что сегодня я немного переутомился, но я буду рад… В том смысле, что прошу вас: расскажите о вашем деле, и я сделаю все возможное…

– Вы не хотели бы сначала…

– Нет, спасибо.

Теперь Хичкок встал. Главенствующая роль снова перешла к нему.

– С этого момента, мистер Лэндор, нужно действовать очень осторожно. Надеюсь, мы вправе рассчитывать на ваше благоразумие.

– Конечно.

– Позвольте мне сначала пояснить, что наш экскурс в вашу карьеру был нужен исключительно для того, чтобы убедиться: вы тот, кто нам нужен.

– Тогда позвольте спросить, кто же вам нужен.

– Мы ищем человека – частное лицо с хорошим послужным списком и здравомыслием, – который мог бы провести расследование деликатного характера. В интересах академии.

В его манерах ничего не изменилось, но что-то стало другим. Возможно, дело было в обрушившемся на меня так же внезапно, как глоток холодного пива, осознании того, что они ищут помощи у гражданского – у меня.

– Что ж, – сказал я, осторожно продвигаясь вперед, – это будет зависеть от многого, не так ли? От природы этого расследования. От моих… моих способностей…

– Мы не сомневаемся в ваших способностях, – сказал Хичкок. – Расследование – вот что нас заботит. Должен признать, оно очень сложное и чрезвычайно деликатное. Прежде чем мы двинемся дальше, я должен еще раз убедиться в том, что ничто из сказанного не выйдет за пределы Пойнта.

– Капитан, – сказал я, – вы знаете мой образ жизни. Мне некому что-либо рассказывать, кроме Коня, а он – само олицетворение благоразумия, даю вам слово.

Кажется, Хичкок воспринял это как торжественное заверение, потому что снова сел. Посоветовавшись со своими коленками, поднял голову, посмотрел на меня и сказал:

– Это касается одного из наших кадетов.

– Я догадался.

– Второкурсника из Кентукки по фамилии Фрай.

– Лерой Фрай, – добавил Тайер.

Опять этот бесстрастный взгляд. Как будто у него три футляра записей о Фрае.

Хичкок опять поднялся со стула, вошел в пятно света и вышел оттуда. Я наконец-то нашел его взглядом у стены, позади стола Тайера.

– Итак, – сказал капитан, – больше нет смысла ходить вокруг да около. Лерой Фрай повесился вчера ночью.

В тот момент мне показалось, будто я участвую в самом конце или в самом начале большого розыгрыша, и я понял, что безопаснее было бы отказаться от игры.

– Печально слышать об этом, – сказал я. – Я действительно сожалею.

– Ваше сочувствие…

– Ужасное происшествие.

– Для всех, кто причастен, – сказал Хичкок, делая шаг вперед. – Для молодого человека. Для его семьи…

– Мы имели удовольствие, – сказал Сильванус Тайер, – познакомиться с родителями молодого Фрая. Должен признаться, мистер Лэндор, что мне предстоит печальная миссия отправить им весть о смерти сына.

– Понимаю.

– Едва ли нужно упоминать… – снова заговорил Хичкок, и я почувствовал, что мы подходим к главному. – Едва ли нужно упоминать о том, что для академии это поистине ужасное происшествие.

– Видите ли, раньше ничего подобного здесь не случалось, – сказал Тайер.

– Именно так, – подтвердил капитан. – И не должно случиться впредь.

– Со всем моим уважением, джентльмены, – произнес я, – но не нам же судить! Я имею в виду: никто ведь не знает, что творится в голове у какого-нибудь парнишки изо дня в день. Вполне возможно, завтра… – Я почесал затылок. – Завтра бедняга этого не сделал бы. Завтра он был бы жив. А сегодня… сегодня он мертв, не так ли?

Хичкок прошел вперед и оперся на резную спинку стула.

– Мистер Лэндор, вы должны понять наше положение. На нас возложили особую ответственность за этих молодых людей. Мы, по сути, заменяем им родителей. Наш долг – сделать из них джентльменов и солдат, и именно к этому мы и гоним их. Я не извиняюсь за свои слова: мы именно гоним их, мистер Лэндор. Но склонны считать, что знаем, когда надо остановиться и перестать гнать.

– Мы склонны думать, – сказал Сильванус Тайер, – что любой из наших кадетов может прийти к нам – ко мне или к капитану Хичкоку, офицеру-преподавателю, командиру кадетов – и обратиться за помощью, если у него появятся духовные или физические проблемы.

– Как я понимаю, ничто ничего не предвещало.

– Никаких предупреждающих сигналов.

– Ну, ничего не поделаешь, – проговорил я. (Излишне оживленно, на мой взгляд.) – Уверен, вы сделали все возможное. Никто не может требовать большего.

Оба немножко подумали над моими словами.

– Джентльмены, – продолжил я, – полагаю… Конечно, могу ошибаться, но полагаю, что теперь вы откроете мне, ради чего я вам понадобился. Потому что я все еще не могу взять в толк. Парень повесился; это дело коронера[11], ведь так? А не констебля в отставке… со слабыми легкими и плохим кровообращением.

Я увидел, как Хичкок выпрямился.

– К сожалению, – заявил он, – это, мистер Лэндор, еще не конец.

Затем последовало новое долгое молчание, еще более настороженное, чем предыдущее. Я переводил взгляд с одного мужчины на другого, ожидая, когда кто-нибудь из них двинется дальше. Наконец Хичкок сделал глубокий вдох и заговорил:

– Ночью… между двумя тридцатью и тремя… тело кадета Фрая исчезло.

Я должен был сразу распознать его, это ритмичное биение. Не бой барабанов, а удары собственного сердца.

– Вы говорите, исчезло?

– В приказах… очевидно, в приказах возникла какая-то путаница, – признался Хичкок. – Сержант, которому было поручено охранять тело, покинул свой пост, так как якобы нужен был в другом месте. Когда его ошибка обнаружилась… Скажем так, когда он вернулся на свой первоначальный пост… тело уже исчезло.

Я поставил стакан на пол с величайшей осторожностью. Мои глаза закрылись по собственной воле и открылись после странного звука, который, как я вскоре выяснил, шел от моих трущихся друг о друга рук.

– Кто забрал тело? – спросил я.

Впервые в теплом, обволакивающем голосе капитана Хичкока прозвучали жесткие нотки.

– Если б мы знали, – отрезал он, – нам не понадобилось бы вызывать вас, мистер Лэндор.

– Тогда скажите, было ли оно найдено.

– Да.

Хичкок вернулся к стене, как бы выполняя самостоятельно возложенную на себя обязанность по ее охране. После этого наступило продолжительное молчание.

– Где-то на территории? – нарушил я тишину.

– У ледника, – уточнил капитан.

– То есть его вернули?

– Да.

Он собирался сказать больше, но остановился.

– Ну, – сказал я, – в академии есть некоторое количество шутников, не сомневаюсь. И нет ничего необычного в том, что молодые люди проказничают с телами. Радуйтесь тому, что они не раскапывают могилы.

– Мистер Лэндор, все это выходит далеко за грань шутки.

Он прислонился к краю стола Тайера. А затем этот закаленный в боях офицер стал вдруг запинаться:

– Кто… кто бы ни… снял тело кадета Фрая, он, должен признаться, совершил особенное, я бы даже сказал, особенное до ужаса осквернение. Такого рода… что не каждый…

Бедняга, он, возможно, и дальше продолжал бы вот так топтаться на месте, предоставляя Сильванусу Тайеру перейти к сути. С прямой спиной, положив одну руку на футляр для документов, а другой сжимая шахматную ладью, тот поднял голову и сообщил новость с таким видом, будто зачитывал результаты зачета:

– У кадета Фрая было вырезано сердце.

Повествование Гаса Лэндора

3

Когда я был мальчишкой, мы переступали порог больницы только тогда, когда собирались умереть или когда были настолько бедны, что нам становилось плевать, умрем мы или нет. Мой отец, скорее, перешел бы в баптизм[12], чем обратился в больницу, но возможно, изменил бы мнение, если б увидел госпиталь Вест-Пойнта. Учреждению исполнилось всего полгода на тот момент, когда я вошел туда: свежеокрашенные стены, тщательно вычищенные полы и деревянные панели, все кровати и стулья обработаны серным и хлорноватокислым газом, по коридорам течет поток напоенного запахом мха воздуха.

В обычный день нас встретила бы парочка сияющих сестер-хозяек; может, показала бы нам вентиляционную систему или операционную…. Но не сегодня. Одну из них отправили домой, после того как она упала в обморок, другая же от переживаний не могла вымолвить ни слова. Смотрела сквозь нас куда-то вдаль, словно за нами следовал целый полк, но, не найдя его, потрясла головой, повела по лестнице в палату Б-3 и прошла мимо открытого камина к кованой кровати. Замерла на секунду. Затем сдернула льняную простыню с тела Лероя Фрая.

– Прошу меня простить, – сказала она.

И, выйдя, закрыла за собой дверь, словно хозяйка дома, оставляющая мужскую часть своих гостей поразмышлять.

Читатель, даже если б я прожил сто лет и потратил миллион слов, все равно не смог бы описать, что это было за зрелище.

Поэтому буду двигаться вперед маленькими шажками.

Лерой Фрай, мертв-мертвешенек, лежал на перьевом матрасе между чугунными арками изголовья и изножья.

Одна рука замерла на нижней части живота; другая сжата в кулак.

Глаза приоткрыты, словно барабаны только что пробили побудку.

Рот перекошен. Из-под верхней губы виднелись два желтоватых передних зуба.

Шея была темно-алой, с черными полосами.

А его грудная клетка…

То, что осталось от груди, было красным. Оттенки красного были разными, в зависимости от того, где грудную клетку разломали, а где просто раскрыли. Моей первой мыслью было, что на него воздействовала какая-то очень мощная ударная сила. Упавшая сосна… нет, слабовато; метеор вылетел из-за облака…

Однако он не был выпотрошен. Возможно, так было бы лучше. Тогда не пришлось бы смотреть на безволосые лоскуты кожи на груди, раздробленные края костей и на нечто вязкое, что пряталось глубоко внутри и оставалось тайной. Я видел сморщенные легкие, полукруг диафрагмы, мягкие очертания печени, имевшей тепло-коричневый оттенок. Я видел… все. Все, кроме органа, которого не было на месте, который обычно первым привлекает внимание и который исчез.

Стыдно признаться, Читатель, но в тот момент мне в голову пришла одна мысль – при иных обстоятельствах я даже не стал бы упоминать тебе о ней. Мне показалось, от Лероя Фрая осталась только одна вещь – вопрос. Единственный вопрос, заданный его безмолвным ртом, зеленоватым оттенком его безволосой кожи…

Кто?

По пульсации внутри себя я понял, что должен дать ответ. Независимо от того, какая мне грозит опасность, я должен выяснить, кто унес сердце Лероя Фрая.

Поэтому я стал искать ответ тем методом, который применяю всегда. Задавая вопросы. Не в пустоту, нет, но человеку, стоявшему в трех футах от меня: доктору Дэниелу Марквизу, хирургу Вест-Пойнта. Он вслед за нами вошел в палату и робко посматривал на меня исчерченными красными прожилками глазами, горя желанием, я думаю, принять участие в обсуждении.

– Доктор Марквиз, какие действия предпринимает человек, – я указал на тело на кровати, – совершая такое?

Доктор провел рукой по лицу. Я объяснил этот жест усталостью; на самом же деле он прятал возбуждение.

– Делается первый надрез, это несложно. Скальпелем, подойдет любой острый нож.

Сев на своего конька, Марквиз наклонился над Лероем Фраем и водил в воздухе невидимым лезвием.

– Самое сложное – добраться до сердца. Придется убрать с дороги ребра и грудину. Эти кости, гм, не такие плотные, как позвоночник, но достаточно твердые. Никто не будет разбивать или ломать их, так как рискует повредить сердце. – Он уставился в разверстую грудную клетку Лероя Фрая. – Остается единственный вопрос: где резать? Первый вариант – прямо по грудине… – Лезвие доктора со свистом разрезало воздух. – Да, но тогда все равно придется раздвигать ребра, может, даже ломом, и это трудная задача. Нет, надо сделать – что и было сделано – кольцевой разрез. По грудной клетке, а потом два разреза поперек грудины. – Он отступил на шаг, оглядел результаты и заключил: – Судя по имеющейся картине, я бы сказал, что он использовал пилу.

– Пилу…

– Такую, какой хирурги ампутируют конечности. У меня есть одна в кабинете. За неимением таковой, он мог использовать ножовку. Только это тяжелая работа. Нужно пилить так, чтобы лезвие не углублялось в грудную полость. Кстати, взгляните сюда, на легкие. Видите эти порезы? Около дюйма длиной? Есть порезы и на печени. Сопутствующие разрывы, я думаю. Результат того, что лезвие наклоняли под углом наружу, чтобы сохранить сердце.

– О, доктор, вы очень помогли, – сказал я. – Будьте любезны, поведайте, что происходит дальше? После того, как ребра и грудина распилены?

– Ну, дальше уже совсем все просто. Нужно разрезать перикард. Это оболочка вокруг эпикарда, помогает поддерживать сердце.

– Так…

– Затем нужно перерезать, гм, аорту. Легочную артерию. Предстоит пробраться через кровеносные сосуды, но это дело нескольких минут. Тут подойдет любой качественный нож.

– Доктор, разве не должно быть фонтана крови?

– Только не из тела, которое мертво несколько часов. Конечно, могло вытечь некоторое количество. Однако я подозреваю, что к тому моменту, когда он взял его сердце, – не без доли удовлетворения сказал он, – оно было сухим.

– Что дальше?

– О, так уже почти все сделано, – сказал хирург. – Весь узел выходит чистым. Сердце довольно легкое, многие не знаю этого. Оно чуть крупнее кулака, весит не больше десяти унций. Когда пустое, – добавил он, в подтверждение своих слов похлопывая себя по груди.

– Итак, доктор… надеюсь, вы не возражаете против того, что я задаю вам все эти вопросы?

– Вовсе нет.

– Может, вы расскажете нам что-то еще о том человеке, который все это совершил. Что ему понадобилось бы, кроме инструментов?

Легкое замешательство, когда он отвел взгляд от тела.

– Дайте-ка подумать. Он… должен быть сильным по тем причинам, что я уже назвал.

– Значит, это не женщина?

Марквиз хмыкнул.

– Нет, во всяком случае, ни одна из тех, с кем я имел удовольствие быть знакомым.

– Что еще понадобилось бы?

– Много света. Для проведения такой операции ему понадобился бы свет. Я не удивился бы, если б мы нашли в полости свечной воск.

Его голодный взгляд вернулся к телу. Пришлось дернуть доктора за рукав, чтобы оттащить его, когда он ринулся к кровати.

– Доктор, а что насчет его медицинской квалификации? Для этого ему нужно было бы, – я улыбнулся, прямо глядя ему в лицо, – иметь такое же хорошее образование и многолетнюю практику, как у вас?

– О, необязательно, – застенчиво сказал он. – Ему нужно было бы знать… что искать да чего ожидать. Где делать разрез. Небольшие познания в анатомии – да, но быть врачом не надо. Или хирургом.

– Безумец, вот кто он!

Это вмешался Хичкок. Чем, признаюсь, испугал меня. Все это время у меня было такое чувство, будто мы с доктором Марквизом (и Лероем Фраем) одни.

– Кем он еще может быть, кроме как безумцем? – спросил Хичкок. – И он все еще здесь, насколько нам известно, готовит новые гнусности. Разве я… Неужели больше никого не уязвляет даже мысль о нем? Ведь он все еще здесь!

Он был чувствительным человеком, наш Хичкок. Несмотря на внешнюю твердость, мог болеть душой. И желать утешения. Легкого похлопывания полковника Тайера по плечу оказалось достаточно, чтобы напряжение покинуло его.

– Спокойнее, Итан, – сказал Тайер.

То был первый, но не последний раз, когда их альянс напомнил мне своего рода супружеский союз. Я ничего не имею в виду – только то, что у этих двух холостяков был какой-то договор, гибкий и закрепленный чем-то невысказанным. Один раз – и только один (я узнал об этом позже) – они разорвали отношения: за три года до описываемых событий по вопросу о том, нарушили ли следственные суды Вест-Пойнта положения Военного кодекса. Ничего страшного не случилось. Год спустя Тайер призвал Хичкока к себе. Рана от разрыва зарубцевалась. И все это передалось в том похлопывании. Да, и Тайер был главным. Всегда.

– Уверен, все мы испытываем то же самое, что и капитан Хичкок, – сказал он. – Не так ли, джентльмены?

– Это делает честь капитану – то, что он облек это в слова, – сказал я.

– Естественно, смысл всего этого, – добавил суперинтендант, – предоставить нам больше возможностей, чтобы найти преступника. Разве не так, мистер Лэндор?

– Конечно, полковник.

Не успокоившись, ни в малейшей степени, Хичкок уселся на одну из свободных кроватей и уставился в окно, выходившее на север. Мы отнеслись к нему с уважением. Помню, я даже стал отсчитывать секунды. Одна, две…

– Доктор, – сказал я, улыбаясь, – вы можете рассказать нам, сколько времени ушло бы у человека на такую операцию?

– Трудно ответить, мистер Лэндор. Прошли, знаете ли, годы с тех пор, когда я в последний раз делал вскрытие, причем никогда не заходил так далеко. По моим предположениям, если учесть сложные условия, я бы сказал, что час. Может, полтора.

– И бóльшую часть времени отняло бы распиливание?

– Да.

– А если их было двое?

– Ну, тогда они встали бы по обе стороны и справились бы за полчаса. А вот трое были бы уже толпой. Третий дело не ускорил бы; он мог пригодиться только для того, чтобы держать фонарь.

Фонарь, точно. При взгляде на Лероя Фрая меня не покидало необъяснимое ощущение, будто кто-то освещает его. Я объяснил бы это тем фактом, что его глаза были направлены на меня, смотрели из-под полуприкрытых век – если вообще можно было допустить, что он смотрит. Потому что глаза закатились вверх, как поднятые жалюзи, и в щелках между веками серебрилась белизна.

Я подошел поближе к кровати и кончиками пальцев оттянул веки. Они на секунду застыли в этом положении, прежде чем вернуться назад. Я почти не обратил на это внимания, потому что принялся изучать следы на шее Лероя Фрая. Они не складывались в единую полосу, как я предполагал вначале, а переплетались, рисуя картину мучений. Задолго до того, как петля пережала дыхательное горло кадета, веревка вдавливалась в кожу, разрывая ее.

– Капитан Хичкок, – сказал я, – мне известно, что ваши люди провели поиски, но что конкретно они искали? Человека? Или сердце?

– Могу сказать вам только, что мы прочесали окрестности и ничего не нашли.

– Ясно.

Он был рыжеватым блондином, этот Лерой Фрай. Длинные светлые ресницы. Мозоли от ружья на правой руке и яркие волдыри на кончиках пальцев. И родинка между двумя пальцами на ноге. Всего день назад он был жив.

– Может кто-нибудь напомнить мне, где было найдено тело? – спросил я. – После того, как из него вынули сердце.

– Рядом с ледником.

– Боюсь, доктор Марквиз, мне придется снова обратиться к вашему опыту. Если б вы… если б вы хотели сохранить сердце, как бы вы это сделали?

– Ну, я, наверное, нашел бы какой-нибудь контейнер…. Не обязательно большой.

– Да?

– Потом обернул бы чем-нибудь сердце. Может, муслином. Или газетой, если б не смог найти ткань.

– Продолжайте.

– А потом я… я поместил бы его… – Он замолчал. Его рука непроизвольно поднялась к горлу. – В лед, – сказал он.

Хичкок встал с кровати.

– Вот до чего дошло, – сказал он. – Безумец не только вынул сердце у Лероя Фрая. Он хранит его на льду.

Я пожал плечами. Развел руки в стороны.

– Такое возможно, не более.

– Но ради какой, черт побери, цели?

– О, этого я вам сказать не могу, капитан. Я только что приехал сюда.

В палату уже успела войти сестра-хозяйка, подгоняемая чувством долга: ей для чего-то понадобился доктор Марквиз, не помню, для чего. Я только помню полный сожаления взгляд доктора: ему не хотелось уходить.

Так что мы остались втроем: я, Тайер и Хичкок. И Лерой Фрай. Потом забили барабаны – кадетов призывали на вечернее построение.

– Итак, джентльмены, – сказал я, – деваться нам некуда. Вы вляпались в неприятную историю. – Снова развел руками. – Я и сам немного озадачен. Одного не могу понять: почему вы не обратились к военным властям?

Долгое молчание.

– Такие вопросы требуют их внимания, – сказал я, – не моего.

– Мистер Лэндор, – сказал Сильванус Тайер, – вы не против прогуляться со мной?

Мы прошли недалеко, по коридору и обратно. Потом еще раз. И еще раз. Это очень напоминало военные учения. Тайер был на четыре дюйма ниже меня, но спину держал более прямо, и манеры у него были более уверенными.

– Как вы понимаете, мистер Лэндор, мы оказались в щекотливом положении.

– Не сомневаюсь.

– Эта академия… – начал он. Но его голос прозвучал слишком громко; Тайер тут же приглушил его. – Эта академия, как вам известно, существует менее тридцати лет. Половину этого срока я являюсь здесь суперинтендантом. Думаю, можно с уверенностью сказать, что ни сама академия, ни я еще не стали постоянными величинами.

– Думаю, это вопрос времени.

– Что ж, как и у любого молодого учреждения, у нас появились влиятельные друзья. И грозные недоброжелатели.

Глядя в пол, я высказал предположение:

– Президент Джексон относится ко второму лагерю, не так ли?

Тайер быстро огляделся по сторонам.

– Я не стану делать вид, будто знаю, кто к какому лагерю принадлежит, – сказал он. – Знаю только то, что на наши плечи лег тяжелейший груз. Неважно, сколько офицеров мы выпускаем, неважно, сколько пользы приносим нашей стране, – мы всегда, боюсь, оказываемся в положении обороняющихся.

– Против кого, полковник Тайер?

– О. – Он бросил взгляд в потолок. – Элитарность, вечная тема… Наши критики утверждают, что мы отдаем предпочтение отпрыскам богатых семей. Если б они знали, сколько наших кадетов родились на фермах, сколько среди них сыновей мастеровых, предпринимателей… Это Америка, мистер Лэндор, чья история пишется маленькими людьми.

Как же мило это прозвучало в том коридоре! «Америка, чья история пишется маленькими людьми…»

– Что еще, полковник, говорят ваши критики?

– Что мы слишком много времени тратим на подготовку инженеров и мало – на подготовку солдат[13]. Что наши кадеты поступают на должности, которые должны доставаться офицерам более высокого ранга.

«Лейтенант Медоуз», – подумал я.

Тайер шел по коридору, подладив свой шаг под ритм барабанов снаружи.

– Думаю, нет надобности рассказывать вам о недавно появившемся направлении критики, – сказал он. – О том, в котором утверждается, будто нашей стране вообще не нужна постоянная армия.

– Интересно, чем бы эти критики хотели ее заменить?

– Очевидно, такой же милицией[14], как была в старину. Толпой из деревенских общин. Солдатами понарошку, – без всякой горечи сказал он.

– Но нашу последнюю войну выиграла отнюдь не милиция, – возразил я. – Это были люди типа… генерала Джексона.

– Как приятно знать, мистер Лэндор, что мы с вами придерживаемся одного мнения… Однако факт остается фактом: бо´льшая часть американцев шарахается при виде человека в форме.

– Вот поэтому мы и не носим ее, – тихо сказал я.

– Мы?

– Простите; мы, констебли. Оглянитесь, и вы не встретите констебля – если подумать, то и любого сотрудника правоохранительных органов Нью-Йорка, – который одеждой обозначал бы свою сферу деятельности. Форма действительно отталкивает народ, не так ли?

Забавно, я не стремился к этому, но поднятая тема разожгла между нами искорку братской близости. Нет, я не утверждаю, что Сильванус Тайер улыбнулся – я ни разу в жизни не видел, чтобы он улыбался, – однако торчавших из него иголок поубавилось.

– С моей стороны было бы большим упущением, мистер Лэндор, если б я не упомянул о том, что львиная доля атак была направлена на меня. Меня называли тираном. Деспотом. Варваром – это самый мягкий вариант.

На этом он остановился, чтобы дать словам осесть.

– В общем, полковник, ситуация тяжелая, верно? – подытожил я. – Если взглянуть на нее с вашей стороны. И если станет известно, что под… под вашим жестоким управлением кадеты гибнут, доходят до того, что лишают себя жизни…

– О Лерое Фрае уже стало известно, – сказал он; тон у него был ледяным, как звезда. (Братской близости как не бывало.) – Я не мог помешать этому, как не могу помешать людям делать выводы. В настоящий момент моя единственная цель – не дать определенным кругам взяться за расследование.

– Определенным кругам в Вашингтоне, – предположил я, глянув на него.

– Именно так.

– Кругам, которые враждебно воспринимают само существование академии. Они будут искать повод, чтобы разнести ее по кирпичику.

– Именно так.

– Но если вам удастся показать им, что у вас все под контролем – что кто-то занимается этим делом, – тогда вы сможете дольше сдерживать охотничьих псов.

– Чуть дольше, но да.

– А что, полковник, если я ничего не выясню?

– Тогда я подам рапорт главе инженерных войск, который в свою очередь будет совещаться с генералом Итоном[15]. После это мы будем ждать их коллективного решения.

Так уж получилось, что мы остановились перед палатой Б-3. Снизу доносились голоса: взволнованный сестры-хозяйки и медленный, плавный хирурга. За окнами пронзительно звучала флейта. В палате Б-3 ничего не происходило.

– Кто предположил бы такое, – сказал я, – что из-за смерти одного человека на волоске может повиснуть столь многое… Даже ваша карьера.

– Мистер Лэндор, если в чем-то еще мне вас убедить не выйдет, знайте одно: моя карьера – ничто. Если б я был уверен в том, что академия выживет, то завтра же ушел бы отсюда и даже не оглянулся. – Добродушнейшим образом кивнув мне, он добавил: – У вас, мистер Лэндор, дар вызывать на откровенность. Не сомневаюсь, он вам пригодится.

– Как получится, полковник… А теперь ответьте честно: вы действительно считаете, что я – нужный человек?

– Если б я так не считал, мы с вами сейчас не беседовали бы.

– И вы твердо настроены идти этим путем? До самого конца?

– И даже дальше, – сказал Сильванус Тайер, – если понадобится.

Я улыбнулся и посмотрел туда, где в свете, падавшем через круглое окно, по коридору плавала искрящаяся пыль.

Тайер прищурился.

– Мистер Лэндор, как мне следует интерпретировать ваше молчание? Это «да» или «нет»?

– Ни то, ни другое, полковник.

– Если вопрос в деньгах…

– У меня достаточно денег.

– Возможно, какие-то другие проблемы?

– Не такие, с которыми вы могли бы помочь, – как можно мягче сказал я.

Тайер прочистил горло – всего лишь тихо кашлянул, но у меня появилось стойкое ощущение, что сказано еще не все.

– Мистер Лэндор, наш кадет умер таким юным, собственноручно лишив себя жизни, и это очень трудно пережить… Однако то, что над его беззащитным телом так жестоко надругались, вынести невозможно. Это преступление против природы, и я считаю это ударом в сердце… – Он замолчал, но слово уже было произнесено. – В самое сердце нашей академии. Если это дело рук какого-то постороннего фанатика, пусть так, все в руках Божьих. Если это дело рук одного из наших, я не успокоюсь, пока виновник не покинет Пойнт. В кандалах или по доброй воле, неважно, но он должен уехать отсюда следующим почтовым пароходом. Ради блага академии.

Высказав все, он тихо выдохнул и наклонил голову.

– В этом состоит ваша задача, мистер Лэндор, если вы соглашаетесь. Найти человека, который это совершил. И помочь нам добиться того, чтобы такое не повторилось.

Я довольно долго смотрел на него. Потом достал из кармана часы, постучал по стеклу и произнес:

– Без десяти пять. Как вы относитесь к тому, чтобы встретиться здесь в шесть? Для вас это не станет большим неудобством?

– Вовсе нет.

– Хорошо. Обещаю, вы получите ответ.

* * *

Я подумывал о том, чтобы побродить в одиночестве – для меня подобное было обычным делом, – но академия не могла одобрить такой план. Ладно, пусть у меня будет эскорт, если вы так желаете. На эту работу опять подрядили Медоуза. Если от подобной перспективы лицо лейтенанта и вытянулось, то кто-то наверняка быстро вернул его черты на место: он выглядел более воодушевленным, чем в нашу первую встречу. Я понял, что ему не довелось видеть Лероя Фрая.

– Мистер Лэндор, куда желаете пойти?

Я вытянул руку в направлении реки.

– На восток. Туда лучше всего.

Чтобы выйти на берег, нам, естественно, нужно было пересечь Равнину, на которой теперь было отнюдь не пусто. Шло вечернее построение. Кадеты Военной академии Соединенных Штатов распределились по ротам, образуя четыре насыщенных энергией формирования. Оркестр, возглавляемый мужчиной с тростью, которая заканчивалась кисточкой, и со свисавшим с его головы красным мешком для варки пудинга, играл финальные аккорды, стреляла пушка, и звездно-полосатый флаг, трепеща на ветру и напоминая носовой платочек юной барышни, полз к земле.

– К осмотру! – крикнул адъютант. Тут же послышался лязг двухсот ружей, и менее чем через секунду каждый кадет смотрел в ствол своего мушкета. Командующий офицер выхватил саблю, щелкнул каблуками и крикнул: «Заряжай!» Затем последовало (во всяком случае, для меня это так прозвучало): «На изготовку!» И после этого каждый кадет повернулся вполоборота вправо, готовый дать отпор врагу.

О, то было впечатляющее зрелище: бледно-зеленый дерн, разлетающийся во все стороны, штыки, сверкающие в лучах солнца. Молодые люди в плотно сидящих мундирах, развевающиеся плюмажи…

– Заряжай!.. Заряжай!..

Весть о Лерое Фрае – и факты, и домыслы – уже стала всеобщим достоянием среди кадетов. Достижение системы Тайера – то, что она смогла выдержать такой удар без какого-либо напряжения. Место Лероя Фрая уже оказалось занято другим – дырку заткнули, – и любой, глядя на плац-парад, не догадался бы, что раньше в рядах было на одного больше. Более внимательный наблюдатель, возможно, заметил бы ошибку в шаге здесь, сбивку там. Или даже задержку. Но это запросто можно было бы списать на салаг, состоявших в каждой роте. Недомужчины-перемальчишки, всего несколько месяцев как от плуга, в ногу никак не попадают… и так далее, в том же духе.

– Равняйсь!

Да, Читатель, впечатляющее зрелище: последние часы октябрьского дня, заходящее солнце, горы окрашиваются в те же цвета, что и голубая с серым форма, а где-то ворчит пересмешник… плохо бедняге, но могло быть и хуже. Вокруг зрители. Любопытствующие – они недалеко от управления квартирмейстера. Дамы – их наряды отличают рукава, пышные у плеча и узкие от локтя до запястья; господа в голубых сюртуках и бежевых жилетах… На всех лежит печать праздной легкости. Сегодня утром прибыли с Манхэттена, вероятно, на пароходе; или, возможно, британцы, отправившиеся в турне. Часть спектакля, как и все остальное.

– Военная академия Соединенных Штатов, Вест-Пойнт, Нью-Йорк, двадцать шестое октября тысяча восемьсот тридцатого года! Пааааастроение номер… ДВА!!!

И кто, как вы думаете, был среди зрителей? Сильванус Тайер. Не смог допустить, чтобы мертвец помешал ему выйти на люди. И правда, он выглядел так, будто провел среди гостей весь день. Потрясающая выдержка. Беседовал, когда надо, молчал, когда того требовала обстановка, склонял голову, подставляя ухо спрашивавшему, что-то разъяснял дамам и ни разу не вспылил. Я, знаете ли, буквально слышал его:

«Миссис Бреворт, не знаю, заметили ли вы в этом маневре определенный esprit d’Europe[16]. Маневр создал Фридрих Великий, а потом развил Наполеон во время своего Египетского похода… О, надеюсь, вы обратили внимание на того молодого человека во главе роты Б? Это Генри Клей-младший. Да-да, сын великого человека[17]. Но первенство у него отнял сын фермера из Вермонта. Историю Америки, миссис Бреворт, пишут маленькие люди…»

Теперь дежурные сержанты уводили роты кадетов с плац-парада, оркестр скрылся где-то за холмом, зрители стали расходиться, и лейтенант Медоуз спрашивал меня, чего я желаю – остаться здесь или идти дальше, – и я ответил, что идти дальше, как мы и сделали, направившись к Лав-Рок.

Там, внизу, в ста футах под нами, текла река, с множеством скользящих по поверхности судов. Грузовые шли к каналу Эри, почтовые – к великому городу. Боты и челноки – все освещал свет оранжевых оттенков. Я слышал, как недалеко, на испытательном полигоне, ухает пушка: сначала глухое «бум», а потом эхо, взбирающееся на холмы. Река была и на западе, и на востоке, и на юге, и я стоял в отправной точке. Если б меня больше интересовала история, я с радостью попробовал бы отождествить себя с индейцами, или с Бенедиктом Арнольдом[18], который однажды стоял именно на этом самом месте, или с теми людьми, которые натянули мощную цепь через Гудзон, чтобы не пропустить на север британский флот…

А если б я был склонен к духовным размышлениям, то, возможно, задумался бы о судьбе или о Боге – ведь Сильванус Тайер только что попросил меня спасти честь Военной академии Соединенных Штатов и сделать для этого работу, от которой я давно отказался; наверняка тут сыграли роль масштабные силы – я не назвал бы их божественными, но определенное вмешательство каких-то сил было налицо.

В общем, я в подобные вещи не углубляюсь. На самом деле я думал об Агари, о корове. Буду откровенен с тобой, Читатель: я гадал, куда она ушла. К реке? В горы? Есть ли за водопадом грот? Какое-нибудь укромное местечко, о котором знает только она?

Так что да, я думал о том, куда она ушла и заставит ли что-нибудь ее вернуться.

* * *

Ровно без десяти шесть я повернулся спиной к реке и обнаружил лейтенанта Медоуза на том же месте, где оставил его. Отрешенным от всех других забот, со сцепленными за спиной руками, с остановившимся взглядом.

– Лейтенант, я закончил.

Пять минут спустя я уже был в палате Б-3. Тело Лероя Фрая, накрытое грубой льняной простыней, лежало там. Тайер и Хичкок стояли в парадной стойке «вольно». Я собирался сказать: «Джентльмены, я ваш».

Но сказал кое-что другое. И даже не сразу сообразил, что это говорю я.

– Вы хотите, чтобы я выяснил, кто забрал сердце Лероя Фрая? Или чтобы первым делом выяснил, кто повесил его?

Повествование Гаса Лэндора

4

27 октября

То была робиния[19]. В сотне ярдов от Южной пристани. Черная робиния, стройная, монашеского вида, с глубокими морщинами и длинными красноватыми стручками. Такая же, как и множество робиний, что растут в здешних горах. Такая же, если не считать лозы, свисающей с ее ветки.

То есть это я, глупец, подумал, что это лоза. В оправдание скажу: с того события прошло более тридцати двух часов, и веревка уже начала срастаться со своим окружением. Вероятно, я рассчитывал, что к этому моменту ее уже сняли. Однако они пошли более быстрым путем: когда тело нашли, веревку перерезали над головой несчастного, и оставшийся кусок так и продолжал болтаться. Капитан Хичкок ухватился за него, дернул для проверки, а потом потянул, как будто другим концом веревка была привязана к церковному колоколу. Он повис на ней всем весом, и его колени слегка подогнулись. Тогда я понял, как сильно он устал. Неудивительно. Всю ночь и целый день на ногах, потом, в шесть тридцать, вызов к Сильванусу Тайеру… Я чувствовал себя чуть свежее, проведя вечер в гостинице мистера Коззенса.

Гостиница, как и много другое в Вест-Пойнте, была идеей Тайера. Пассажиры парохода должны видеть академию во всем ее блеске, поэтому им нужно место, где можно переночевать. Так что правительство Соединенных Штатов в мудрости своей решило построить красивую гостиницу прямо на территории академии. Теперь в разгар сезона путешественники со всех концов мира, ошеломленные созерцанием горного королевства Тайера, укладываются на свежевзбитые пуховые перины мистера Коззенса.

Что до меня, то я не был путешественником, но мой дом находился слишком далеко от Вест-Пойнта. Поэтому мне на неопределенный срок предоставили комнату, выходившую окнами на Остров Конституции. Ставни защищали от света звезд и луны – я спал, словно в пещере, и звуки побудки прозвучали словно с далекой звезды. Я лежал и наблюдал, как красноватый свет пробивается в щели между ставнями. Темнота была сладостной. Я подумал: а вдруг всю жизнь я делал карьеру не в той области?..

Однако сразу же совершил то, что не присуще солдатам: понежился в кровати еще десять минут, оделся неторопливо и, вместо того чтобы бежать на утреннюю перекличку, накинул на себя плед и не спеша направился к причалу. К тому моменту, когда я добрался до квартиры Тайера, суперинтендант уже принял ванну, оделся, выжал новости из четырех газет и, нависнув над тарелкой с бифштексом, ждал меня и Хичкока, дабы вершить справедливость.

Мы трое ели в молчании и пили великолепный кофе, приготовленный Молли. После того как, отодвинув тарелки, откинулись на спинки стульев, я и изложил свои условия.

– Первое: если не возражаете, джентльмены, я хочу иметь здесь свою лошадь. Если учесть, что некоторое время я буду жить в вашей гостинице.

– Недолго, надеюсь, – заметил Хичкок.

– Нет, недолго, но я в любом случае хотел бы иметь рядом Коня.

Они пообещали доставить его сюда и выделить ему место на конюшне. А когда я сказал им, что хотел бы ездить домой каждое воскресенье, они ответили, что я, будучи частным лицом, могу покидать академию в любое удобное время, но обязательно предупреждать, куда я направляюсь.

– И, наконец, следующее, – сказал я. – Я хотел бы иметь полную свободу действий, пока нахожусь здесь.

– Как мы должны понимать это условие, мистер Лэндор?

– Никакой вооруженной охраны. Никакого лейтенанта Медоуза, да благословит Господь его душу. Чтобы никто не провожал меня в отхожее место каждые три часа, чтобы никто не целовал меня на ночь. Все это не для меня, джентльмены. Я из одиночек, чужие локти натирают мне слишком много мозолей.

В общем, они заявили, что это невозможно. Сказали, что Вест-Пойнт, как и любое другое военное учреждение, нужно тщательно патрулировать. На них самим Конгрессом возложена Обязанность обеспечить Безопасность каждого гостя и избежать Нарушений… ну, и так далее.

Мы нашли благословенную середину. Мне будет разрешено без сопровождения выходить за внешний периметр – Гудзон в полном моем распоряжении, – и меня снабдят паролями и отзывами для часовых. Однако мне категорически запрещается появляться на основных территориях без эскорта и беседовать с кадетами в отсутствие представителя академии.

Я бы назвал все это прекрасным разговором… если б они не начали выдвигать собственные условия. А ведь я должен был ожидать этого, не так ли? Упоминал ли я уже о том, что перестал быть собой прежним?

«Мистер Лэндор, вам запрещается хоть словом обмолвиться об этом расследовании в пределах и за пределами академии».

Пока…

«Мистер Лэндор, вы должны ежедневно докладываться капитану Хичкоку».

…не жалуюсь…

«Мистер Лэндор, вы должны еженедельно готовить подробный отчет о своих находках и выводах, и вы должны быть готовы отчитаться о своем расследовании любому представителю армейского руководства, когда бы это ни потребовалось».

– Я в восторге, – сказал я.

А потом Итан Аллен Хичкок хищно оскалился, прочистил горло и жестко кивнул.

– Мистер Лэндор, есть еще одно, последнее, условие.

Ему явно было не по себе. Мне даже стало жаль его. Но жалость исчезла, как только я услышал эти слова. И с тех пор больше никогда не жалел его.

– Мы хотели бы попросить вас отказаться от выпивки…

– Никакого неблаговидного пьянства, – негромко сказал Тайер.

– …на период вашего расследования.

После этого история развернулась передо мной во всю свою ширь – просто на это потребовалось какое-то время. Раз они знают даже об этом, значит, они наводили справки – донимали вопросами соседей и коллег, мальчишек у Бенни Хевенса; работа не одного дня, на нее потребовалась масса времени и материальных ресурсов. Единственный вывод заключался в следующем: Сильванус Тайер положил на меня глаз давным-давно. Прежде чем понял, что я могу быть ему полезен, он разослал своих шпионов собирать обо мне все имеющиеся сведения. И вот я здесь. Сижу за его столом, ем его еду, глотаю его условия. Я в его власти.

Если б я пребывал в бойцовском настроении, возможно, стал бы все отрицать. Я сказал бы, что за последние три дня у меня во рту не было ни капли алкоголя – и ведь это было истинной правдой, – но потом вспомнил, что те же самые слова я часто слышал от ирлашек, которые спали на ступеньках «Гарнет-салуна». «Три дня, – всегда говорили они, – три дня в рот не брал». А теперь я с мгновенной скоростью оказался на их месте. Как же я тогда усмехнулся…

– Джентльмены, – сказал я, – я буду сух, как методист[20].

В этом вопросе они не стали сильно давить. Оглядываясь назад, я подозреваю, что их гораздо сильнее пугало то, что я могу стать примером для кадетов, которые, естественно, были лишены удовольствия приложиться к бутылке. Удовольствия поспать в кровати, посидеть за ломберным столом. Поиграть в шахматы, побаловаться табачком. Послушать музыку, почитать романы. У меня иногда сжималось сердце, когда я представлял, чего они лишены.

– Мы еще не обговорили ваш гонорар, – сказал капитан Хичкок.

– Нет надобности.

– Обязательно… Некоторая компенсация…

– Иначе и быть не может, – сказал Тайер. – Уверен, в вашей прежней должности…

Да, да, констебли работают сдельно. Либо тебе кто-то платит – город, семья, – либо ты ни во что не ввязываешься. Но иногда забываешь правило. Такое случалось со мной раз или два, к моему величайшему сожалению.

– Джентльмены, – сказал я, вынимая салфетку из-за ворота рубашки, – надеюсь, вы поймете меня правильно. Вы, похоже, отличные ребята, но как только дело будет окончено, я был бы вам безмерно благодарен, если б вы оставили меня в покое. Не возражаю, если вы изредка будете сообщать мне, как поживаете.

Я улыбнулся, чтобы показать, что зла на них не держу; они тоже улыбнулись, чтобы показать, что им удалось сэкономить определенную сумму; потом назвали меня истинным американцем и еще кем-то – не помню кем, но уверен, что было произнесено слово «принципы». А еще «образцовый». После этого Тайер занялся своими делами, а мы с Хичкоком отправились к робинии, и вот сейчас утомленный капитан тянул вниз болтавшийся кусок веревки.

Один из кадетов Хичкока стоял футах в десяти от нас. Эпафрас Хантун. Кадет третьего класса[21], подмастерье портного из Джорджии. Высокий и мощный, как бык, он словно пытался сгладить мечтательным выражением на лице и льстивыми интонациями тот ужас, который могут вызвать у окружающих его габариты. Именно этому кадету выпала печальная доля найти тело Лероя Фрая.

– Мистер Хантун, – сказал я, – прошу, примите мои соболезнования. Это, должно быть, стало для вас ужасным шоком.

Он раздраженно дернул головой, как будто я отсылал его прочь от частной беседы. А потом улыбнулся и собрался заговорить, но это у него не получилось.

– Пожалуйста, – сказал я, – просветите меня насчет того, что случилось. В среду вечером вы дежурили?

Мои слова будто сняли заклятие.

– Да, сэр, – сказал он. – Я заступил на пост в девять тридцать. В полночь меня сменил мистер Ури.

– Что было дальше?

– Я пошел обратно в караулку.

– А где это?

– В Северных казармах.

– А где… был ваш пост?

– Номер четыре, сэр. У форта Клинтон.

– Значит… – Я улыбнулся и огляделся. – Признаюсь, мистер Хантун, я плохо знаком с территорией, но мне кажется, что путь от форта Клинтон до Северных казарм не проходит через то место, где мы сейчас стоим.

– Да, сэр.

– Тогда что заставило вас свернуть в сторону?

Он покосился на капитана Хичкока, и тот, бросив на кадета быстрый взгляд, сказал ровным тоном:

– Не надо бояться, мистер Хантун. На вас не будет составлен рапорт.

Молодой человек с облегчением повел плечами и с полуулыбкой посмотрел на меня.

– В общем, сэр… Дело в том, что иногда… в карауле… я люблю почувствовать реку.

– Почувствовать?

– Окунуть в нее палец или ногу. Это помогает мне, сэр; я не могу объяснить.

– Надобности объяснять нет, мистер Хантун. Но все же расскажите мне, как вы спускались к реке.

– Просто пошел по тропинке к Южной пристани, сэр. Пять минут вниз, десять – вверх.

– И что произошло, когда вы спустились к реке?

– О, я так и не дошел до нее, сэр.

– Почему?

– Услышал кое-что.

Тут капитан Хичкок встрепенулся и голосом, выдававшим усталость, спросил:

– Что вы услышали?

Звук – больше он ничего не смог сказать. Это мог быть треск ломающейся ветки или вой ветра; не исключено, что никакого звука вообще не было. Всякий раз, когда он пытался описать его, оказывалось, что звук был совсем другим.

– Молодой человек, – сказал я, кладя руку ему на плечо, – очень прошу вас, не тушуйтесь. Неудивительно, что вы не можете четко описать его…. Вся эта кутерьма, весь этот переполох – такое приведет в замешательство любого. Наверное, мне стоит спросить, что заставило вас пойти на звук?

Кажется, это успокоило его. Он надолго замер, размышляя.

– Я решил, что это животное, сэр.

– Какого рода?

– Точно не знаю… А вдруг оно попало в ловушку… Я обожаю животных, сэр. Особенно охотничьих псов.

– Значит, вы, мистер Хантун, сделали то, что сделал бы любой христианин. Вы отравились спасать божью тварь.

– Вероятно, так и было. Я собирался пройти еще немного вверх по холму. Склон оказался очень крутым, и я уже был готов повернуть назад… – Он замолчал.

– Но тут увидели?..

– Нет, сэр. – Кадет вышел из ступора. – Я ничего не видел.

– И, ничего не увидев, вы…

– Ну, у меня было чувство, что там кто-то есть. Или что-то. Поэтому я сказал: «Кто идет?» Как то и требовалось. Ответа не было, и я вот что сделал – поднял оружие и сказал: «Приблизьтесь и назовите пароль».

– И опять ответа не было.

– Все верно, сэр.

– И что вы сделали потом?

– Ну, прошел еще несколько шагов. Но так и не увидел его.

– Кого?

– Кадета Фрая.

– А как же тогда вы нашли его?

Он выждал несколько секунд, чтобы унять волнение.

– Я задел его.

– А… – Я тихо откашлялся. – Должно быть, мистер Хантун, для вас это стало неприятным сюрпризом.

– Не сразу, сэр, потому что поначалу я не понял. Но когда понял, то да… да, стало.

Потом я часто думал, что, если б Эпафрас Хантун прошел в ярде севернее или в ярде южнее, он, вероятно, никогда не нашел бы Лероя Фрая. Ведь та ночь было особо темной, лунный свет с трудом пробивался через облака, и путь Хантуну освещал только фонарь. Да, ярд в сторону – и он прошел бы прямо под Лероем Фраем.

– Что дальше, мистер Хантун?

– Ну, я отскочил.

– Вполне естественно.

– И выронил фонарь.

– Вы его выронили? Или бросили?

– Гм… Может, и бросил. Не могу сказать, сэр.

– Что дальше?

Он опять замолчал. Во всяком случае, его голосовые связки замерли. А вот тело говорило, причем очень эмоционально. Зубы стучали, ноги шаркали. Одна рука теребила полу мундира, другая перебирала пуговицы на штанах.

– Мистер Хантун?

– Я не знал, что делать, сэр. Видите ли, я не был на посту, поэтому сомневался, что меня услышат, если я крикну. Поэтому я побежал.

Его взгляд опустился вниз, и у меня в сознании возникла картина: Эпафрас Хантун, не видя ничего вокруг и рукой закрывая лицо от веток, бежит через лес; бряцает оружие, подсумок с патронами бьет по бедру…

– Я побежал прямиком к Северным казармам, – тихо сказал он.

– И кому вы обо всем доложили?

– Дежурному офицеру кадетов, сэр, и он отправился к лейтенанту Кинсли, сэр, дежурному офицеру по академии. И они приказали мне сходить за капитаном Хичкоком, а потом мы все вместе побежали обратно и…

Он посмотрел на Хичкока с нескрываемой мольбой. «Расскажите ему, сэр».

– Мистер Хантун, – сказал я, – думаю, нам стоит вернуться на шаг назад, если вы не возражаете. В самое начало, когда вы нашли тело. Как думаете, у вас хватит выдержки снова вспомнить те обстоятельства?

Он свел брови, стиснул зубы и кивнул.

– Да, сэр.

– Вы молодец. А теперь позвольте спросить: вы тогда слышали что-нибудь еще?

– Ничего особенного, такого, что нельзя услышать в обычный день. Раз или два закричала сова, сэр. И… лягушка-бык, наверное…

– Там кто-нибудь еще был?

– Нет, сэр. Но по сторонам-то я не смотрел.

– После первого контакта… вы больше не прикасались к телу?

Кадет на мгновение повернул голову к дереву.

– Не смог, – сказал он. – После того как увидел.

– Очень разумно, мистер Хантун. А теперь скажите мне… – Я сделал паузу и вгляделся в его лицо. – Попробуйте описать, как выглядел Лерой Фрай.

– Неважно, сэр.

И тогда я впервые услышал, как смеется капитан Хичкок. Этот скрип, обозначавший приступ веселья, вырвался откуда-то из самого его нутра. И удивил даже его, я думаю. В этом смешке было одно достоинство: он избавил меня от необходимости смеяться.

– Не сомневаюсь, – как можно мягче сказал я. – А кто из нас выглядел бы лучше при таких обстоятельствах? Я имел в виду… положение тела, если вы его помните.

Теперь Хантун повернулся всем телом и посмотрел на дерево – наверное, впервые за все время. Чтобы дать поработать памяти.

– Его голова, – медленно заговорил он. – Его голова была свернута набок.

– Да?

– А в остальном… он был как бы… вдавленным, сэр.

– В каком смысле? – спросил я.

– Ну. – Он похлопал глазам, пожевал губами. – Он висел не прямо. Его зад, сэр, был… как будто он собирался сесть. На стул, или в гамак, или еще куда-то.

– Он выглядел так, потому что вы его задели?

– Нет, сэр. – Помню, он был в этом абсолютно уверен. – Нет, сэр, я лишь коснулся его, слово чести. Он даже не покачнулся.

– Продолжайте. Что еще вы помните?

– Ноги. – Он указал на свои. – Широко раздвинуты. И они были… впереди.

– Не совсем понимаю вас, мистер Хантун. Вы говорите, что его ноги были впереди него?

– С учетом того, что они находились на земле, сэр.

Я подошел к дереву. Встал под обрывком веревки и почувствовал, как она коснулась моего кадыка.

– Капитан Хичкок, – сказал я, – вы имеете представление о том, какого роста был Лерой Фрай?

– О, среднего или чуть выше… может, на дюйм или два ниже вас, мистер Лэндор.

Эпафрас Хантун стоял с закрытыми глазами, когда я вернулся к ним.

– Итак, сэр, – обратился я к нему, – все это очень интересно. Вы хотите сказать, что его ноги…

– Да, сэр.

– …касались земли, правильно я понимаю?

– Да, сэр.

– Подтверждаю, – сказал Хичкок. – Он был именно в этом положении, когда я увидел его.

– Мистер Хантун, а сколько времени прошло между первым разом, когда вы увидели тело, и вторым?

– Не более двадцати минут, кажется. Полчаса, может.

– Положение тела изменилось за это время?

– Нет, сэр. Во всяком случае, я не заметил. Было ужасно темно.

– У меня, мистер Хантун, есть еще один вопрос, и после этого я оставлю вас в покое. Увидев его, вы сразу поняли, что это Лерой Фрай?

– Да, сэр.

– Как?

Его щеки залил яркий румянец. Рот скривился вправо.

– Ну, сэр, когда я наткнулся на него, у меня качнулся фонарь. Вот так. И осветил его.

– И вы сразу узнали его?

– Да, сэр. – Кривая усмешка. – Когда я был салагой, кадет Фрай обрил мне половину головы. Прямо перед построением на обед. Господи, какой нагоняй я получил…

Повествование Гаса Лэндора

5

Лазарь начал попахивать через несколько дней – чем Лерой Фрай отличался от него? Так как никто не планировал воскрешать его из мертвых и родители должны были приехать только через три недели, у руководства академии возникла проблема. Можно было сразу похоронить юношу, а потом стойко выдержать гнев семейства Фрай, – и можно было не класть его в могилу, но тогда возникал риск разложения исковерканного тела. После короткого обсуждения был выбран второй вариант, однако для этого требовался лед, и доктору Марквизу пришлось прибегнуть к практике, которую он наблюдал много лет назад, будучи студентом медицинского факультета Эдинбургского университета. Иными словами, он погрузил Лероя Фрая в ванну со спиртом.

Именно там мы и нашли его, капитан Хичкок и я. Голого, в дубовом ящике, наполненном этанолом. Чтобы закрыть ему рот, между грудиной и челюстью вставили палку, а чтобы он не всплывал, в полость груди насыпали уголь, однако нос все равно маячил над поверхностью, а веки отказывались опускаться. Вот так он и плавал, и казался при этом более живым, чем раньше, как будто его несли к нам волны.

Ящик был проконопачен, но недостаточно плотно, поэтому мы могли слышать, как на козлы падают капли. Вверх поднимался резкий запах спирта, и я понял, что здесь можно очень быстро опьянеть.

– Капитан, – сказал я, – вы бывали у океана?

Хичкок ответил, что бывал несколько раз.

– А вот я только однажды, – сказал я. – Помню, там была девочка – лет восьми, наверное, – она строила собор из песка. Удивительная штука получалась, с колокольнями, рядом здания клира… Не могу перечислить, как много там было деталей. Она учла все – кроме прилива. Чем быстрее она работала, тем быстрее он наступал. Не прошло и часа, как прекрасное дело ее рук превратилось в кучки на песке. – Я жестом показал, как все сровнялось с песком. – Мудрая девочка не пролила ни слезинки. Иногда я думаю о ней, когда пытаюсь нагрузить посторонними обстоятельствами простые факты. Выстраивается нечто красивое, а потом накатывает волна, и остаются только кучки. Основание. Горе тем, кто об этом забывает.

– А какое у нас основание? – спросил Хичкок.

– Ну, – сказал я, – давайте посмотрим. Есть предположение, что Лерой Фрай хотел умереть. Это, капитан, кажется чертовски хорошим основанием. А зачем еще молодому человеку вешаться на дереве? Он был сломлен; это старая песня. Что сделал бы сломленный человек? Ну, оставил бы записку. Рассказал бы своим друзьям и родственникам, почему решил так поступить. Чтобы услышали, чего он не мог добиться при жизни. Так что… – Я вытянул вперед руку. – Где эта записка, капитан?

– Мы ее не нашли.

– Гм… Ну, не страшно, не все самоубийцы оставляют записку. Господь свидетель, я видел, как многие просто прыгают с моста. Итак, Лерой Фрай устремляется к ближайшему обрыву… О, постойте-ка, он решает повеситься. Только не там, где его легко найти. Возможно, не хотел никому доставлять хлопот… – Помолчав, я продолжил: – Итак, он находит удобное крепкое дерево, перекидывает веревку через ветку… – Я вытянул одну ногу, потом другую. – И обнаруживает, что на своей самодельной виселице даже не оторвется от земли. Ладно, он закрепляет веревку по-другому… Нет, он этого не делает. Нет, Лерой Фрай так жаждет умереть, что просто… продолжает брыкаться. – Я дергаю ногой. – Пока веревка не заканчивает свою работу. – Хмуро смотрю в пол. – Да, дело было долгое, если выполнять его таким образом. А если шея не сломана, то еще более долгое…

Хичкок принял вызов.

– Вы сами говорили, что он был не в себе. Почему мы должны ждать от него разумного поведения?

– Что ж, по моему опыту, капитан, нет ничего разумного в том, что человек решает убить себя. Он просто знает, как собирается это сделать. Однажды… Однажды я видел, как женщина кончает с собой. У нее в голове была очень четкая картина. Пока она все это делала, можно было поклясться, будто она просто вспоминает. И это потому, что она уже видела, как все происходит.

Капитан Хичкок сказал:

– А та женщина, о которой вы говорите, – она была?..

Нет-нет, он этого не сказал. Он вообще какое-то время молчал. Просто наматывал круги вокруг гроба Лероя Фрая, сапогами соскребая воск.

– Возможно, – сказал он, – это был просто пробный забег, который вышел из-под контроля.

– Если верить нашему свидетелю, капитан, то тут ничего не выходило из-под контроля. Ноги на земле, ветка в пределах досягаемости: если б Лерой Фрай хотел все это отменить, он запросто это сделал бы.

Хичкок продолжал расхаживать.

– Веревка, – сказал он. – Узел распустился, когда он повесился. Или кадет Хантун толкнул его сильнее, чем ему показалось. Есть масса…

Он упирался изо всех сил, такова уж была его природа. Я бы восхищался им, но у меня от него уже начали болеть глаза.

– Взгляните сюда, – сказал я.

Скинув сюртук грубого сукна, я закатал рукава рубашки и сунул руку в спиртовую ванну. Сначала шок от холода, потом шок от фантомного жара. И еще причудливое ощущение, будто моя кожа одновременно и растворяется и грубеет. Однако с моей рукой ничего не происходило, я просто поднял голову Лероя Фрая на поверхность. С головой поднялось и тело, жесткое и вытянутое, как дно, на котором оно лежало. Мне пришлось подсунуть и другую руку, чтобы оно не погрузилось.

– Шея, – сказал я. – Это первое, что удивило меня. Видите? Нет четкого следа. Веревка стянулась и скользила вверх-вниз по шее, словно искала хорошее местечко.

– Как будто…

– Как будто он боролся. И еще взгляните. На пальцы.

Я указал подбородком, и капитан Хичкок после короткой заминки закатал рукава и склонился над телом.

– Видите? – сказал я. – На правой руке. Подушечки.

– Волдыри.

– Именно так. Свежие волдыри, судя по виду. Думаю, он… цеплялся за веревку, пытаясь содрать ее.

Мы смотрели на запечатанный рот Лероя Фрая, смотрели внимательно, как будто этим могли распечатать его. По какой-то странной случайности в помещении и в самом деле зазвучал голос – не мой, не Хичкока, – зазвучал так громко, что мы резко выпрямились, и тело Лероя Фрая с плеском погрузилось в спирт.

– Позвольте узнать, что вы тут делаете?

Должно быть, мы являли собой жуткое зрелище для доктора Марквиза. Склоненные над гробом, с закатанными рукавами. Прямо-таки дневные грабители могил.

– Доктор! – воскликнул я. – Я счастлив, что вы смогли присоединиться к нам. Мы крайне нуждаемся в медицинском авторитете.

– Джентльмены, – процедил он, – это против всяких правил.

– Абсолютно точно. Вы не будете возражать, если я попрошу вас ощупать затылок мистера Фрая?

Он поборолся за соблюдение правил приличия – по крайней мере, уделил этой борьбе еще несколько секунд своего времени, – а потом последовал нашему примеру. И пока ощупывал череп, его лицо, хмурое от напряжения, постепенно стало умиротворенным. Человек был на своем месте.

– Что там, доктор?

– Пока ничего… Я… Гм… Гм, да. Своего рода ушиб.

– То есть шишка?

– Да.

– Попробуйте описать ее нам.

– Затылочная область, насколько я понимаю… дюйма три в окружности.

– Насколько плотная?

– Выдается… о, примерно на четверть дюйма.

– Скажите, доктор, а что могло стать причиной такой шишки?

– То же, что и любой другой шишки: что-то твердое, вступившее в контакт с головой. Без осмотра больше ничего сказать не могу.

– Удар мог быть нанесен после смерти?

– Маловероятно. Шишку образует экстравазированная кровь – кровь, вытекшая из сосудов. Если она не циркулирует… если нет сердца… – У него хватило здравомыслия подавить смешок. – Шишки быть не может.

То была медленная, стыдливая работа – возвращать себе цивилизованный вид, раскатывая рукава рубашек и надевая сюртук и мундир.

– Итак, джентльмены, – сказал я, хрустя костяшками пальцев, – что конкретно нам известно? – Не получив ответа, был вынужден отвечать сам: – У нас есть юноша, который никому не рассказывает о своем желании умереть. Не оставляет записки. Умирает, опираясь ногами о землю. У него на затылке имеется… ушиб, как выразился доктор Марквиз. Волдыри на пальцах, ожоги от веревки по всей шее. А теперь я вас спрашиваю: предполагает ли все это, что человек добровольно отправился к Создателю?

Хичкок, как я помню, поглаживал нашивки на своем мундире, словно напоминал себе о своем звании.

– И что, по вашему мнению, произошло? – спросил он.

– О, у меня просто версия, вот и всё. Примерно между десятью и, скажем, одиннадцатью тридцатью Лерой Фрай выходит из комнаты в казарме. Он, естественно, знает, что наверняка наткнется… Простите, а каковы последствия того, что он столкнется с мистером Хичкоком?

– Если покинет казарму после отбоя? Это десять штрафных баллов.

– Десять, да? Значит, он рискует, не так ли? А зачем? Ему очень хочется увидеть Гудзон, как нашему очаровательному мистеру Хантуну?.. Может, и так. Может, среди ваших кадетов есть тайный отряд любителей природы. Но в случае мистера Фрая я склонен считать, что у него на уме было какое-то особое дело. И только потому, что кто-то ждет его.

– И этот кто-то?.. – сказал доктор Марквиз, не закончив свой вопрос.

– Давайте предположим, что это тот, кто ударил его по голове. Накинул петлю ему на шею. И затянул ее.

Я сделал шаг назад и улыбнулся, глядя в стену, потом вернулся к ним и сказал:

– Естественно, это только версия, джентльмены.

– Думаю, вы скромничаете, – сказал капитан Хичкок довольно оживленным тоном. – Сомневаюсь, что вы стали бы выдвигать версию, не веря в нее.

– О да, – сказал я, – но завтра океан все смоет, и… пшик.

Тишина, которую нарушало лишь «кап-кап» по козлам и шарканье сапог Хичкока… а потом, наконец, и голос капитана, звучавший все напряженнее с каждым словом.

– Мистер Лэндор, теперь вы поставили нас перед двумя загадками, хотя раньше была одна. По-вашему, получается, что мы должны искать и осквернителя Лероя Фрая, и убийцу Лероя Фрая?

– Если только, – сказал доктор Марквиз, скользя взглядом по нам обоим, – это не одно и то же лицо.

Странно, что предположение высказал именно он, – но он его высказал, и воцарившаяся тишина приобрела совершенно новое качество. Все мы, думаю, двигались вверх разными дорогами, но одинаково ощущали изменение высоты.

– Итак, доктор, – сказал я, – единственный, кто может ответить нам, – это бедный юноша в гробу.

Лерой Фрай слегка покачивался в своей ванне; его глаза были широко распахнуты, тело пребывало в окоченении. Скоро, как я знал, трупное окоченение пройдет и суставы начнут двигаться… и, может, тогда, думал я, тело что-нибудь нам откроет.

Именно в тот момент я обратил внимание – снова, должен отметить – на его левую руку, сжатую в кулак.

– Прошу прощения, – сказал я, – если не возражаете…

Вероятно, я произнес эти слова, но уже не отдавал себе отчет в том, что говорю и что делаю. Передо мной стояла единственная цель: добраться до руки Лероя Фрая.

Подтащить руку к свету было невозможно, так как для этого пришлось бы подтаскивать все тело, поэтому я удовлетворился тем, что работал под поверхностью. Остальные двое не понимали, что меня так заинтересовало, пока не услышали треск отогнутого от кулака большого пальца Лероя Фрая. Даже приглушенный спиртом, звук получился ужасным; он напомнил тот, с каким курице рубят шею.

– Мистер Лэндор?

– В чем дело?

Следующий палец разогнулся быстрее. Или, вероятно, я уже знал, какое усилие понадобится.

Щелк. Щелк. Шелк. Шелк.

В раскрытой ладони Лероя Фрая лежало нечто желтое и с неровными краями. Клочок бумаги.

Когда я поднес его к свету, Хичкок и Марквиз уже стояли по обе стороны от меня, и мы вместе читали, молча шевеля губами, как студенты, вглядывающиеся в написанные мелом на доске латинские слова.

АНИ

ТАМА В

АЙ БУДЬ ВО

ДИ НА ВС

– Ну, может, в этом ничего и нет, – сказал я, сворачивая бумажку и убирая ее в карман. Присвистнув, посмотрел на лица своих соратников. – Вернуть пальцы в прежнее положение?

* * *

Мое пребывание в академии нельзя назвать полноценным тюремным заключением. Бывали периоды, особенно в следующие несколько недель, когда эскорт отходил на короткое время или позволял мне на несколько ярдов отклониться от курса. На минуту или даже на две поводок ослабевал, и я оказывался в одиночестве в самом сердце Вест-Пойнта, и тело давало о себе знать: лысина на голове, хрип в левом легком, боль в бедре… а поверх всего этого то биение – бум-бум-бум, – что я ощутил в кабинете Тайера. Каждый симптом я воспринимал как повод для ликования, так как он означал, что какие-то части меня далеки от академии. Много ли кадетов и даже офицеров могли сказать про себя такое?

А теперь позволь, Читатель, вернуть тебя к тому моменту, когда нас с капитаном Хичкоком (доктора Марквиза мы оставили заглаживать оскорбления, нанесенные личности Лероя Фрая) по пути к квартире суперинтенданта остановил некто профессор Чёрч. У профессора имелась жалоба, предназначенная исключительно для ушей Хичкока. Мужчины отошли в сторону; я немного продвинулся вперед и оказался в саду суперинтенданта. Милый крохотный уголок: рододендроны, астры, дуб, обвитый плетистой розой… Я закрыл глаза и позволил себе опуститься на медную скамью, радуясь одиночеству.

Вот только я оказался не один. Позади меня раздался напряженный голос:

– Прошу прощения…

Я повернулся и увидел его. За грушей. Он показался мне таким же нереальным, как лепрекон. Разве я не наблюдал (или не слышал), как кадетов академии строевым шагом гонят на завтрак, обед и ужин? В класс, на парад, в казармы? Спать и бодрствовать? Я стал думать об этих мальчиках в страдательном залоге[22], и мысль о том, что один из них может выйти из строя ради какого-то своего дела (более важного, чем окунуть ногу в Гудзон), была для меня настолько же дикой, как если б у камня выросли ноги.

– Прошу прощения, сэр, – сказал он. – Вы Огастес Лэндор?

– Да.

– Кадет четвертого класса По, к вашим услугам.

* * *

Начнем с того, что он был слишком стар. Во всяком случае, когда сидел рядом с однокурсниками. Остальные мальчишки все еще сохраняли юношескую прыщавость, у них были большие руки и впалые груди, они легко пугались, будто розга директора школы все еще свистела в воздухе. Этот же кадет был другим: на месте прыщей остались шрамы, осанка была прямой, как у офицера на выздоровлении.

– Как поживаете, мистер По?

Из-под дурацкого кожаного кивера свисали две гладкие черные пряди, превращая глаза – серо-карие, слишком большие для лица – в камеи. А вот зубы, напротив, были маленькими и ровными; такие можно увидеть на ожерелье вождя каннибалов. Изящные зубы соответствовали его конституции: он был худым, как соломинка, хрупким, если не считать лба, не влезающего в кивер. Бледный и выпуклый лоб выпирал из всего облика, словно пища анаконды, образующая узел cопротивления в ее теле.

– Сэр, – сказал он, – если не ошибаюсь, вам поручили раскрыть тайну вокруг Лероя Фрая.

– Именно так.

Новость еще не стала официальной, но отрицать ее смысла не было. К тому же молодой человек не питал никаких иллюзий, хотя и колебался, причем настолько долго, что я вынужден был спросить:

– Чем могу помочь, мистер По?

– Мистер Лэндор, я считаю, что честь этого учреждения возлагает на меня ответственность довести до вашего сведения некоторые сделанные мною умозаключения.

– Умозаключения…

– Касательно l’affaire[23] Фрая.

При этих словах он откинул голову. Помню, я тогда подумал, что любой, использующий выражение «l’affaire Фрая», должен откидывать голову. Точно так же.

– Выслушаю их с величайшим интересом, мистер По.

Он открыл рот, собираясь заговорить, но промолчал и быстро огляделся – чтобы убедиться, я думаю, что никто нас не видит, или, как мне кажется более вероятным, что я уделю ему максимум внимания. Наконец-то выйдя из-за дерева, замер, выпрямившись в полный рост… а потом наклонился (в этом движении присутствовал намек на извинение) и зашептал мне на ухо:

– Человек, которого вы ищете, – поэт.

Сказав это, По отдал честь, низко поклонился и пошел прочь. Увидел я его, уже когда он смешался с группой кадетов, направлявшихся в столовую.

* * *

Большинство наших встреч затеряны в тумане. Когда кто-то становится жизненно важным для нас, только тогда мы видим в первой встрече значимость, задним числом… хотя, если признаться самим себе, тот, например, мужчина или та женщина были просто лицами среди многих лиц или случайностью. В данном случае, однако, я склонен верить: мое первое впечатление оказалось таким же полным, как и последующие. По той простой причине, что все в нем было неправильно. И всегда будет.

Повествование Гаса Лэндора

6

28 октября

На следующий день я нарушил обет трезвости. День начался, как и все дни великих падений, с благих намерений. Я ехал домой, чтобы забрать кое-какие вещи, и что, как вы думаете, оказалось у меня на пути? Ступеньки, ведущие к таверне Бенни Хевенса. Вывод о том, что меня привела сюда сама Судьба, напрашивался сам собой. Разве у меня не пересохло во рту? Разве Коня тут не ждет охапка вкусного сена? Разве не здесь собираются цивилизованные люди?

И даже когда переступил порог принадлежащего Бенни «Красного дома», я и тогда не собирался пить. Может, только съесть гречневую лепешку миссис Хевенс. И выпить стаканчик ледяного лимонада. Но Бенни приготовил свой знаменитый флип[24] – он уже погрузил горячий утюг в смесь взбитых яиц и эля; в воздухе плавал аромат жженого сахара, а в очаге пылал огонь, и я не заметил, как оказался на табурете у стойки, и хозяйка уже нарезала жареную индейку, а Бенни наливал флип в оловянный кувшин. Я снова был дома.

Справа от меня – Джаспер Магун, бывший помощник редактора «Нью-Йорк ивнинг пост». Он (как и я) уехал из города из-за состояния своего здоровья, и сейчас, всего пять лет спустя, оглохнув на одно ухо и полностью ослепнув, скатился до того, что упрашивает людей прочесть последние новости, выкрикивая их ему в левое ухо. «Ярмарка в Масонском зале… Еженедельный отчет о смертях… Полезный сироп из сарсапареля[25]…»

В углу – Эшер Липпард, священник епископальной церкви[26], который едва не свалился в море у берегов Мальты; в порыве исправления он стал одним из основателей Американского общества содействия воздержанию… пока его не унес другой порыв. Сейчас он – преданнейший пьяница и воспринимает выпивку с той же серьезностью, что священник – миропомазание.

За соседним от него столом – Джек де Виндт; он в самой гуще судебного процесса по своему иску, в котором утверждает, будто изобрел пароход раньше Фултона. Стал местной легендой по двум причинам: за все платит русскими копейками и поддерживает только обреченных кандидатов: Портера в семнадцатом году, Янга в двадцать четвертом, Рочестера в двадцать шестом… Говорили, если где-то тонет корабль, на него непременно взберется де Виндт. Он непотопляем, как пробка, и всегда с радостью заявляет, что, как только Фултон отдаст ему причитающееся, он найдет Северо-западный проход[27] – и уже сейчас подыскивает собак.

И еще – сам Бенни, пастух этих стриженых овец. Невысокий, далеко за тридцать, со взмокшими от пота черными волосами, ртом старика и глазами молодого. Человек гордый: пусть он обслуживает лодочников и бездельников, но зато всегда в крахмальной рубашке и галстуке-бабочке. Хотя, по мнению большинства, Бенни всю свою жизнь прожил в долине Гудзона, в его речи иногда проскакивает тягучий провинциальный говор.

– Послушай, Лэндор, я рассказывал тебе о папаше Джима Донегана? Он был деревенским могильщиком. Одевал мертвецов к похоронам в лучшие одежды, повязывал им галстуки…. В общем, когда моему приятелю Джиму требовалась помощь с галстуком, его папаша говорил: «Джим, ляг вот на кровать и закрой глаза, лады? Да, и еще сложи руки на груди, вот так». Точно говорю, иначе он своему сыну помочь не мог – тому нужно было сначала лечь. И он никогда не задумывался о том, как человек смотрится сзади – ведь у мертвых задницу никто не видит.

Коктейлей, сервируемых в лучших заведениях Манхэттена, у Бенни Хевенса не найти. Здесь есть чистые виски и бурбон[28], благодарствуем, ром и пиво, ну а тем, кто уже немного не в себе, за бурбон вполне сойдет рутбир[29]. Но не думай, Читатель, что наш Бенни так же прост, как его окружение. Он и его жена (о чем они с гордостью расскажут вам) – единственные граждане Соединенных Штатов, которым закон запрещает ступать на территорию Вест-Пойнта. На основании того, что несколько лет назад их поймали на поставке кадетам виски.

– Конгресс должен был наградить нас медалью, вот мое мнение, – обычно говорит Бенни. – Солдаты нуждаются в выпивке так же, как и в картечи.

Кадеты склонны смотреть на ситуацию с точки зрения Бенни, и когда им становится невмоготу от жажды, они отваживаются на риск и бегут в заведение Хевенса. А если такого шанса у них нет, всегда есть Пэтси, буфетчица Бенни; она под покровом ночи доставляет груз прямиком в Вест-Пойнт. Такой способ предпочитают бóльшая часть кадетов, так как Пэтси не считает зазорным, как они говорят, добавить к счету саму себя. Вполне возможно (и не думайте, что мы не делали ставки), что наша Пэтси открыла дорогу к женским тайнам как минимум двум десяткам кадетов. Хотя кто может сказать наверняка? Пэтси рассказывает обо всем, только не о самом действе, и, не исключено, всего лишь подстраивается под существующее у людей представление о буфетчице. Играет девицу такого типа, созерцая свою игру с большого расстояния. Если честно, могу поручиться, что она отдает себя только одному мужчине, и едва ли он будет хвастаться этим перед кем-то.

Вот она, появилась из буфетной; черные глаза и батистовые панталоны. Шляпка чуть маловата, бедра чуть великоваты (на чей-то вкус).

– Ангел мой! – вполне искренне крикнул я.

– Гас, – ответила она.

Голос у нее ровный, как стол, но это не остановило Джека де Виндта.

– О, – простонал он, – я голоден, как волк, мисс Пэтси.

– Гм, – сказала она. – Гм. – Провела руками по глазам и исчезла в кухне.

– Что ее так печалит? – спросил я.

– О. – Слепой Джаспер мрачно покачал головой. – Не суди ее строго, Лэндор. Она потеряла одного из своих мальчиков.

– То есть?

– Ты, наверное, слышал, – сказал Бенни. – Парень по фамилии Фрай. Однажды отдал мне непромокаемое одеяло за две порции виски. Естественно, не свое. В общем, бедняга на днях повесился… – Бросив взгляд вправо и влево, он наклонился ко мне и самым громким шепотом добавил: – Знаешь, что еще я слышал? Стая волков вырвала у него всю печень. – Он выпрямился и принялся с особой тщательностью вытирать кружку. – А, да что я тебе рассказываю! Ты же побывал в Вест-Пойнте.

– Бенни, а где ты это услышал?

– Сорока одна на хвосте принесла.

Чем меньше городок, тем быстрее разносятся вести. А Баттермилк-Фоллз просто крохотный. Даже его жители чуть меньше ростом, чем в среднем по стране. Если не считать огромного торговца жестью, который заглядывает в город дважды в год, я определенно являюсь самым высоким в округе.

– Уж больно эти сороки болтливы, – сказал Слепой Джаспер, уныло кивая.

– Послушай, Бенни, – сказал я, – ты сам с Фраем когда-нибудь разговаривал?

– Раз или два, вот и всё. Бедняге нужна была помощь с коническими сечениями.

– О, – сказал Джек, – сомневаюсь, что ему нужна была помощь именно с коническими сечениями.

Он, возможно, сказал бы еще что-нибудь, но тут опять вышла Пэтси, на этот раз с блюдом лепешек. Стыд вынудил нас замолчать. Только когда она шла в футе от меня, я осмелился потянуть ее за подол.

– Сочувствую, Пэтси. Я не знал, что этот парень, Фрай, был…

– Не был, – сказала она. – Во всяком случае, не в том качестве. Но хотел быть, и это должно что-то значить, правда?

– Расскажи нам, – попросил Джаспер. – Что мешало тебе быть благосклонной к нему, а, Пэтси?

– Ничего такого, что он мог бы исправить. Господи, ты же знаешь, что мне нравятся темненькие мужчины. Рыжие волосы хорошо смотрятся наверху, а внизу они никуда не годятся. Это один из моих принципов. – Она поставила блюдо и нахмурилась, глядя в пол. – Не могу понять, что заставило мальчика сотворить с собой такое. Он оказался слишком юным для того, чтобы правильно все сделать.

– В каком смысле правильно? – спросил я.

– Ну как же, Гас, он же даже не смог правильно отмерить веревку. Умирал три часа, сказали они…

– Они, Пэтси? Кто эти они?

Она ненадолго задумалась, прежде чем изменить свою первоначальную оценку.

– Он. – И кивнула в сторону дальнего угла.

Угол находился дальше всего от очага Бенни, и в этот конкретный вечер его оккупировал молодой кадет. Ружье стояло у стены позади него. Кожаный кивер лежал на самом краю стола. Черные волосы пропитались пóтом, бледное лицо наполовину скрывала тень.

Трудно сказать, сколько правил он нарушил, чтобы прийти сюда. Покинул территорию Вест-Пойнта без разрешения… посетил заведение, где продается алкоголь… посетил вышеназванное заведение с целью выпить вышеназванный алкоголь. Естественно, эти правила нарушали множество кадетов, но они всегда делали это ночью, когда стража спит. Сейчас же я впервые видел, как Бенни впустил его при свете дня.

Он не заметил моего приближения, кадет четвертого класса По. Что было тому причиной, задумчивость или ступор, сказать не могу, но я простоял целых полминуты в ожидании, когда он поднимет голову, и уже был готов идти прочь, когда до меня донеслись тихие звуки – то ли слова, то ли заклинания.

– Добрый день, – сказал я.

По резко вскинул голову; его огромные глаза округлились.

– Ой, это вы! – воскликнул он. Едва не опрокинув стул, вскочил, схватил меня за руку и стал трясти ее. – Боже, присаживайтесь… Да, прошу вас, присаживайтесь. Мистер Хевенс! Выпивку для моего друга.

– А кто будет платить? – Я бормотание Бенни услышал, а вот молодой человек, должно быть, нет, потому что поманил меня к себе и тихо-тихо сказал: – Мистер Хевенс здесь…

– Лэндор, что он там обо мне говорит?

Рассмеявшись, По на мгновение закрыл ладонями рот.

– Мистер Хевенс здесь, в этой богом забытой пустыне, единственный близкий мне по духу человек.

– Тронут слышать такое.

Хочу внести ясность: во всем, что говорит Бенни, присутствует двойственность. Надо быть давним завсегдатаем, чтобы улавливать и то, что сказано, и комментарии на сказанное, если учесть, что и одно и другое говорится одновременно. По не был таким завсегдатаем, поэтому он поддался порыву повторить все, уже громче:

– В этом мрачном, богом забытом… логове… хищных филистеров. Единственный, и пусть меня поразит молния, если я вру!

– Я уже рыдаю, мистер По. Продолжайте.

– И его очаровательная жена, – сказал молодой человек. – И Пэтси. Благословенная… Геба гор! – Довольный столь образным сравнением, он стаканом отсалютовал той, что вдохновила его.

– Это какая порция? – спросил я, и мой вопрос прозвучал для меня в духе Сильвануса Тайера, от чего мне стало неуютно.

– Не помню, – сказал По.

У его правого локтя выстроилась батарея из четырех стаканов. Он перехватил мой взгляд, когда я их подсчитывал.

– Не мои, мистер Лэндор. Так уж получается, что Пэтси не очень рьяно следит за чистотой. Горюет.

– Но вы, мистер По, все же кажетесь немного… под хмельком.

– Вероятно, вы имеете в виду мою пугающе хрупкую конституцию. Достаточно всего одной порции, и я уже не в себе. Две – и я шатаюсь, как боксер. Это заболевание, подтвержденное несколькими выдающимися врачами.

– Очень прискорбно, мистер По.

Он принял мое сочувствие кратчайшим кивком.

– А теперь, – сказал я, – пока вы не шатаетесь, можете кое-что мне рассказать?

– Почту за честь.

– Как вы узнали, в каком положении было тело Лероя Фрая?

Вопрос подействовал на него как оскорбление.

– Как откуда? От Хантуна, естественно. Он разносил новость, как городской глашатай. Возможно, кто-нибудь вскоре вздернет и его.

– Вздернет и его, – повторил я. – Надеюсь, вы не хотите сказать, что кто-то вздернул мистера Фрая?

– Я вообще ничего не хочу сказать.

– Поведайте мне вот что. Почему вы считаете, что человек, вынувший сердце у Лероя Фрая, – поэт?

Этот вопрос был совершенно иного рода, поэтому кадет сосредоточился. Отставил стакан. Поправил рукава мундира.

– Мистер Лэндор, – сказал он, – сердце – это символ, иначе оно бесполезно. Забери символ, и что останется? Горстка мышц, представляющая не больший интерес, чем мочевой пузырь. Забрать у человека сердце – значит сосредоточить внимание на символе. Кто лучше подходит для такого дела, кроме поэта?

– Поэта, мыслящего до ужаса буквально, как мне кажется.

– О, мистер Лэндор, вы же не станете делать вид, будто этот акт дикости в буквальном смысле не отозвался в глубинах вашего разума. Позвольте очертить свой круг ассоциаций. В первый момент я подумал о Чайльд-Гарольде[30]: «И сердце, хоть разбитое, живет»[31]. Следующая мысль была об очаровательной песне лорда Саклинга[32]: «Прошу, верни мое мне сердце, ведь взять твое я не могу». Учитывая, как мало для меня значит религиозная ортодоксальность, вызывает удивление то, что я очень часто обращаюсь к Библии: «Сердце чистое сотвори во мне, Боже»… «Сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже»[33].

– Тогда нам, мистер По, стоит поискать религиозного маньяка.

– Вот! – Он стукнул кулаком по столу. – Символ веры, вы об этом? Давайте вернемся к латыни: он начинается со слова credo, которое произошло от существительного cardia, означающего «сердце», да? Только, конечно, у «сердца» нет категории состояния в английском. Поэтому мы переводим credo как «верую», хотя буквально это означает «кладу свое сердце» или «отдаю свое сердце». Короче говоря, дело не в том, чтобы отрицать существование тела или выходить за его пределы, а, скорее, в том, чтобы отчуждать его. Такова эволюция мирской веры. – Мрачно улыбаясь, он откинулся на спинку стула. – Поэзия, другими словами.

Возможно, По заметил, как дернулись уголки моего рта, потому что он, кажется, тут же усомнился в своих умозаключениях… а потом вдруг рассмеялся и постучал себя по виску.

– Забыл предупредить вас, мистер Лэндор!.. Я сам поэт. Следовательно, склонен думать как поэты. Ничего не могу с собой поделать, видите ли.

– Еще одно заболевание, да, мистер По?

– Да, – не моргнув глазом, заявил он. – Я намерен пожертвовать свое тело науке.

Я тогда подумал, что он наверняка хорошо играет в карты. Потому что умеет мастерски блефовать.

– Боюсь, я нечасто обращаюсь к поэзии, – сказал я.

– А с какой стати? Вы же американец.

– А вы, мистер По?

– Я художник. То есть родины не имею.

Ему очень понравились эти слова. Он дал им повращаться в воздухе, как подброшенной монете.

– Что ж, – сказал я, вставая. – Благодарю вас, мистер По. Вы очень помогли.

– О! – Он ухватил меня за руку и вынудил сесть. (Сколько же силы в этих тонких пальцах!) – Вам наверняка захочется взглянуть на кадета по фамилии Лафборо.

– Почему, мистер По?

– Вчера на вечернем построении я случайно заметил, что он сбился с шага. Он постоянно путал «налево» и «кругом». Это указало мне на сознание, работающее в отвлеченном состоянии. Кроме того, его поведение в столовой сегодня утром было не таким, как обычно.

– И о чем это нам говорит?

– Ну, если б вы были знакомы с ним, то поняли бы, что он болтает больше, чем Кассандра, причем с тем же эффектом. Его, видите ли, никто не слушает, даже его ближайшие друзья. Сегодня же он не нуждался в слушателях.

Чтобы подкрепить свои слова, По накинул на лицо невидимую вуаль и замер, погруженный в размышления, изображая Лафборо. С одной только разницей: он просиял в одно мгновение, как будто кто-то бросил в него спичку.

– Кажется, я не упоминал о том, что Лафборо когда-то был соседом по комнате Лероя Фрая. До того, как между ними случилась ссора, природа коей остается неизвестной.

– Странно, что вы знаете об этом, мистер По.

Ленивое пожатие плеч.

– Наверняка кто-то мне рассказал – а как еще я мог узнать? Людям нравится откровенничать со мной, мистер Лэндор. Я происхожу из древнего рода франкских вождей. Еще на заре цивилизации нам было оказано большое доверие; и это доверие всегда оправдывалось.

И снова он с вызовом откинул голову – я заметил этот жест еще там, в саду суперинтенданта. Он готов был храбро встретить любую насмешку.

– Мистер По, – сказал я, – прошу меня извинить. Я все еще пытаюсь получить представление о том, кто приходил и уходил из академии, но вас, как мне кажется, по всей вероятности, где-то ждут.

Он дико посмотрел на меня, как будто я вырвал его из горячечного сна. Резко отодвинул стакан и, вскочив, выдохнул:

– Который час?

– Ох, сейчас посмотрю, – сказал я, вынимая часы из кармана. – Двадцать… двадцать две минуты третьего. – Молчание. – Дня, – добавил я.

В его серых глазах стал разгораться какой-то огонь.

– Мистер Хевенс, – громко произнес он, – я вынужден буду расплатиться в следующий раз.

– О, у вас, мистер По, всегда следующий раз…

Со всем возможным спокойствием он водрузил кожаный кивер на голову, застегнул пуговицы из желтой латуни, схватил ружье. Не задумываясь – пять месяцев кадетской жизни оставили на нем свой отпечаток. А вот с ходьбой получилось по-другому: он шел с величайшей осторожностью, словно перешагивал через русло ручья. У двери остановился и с улыбкой сказал:

– Дамы. Господа. Желаю вам хорошего дня.

И вышел.

* * *

Не знаю, что заставило меня пойти за ним. Я должен был бы подумать, что меня озаботило его благополучие, но, вероятнее всего, он стал для меня незаконченной историей. И я пошел… сразу вслед за ним… И когда мы приблизились к каменным ступеням, я услышал размеренный топот, доносившийся с юга и быстро приближавшийся.

По уже бежал на звук. Добравшись до самого верха, обернулся, одарил меня кривой улыбкой и поднес палец к губам, а потом выглянул из-за вяза, чтобы выяснить, что происходит на дороге.

Сначала зазвучала знакомая дробь барабанов, потом сквозь стволы деревьев стали видны силуэты. Кадеты шли строем в две шеренги, взбираясь вверх по длинному склону холма, и, судя по их виду, половину дневного марш-броска они уже преодолели. Шли медленно, подавшись вперед и согнувшись под тяжестью вещмешков. Они были так измучены, что даже не поворачивались в нашу сторону, просто шли мимо. Только когда они почти скрылись из виду, По последовал за ними, постепенно сокращая разделявшее их расстояние. Пятнадцать футов… десять… и вот он уже присоединяется к хвосту колонны, уверенно вливается в ряды и вместе с отрядом переваливает через гребень холма. Он ничем не отличается от своих товарищей, если не считать немного напряженной осанки и еще вот этого: прощального взмаха руки.

Я несколько мгновений смотрел им вслед, не желая разрушать воспоминание о нем. Потом пошел обратно к таверне – и оказался там как раз в тот момент, когда преподобный Липпард говорил:

– Я и сам подался бы в армию, если б знал, что буду регулярно там выпивать.

Повествование Гаса Лэндора

7

29 октября

Следующим делом было опросить близких друзей Лероя Фрая, построенных после обеда у офицерской столовой, – мрачных молодых людей с блестящими от жира губами. Когда они вошли, Хичкок ответил на их приветственный салют и скомандовал: «Вольно!», и они со шлепком соединили руки за спиной и выпятили подбородки – вот такое «вольно», Читатель. У них ушла минута или две на то, чтобы уяснить, что вопросы им буду задавать я, однако после этого они продолжали пялиться на командира, и когда опрос закончился, они, глядя на Хичкока, спросили: «Это всё, сэр?». «Да», – ответил им командир; они отдали честь и вышли. И так продолжалось примерно час: кадеты десятками заходили в столовую и выходили. Когда за последним закрылась дверь, Хичкок повернулся ко мне и сказал:

– Боюсь, мы зря потратили время.

– Почему, капитан?

– Никто не знает, как Фрай провел последние часы. Никто не видел, как он выходил из казармы. Мы оказались там же, откуда начинали.

– Гм. Никто не станет возражать, если мы еще раз вызовем мистера Стоддарда?

Вернулся Стоддард, изгибаясь, как содержательница пивной. Кадет второго класса из Южной Каролины, сын плантатора сорго. У него, бедняги, была ярко-алая родинка на щеке и плохой послужной список: примерно сто двадцать штрафных баллов, а до конца года оставалось еще два месяца. Он созрел для исключения.

– Капитан Хичкок, – сказал я, – если какой-нибудь кадет даст нам информацию касательно последних часов Лероя Фрая, сможем ли мы рассматривать, гм, снятие с него взысканий за проступки, которые он, возможно, совершил?

После короткого колебания согласие было дано.

– А теперь, мистер Стоддард, – сказал я, – я хочу поинтересоваться, всё ли вы нам рассказали.

Нет, не всё. Похоже, поздно вечером двадцать пятого октября этот самый Стоддард выходил из комнаты своего приятеля. Прошел час или около того после сигнала вечерней зари, когда кадет осторожно поднимался по лестнице в Северных казармах и услышал шаги – кто-то спускался. Сержант Локк, подумал он, делает вечерний обход. Вжался в стену и слушал, как шаги приближаются…

Оказалось, что волноваться нечего. Всего лишь Лерой Фрай.

– Как вы узнали, кто это? – спросил я.

Сначала Стоддард ничего не понял. Но Фрай, спускаясь, задел его локтем по плечу и испуганно вскрикнул:

«Кто здесь?»

«Это я, Лерой».

«Джулиус? Офицеры рядом есть?»

«Нет, всё чисто».

Фрай продолжил спускаться, а Стоддард, не подозревая, что видит друга в последний раз, отправился спать и проспал до подъема.

– Все эти сведения нам весьма полезны, мистер Стоддард. А теперь я хочу спросить, что еще вы можете нам рассказать. К примеру, как выглядел мистер Фрай?

– Ох, на лестнице было очень темно, поэтому трудно что-либо сказать.

– Мистер Стоддард, он имел что-либо при себе? Веревку или что-то вроде этого?

Ничего такого он не разглядел. Было темно… очень темно…

Нет, подождите-ка, сказал он. Кое-что все же есть. Когда Лерой пошел прочь, Стоддард окликнул его:

«Куда ты в такое время?»

И на это Лерой Фрай сказал:

«По нужному делу».

Это шутка, видите ли. Когда кадетам ночью надо облегчиться – и они не хотят оставлять это в ночном горшке, – они ходят в уличный сортир, и если им на пути встречается офицер, им достаточно сказать: «По нужному делу, сэр», чтобы их пропустили (правда, с расчетом, что быстро вернутся назад). Но Стоддарда в той ситуации удивило то, что Фрай сделал ударение на втором слове.

По нужному. По нужному делу.

– И что, по вашему мнению, мистер Стоддард, это означало?

Он не знает. Фрай говорил тихим шепотом, неразборчиво.

– Значит, он куда-то спешил?

Может, и так. А может, просто резвился.

– Значит, он показался вам веселым?

Да, в хорошем настроении. Не походил на человека, который собирается собственными руками лишить себя жизни. Но ведь заранее никогда не угадаешь, правда? Когда-то у Стоддарда был дядька, у которого резко менялось настроение: всего минуту назад он намыливал лицо, насвистывая «Эй, Бетти Мартин», – и вот уже замахивается бритвой, целясь в шею, даже не закончив бритье.

Хичкок смотрел ему вслед. Не отрывая взгляда от двери, он задал вопрос, который донимал его.

– Мистер Лэндор, откуда вы узнали?

– Вы имеете в виду, о Стоддарде? Думаю, все дело в его плечах. Уверен, вы, капитан, заметили, что кадеты, когда их опрашивают в присутствии офицера, от напряжения и волнения как бы сжимаются.

– Я отлично это знаю. Мы называем это «допросным горбом».

– Да, конечно, но когда испытание заканчивается, плечи естественным образом возвращаются в обычное положение, расправляются. А вот у Стоддарда этого не произошло. Он покинул помещение таким же согнутым.

Взгляд красивых карих глаз Хичкока задержался на мне. На губах замаячила тень улыбки. А потом он с излишней серьезностью сказал:

– Мистер Лэндор, вызывать других кадетов?

– Нет, в этом нет надобности. Но я с радостью побеседовал бы с кадетом Лафборо, если не возражаете.

Это заняло немного больше времени. Обед закончился, и Лафборо находился в группе по естественной философии – стоял перед классной доской, – и вызов стал для него благословенной передышкой. Но передышка перестала быть благословенной, когда он вошел в помещение и увидел командира, сидящего за столом со сложенными руками, и меня… Интересно, что он подумал обо мне? Он был из Делавэра. Коротконогий, с ямочками на щеках и блестящими обсидиановыми глазами, которые, скорее, смотрели внутрь, чем на окружающий мир.

– Мистер Лафборо, – сказал я, – вы были соседом по комнате мистера Фрая, насколько мне известно.

– Да, сэр. Когда мы были на первом курсе.

– А потом между вами случился разлад.

– О. Ну, что до этого, я не назвал бы случившееся разладом. Просто наши дороги разошлись, сэр. Думаю, так ближе к фактам.

– И что заставило вас разойтись?

Между его бровями залегла складка.

– О, ничего такого… важного, я бы сказал.

Он вздрогнул, когда прозвучал голос капитана Хичкока:

– Мистер Лафборо, если вам известно что-либо касательно мистера Фрая, вы обязаны изложить нам это. Немедленно.

Признаюсь, я сочувствовал мальчику. Если он действительно болтун, как утверждал По, для него, вероятно, очень мучительно не находить слов.

– Дело в следующем, сэр, – сказал он. – С того момента, как узнал о кадете Фрае, я все время мысленно пересматривал один инцидент.

– И когда этот инцидент случился? – спросил я.

– Давно, сэр. Два года назад.

– Не так давно. Пожалуйста, продолжайте.

И тут он заявил:

– Я не буду рассказывать, черт побери.

Нет, он сказал другое:

– Дело было однажды вечером в мае…

– В мае тысяча восемьсот двадцать восьмого?

– Да, сэр. Я помню, потому что моя сестра написала, что выходит замуж за Гэбриела Гилда; письмо пришло сюда за неделю до свадьбы, и мне пришлось отвечать на адрес моего дяди в Довере, так как я знал, что сестра остановится там на неделе после свадьбы, а то была первая неделя июня…

– Спасибо, мистер Лафборо. – (Он нашел-таки свой источник красноречия.) – Давайте перейдем к инциденту как таковому, хорошо? Вы можете рассказать нам – вкратце, – что произошло в тот самый вечер?

Теперь перед ним была поставлена задача. И он, сдвинув брови, приступил к ее исполнению.

– Лерой сбежал.

– Куда он отправился?

– Не знаю, сэр. Он просто попросил, чтобы я прикрыл его.

– На следующее утро он вернулся?

– Да, сэр. Хотя его и прищучили за отсутствие на утренней перекличке.

– Он так и не рассказал вам, куда ходил?

– Нет, сэр. – Лафборо бросил быстрый взгляд на Хичкока. – Но мне показалось, что он был чем-то обеспокоен.

– Обеспокоен?

– Всего чуть-чуть, сэр, потому что, хоть он и был робок при знакомстве, потом, при тесном общении, его легко было разговорить, а сейчас он вообще не хотел разговаривать, на что я не обратил особого внимания, если не считать того, что он вообще отказывался встречаться со мной взглядом. Я спросил, не обидел ли я его чем-то, но он ответил «нет», что обидел его не я. Я спросил кто, – ведь мы, как-никак, были лучшими друзьями.

– Но он вам не ответил.

– Вот и всё, сэр. Но как-то вечером – дело было в июле – он признался… сказал, что связался с плохой компанией.

Краем глаза я увидел, как Хичкок подался вперед – всего на дюйм.

– С плохой компанией? – повторил я. – Это его собственные слова?

– Да, сэр.

– Он не сообщил вам… какова природа этой компании?

– Нет, сэр. Я, естественно, сказал ему, что, если там творится нечто противозаконное, он обязан доложить. – Кадет второго класса улыбнулся Хичкоку, ожидая одобрения, которого тот не дал.

– Мистер Лафборо, под «компанией» он подразумевал других кадетов?

– Он так и не объяснил. Я предположил, что это кадеты, потому что кто еще это мог быть? Если, конечно, Лерой не задружился с бомбардирами, сэр.

Я уже достаточно долго пробыл в Вест-Пойнте, чтобы знать: «бомбардиры» – это военнослужащие артиллерийского полка, расквартированного на той же территории, что и кадетские подразделения. Кадеты воспринимают их так же, как красивая дочка фермера – старого мула: нужен, но шика недостает. Что до бомбардиров, то они считают кадетов неженками, с которыми приходится нянчиться.

– Итак, мистер Лафборо, несмотря на все ваши усилия, ваш друг отказался распространяться на эту тему. А спустя какое-то время вы двое… разошлись, кажется, так вы выразились?

– Вероятно, сэр. Он больше не хотел дурачиться в комнате или ходить купаться. Даже от кадетских вечеринок держался подальше. А потом вдруг вступил в молитвенный отряд.

Руки Хичкока стали раздвигаться в стороны.

– Что ж, любопытно, – сказал я. – Он обрел веру, не так ли?

– Я бы не… В смысле, я не знаю, терял ли он ее, сэр. Однако, думаю, не особо был ей привержен. Всегда жаловался на пребывание в часовне. Но к тому времени он уже связался с новым окружением, а я, вероятно, оставался старым, и вот так… вот так оно и вышло, сэр.

– А это новое окружение – вам известны их имена?

Пять имен – столько он смог вспомнить, и все они были в той группе, что мы только что опрашивали. Лафборо продолжал называть одни и те же имена, снова и снова связывая их воедино… пока Хичкок не поднял руку и не сказал:

– Почему вы не доложили об этом раньше?

Перебитый на полуслове молодой человек замер с раскрытым ртом.

– Ну, вот сейчас докладываю, сэр. Я не… не предполагал, что это важно. Да и случилось давно.

– И все же, – сказал я, – мы вам очень признательны, мистер Лафборо. Если вспомните что-нибудь еще, что может оказаться полезным, пожалуйста, не сомневайтесь ни минуты.

Кадет кивнул мне, отдал честь Хичкоку и пошел к двери. И там остановился.

– Что-то еще? – спросил Хичкок.

Перед нами снова был первоначальный Лафборо, каким он вошел в помещение.

– Сэр, – сказал он, – есть… у меня есть одна проблема, с которой я давно борюсь. Касающаяся этики.

– Да?

– Если человек знает, что его друг переживает из-за чего-то, и этот друг уходит и делает что-то… неподобающее… В общем, тут возникает дилемма: должен ли этот человек чувствовать себя ответственным? Если подумать: может, будь он хорошим другом, его друг все еще был бы среди нас, да и вообще все было бы лучше?

Хичкок ущипнул себя за мочку уха.

– Думаю, мистер Лафборо, в гипотетическом смысле совесть того человека была бы чиста. Он сделал все возможное.

– Спасибо, сэр.

– Что-то еще?

– Нет, сэр.

Лафборо почти вышел за дверь, когда ему вдогонку прозвучал голос Хичкока:

– В следующий раз, мистер Лафборо, когда предстанете перед офицером, проследите, чтобы пуговицы вашего мундира были застегнуты. Один штрафной балл.

* * *

Мое джентльменское соглашение с академией требовало, чтобы я постоянно совещался с Хичкоком. Сегодня же на встрече захотел присутствовать Тайер.

Мы собрались в малой гостиной. Молли принесла лепешки и пирожки с говядиной; Тайер разлил чай; старинные часы в коридоре отсчитывали время; бордовые шторы отсекали солнце. Жуть, Читатель.

Прошло целых двадцать минут, прежде чем кто-то решился заговорить о деле, и даже тогда мы не продвинулись дальше вопросов общего характера. Однако ровно без тринадцати минут пять суперинтендант Тайер поставил свою чашку на стол и переплел пальцы на коленях.

– Мистер Лэндор, – сказал он, – вы твердо уверены в том, что Лерой Фрай был убит?

– Твердо.

– Мы приблизились к тому, чтобы узнать личность убийцы?

– Я узнаю об этом, только когда подойду к раскрытию.

Он ненадолго задумался над моими словами. Затем, прокусив в лепешке дырку размером с десятицентовик, спросил:

– Вы продолжаете считать, что оба преступления связаны? Убийство и осквернение?

– Что ж, в данном случае скажу так: нельзя вынуть у человека сердце, пока он в состоянии этому воспрепятствовать.

– И это означает?..

– Полковник, какова вероятность того, чтобы у двух разных людей в одну и ту же ночь октября возникли злобные планы в отношении Лероя Фрая?

Я видел, что Тайер уже задавался этим вопросом. Но то, что вопрос был произнесен вслух, подействовало на него гнетуще. Складки вокруг его рта углубились.

– Значит, – более тихо сказал он, – вы действуете, исходя из предположения, что за обоими преступлениями стоит один и тот же человек?

– Один человек и, возможно, сообщник. Но давайте говорить об одном. Лучше начинать с этого.

– Получается, что лишь вмешательство мистера Хантуна удержало злоумышленника от того, чтобы вырезать сердце у Лероя Фрая немедленно?

– Пока давайте предполагать именно так.

– Лишенный возможности выполнить задачу – пожалуйста, поправьте меня, если я ошибаюсь, – этот человек ухватился за шанс похитить тело мистера Фрая из госпиталя и приступил к претворению в жизнь своих первоначальных намерений?

– Давайте предположим и это.

– А этот человек, он один из нас?

Хичкок резко встал и повернулся ко мне лицом, словно преграждая мне путь к бегству.

– Полковник Тайер и я хотели бы знать следующее, – сказал он. – Угрожает ли жизни наших кадетов присутствие этого безумца?

– Вот этого я вам сказать не могу. Сожалею.

Они восприняли мой ответ со всем возможным спокойствием. У меня возникло ощущение, что даже пожалели меня за незнание. Налили себе еще чаю и стали задавать более конкретные вопросы. К примеру, что я сделал с клочком бумажки, найденным в руке Лероя Фрая. (Я ответил, что все еще работаю над ним.) Захотели узнать, намерен ли я опросить преподавательский состав. (Да, ответил я, всех, кто когда-либо вел занятия у Лероя Фрая.) Намерен ли я опросить других кадетов. (Да, всех, кто был знаком с Лероем Фраем.)

Здесь, в гостиной полковника Тайера, с мерно тикающими на заднем фоне часами, время текло ужасающе степенно. Мы уже давно успокоились, все, кроме меня, потому что мое сердце вдруг начало судорожно биться. Бу-бух. Бу-бух.

– Вы плохо чувствуете себя, мистер Лэндор?

Я вытер пот на висках и сказал:

– Джентльмены, если не возражаете, я хотел бы попросить вас об одном одолжении.

– Говорите.

Вероятно, они ожидали, что я попрошу холодное полотенце или свежего воздуха. Вместо этого они услышали:

– Я хотел бы привлечь одного из ваших кадетов в качестве помощника.

Я понимал, что перехожу границы. С самого начала наших отношений Тайер и Хичкок очень внимательно следили за тем, чтобы не нарушить линию между военным и гражданским. И тут я вознамерился разрушить всю их работу. О, это возмутило их. Опустились чашки, вскинулись головы, и на меня посыпались спокойные, веские, обоснованные соображения… Мне пришлось зажать ладонями уши, чтобы заставить их замолчать.

– Прошу вас! Вы не поняли меня, джентльмены. Эта роль не должна иметь официальный характер. Просто мне нужен человек, который стал бы моими глазами и ушами в кадетских подразделениях. Моим агентом, если хотите. И чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

Хичкок несколько мгновений пристально смотрел на меня. А потом мягким голосом спросил:

– Вам нужен тот, кто будет шпионить за своими товарищами?

– Да, тот, кто станет нашим шпионом. Ведь это не нанесет большого ущерба армейской чести, не так ли?

И все же они сопротивлялись. Хичкок сосредоточился на своей чашке. Тайер непрерывно смахивал с голубого рукава одну и ту же пылинку.

Я встал и, пройдя в дальний конец комнаты, сказал:

– Джентльмены, вы связали мне руки. Мне запрещено свободно появляться среди кадетов, мне запрещено разговаривать с ними без вашего разрешения, мне запрещено еще и то, и это. Даже если б я нашел такую возможность, – сказал я, поднимая руку, чтобы пресечь возражения Тайера, – даже если б я нашел такую возможность, что это мне дало бы? Пусть молодые люди ограничены в своих действиях, но они могут хранить тайны. Со всем моим уважением, полковник Тайер, ваша система вынуждает их хранить тайны. Которые они открывают только своим.

Действительно ли я верил в это? Не знаю. Я обнаружил, что иногда, в некоторых случаях, утверждение о том, что ты веришь во что-то, делает это что-то настоящим. Зато мои слова заставили замолчать Тайера и Хичкока.

А потом – медленно, не сразу – они согласились. Не помню, кто первым сдвинулся с места, но один из них точно сдвинулся, чуть-чуть. Я заверил их в том, что этот драгоценный кадет сможет и дальше ходить на занятия и участвовать в учениях, выполнять свои обязанности, сохранять свою репутацию среди однокурсников. Я сказал им, что он получит огромный опыт в сборе разведданных, а это будет способствовать его карьерному росту. Медали, ленты… светлое будущее…

Да, они согласились. Не могу сказать, что они тепло отнеслись к идее, однако вскоре уже перекидывались именами, как крокетными мячиками. Что насчет Клея-младшего? Что насчет Дюпона? Кибби – воплощение благоразумия, Риджли изворотлив…

Сидя на своем месте, держа лепешку в руке и робко улыбаясь, я подался к ним.

– А что вы скажете насчет кадета По? – спросил я.

По их молчанию я решил, что имя ничего им не говорит. Я ошибся.

– По?

* * *

Возражений оказалось слишком много. Начать с того, что По был кадетом четвертого класса, который еще не сдавал экзаменов. К этому добавить то, что за время пребывания в академии он превратился в воплощение проблем с дисциплиной. (Жутких проблем.) Он получал нарекания за отсутствие на вечернем построении, на классном построении, на разводе караулов. Он проявил – в нескольких случаях – дух оскорбительного высокомерия. В прошлом месяце его имя красовалось в списке главных нарушителей. По всем показателям он…

– Семьдесят пятый, – быстро вставил Тайер. – В классе из восьмидесяти человек.

То, что ненадежному, непроверенному кадету-первогодку будет предоставлено преимущество перед старшими товарищами, которые хорошо показали себя, станет ужасающим примером… беспрецедентным прецедентом…

Я выслушал их до конца – будучи военными, они настаивали на этом, – а когда закончили, сказал:

– Джентльмены, позвольте напомнить вам: эта задача по своей природе не может быть возложена на тех, кто выше рангом. Офицеры кадетов – ну всем же известно, что они докладывают вам, разве нет? Если бы мне было что скрывать, поверьте, я не поделился бы с офицером. Я поделился бы с каким-нибудь… каким-нибудь По.

После этих слов Тайер сделал странную вещь: скрутил уголки глаз, оттянув кожу так, что стала видна красная выстилка.

– Мистер Лэндор, – сказал он, – все это в высшей степени не отвечает правилам.

– Все наше дело не отвечает правилам, не так ли? – Я чуть резче добавил: – Именно По навел меня на этого парня, Лафборо. Он обладает умением наблюдать. Которое, замечу, скрыто под нагромождением самоуверенности и похвальбы. Но я умею просеивать, джентльмены.

Справа от себя я услышал удивленный голос Хичкока:

– Вы искренне считаете, что По подходит для этого?

– Ну, не знаю… Но да, я распознал в нем некоторые признаки. – Видя, как Тайер качает головой, я сказал: – Если он не справится, я возьму кого-нибудь из ваших Клеев или Дюпонов и назову это компромиссом.

Хичкок вдруг прикрыл рот рукой – вероятно, чтобы слова, произнесенные в следующее мгновение, прозвучали так, будто он уже взял их назад.

– Строго с точки зрения академических дисциплин, – сказал он, – По очень силен. Даже Берар не отрицает, что он обладает интеллектом.

– Росс тоже, – мрачно добавил Тайер.

– Кто-то может возразить, что в сравнении с другими первогодками он не такой уж незрелый. Предыдущая служба, вероятно, научила его определенному самообладанию.

Ну вот, впервые за день я узнал что-то новое.

– По служил в армии? – спросил я.

– Три года был рядовым, прежде чем поступил сюда.

– Что ж, эта новость застала меня врасплох… По сказал мне, что он поэт.

– О, это так, – сказал Хичкок, печально улыбаясь. – Я являюсь счастливым обладателем двух его томов.

– В них есть какие-то достоинства?

– Да, в некоторой степени. Очень мало здравого смысла… во всяком случае, ничего такого, что я смог понять своим скудным умом. Думаю, в юности он перебрал Шелли [34].

– Если б Шелли был единственным, с чем он перебирает, – пробормотал Тайер.

Ты простишь меня, Читатель, за то, что я побледнел от этих слов. Прошло менее cуток с тех пор, как я смотрел вслед кадету По, уходившему от Бенни Хевенса; впрочем, едва ли меня должна была шокировать новость, что у Тайера глаза на каждом дереве.

– Итак, – быстро заговорил я, – я с облегчением узнаю, что поэзия ему дается. Он показался мне человеком, склонным выдумывать истории. Просто чтобы быть в центре внимания.

– Очень интригующие истории, – сказал Хичкок. – Как минимум троим он рассказывал, что приходится внуком Бенедикту Арнольду.

Думаю, именно невменяемость подобного заявления заставила меня дать волю смеху, который закружился по прохладной, душной, сонной гостиной. Заявить такое в Вест-Пойнте – в месте, чью передачу королю Георгу обдумывал Арнольд, в месте, которое он отдал бы, если б майор Андре не арестовал его, – о, такое находится за пределами здравого смысла.

Это, естественно, не было попыткой понравиться Сильванусу Тайеру. Его губы, как я заметил, вдруг сжались в тонкую линию, а глаза приобрели голубоватый оттенок льда, когда он повернулся к Хичкоку и сказал:

– Вы забыли самую интригующую историю По. Он утверждает, что является убийцей.

Наступила довольно долгая пауза. Я видел, как Хичкок качает головой и морщится, глядя в пол.

– Ну, – сказал я, – вы же не можете верить в эту сказку. Тот молодой человек, с которым я познакомился, никогда бы… не отнял…

– Если б я в нее верил, – отрезал Тайер, – он уже не был бы кадетом Военной академии Соединенных Штатов. Можете не сомневаться. – Он взял чашку и допил остатки. – Вопрос, мистер Лэндор, в том, верите ли в это вы. – Он поставил чашку на колено. Чашка покачнулась и начала падать, но его рука уже спешила подхватить ее. – Полагаю, – сказал он, сдавленно зевая, – если вы так уж горите желанием использовать этого По, вам, возможно, захочется самому расспросить его.

Повествование Гаса Лэндора

8

30 октября

После того как пыль осела, остался единственный вопрос: как договориться с этим По. Хичкоку нравилась идея затащить его в какой-нибудь укромный уголок для тайной встречи. Что до меня, то я склонялся к тому, чтобы подойти к нему у всех на виду – так было проще спрятать то, чем мы занимались. Поэтому утром в среду мы с Хичкоком заявились незваными гостями на занятие группы, где числился По. Занятие вел Клодиус Берар.

Месье Берар был французом с историей уклонения от военной службы. Будучи юным в период правления Наполеона, он избежал исполнения военного долга цивилизованными средствами, наняв себе замену. Все шло хорошо, пока заменяющий по беспечности не попал под пушечный снаряд в Испании и не поставил месье Берара перед необходимостью выполнять свой долг. Тот, не будь дураком, взял и сбежал за океан, где превратился в странствующего преподавателя французского: сначала в Дикинсон-колледже, а потом в Военной академии Соединенных Штатов. Как бы далеко ты ни сбежал, армия все равно найдет тебя. А если так, наверняка размышлял месье Берар, то гораздо приятнее служить в горах Гудзона и слушать, как американская молодежь грызет гранит науки, постигая французский язык. А может, это оказалось таким же мучительным страданием, какое ждало его по возвращении домой? Короче, месье Берар задавал себе множество вопросов, и от этого скептического настроя у него в самом центре глаза образовалось пятнышко, которое двигалось, даже когда глаз был неподвижным.

Сейчас же, при виде своего командира, он вскочил на ноги; кадеты тоже поднялись с лавок. Хичкок жестом велел им сесть, а мне указал на место у самой двери.

Опустившись на свой стул, месье Берар устремил взгляд на кадета четвертого класса, стоявшего в центре комнаты и, щурясь, вглядывался в книгу в красном кожаном переплете.

– Продолжайте, мистер Планкетт, – сказал француз.

Несчастный кадет стал продираться через тернии прозы:

– «Он приехал на постоялый двор и отвел в стойло свою лошадь. Затем он съел… сытный обед из хлеба и… яда».

– Ах, мистер Планкетт, – сказал преподаватель, – не очень аппетитный обед, даже для кадета… «Poisson» переводится как «рыба»[35].

Получив замечание, кадет приготовился продолжить, но был остановлен взмахом пухлой белой руки месье Берара.

– Достаточно. Можете сесть. В следующий раз попрошу вас быть более внимательным с предлогами. Ваша оценка один и три.

Еще три кадета сломались на том же тексте и получили оценки два и пять, один и девять и два и один соответственно. Пара кадетов трудилась у доски, с трудом спрягая глаголы. Никто не произносил ни слова по-французски. Изучение языка ограничивалось переводом военных текстов, и многие ученики наверняка спрашивали себя, зачем они тратят время на хлеб с ядом, когда могли бы изучать теорию Жомини[36] на местности. Приводить ли убедительные доводы в пользу Вольтера и Лесажа[37] – это оставалось на усмотрение месье Берара, но он был слишком уставшим. Лишь один раз, за десять минут до конца урока, он все же стряхнул с себя апатию. Иными словами, сложил руки и слегка повысил голос:

– Мистер По, прошу.

В дальнем конце комнаты вскинулась голова, затем кадет вскочил на ноги.

– Мистер По, прошу вас, переведите следующий отрывок из главы второй «Histoire de Gil Blas».

За три шага кадет оказался на середине комнаты. Перед ним был Берар, по бокам – сокурсники, за всем наблюдал командир; он был в центре внимания и знал это. Открыв книгу, По откашлялся – дважды – и начал.

– «Пока мне готовили яйца, я вступил в беседу с хозяйкой, которую никогда раньше не видел. Она показалась мне достаточно привлекательной…»

В тот момент стали ясны две вещи. Первая: он знает французский лучше других. И вторая: он хотел, чтобы именно его прочтение «Жиль Бласа» сохранилось для последующих поколений.

– «Он подошел ко мне с доброжелательным настроем: “Я узнал, что вы…” о, скажем так: “знаменитый Жиль Блас из Сантильяны, украшение Овьедо и факел…” прошу прощения: “светило философии”».

Представление так захватило меня – внезапные вскидывания подбородка, рассекающие воздух движения рук, – что я не сразу заметил перемену в лице Берара. Да, он улыбался, но взгляд его оставался по-кошачьи жестким, и это навело меня на мысль, что ловушка уже захлопнулась. Вскоре я получил необходимое подтверждение, когда среди кадетов послышались смешки.

– «Возможно ли, что нам…» под этим он, как я полагаю, подразумевает других людей в помещении… «что всем нам довелось созерцать этого гения, этот великий ум, чья слава разлетелась по всей стране? “Разве вы не знаете, – продолжал он, обращаясь к хозяину и хозяйке, – разве вы не знаете, кого принимаете?”»

Смешки стали громче. Взгляды стали смелее.

– «Как, да ведь ваш дом приютил настоящее сокровище!»

Один кадет пихнул локтем соседа. Другой рукой зажал рот.

– «В этом господине вы лицезрите восьмое чудо света!»

Вздохи и сдавленный смех, но По терпел; его голос поднимался, чтобы перекрыть шум.

– «Затем, повернувшись ко мне и обняв меня, он добавил: “Простите мои порывы, я и не надеялся, что смогу совладать…”»

Наконец По сделал паузу, но лишь для того, чтобы вложить всю силу в заключительные слова:

– «…с тем несказанным удовольствием, что мне доставляет ваше присутствие».

Берар сидел, тихо улыбаясь, а кадеты визжали и улюлюкали. Они, возможно, сорвали бы крышу академии, если б их не остановил кашель капитана Хичкока. Один короткий звук, почти не слышный мне, – и в комнате воцарилась тишина.

– Спасибо, мистер По, – сказал Берар. – Как обычно, вы вышли за рамки требований литературного перевода. Предлагаю вам в будущем оставить украшательство мистеру Смоллетту[38]. Однако вы отлично уловили смысл отрывка. Ваша оценка два и семь.

По ничего не сказал. Не двинулся. Он продолжал стоять посередине комнаты; в его глазах полыхал огонь, на скулах играли желваки.

– Мистер По, можете сесть.

Только после этого он пошел на свое место – медленно, с прямой спиной, ни на кого не глядя.

Минуту спустя барабаны уже отбивали сбор на обед. Кадеты встали, отодвигая грифельные доски и забирая кивера. Хичкок дождался, когда они потянутся к двери, и окликнул:

– Мистер По, задержитесь.

По остановился так резко, что кадету, шедшему за ним, пришлось уворачиваться от столкновения.

– Сэр? – Он прищурился; испачканные мелом руки теребили кожаный козырек.

– Мы хотели бы поговорить с вами.

Он плотно сжал губы и, подойдя к нам, повернул голову в сторону последнего кадета, вышедшего из помещения.

– Можете сесть, мистер По.

Голос Хичкока, как я заметил, звучал мягче обычного, когда он жестом указал кадету на место рядом с собой. Думаю, трудно быть грубым с тем, кто одарил тебя двумя изданиями своей поэзии.

– Мистер Лэндор хотел бы, чтобы вы уделили ему несколько минут своего времени, – сказал командир. – Мы уже освободили вас от построения на обед, так что сможете пойти в столовую, когда будете готовы. Вам что-нибудь еще нужно, мистер Лэндор?

– Нет, спасибо.

– Тогда, джентльмены, желаю вам хорошего дня.

Вот этого я не ожидал – что Хичкок уйдет со сцены. Вслед за ним вышел Берар, и мы остались в комнате вдвоем. Сидели на своих местах и смотрели перед собой, как квакеры[39] на собрании.

– Отважное выступление, – наконец сказал я.

– Отважное? – спросил он. – Я просто делал то, что попросил месье Берар.

– Готов поспорить, вы уже читали «Жиль Бласа».

Хоть и краешком глаза, но я все же увидел, как его губы растягиваются.

– Вас это забавляет, мистер По?

– Я просто думаю о своем отце.

– Старшем По?

– Старшем Аллане, – сказал он. – Что за меркантильный жучила… Однажды он – о, это было несколько лет назад – застал меня за чтением «Жиль Бласа» в его гостиной. Грозно спросил, зачем я трачу время на такую чушь. И вот мы здесь… – Рукой обвел комнату. – В стране инженеров, где Жиль Блас – король. – Коротко улыбнувшись, побарабанил пальцами. – Конечно, в переводе Смоллетта есть свое очарование, но он сгущает краски, не так ли? Если зимой будет время, cделаю свой вариант. Первый экземпляр отправится мистеру Аллану.

Я достал порцию табака и положил в рот. Сладкий пряный сок обжег слизистую щек и вызвал покалывание в задних зубах.

– Если кто-нибудь из однокурсников спросит вас, – сказал я, – прошу вас, ответьте, что это была самая обычная беседа. Мы всего лишь обсуждали ваше знакомство с Лероем Фраем.

– Не было никакого знакомства, – сказал По. – Я никогда не общался с ним.

– Тогда, как ни печально, меня ввели в заблуждение. Мы от души посмеялись над этим и разошлись добрыми друзьями.

– Если это не беседа, то что?

– Предложение. Работы.

По посмотрел мне прямо в лицо. И ничего не сказал.

– Прежде чем я продолжу, – сказал я, – хочу предупредить вас… дайте-ка вспомнить… что «это предложение зависит от удовлетворительного выполнения вами своих обязанностей как кадета». О, и «если вы потерпите неудачу в исполнении этих обязанностей или уклонитесь от них, то тут же лишитесь своего места». – Я посмотрел на него и добавил: – Вот о чем вас хотели бы известить полковник Тайер и капитан Хичкок.

Имена оказали именно тот эффект, на который и были рассчитаны. Полагаю, большинство салаг – даже этот, с его большими претензиями – думают, будто руководство не удостаивает их своим вниманием. В тот момент, когда они понимают обратное, тут же начинают стремиться быть достойными этого внимания.

– Оплаты никакой не будет, – продолжал я. – Вы должны понимать это. Вы не сможете хвастаться своей работой. Ни один из ваших товарищей не должен когда-либо узнать о том, чем вы занимаетесь. А если вдруг узнают, то, скорее всего, проклянут вас.

Он одарил меня ленивой улыбкой. Его серые глаза заблестели.

– Против такого предложения невозможно устоять, мистер Лэндор. Пожалуйста, расскажите побольше.

– Мистер По, когда я был констеблем в Нью-Йорке – дело было не так давно, – я в огромной степени полагался на новости. Не на те, о которых пишут в газетах, а на те, что сообщают люди. И людей, которые приносили эти новости, нельзя было назвать, как говорится, благовоспитанными. Вы никогда не пригласили бы их на обед, не пошли бы с ними на концерт, вы вообще отказались бы появляться с ними на публике. В большинстве своем низкопробные преступники – воры, скупщики краденого, фальшивомонетчики. За два гроша они готовы пустить с молотка своих детей и продать матерей – фальшивых матерей, своих у них нет. И я не знаю ни одного полицейского, который мог бы делать свою работу без них.

По сидел, склонив голову, постепенно осознавая важность моих слов. А потом, четко произнося каждый слог, словно в ожидании эха, сказал:

– Вы хотите, чтобы я стал информатором.

– Наблюдателем, мистер По. Другими словами, я хочу, чтобы вы были тем, кем уже являетесь.

– И за чем мне надо наблюдать?

– Не могу вам сказать.

– Почему?

– Потому что я и сам пока не знаю.

Он дернул плечом.

– Мистер По, не возражаете, если я расскажу вам одну историю? Когда я был мальчишкой, отец взял меня с собой на ночную встречу с проповедником в Индиане. Отец собирал свои новости. Мы увидели, как привлекательные молодые женщины рыдают, стонут и визжат так, что у них синеют лица. Какой стоял шум! Проповедник – красивый джентльмен с гордой осанкой – так завел их, что они падали в обморок. Одна за другой, как мертвые деревья. Помню, я тогда подумал: как им повезло, что рядом есть те, кто может их подхватить, – ведь они даже не видят, куда падают. Не видели все, кроме одной; она действовала по-другому. Она… слегка поворачивала голову, прежде чем падать. Она хотела убедиться, понимаете ли, что ее подхватит кто надо. И кто, по-вашему, был тот счастливчик? Да сам проповедник! Который радушно принимал ее в царство Божье.

Я прошел к доске, провел по ней рукой, ощутил ладонью шероховатую поверхность.

– Полгода спустя проповедник сбежал с ней. Предварительно позаботившись о том, чтобы прикончить свою жену – он, видите ли, не хотел стать двоеженцем. Их поймали в нескольких милях к югу от канадской границы. Никто не подозревал, что они любовники. Никто, кроме меня, наверное, но даже я… даже я не знал об этом, просто видел все. Не понимая, что вижу.

Я повернулся и обнаружил, что По с сухой улыбкой изучает меня.

– И в тот момент, – сказал он, – родилось ваше призвание.

Забавно, другие кадеты, когда я беседовал с ними наедине, относились ко мне с тем же подобострастием, что и к своему командиру. А вот По – нет. С самого начала в наших отношениях присутствовало нечто… Я бы не назвал это непринужденностью – скорее, родственностью.

– Позвольте спросить, – сказал я, – на днях, когда вы возвращались в строй…

– Да?

– Тот джентльмен в конце строя, маршировавший в одиночестве. Он ваш друг… сосед по комнате?

Долгая пауза.

– Сосед по комнате, – осторожно сказал По.

– Я так и подумал. Он повернул голову, когда вы примкнули к шеренге. Даже не удивился. Это навело меня на мысль, что он ждал вас. Он ваш друг, мистер По? Или должник?

По закинул голову и уставился в потолок.

– И то и другое, – ответил он, вздыхая. – Я пишу за него письма.

– Письма?

– У Джареда есть возлюбленная, живет на пустошах Северной Каролины. Они обручены и собираются пожениться после выпуска из академии. Из-за нее он может вылететь.

– Тогда зачем вы пишете за него письма?

– О, он малограмотен. Не распознает косвенное дополнение, даже если оно заползет ему в нос. Зато, мистер Лэндор, у него аккуратный почерк. Я просто набрасываю billets-doux[40], а он переписывает.

– И она считает, что письма принадлежат его перу?

– Я очень осторожен: то подброшу корявую фразу, то напишу с ошибками, характерными для деревенских. Для меня это своего рода приключение.

Я вернулся к своему месту и сел.

– Итак, мистер По, сегодня я узнал кое-что интересное. И все благодаря тому, что заметил, как тот молодой человек повернул голову. Вы точно так же заметили, как кадет Лафборо сбился с шага в строю.

Он хмыкнул и уставился на свои сапоги. Потом сказал, словно самому себе:

– Отправить кадета на ловлю кадета…

– Ну, пока мы не знаем, кадет ли это. Но нам очень поможет, если кто-то будет смотреть изнутри. И я не могу представить никого, кто подошел бы для этого лучше вас. Никого, кто с радостью принял бы этот вызов.

– А моя миссия ограничится только этим? Наблюдением?

– Ну, с течением времени мы поймем, что ищем; вы же соответствующим образом натренируете глаз. А сейчас я хочу вам кое-что показать. Это обрывок записки. Я попросил бы вас попробовать свои силы в его расшифровке. Естественно, – добавил я, – вам придется работать тайно. И быть предельно точным. В максимальной степени.

– Понятно.

– Точность – это всё.

– Понятно.

– А теперь, мистер По, мы подошли к той части нашей беседы, когда вам следует сказать «да» или «нет».

Он встал, впервые с начала нашего разговора. Подошел к окну, устремил взгляд вдаль. Я не осмелюсь предполагать, какие эмоции бурлили в нем, но скажу следующее: По знал, что, чем дольше будет стоять там, тем сильнее будет их влияние.

– Это будет «да», – наконец произнес молодой человек.

Когда он повернулся ко мне, на его лице была кривая улыбка.

– Я противоестественно счастлив стать вашим шпионом, мистер Лэндор; это большая честь.

– Быть вашим куратором, – сказал я, – не меньшая честь, уверяю вас.

По взаимному согласию мы обменялись рукопожатием, как бы осеняя формальностью наши будущие отношения, и быстро разомкнули руки, словно уже нарушили какой-то свод правил.

– Итак, – сказал я, – полагаю, вы можете идти обедать. Почему бы нам не назначить следующую встречу на воскресенье после службы? Как вы думаете, вы сможете незаметно выбраться в гостиницу к мистеру Коззенсу?

Он кивнул, дважды, а потом, не говоря ни слова, направился к двери. Чопорно одернул мундир. Надел кивер.

– Мистер По, могу я кое о чем спросить?

Он сделал шаг назад.

– Конечно.

– Это правда, что вы – убийца?

Его физиономия расплылась в широченной улыбке. Представь, Читатель, как в этой улыбке засияли два ряда прекрасных белых зубов.

– Вам, мистер Лэндор, придется выражаться более точно.

Письмо Гаса Лэндора Генри Кирку Риду

30 октября 1830 года

Компания «Расследования Рида»

712, Грейси-стрит

Нью-Йорк, Нью-Йорк

Дорогой Генри!

От меня не было вестей целую вечность. Прости. С тех пор как мы приехали в Баттермилк-Фоллз, я собирался нанести тебе визит, но шли дни, пароходы приходили и уходили, а Лэндор сидел на месте. Может, как-нибудь в другой раз.

А пока у меня для тебя есть работа. Не переживай, я хорошо заплачу, и, поскольку срочность играет решающую роль, заплачу даже чуть лучше, чем хорошо.

Если ты согласен, то твоя задача состоит в том, чтобы выяснить все возможное о неком Эдгаре А. По. Из Ричмонда. В настоящий момент он кадет четвертого класса в Военной академии Соединенных Штатов. До этого служил в армии. Еще опубликовал два сборника своих стихов, и едва ли кто-то об этом знает. Кроме этого, мне почти ничего о нем не известно. Я хотел бы, чтобы ты выяснил – выяснил все – об истории его семьи, воспитании, предыдущих местах работы, нынешних сложностях. Если он где-то наделал дел, я хотел бы, чтобы ты и это выяснил.

Еще мне нужно знать, обвинялся ли он когда-нибудь в преступлении. Например, в убийстве.

Как я сказал, дело срочное. Если тебе удастся справиться с задачей и переслать мне собранную информацию недели за четыре, буду твоим вечным должником и поручусь за тебя у врат рая. (За меня ручаться нет смысла.)

Как всегда, выставь счет за все расходы.

И напомни обо мне Рейчел! Когда будешь писать ответ, расскажи об этом чудовище, омнибусе, что терроризирует городские улицы. Я слышал только какие-то обрывки, но и так понимаю, что конец кэбам и цивилизации. Прошу, успокой меня. Без цивилизации я еще обошелся бы, а вот без кэба – нет.

Твой Гас Лэндор

Письмо Гасу Лэндору

30 октября 1830 года

Дорогой мистер Лэндор!

Оставляю это письмо в гостинице в преддверии нашей встречи.

Ваше настойчивое требование точности – во всем! – вдохновило меня на то, чтобы воскресить сонет, который может оказаться к месту. (Не забывая при этом, естественно, что Вы редко «обращаетесь» к поэзии, – да, я помню.)

Наука! ты – дитя Седых Времен!

Меняя все вниманьем глаз прозрачных,

Зачем тревожишь ты поэта сон,

О коршун! крылья чьи – взмах истин мрачных!

Тебя любить? и мудрой счесть тебя?

Зачем же ты мертвишь его усилья,

Когда, алмазы неба возлюбя,

Он мчится ввысь, раскинув смело крылья!

Дианы коней кто остановил?

Кто из леса изгнал Гамадриаду,

Услав искать приюта меж светил?

Кто выхватил из лона вод Наяду?

Из веток Эльфа? Кто бред летних грез,

Меж тамарисов, от меня унес?[41]

Я часто вспоминаю эти строки, когда начинаю задыхаться от сферической геометрии и алгебры Лакруа.

Кстати, хочу предупредить, мистер Лэндор: у меня для Вас есть одно новое сочинение – пока не законченное. Думаю, Вы «обратитесь» к нему и решите, что оно играет немаловажную роль в нашем расследовании.

Ваш верный слуга

Э. П.

Письмо Эдгару А. По,

кадету четвертого класса

31 октября 1830 года

Мистер По!

Я прочитал Ваше стихотворение с величайшим удовольствием и – надеюсь, Вы простите меня – недоумением. Боюсь, все эти Наяды и Гамадриады выше моего понимания. Очень жаль, что рядом нет моей дочери – она бы все мне перевела. Она всегда была бескомпромиссным романтиком и изучила Мильтона[42] вдоль и поперек.

Надеюсь, моя тупость не отобьет у Вас желание присылать мне свои стихи, касаются они нашего дела или нет. Я жажду развития событий не меньше, чем остальные, и какая разница, кто поспособствует этому развитию.

Что до Науки, надеюсь, Вы не принимаете за нее то, что делаю я.

Ваш

Г. Л.

P.S. Дружеское напоминание: встречаемся в моей гостинице в воскресенье днем, после службы. Я в номере 12.

Из «Газеты Покипси», колонка «Разное»

31 октября 1830 года

Школа для юных барышень. Миссис Э. Г. Патнем 30 августа открывает новый учебный год в своей школе по Уайт-стрит, 20. Количество учеников в классе английского языка ограничено тридцатью. Занятия ведет сама миссис П. Уроки французского, музыки, рисования и чистописания – высокореспектабельные учителя.

Страшное происшествие. Корова и овца, принадлежащие мистеру Элиасу Хамфрису из Хаверстроу, были найдены в пятницу с перерезанными глотками. Мистер Хамфрис также сообщает, что тела животных жестоким образом вскрыли и вынули сердца. Никаких следов этого органа не осталось. Преступник, ответственный за злодеяние, не найден. До газеты дошли слухи о подобном происшествии с коровой мистера Джозефа Л. Роя, соседа мистер Хамфриса. Подтверждение слухов не получено.

Канальные сборы. Сумма сборов за проход по каналам штата на 1 сентября составила 514 000 долларов, что примерно на 100 000 долларов больше суммы, собранной…

Повествование Гаса Лэндора

9

31 октября

– Скот! – вскричал Хичкок, замахиваясь газетой, как саблей. – Теперь в жертву приносят домашний скот. Неужели ни одному из божьих созданий не уберечься от этого безумца?

– Так ведь, – сказал я, – уж лучше коровы, чем кадеты.

Его ноздри раздувались, как у быка, и я понял, каково это – быть кадетом.

– Прошу вас, капитан, не надо так волноваться. Мы же пока не знаем, тот же ли это человек.

– Если нет, это стало бы экстраординарным совпадением.

– Тогда, – сказал я, – мы можем хотя бы утешиться сознанием, что он переключил свое внимание с академии.

Нахмурившись, Хичкок провел пальцами по рукоятке парадной сабли.

– Хаверстроу не так далеко отсюда, – сказал он. – Любой кадет смог бы добраться туда за час – или меньше, если б раздобыл лошадь.

– Вы правы, – сказал я. – Кадет мог запросто преодолеть это расстояние. – Вероятно, я и в самом деле был не прочь спровоцировать этого бравого солдата и добропорядочного американца – а иначе зачем у меня возникло желание добавить: – Или офицер?

В ответ я получил суровый взгляд и покачивание головы. И короткий допрос. Осмотрел ли я ледник? Да, осмотрел. Что я там нашел? Много льда. Что еще? Ни сердца, ни улик.

Так, хорошо, беседовал ли я с преподавателями академии? Да, беседовал. Что они рассказали? Они проинформировали меня об оценках Лероя Фрая по минералогии и измерениям и поспешили сообщить, что он очень любил сушеный пекан. А еще попытались заполнить пробелы своими версиями. Лейтенант Кинсли посоветовал взглянуть на положение звезд. Профессор Чёрч поинтересовался, не слышал ли я об экстремальных практиках друидов. Капитан Эней Маккей, квартирмейстер, заверил меня в том, что кража сердца – ритуал инициации у некоторых племен семинолов (до сих пор существует).

Не разжимая губ, Хичкок втянул в себя воздух и с шипением выдохнул.

– Не побоюсь признаться, мистер Лэндор, что я крайне обеспокоен. Юноша и парочка бессловесных тварей. Наверняка между ними существует связь, но я пока ее не вижу. Я не в состоянии, хоть убейте, уяснить, ради чего человеку могли понадобиться все эти…

– Все эти сердца, – сказал я. – Вы правы, это очень любопытно. Ну, а мой друг По считает, что это дело рук поэта.

– Тогда, вероятно, – сказал Хичкок, отряхивая рукав мундира, – нам следует прислушаться к совету Платона и исключить всех поэтов из нашего общества. Начиная с мистера По.

* * *

То воскресенье было холодным и бесконечным. Помню, я одиноко сидел в гостиничном номере; створка окна была поднята, и если я вскидывал голову, то мог видеть дорогу на Ньюбург и дальше, в горы Шаванганк. Облака напоминали воротники вокруг пиков, солнце вычертило сверкающую дорожку вдоль Гудзона, и порывы ветра, поднимавшиеся из лощин, будоражили поверхность воды.

Ага! Точно по расписанию: пароход Северной реки «Палисадо», четыре часа назад вышедший из Нью-Йорка, подходит к пристани Вест-Пойнта. На всех палубах под навесами толпятся пассажиры, притиснутые друг к другу плотнее, чем любовники. Розовые шляпки, голубые, как яйца малиновки, зонтики и ярко-фиолетовые страусиные перья – сам Господь не додумался бы до такого сочетания цветов.

Прозвучал гудок, вверх вырвались клубы пара, и рабочие заняли свои места вдоль трапов. Мне было видно, как на воду, трепеща, что твой осиновый лист, спускается крохотная лодка, нагруженная телами и багажом. В королевство Сильвануса Тайера прибыли новые любопытные. Я наклонился вперед, пытаясь разглядеть их…

И обнаружил, что они разглядывают меня.

Их лица были подняты вверх, их бинокли – большие и маленькие, театральные, – направлены на мое окно. Я встал с кресла и сделал шаг назад… еще один… пока они не пропали из поля зрения; однако все равно сохранилось ощущение, будто они преследуют меня и в комнате, и я собрался уже опустить раму и закрыть ставни, когда за подоконник ухватилась рука – обыкновенная человеческая рука.

Я не закричал. Думаю, даже не шевельнулся. Помню, единственной моей эмоцией было любопытство, такое же, какое испытывает пехотинец, когда созерцает летящее в него пушечное ядро. Я стоял в центре комнаты и наблюдал, как еще одна рука – сестра первой – ухватилась за подоконник. Я услышал глухое ворчание и, затаив дыхание, смотрел, как в проеме окна появляется слегка покосившийся набок кивер. За кивером последовали завитки черных волос и большие серые глаза, потом нос. Ну, а потом два ряда крепко стиснутых зубов.

Кадет четвертого класса По к моим услугам.

Без единого слова он перевалился через подоконник… замер, чтобы перевести дух… перекинул ноги и приземлился на пол. Мгновенно выпрямившись, снял кивер, взлохматил волосы и поприветствовал меня европейским поклоном.

– Мои извинения за опоздание, – сказал он, тяжело дыша. – Надеюсь, не заставил долго ждать.

Я, не отрываясь, разглядывал его.

– У нас назначена встреча, – сказал По. – Сразу после службы, как вы и предложили.

Я подошел к окну и посмотрел вниз. До земли было три этажа, а дальше на сто футов тянулся крутой склон, заканчивавшийся камнями и рекой.

– Глупец, – сказал я. – Безмозглый глупец.

– Вы сами настояли на том, чтобы встретиться при свете дня, мистер Лэндор. А как еще я мог попасть к вам, не привлекая внимания?

– Не привлекая внимания? – Я с грохотом опустил створку. – Неужели вы не понимаете, что вас видели все на пароходе! Как вы забирались в гостиницу. Не удивлюсь, если сюда уже выслали армейскую охрану…

Я подошел к двери и прислушался, как будто в любую секунду в номер могли ворваться бомбардиры. Однако они не ворвались, и я почувствовал (с некоторым разочарованием), что мой гнев гаснет. Поэтому недовольно пробормотал:

– Вы могли убиться.

– О, высота тут небольшая, – деловым тоном сообщил он. – Не хотелось бы превозносить себя, мистер Лэндор, но должен сообщить, что я великолепно плаваю. Когда мне было пятнадцать, я проплыл семь с половиной миль по реке Джеймс против течения в жаркий день со скоростью три мили в час. Рядом с этим заплыв Байрона через Дарданеллы – детская шалость.

Вытерев пот со лба, По плюхнулся в качалку с плетеным сиденьем у окна и принялся дергать себя за пальцы так, чтобы щелкали костяшки – звук походил на тот, что издавали пальцы Лероя Фрая, когда я разгибал их.

– А теперь рассказывайте, – попросил я, усаживаясь на край кровати. – Как вы узнали, какое окно мое?

– Я увидел вас снизу. Естественно, попытался поймать ваш взгляд, но вы были чем-то увлечены. Во всяком случае, я рад сообщить, что успешно расшифровал записку.

Сунув руку в карман мундира, он достал клочок бумаги, свернувшийся от купания в спирте. Осторожно развернув его, положил его на кровать, встал на колени и принялся водить пальцем по ряду букв.

АНИ

ТАМА В

АЙ БУДЬ ВО

ДИ НА ВС

– Мистер Лэндор, мне очертить этапы своих умозаключений? – Он не стал дожидаться «да». – Начнем с самой записки. Что мы можем о ней сказать? Она явно носит личный характер. Она была у Лероя Фрая на момент его смерти; из этого мы можем предположить, что записка оказалась веской причиной, чтобы вынудить его той ночью покинуть казарму. Если учесть, что остальная часть записки была вырвана из его руки, мы можем предположить, что она каким-то образом идентифицирует отправителя. Весь текст состоит из довольно примитивных заглавных букв, и это указывает на то, что отправитель пожелал скрыть свою личность. Какой вывод мы можем сделать на основе этих предположений? Могла эта записка быть приглашением? Или нам стоит считать ее ловушкой?

Перед последним словом По сделал паузу. Которая явственно свидетельствовала о том, что он получает огромное удовольствие.

– Имея все это в виду, – продолжил кадет, – сосредоточим наше внимание на третьей строчке таинственного обрывка. И получим вознаграждение в виде одного слова, которое нам известно: «будь». В словарном запасе английского языка, мистер Лэндор, мало более простых и более емких по смыслу слов. Оно сразу же, как я считаю, выводит нас на территорию повелительного наклонения. Отправитель требует, чтобы Лерой Фрай был каким-то. Каким? Таким, что начинается с «во». Однако, если мы подставим сюда определения, они не будут согласовываться с пригласительной функцией послания. Нет, если кому-то понадобилось, чтобы Лерой Фрай оказался в определенное время в определенном месте, сюда подходит только одно слово: «вовремя».

Он вытянул вперед руку, словно буквы стояли у него на ладони.

– Итак, мистер Лэндор, два слова: «будь вовремя». Обыкновенная просьба для любого приглашения. Отправитель наверняка хотел, чтобы Лерой Фрай пришел вовремя. Но если посмотреть на третью строчку, учитывая смысл уже найденных двух слов, мы можем сделать вывод, что просьба была настоятельной. Давайте вспомним, каким еще способом просят человека, чтобы он пришел вовремя? Обычно говорят: «не опаздывай». И теперь у нас есть вся третья строчка: «Не опаздывай, будь вовремя».

Он встал и заходил вокруг кровати.

– Короче, фактор времени играет главную роль. Теперь дальше. Возьмем таинственное «ди». Едва ли это самостоятельное слово, как вышеназванное «будь». Это наверняка последний слог более длинного слова. И если так, нам не понадобится долго искать, чтобы найти подходящий вариант. Пусть Лерой Фрай шел на условленное место, но для отправителя Фрай – вы следите за моей мыслью, мистер Лэндор? – приходил. – Он изобразил манящий жест. – «Приходи», мистер Фрай. «На» вопросов не вызывает, и нам ничего не стоит додумать следующее слово. Что здесь может быть, кроме «встречу»? Мы вставляем это слово, et voilà[43]. «Не опаздывай, будь вовремя. Приходи на встречу». – По хлопнул в ладоши и поклонился. – Вот вам, мистер Лэндор, и разгадка вашей petit énigme[44]. С совершеннейшим моим почтением.

Он ждал чего-то – может, аплодисментов? Благодарности? Пушечного салюта? Я же всего лишь взял клочок и улыбнулся.

– О, высший класс, мистер По. Высший класс. От всей души спасибо.

– И вам спасибо, – сказал он, – что предложили мне такое приятное развлечение. – Сев обратно в качалку, закинул одну ногу на подоконник. – Пусть и непродолжительное.

– Нет, это мне было приятно. Честное слово, мне было… Ой, еще кое-что, мистер По.

– Да?

– А с первыми двумя строчками вам тоже сопутствовала удача?

Он взмахнул рукой.

– С ними я ни к чему не пришел, – сказал он. – Ни одного приемлемого варианта. Вынужден признать, мистер Лэндор, что потерпел неудачу с первыми двумя строчками.

– Гм. – Я подошел к прикроватной тумбочке и достал стопку кремовой бумаги и перо. – Позвольте спросить, мистер По, вы умеете писать грамотно?

Он слегка приподнялся.

– Сам преподобный Джон Брэнсби из Сток-Ньюингтона высоко оценил мой дар грамотного писца.

Видите? Нет у него простых «да» и «нет». Все должно быть приукрашено аллюзиями, обращениями к авторитетам… И что это за авторитет – Джон Брэнсби из Сток-Ньюингтона?

– Как я понимаю, вы так и не сделали то, что сделали бы многие из нас, – сказал я.

– А именно?

– Вспомнили бы, что в просторечии «там» часто произносится и пишется как «тама».

По склонился над листом, потом пожал плечами.

– Широко распространенная ошибка, мистер Лэндор. Мой сосед по комнате делает ее раз десять на дню… делал бы, если б сам писал письма.

– Ну, а что, если наш автор записки больше похож на вашего соседа, чем на вас? Что у нас тогда получилось бы? – Я зачеркнул «а» в слове «тама». – Ведь и правда приглашение, а, мистер По? «Встретимся там». Но мы наталкиваемся на следующее слово, не так ли? Начинающееся с «в».

Он задумался, мысленно обкатывая букву. Через несколько секунд не без удивления произнес:

– А это не первая буква слова, это само слово!

– Конечно, предлог «в»! Я бы не удивился, если б дальше следовало точное время: «Встретимся там в одиннадцать вечера», что-то вроде этого.

По мрачно уставился в листок. Он молчал.

– Осталась одна проблема, – сказал я. – Мы всё еще не знаем, где они должны были встретиться, верно? У нас есть всего три буквы – «ани». Любопытная особенность сочетания этих трех букв – уверен, вы тоже это заметили, мистер По, – в том, что они часто образуют окончания слов, которые в начальной форме заканчиваются на мягкий знак. Вы можете назвать место на территории академии, которое оканчивалось бы на «ань»?

Он выглянул в окно, как будто ответ был там – и нашел его.

– Пристань.

– Пристань! Великолепный выбор, мистер По. Форма этого слова наводит нас на мысль, что нужно добавить предлог «у». Но ведь здесь две пристани, не так ли? И обе охраняются Вторым артиллерийским полком, как я понимаю. Едва ли там можно найти уединение, правда?

По задумался. Глянул на меня раз или два, прежде чем заговорить.

– Там есть пещера, – сказал он. – Недалеко от Северной пристани. Именно туда мистер Хевенс доставляет свой товар.

– Вы имеете в виду, Пэтси доставляет. Значит, укромное местечко. Ваши товарищи-кадеты знают о нем?

Он пожал плечами.

– Любой, кто когда-либо покупал контрабандные пиво или виски, знает.

– Что ж, тогда у нас есть решение нашей маленькой задачи. «В пещере у пристани. Встретимся там в одиннадцать вечера. Не опаздывай, будь вовремя. Приходи на встречу». Пока нам все это вполне подходит. Лерой Фрай получает приглашение. Он не может отказаться. Если верить свидетельским показаниям мистера Стоддарда, он принимает его с легким сердцем. Мы даже можем предположить, что он принял его с радостью. «По нужному делу», – говорит он, исчезая в темноте. Мистер По, вас это наводит на какие-нибудь мысли?

Его губы шевельнулись; одна бровь изогнулась дугой.

– По мне, – сказал кадет, – так здесь замешана женщина.

– О. Да, женщина. Очень интересная версия. Естественно, по тому, как написана записка – заглавными печатными буквами, – установить пол отправителя трудно. Не исключено, что Лерой Фрай в тот вечер отправился в путь, уверенный, что его ждет женщина. – Я поднял повыше подушку, откинулся на изголовье и уставился на свои потертые башмаки. – В общем, решение этой проблемы откладываем на другой день. А пока, мистер По, мне трудно… в том смысле, что я искренне благодарен вам за помощь.

Если я ожидал, что он примет мою благодарность и спокойно уйдет… Думаю, вряд ли я такого ожидал.

– Вы знали, – сказал он.

– Что я знал, мистер По?

– Решение задачи. Вы знали всё с самого начала.

– У меня были кое-какие мысли, не более того.

По надолго замолчал, и я даже подумал, что потерял его навсегда. Вряд ли он сможет смириться с тем, что у кого-то что-то получается лучше, чем у него. Ведь он вполне мог обвинить меня в том, что я использовал его ради забавы (а разве не так, Лэндор?). И полностью разорвать наше общение.

На самом же деле он ничего этого не сделал. Подъем к моему окну отнял у него больше сил, чем он хотел показать, поэтому По продолжал тихо сидеть в качалке, ни разу не качнувшись, а на все мои реплики отвечал просто, без ожесточения и без прикрас. Так мы провели час, сначала разговаривая мало, а потом, когда он восстановил силы, все оживленнее обсуждая Лероя Фрая.

Я всегда сожалел о том, что больше всего о мертвых склонны рассказывать люди, меньше всего их знавшие – то есть те, кто познакомился с ними в последние месяцы их жизни. Я считал: чтобы разгадать тайны человека, нужно возвращаться в те дни, когда ему было шесть и когда он обмочил свои штаны, стоя перед директором школы, или когда его рука нашла путь к причинному месту… Мелкий позор ведет нас к большому.

Во всяком случае, единственное, в чем сошлись друзья-кадеты Лероя Фрая, – что он был тихоней и что его приходилось тормошить. Я рассказал По о словах Лафборо: Фрай связался с «плохой компанией», а потом стал искать утешения в религии, и мы задались вопросом, какого рода утешение бедняга искал ночью двадцать пятого октября.

Затем наш разговор повернулся на другие темы… самые разные… Я не назову вам, какие конкретно, потому что примерно в два часа дня я заснул. Странная штука. Вот я сижу и беседую, немного медлительно, но все же разговариваю. И в следующую секунду оказываюсь в погруженной в сумрак комнате – месте, где никогда не бывал. За шторами пролетает то ли летучая мышь, то ли птица; какая-то женщина своей юбкой задевает мой локоть. Костяшками пальцев ощущаю холодный воздух, что-то щекочет ноздри, с потолка свешивается лиана и, раскачиваясь, чиркает по моей лысине, и это ощущение напоминает прикосновение пальцев.

Я просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух… и вижу, что он все еще наблюдает за мной. Кадет четвертого класса По, к моим услугам. Взгляд выжидающий, как будто я участвовал в розыгрыше или слушал историю.

– Прошу простить меня, – пробормотал я.

– Ничего страшного.

– Даже не знаю…

– Не переживайте, мистер Лэндор, мне самому удается поспать ночью не более четырех часов. Последствия бывают ужасными. Однажды я заснул прямо на дежурстве, целый час пребывал в сомнамбулическом трансе и едва не выстрелил в другого кадета.

– Что ж, – сказал я, вставая, – надо собираться в путь, пока я сам не начал стрелять в кадетов. Добраться бы до дома засветло…

– Я бы с радостью взглянул на ваш дом.

По говорил беспечным тоном и ни разу не посмотрел на меня. Словно хотел показать: откликнусь я на его просьбу или нет, ему это совершенно безразлично.

– Я был бы счастлив показать его вам, – сказал я, наблюдая, как его лицо проясняется. – А теперь, мистер По, вы избавите старого человека от ненужных волнений, если выйдете отсюда через дверь и спуститесь вниз по лестнице.

Кадет качнулся в качалке и встал.

– Не такого уж и старого, – сказал он.

Теперь настала моя очередь просиять: на щеках появился слабый румянец. Кто бы мог подумать, что я так падок на лесть…

– Вы очень добры, мистер По.

– Вовсе нет.

Я рассчитывал, что он уйдет, но у него были другие планы. Он опять полез в карман мундира. И опять достал клочок бумаги – правильной формы, аккуратно сложенный – и развернул его, открывая на обозрение красивый наклонный почерк. Едва сдерживая дрожь в голосе, сказал:

– Если нам, мистер Лэндор, и в самом деле предстоит искать женщину, я позволю себе изложить свое представление о ней.

– То есть?

Это, как я потом узнал, было одной из его особенностей – то, что, когда он приходил в возбуждение, его голос начинал звучать тише, падая до жужжащего, потрескивающего бормотания, глухого и неразборчивого. Однако тогда я расслышал каждое слово.

– Утром после смерти Лероя Фрая, – сказал По, – до того, как узнал о случившемся, я проснулся и сразу начал записывать строки стихотворения – строки, в которых говорится о таинственной женщине и о неясных, но глубоких страданиях. Вот результат.

Признаюсь, сначала я воспротивился. К тому моменту я достаточно начитался его поэзии, чтобы считать себя невосприимчивым к ней. Но все закончилось тем, что По настоял. И я взял у него листок и стал читать:

Меж черкесских садов благодатных,

У ручья, что испятнан луной,

У ручья, что расколот луной,

Атенейские девы внезапно

Ниц упали одна за одной.

Там скорбела навзрыд Леонора,

Содрогалась от воплей она.

И взяла меня в плен очень скоро

Диких глаз ее голубизна,

Эта бледная голубизна.

– Естественно, оно не закончено, – сказал он. – На данный момент.

– Понятно. – Я протянул ему листок. – А почему вы считаете, что это стихотворение связано с Лероем Фраем?

– Дух скрытого насилия, намек… намек на принуждение. Неизвестная женщина. Да и время написания, мистер Лэндор, точно не случайно.

– Но ведь вы могли проснуться в любое другое утро и написать его.

– О да, но ведь этого не произошло.

– Думал, вы…

– Я в том смысле, что оно было продиктовано.

– Кем?

– Моей матерью.

– Ясно. – В моем голосе явственно слышались отзвуки смеха. – Тогда давайте спросим у вашей матери. Уверен, она сможет пролить свет на причины смерти Лероя Фрая.

Я всегда буду помнить его взгляд. Полный глубочайшего изумления, как будто я забыл какую-то прописную истину.

– Она умерла, мистер Лэндор. Почти семнадцать лет назад.

Повествование Гаса Лэндора

10

1 ноября

– Нет, сюда… Вот так… Еще чуть-чуть… О, как хорошо, Гас… Ммм…

Когда дело касается женской тайны, нет ничего лучше, чем правильное руководство. Я около двадцати лет был женат на женщине, которая в этом плане ограничивалась лишь улыбками. Ну конечно, в чем же еще нуждался мужчина в те дни. Пэтси же, напротив… В общем, она заставляет меня чувствовать себя лет на сорок восемь, чуть-чуть похожим на тех кадетов, которые постоянно страдают по ней. Берет меня за руку. Уверенно, как погонщик на своего мула, садится верхом и вводит меня в себя. В ее движении присутствует нечто от прилива – я имею в виду, нечто, что повторяется вечно. И в то же время она совершенно земная – крупная, с черными волосами на руках, с широкими бедрами, тяжелой грудью, сильными короткими ногами. Когда обнимаешь ее, можно на мгновение почувствовать, что это бедро, этот мягкий и рыхлый живот – все это принадлежит тебе, и никому не дано отнять его. И только в ее глазах – больших, красивых, цвета ириса, – только в них отражается то, что она держит особняком.

Читатель, признаюсь тебе: Пэтси была той самой причиной, почему я поспешил расстаться с По в воскресенье. Мы с ней договорились встретиться у меня дома в шесть, и она собиралась либо остаться на ночь, либо уйти – в зависимости от того, какое у нее будет настроение. В ту ночь было настроение остаться. Однако часа в три, когда я проснулся, в кровати никого не было. Я лежал при свете ночника, спиной ощущал сбившуюся солому в матрасе и ждал… И очень скоро услышал: «хрысь, хрысь».

К тому моменту, когда я вылез из постели, она уже вычистила золу из камина и, сидя в кухне на краю сделанного из козел стола, надраивала чайник. Надела первое, что попалось под руку – мою ночную сорочку, – и в голубоватом свете видневшиеся в вырезе груди были прекраснее звезд. Ну, а сладчайший сосок – да, краше полуночного солнца.

– У тебя кончились дрова, – сказала она. – И щетка вся растрепалась.

– Ты не могла бы оказать мне любезность и оставить это?

– Я уже оставила медные кастрюли. С ними просто беда. Тебе нужно нанять кого-то.

– Остановись. Прекрати.

– Гас, – сказала Пэтси, повышая голос, чтобы перекрыть скрежет жесткой щетки из конского волоса, – ты так храпишь, что разбудишь и мертвого. Что мне было делать – либо идти домой, либо заняться уборкой. У тебя не дом, а позорище, и ты отлично это знаешь. Не переживай, – добавил она, – я не собираюсь переезжать к тебе.

Пэтси постоянно повторяла этот рефрен: «Гас, я не собираюсь переезжать к тебе». Как будто я этого боялся больше всего на свете, когда, вообще-то, бывают вещи и похуже.

– Пусть тебе нравится жить с пауками и мышами, – сказала она, – но большинство людей предпочитают гнать их прочь. Если б здесь была Амелия…

Еще один рефрен.

– Если б здесь была Амелия, она занималась бы тем же, поверь мне.

Забавно слышать такое от Пэтси; сразу складывается впечатление, будто они с моей женой были старыми товарищами, трудившимися ради общей цели. По идее, мне следовало бы возмутиться, что кто-то зовет Амелию по имени, что кто-то пользуется ее фартуком (час или два каждую неделю или две). Но я не могу избавиться от мысли, что Амелии очень понравилась бы эта молодая женщина – трудолюбивая, уравновешенная и очень деликатная. Пэтси тщательно блюдет свое место, но только один Господь знает, куда она поместила себя относительно меня.

Я вернулся в спальню, нашел табакерку и вернулся на кухню. Ее брови изогнулись, когда она увидела меня.

– Сколько осталось? – спросила она.

Взяла одну щепотку. Ее голова откинулась, когда табачный порошок осел на слизистой носа, и она некоторое время сидела так, втягивая воздух и длинно выдыхая.

– Гас, я тебе говорила? У тебя закончились сигары. И дымовую трубу надо чистить. А в погреб повадились белки.

Я привалился к стене и стал съезжать вниз, пока не опустился на каменный пол. Эффект был такой же, как от прыжка в озеро. Меня обдало холодом, который быстро поднялся по позвоночнику.

– Пэтси, раз мы не спим…

– Да?

– Расскажи мне о Лерое Фрае.

Она рукой вытерла лоб. В свече свечи я видел бусинки пота на верхней губе, на шее, голубые вены на грудях…

– Ох, я же уже рассказывала о нем! Ты же все слышал.

– Как будто я знаю, о ком из своих ухажеров ты рассказываешь.

– Ну, – она слегка нахмурилась, – рассказывать-то нечего. Он ни разу не сказал мне ни слова, даже когда был возбужден. Ему противно было смотреть на меня, вот как обстояло дело. Приходил по ночам с Моузесом и Тенчем, они рассказывали одни и те же анекдоты, и он каждый раз одинаково смеялся. Пил только пиво. То и дело я замечала, что он наблюдает за мной, а когда видел, что я поймала его на этом, резко дергал головой. Вот так. Как будто кто-то накинул ему на шею петлю…

Пэтси слишком поздно опомнилась. Ее щетка остановилась. Губы поджались.

– Прости, – сказала она. – Ты понимаешь, о чем я.

– Конечно.

– Я не встречала людей, чтобы краснели так быстро, как он. Может, мне так казалось потому, что у него была светлая кожа…

– Девственник?

Ну и взгляд, которым она меня одарила!..

– Откуда же я знаю? Мужчину же не проверишь. – Помолчала. – Но я смогла бы представить его с коровой. Такой большой, по-матерински доброй, настырной… С огромным выменем.

– Не продолжай, – сказал я. – А то я затоскую по Агари.

Пэтси принялась вытирать чайник полотенцем. Ее рука размеренно двигалась по его округлому боку, и я поймал себя на том, что засмотрелся на эту руку, на кисть, от мыла и трения пошедшую крохотными белесыми неровностями. То была кисть старухи на руке молодой женщины.

– Похоже, в ночь своей смерти Фрай собирался с кем-то встретиться, – сказал я.

– С кем-то?

– С мужчиной, женщиной – мы не знаем.

Не поднимая головы, она сказала:

– И ты собираешься спрашивать у меня, Гас?

– Спрашивать?

– Где я была ночью… Какое это было число?

– Двадцать пятое.

– Двадцать пятое. – Она внимательно посмотрела на меня.

– Нет, я не собирался спрашивать.

– Ладно, ничего страшного. – Опустив глаза, Пэтси стала яростно тереть чайник изнутри, а потом еще раз вытерла лицо и сказала: – Ту ночь я провела у сестры. У нее опять жуткие головные боли, и кто-то должен был оставаться с ее малышом, пока приступ не пройдет, а от ее муженька пользы мало, так что… Вот где я была. – Она сердито покачала головой. – И сейчас мне следовало бы быть там.

Но если бы она была там, ее не было бы здесь, и это означает… что? У нее есть желание рассказать мне, что это означает?

Я взял еще одну щепотку. Голова мгновенно прочистилась. В таком состоянии мужчине самое время делать серьезные заявления, не так ли? В осеннюю ночь, молодой женщине, стоящей всего в пяти футах от него. Но что-то мешало мне, и я понял, что именно, когда в голове возникла картинка: две руки, цепляющиеся за подоконник в моем номере в гостинице Коззенса.

– Пэтси, – сказал я, – что ты знаешь об этом парне, По?

– Об Эдди?

Шок. Услышать, с какой нежностью произносится его уменьшительное имя. Интересно, спросил я себя, кто-нибудь еще называет его так?

– Бедняжка, – сказала Пэтси. – Прекрасные манеры. Красивые пальцы, ты замечал? Говорит, как по книжке, а пьет, как не в себя. И вот он точно девственник, если хочешь знать.

– В нем есть что-то странное.

– Из-за того, что он девственник?

– Нет.

– Из-за того, что пьет так много?

– Нет! Он… полон каких-то бессмысленных фантазий… суеверий. Представь такое, Пэтси. Показывает мне стихотворение и утверждает, что оно связано со смертью Лероя Фрая. И что его, пока он спал, надиктовала ему умершая мать.

– Мать.

– У которой, думаю, много других дел в загробной жизни – если таковая существует, – кроме как нашептывать скверные стишки своему сыну.

Пэтси встала. Поставила чайник на буфет. С гордостью убрала вывалившуюся грудь в мою сорочку.

– Уверена, если б она знала, что они плохие, она бы их не нашептала.

Она произнесла это настолько серьезно, что я решил: разыгрывает меня. Но нет.

– Ох, Пэтси, – сказал я. – Не надо. Только не ты. Прошу тебя.

– Гас, я разговариваю со своей матерью каждый день. Больше, чем когда она была жива. Между прочим, сегодня мы с ней мило поболтали.

– Господи.

– Она спросила, какой ты. И я сказала: он немного старомоден, говорит много ерунды, но у него красивые сильные руки, мама, и восхитительные ребра. Мне ужасно нравится дотрагиваться до его ребер.

– И она… что… слушает? И отвечает, да?

– Иногда. Когда мне нужно услышать ответ.

Я подскочил. Успел весь заледенеть, и мне пришлось сделать несколько кругов по кухне, чтобы разогнать кровь и согреть руки.

– Те, кого мы любим, всегда с нами, – тихо сказала Пэтси. – Уж кому не знать, как тебе…

– Я никого тут не вижу, – сказал я. – А ты? Насколько я могу судить, мы с тобой одни.

– О, Гас, неужели ты так считаешь? Просто не верится, что ты стоишь и рассказываешь, что ее здесь нет.

В ту ночь небо было темно-фиолетовым, и холмы были видны только там, где их подсвечивал свет от фермы Дольфа ван Корлера. Тишину разорвал долгий крик рано проснувшегося петуха.

– Забавно, – сказал я. – Раньше никак не мог привыкнуть делить с кем-то постель. То чей-то локоть у меня на лице, то чьи-то волосы во рту… Но сейчас, спустя все эти годы, я не могу привыкнуть к тому, что вся кровать в моем распоряжении. Даже не могу заставить себя лечь посередине. Просто лежу на своей стороне и стараюсь не забрать все одеяло. – Я прижал ладони к окну. – В общем, ее давным-давно нет.

– Гас, я говорила не об Амелии.

– И ее нет.

– Это ты так считаешь.

* * *

Нет смысла спорить. Моя дочь ушла, это ясно как день. Но главное другое: она никогда и не была здесь, и еще в те давние дни я часто пытался вспомнить все, что связано с ней. Вспоминал, к примеру, как жена часто извинялась за то, что не родила мне мальчика. И как я всегда успокаивал ее, повторяя: «Дочь мне подходит даже больше». А кто может лучше заполнить тишину? Тишину такой, как эта, ночи, когда я занят своими обычными делами – когда я в «холостяцком настроении», как говаривала Мэтти, – и вдруг поднимаю голову… и вот она, в дальнем конце комнаты. Моя дочь. Стройная и изящная, с пылающими от близкого огня в камине щеками. Она то штопает рукав, то пишет письмо своей тетке, то улыбается тому, что когда-то написал мистер Поуп[45]. Мои глаза находят ее и уже не отпускают.

И чем дольше я смотрю на нее, тем сильнее разрывается сердце, ибо мне кажется, что я уже теряю ее. Что начал терять с того дня, когда впервые взял на руки, пунцовую и орущую. В конечном итоге ничто так и не помешало ей уйти. Ни любовь. Ни что-либо другое.

– Сейчас я тоскую исключительно по Агари, – сказал я Пэтси. – В моем кофе не хватает сливок.

Она посмотрела на меня. Изучающе, как смотрят на юридический документ.

– Гас, ты не добавляешь сливки в кофе.

Повествование Гаса Лэндора

11

С 1 ноября по 2 ноября

Четыре часа – это своего рода волшебный час для Вест-Пойнта. Дневные занятия закончены, до вечернего построения далеко, и у кадетов появляется краткий промежуток в долгом течении дня, которое бóльшая их часть использует для штурма дамских цитаделей. Ровно в четыре часа целый полк молодых, разодетых в розовое, красное или голубое женщин марширует по Тропе флирта. Через несколько минут на них наступает орда серых; они подают руку либо розовой, либо голубой, и если дело продвигается успешно – скажем, через день или два, – можно увидеть, как серый срезает ближайшую к сердцу пуговицу и обменивает ее на локон розовой. Даются клятвы в вечной любви. Льются слезы. Через полчаса все заканчивается. Ничто не сравнится с этим по эффектности.

Сегодняшний день принес и другой полезный результат. Окружающая территория очистилась от кадетов, и я, стоя лицом к пустой Равнине, оказался в одиночестве у северного входа в ледник. Листья мерно сыпались на землю, и свет, яркий до сегодняшнего дня, приобрел мягкость, приглушенную поднимающимся туманом. Я был совершенно один.

А потом послышался шорох… треск ветки… тихие шаги.

– Вот и славно! – сказал я, поворачиваясь. – Значит, записка дошла до вас.

Не останавливаясь, кадет четвертого класса По обошел ледник, открыл дверь и нырнул внутрь. Из проема вылетел клуб холодного воздуха.

– Мистер По?

Откуда-то из темноты прозвучал хриплый шепот:

– За мной кто-нибудь шел?

– Дайте-ка… нет.

– Уверены?

– Да.

Он приблизился к двери – лишь настолько, что стало видно лицо. Нос. Подбородок. Изморозь на брови.

– Я озадачен вашим поведением, мистер Лэндор. Вы требуете полнейшей секретности, а потом вызываете меня при свете дня…

– Простите, деваться было некуда.

– А вдруг меня увидят?

– Веский довод. Думаю, мистер По, будет лучше, если вы заберетесь сюда.

Я указал на соломенную крышу ледника, силуэт которой на фоне неба напоминал тупой наконечник стрелы. По повернул голову в том направлении, куда указывал мой палец, и наконец вышел на дневной свет, щурясь от солнца.

– Здесь невысоко, – сказал я. – Пятнадцать футов, не больше. А вы так здорово умеете лазать.

– Но… зачем? – прошептал он.

– Вероятно, мне надо будет вас подсадить. А потом обопретесь на дверную раму… вон там, видите? И оттуда без труда доберетесь до карниза…

Он посмотрел на меня так, будто я произносил слова задом наперед.

– Если, конечно, вы ощущаете усталость после недавних восхождений, – сказал я, – я вас пойму.

Какой у него был выбор? По положил кивер на землю, потер руки, хмуро кивнул мне и сказал:

– Я готов.

Будучи небольшого роста, он буквально слился с каменной поверхностью ледника и оступился только раз, уверенно взбираясь вверх. А спустя полминуты уже сидел, как горгулья, на карнизе.

– Видите меня оттуда? – крикнул я.

Неразборчивое бормотание.

– Простите, мистер По, не слышу.

– Да. – Свистящий шепот.

– Не переживайте. Нас еще долго не потревожат, а если кто-то услышит меня, всё спишут на мою невменяемость, которая… Простите, что вы сказали, мистер По?

– Пожалуйста, объясните, зачем я здесь.

– Ах, да! Вы ищете место преступления. – Взмахом руки я обозначил зону поисков. – Второго преступления, – поправился я. – Того, когда у Лероя Фрая вынули сердце.

Теперь я стоял к северу и чуть к северо-востоку от двери ледника. К северо-западу от меня находились офицерские квартиры, к западу – казармы для кадетов, к югу – учебные корпуса, а к востоку – караульный пост в форте Клинтон. Очень разумный выбор сделал наш неизвестный: нашел единственную точку, где, невидимый для всех, мог выполнить свою задачу.

– Забавно, – сказал я. – Я обыскал все вокруг ледника. Ползал на четвереньках, запачкал двое штанов. И до настоящего момента мне в голову не приходила мысль… поискать другую точку обзора.

Я имел в виду точку обзора того, кто разрезал плоть и кости Лероя Фрая и погрузил руки внутрь еще теплого тела.

– Мистер По, вы слышите меня?

– Да.

– Очень хорошо. Я хотел бы, чтобы вы посмотрели вниз, туда, где я стою, и ответили, видите ли вы какие-нибудь… проплешины на земле. Под этим я подразумеваю места, где есть повреждение дерна, или взрыхленная почва, или углубления. Где о землю могли ударить камнем или ткнуть в нее палкой.

Наступила долгая пауза. Достаточно долгая, чтобы я собрался повторить свою просьбу. Но меня остановила неразборчивая речь.

– Извините, мистер По, но я вас…

– У вашей левой ноги.

– У моей левой… у моей… да. Да, вижу.

Небольшое углубление, может, три дюйма в окружности. Я достал из кармана яркий белый камень – собрал горсть таких сегодня утром у реки, – вложил его в углубление и отступил на шаг.

– Вот оно, – сказал я. – Может, теперь вы, мистер По, осозна́ете всю ценность приема «зеница Господня». Сомневаюсь, что я нашел бы это место с помощью обычного взгляда. А теперь скажите, где еще вы видите проплешины? Примерно таких же формы и размера.

Поиски затянулись надолго. Ему потребовалось около пяти минут, прежде чем он смог взяться за дело всерьез. На осмотр тоже уходило немало времени, а в нескольких случаях кадет менял свое первоначальное решение и требовал, чтобы я убирал камни, положенные в качестве метки. А так как он настаивал на общении шепотом, следование его указаниям напоминало мне блуждание ощупью по темному переулку.

По снова замолчал. А потом отправил меня в неожиданном направлении, к месту, которое находилось в трех ярдах за пределами зоны, что я очертил для него.

– Мистер По, мы покидаем место преступления.

Но он настоял, чтобы я положил туда камень. И продолжал настаивать, и продолжал гнать меня за границу зоны, пока все это не потеряло смысл. Я чувствовал, что запас камней у меня в кармане истощается, а когда понял, как далеко вышел за границы так тщательно обозначенного участка, меня охватило уныние.

– Еще есть, мистер По? – устало крикнул я.

К этому моменту прошло уже полчаса, и моя маленькая горгулья заявила, что есть еще одно место. Которое по какой-то странной причине найти оказалось труднее всего. «Три шага на север… пять на восток… нет, шесть шагов на восток… нет, вы прошли мимо… вон там… нет, там, там!» Сиплый шепот действовал мне на нервы, как писк комара… пока не было найдено последнее углубление и пока в него не была вложена метка. Я услышал облегчение в собственном голосе, когда сказал:

– Можете спускаться, мистер По.

На последних шести футах он спрыгнул. И сразу же скрылся в темном чреве ледника.

– На днях, мистер По, вы говорили, что природа этого преступления – лишения Лероя Фрая сердца – возвращает вас к Библии. Должен признаться, что я тоже двигаюсь в этом направлении. Правда, не к самой Библии, поскольку есть мало того, что заставило бы меня сделать это; просто я не перестаю задаваться вопросом, а нет ли в этом деле чего-то, что попахивало бы религией.

В темноте было видно, как он всплеснул руками.

– Хотя все это дело попахивает религией, – сказал я. – Пару лет назад Лерой Фрай связывается с «плохой компанией» – и что делает? Бежит прямиком к священнику. Тайер видит тело Фрая, и какова его первая мысль? Религиозный фанатик. Так что давайте примем религию за отправную точку и спросим себя, присутствуют ли ее следы в первом преступлении. Какие-нибудь признаки обряда… ритуала. Камни… или свечи, или что-то в этом роде, расположенные особым образом…

По сложил на груди мягкие, как у священнослужителей, руки.

– Итак, – продолжал я, – если использовались подобные предметы, у нас есть все резоны сделать вывод, что наш неизвестный убрал все сразу же после окончания. Зачем оставлять улики? Но каковы… отпечатки, которые оставляют предметы? Ведь, чтобы их стереть, нужно гораздо больше времени, а время дорого, так как поисковая партия уже выдвинулась в путь. Не говоря уже о том, что у нашего неизвестного в руках сердце, о котором нужно позаботиться. Итак, он забирает предметы, но оставляет углубления от них. – Я улыбаюсь ему, хотя в дверном проеме видны только его руки. – Вот чем мы сегодня занимаемся, мистер По. Мы ищем выемки, которые он оставил.

Я оглядел камни, эти крохотные вешки, лежащие в бледной траве, достал из кармана пальто блокнот и карандаш и, двигаясь зигзагами, стал определять расстояние между камнями и заносить их местоположения на бумагу.

– Что вы нашли? – прошептал По из глубин ледника.

Я протянул ему блокнот, и вот что там было:

– Круг, – сказал кадет.

Действительно, получился круг. По моим расчетам, десять футов в диаметре. Значительно большей площади, чем заняло бы тело Лероя Фрая; ее хватило бы для десятка Лероев Фраев.

– А вот что внутри круга? – спросил По, ниже наклоняясь к блокноту. – Ничего на ум не приходит.

Мы оба смотрели на рисунок, пытаясь мысленно соединять внешние и внутренние точки. Ничего не получалось. Чем дольше я вглядывался, тем явственнее было ощущение, будто точки рассыпаются… Но потом я перевел взгляд на камни.

– Гм, – сказал я. – Это единственное объяснение.

– Какое?

– Если мы пропустили какие-то точки на окружности – видите? – то я вполне могу допустить, что мы пропустили какие-то точки и внутри нее. Сейчас…

Я принялся соединять ближайшие точки, плохо представляя, что получается, пока По не воскликнул:

– Треугольник!

– И правда, – сказал я. – По тому, что мне рассказывали, я предполагаю, что Лерой Фрай был внутри треугольника. А наш неизвестный… Он был…

Где?

Пять лет назад семья одного кузнеца из Файв-Пойнтс заплатила мне (из накоплений нескольких поколений) за то, чтобы я расследовал его смерть. Парня ударили и заклеймили одной из сделанных им подков. У него на лбу я увидел шрам в виде U, как будто на него наступила лошадь. Помню, я тогда провел пальцем по шраму, а потом поднял голову и увидел, – нет, скажу иначе – мысленно представил, – как убийца стоит у двери, держа в руке все еще дымящуюся подкову, а в его взгляде… ярость, и страх, и еще некоторая робость, словно он усомнился в том, что достоин моего внимания. В общем, настоящий убийца, когда мы его нашли, очень мало походил на то, как я его представлял, однако взгляд был именно таким. И оставался всю дорогу до виселицы.

То дело заставило меня поверить в… гм… образы. Однако в тот день, Читатель, у ледника никаких образов не было. Никто не отвечал взглядом на мой взгляд. Или правильнее будет сказать, если кто-то там и был, то он постоянно перемещался и менял форму… множась.

– Итак, мистер По, вы мне очень помогли. А теперь вам нужно на построение, а меня ожидают у капитана Хичкока, так что я…

Я обернулся и обнаружил, что он стоит на коленях на траве, низко наклонив голову. И мычит, как корова.

– Что там, мистер По?

– Я увидел их с крыши, – сказал кадет. – Они никак не подходили, видите? Поэтому я не… – Дальше зазвучало тихое бормотание.

– Я не совсем понял, мистер По.

– Подпалины! – закричал он. – Дайте быстро!

Затем вырвал страницу из моего блокнота, разложил ее на траве и начал быстрыми движениями зарисовывать что-то карандашом. Когда он поднял листок к свету, мы увидели рисунок, очень похожий на тот, когда рисуют на запотевшем стекле:

– Похоже на… SHJ, – прочитал По. – Society of…[46]

О да, мы перебрали все известные нам общества и клубы. Школы, общины. Потратили на это массу времени, стоя на коленях на траве и шевеля мозгами.

– Подождите, – вдруг сказал По. Он вгляделся в листок и тихим голосом сказал: – Если каждая буква перевернута, разве мы не можем предположить, что и все послание перевернуто?

Я тут же оторвал новый листок и написал буквы по-другому.

– Иисус Христос[47], – сказал По.

Я сел на землю и потер колени, затем потянулся за табаком.

– Обычное для былых времен написание, – сказал я. – Хотя не припомню, чтобы мне где-то встречалось обратное написание.

– Если только, – сказал По, – подразумевали кого-то иного, кроме Христа. Кого-то, кто является его полной противоположностью.

Я сидел на земле и жевал табак. По изучал полет облаков. Где-то пел черный дрозд, древесная жаба булькающе квакала. Все стало другим.

– Знаете, – наконец сказал я, – у меня есть друг, который может быть нам полезен.

По лишь покосился на меня.

– Точно?

– О да, – сказал я, – он эксперт по символам и… ритуалам и тому подобному. У него обширное собрание книг, относящихся к… к…

– Оккультизму, – подсказал По.

После двух секунд размышлений я признал, что оккультизм – это правильное слово.

– Забавный человек, – сказал я. – Я о своем друге. Зовут профессор Папайя[48].

– Какая странная фамилия!

Я объяснил По, что Папайя по рождению индеец, вернее, наполовину индеец и на четверть француз, и вообще одному Богу известно, что в нем намешано. По спросил у меня, настоящий ли он профессор. Я ответил, что да, он ученый, в этом нет сомнений, и пользуется большим спросом у светских дам. Однажды миссис Ливингстон заплатила ему двенадцать серебряных долларов за то, что он уделил ей целый час своего драгоценного времени для приятного общения.

По скептически хмыкнул.

– Надеюсь, у вас хватит средств, чтобы заплатить ему, – сказал он. – Сам я по уши в долгах, а мистер Аллан отказывается высылать мне деньги даже на математические принадлежности.

Я сказал ему, чтобы он не переживал: позабочусь об этом. Потом пожелал хорошего дня и смотрел, как стройная фигура удаляется (неспешно) в сторону Равнины.

Но было одно, чего я ему не сказал (и разве мысль об этом не заставила меня хохотать во все горло, пока я шел к гостинице?): я уже нашел наилучшее из возможных вознаграждений для профессора Папайи. Я принесу ему голову Эдгара А. По.

Повествование Гаса Лэндора

12

3 ноября

Дом профессора Папайи всего в лиге[49] от моего, но стоит в конце крутого подъема, и ведет к нему заросшая тропа, поэтому за пятьдесят ярдов приходится оставлять лошадь и пробираться через кедровые заросли. В конце пути вы оказываетесь на небольшой площади, окруженной кустами жасмина и жимолости. О, а еще там есть мертвая груша; она, как плащом, покрыта цветущей бегонией, а на каждой ветке покачиваются клетки с пересмешниками, иволгами и канарейками, и все они поют с рассвета до заката. Очевидной гармонии в этой песне нет, но если долго прислушиваться, то вы, возможно, все же услышите мелодию, либо (такова теория Папайи) просто откажетесь от идеи ее услышать.

Итак, если бы По добился своего, мы отправились бы к Папайе тем же вечером. Я сказал, что мы не найдем его дом в темноте. Кроме того, я хотел предупредить профессора, и вечером посыльный от академии отправился к нему с моей запиской.

На следующее утро По проснулся и, пожевав мел, продемонстрировал белый язык доктору Марквизу, который тут же отослал его со стопкой порошков хлористой ртути и справкой, освобождающей кадета от обязанностей. После этого По, отодвинув незакрепленную доску в заборе, пролез на дровяной склад и встретился со мной южнее караульного поста. Там мы сели на Коня и отправились в путь.

То утро было холодным и облачным. Создавалось впечатление, что тепло сохраняют лишь деревья, растущие на бледных гранитных выступах, да опавшие листья, которые выделялись яркими пятнами на фоне озер, долин и ложбин пружинящего мха. Тропа быстро поднималась вверх; мы пробирались мимо выпуклых боков огромных валунов, и По, бормоча мне на ухо, рассказывал о Тинтернском аббатстве[50] и о принципе возвышенного Берка[51] и утверждал, что «Природа, мистер Лэндор, и есть истинный поэт Америки». Чем больше он болтал, тем сильнее мое сердце сжимал страх. Как-никак, я похитил из академии кадета, хотя отлично знал, что Хичкок и его офицеры ежедневно обязательно инспектируют казармы. Горе кадету, который доложил о «болезни» и не открыл на стук в дверь!

В общем, чтобы не думать о последствиях, я рассказал По все, что знал о Папайе.

Его мать была скво[52] из племени гуронов, а отец, француз канадского происхождения, – торговцем оружием. В детстве его забрало племя вайандотов[53], которое вскоре было вырезано целеустремленными ирокезами. Папайю, единственного выжившего, спас старьевщик из Ютики, который дал ему христианское имя и воспитывал в большой строгости: церковь дважды в день, катехизис и гимны перед сном, семьдесят библейских стихов в неделю. (Это было во всех отношениях такое же воспитание, как у меня, за исключением того, что Папайе разрешалось играть в карты.) Через шесть лет старьевщик пал жертвой золотухи. После этого мальчик оказался в доме склонного к благотворительности текстильного магната, который вскоре умер и оставил Папайе содержание в шесть тысяч в год. Папайя быстренько вернул себе индейское имя и переехал в дом из джерсийского песчаника на Уоррен-стрит, где написал монографии об алкоголизме, освобождении рабов, белене… и чтении человеческого черепа. Когда его слава достигла пика, он снова переехал, на этот раз в здешние горы. Сейчас общается главным образом через почту, принимает ванну дважды в год и смотрит на свое прошлое с определенной иронией. Однажды, когда его назвали благородным дикарем, Папайя, как утверждают, сказал: «Зачем все портить словом “благородный”?»

Ему, Читатель, нужно шокировать людей. Именно поэтому, вероятно, он подготовился к нашему приезду, повесив над дверью мертвую гремучую змею и усыпав дорожку лягушачьими костями. Кости тихо хрустели под нашими ногами и застревали в подошвах, поэтому мы были заняты тем, что сосредоточенно вытаскивали их, когда появился Папайя. Невысокий, с мощной грудью, он стоял в дверном проеме, и вид у него был рассеянный, как будто он вышел лишь для того, чтобы оценить погоду. Мы уставились на него – ведь Папайя создан для пристального разглядывания, это его цель и его сила. В мой первый визит он приветствовал меня в полном индейском облачении, размахивая кремневым наконечником стрелы. Сегодня – по причине, не понятной мне и, вероятно, ему, – Папайя был одет, как голландский фермер давних времен. Домотканая верхняя одежда и короткие штаны, оловянные пряжки и башмаки, огромнее которых я в жизни не видел: в них можно было бы засунуть человека. Единственным, что выпадало из образа, были орлиный коготь, висевший на шее, и тонкая линия цвета индиго, тянувшаяся от правого виска к кончику носа (новый штрих).

В его красивых карих глазах медленно разгорался огонек понимания.

– О! – Он бросился прямиком к По, схватил его за руку и потянул за собой через порог. – Ты был прав! – крикнул мне профессор. – Он поразителен. Какой крупный орган!

Он и По уже бежали к гостиной, что дало мне возможность спокойно пройтись по профессорскому холлу, чтобы еще раз взглянуть на ковер из шкуры бизона, на чучело североамериканской совки, на цепы и упряжь, развешенные по стенам, как музейные экспонаты. К тому времени когда я добрался до гостиной, в очаге уже запекались яблоки, По сидел в кресле от Дункана Файфа[54], а над ним стоял Папайя и, потирая кончики пальцев, вместо того чтобы демонстрировать радушие, скалился, открывая неровный, с брешами, ряд серых зубов.

– Молодой человек, – сказал он, – сделайте мне одолжение, снимите шляпу.

После некоторого колебания По снял кивер и опустил его на брюссельский ковер.

– Это не больно, – сказал профессор.

Если б это была моя первая встреча с Папайей, я бы в том усомнился. Когда он накладывал измерительный шнурок на выступающие части черепа По, руки у него дрожали, как у юноши, впервые залезающего под юбку.

– Двадцать три дюйма. Не такой уж большой, как я думал. Но тут шокируют пропорции. Мистер По, сколько вы весите?

– Сто сорок три фунта[55].

– А какой у вас рост?

– Пять футов восемь дюймов. И еще половинка[56].

– О, половинка, да? А теперь, молодой человек, я хочу ощупать вашу голову. Не смотрите так. Больно может быть, только если вы отдадите свою душу через средний палец. Сидите спокойно; сможете?

Слишком напуганный, чтобы кивнуть, По просто захлопал глазам. Набрав в грудь побольше воздуха, профессор припал трепещущими пальцами к самородному черепу. С его серых губ слетел тихий благоговейных вздох.

– Эротизм, – провозгласил Папайя. – Умеренный.

Он наставил ухо на череп По, как фермер, слушающий сусликов. Его пальцы тем временем перебирали спутанные черные волосы.

– Любовь к родным пенатам, – сказал профессор чуть громче. – Низкая. Ассоциативное мышление: высший уровень. Интеллектуальные способности: высокие… Нет, очень высокие. – Улыбка По. – Любовь к похвале: высший уровень. – Теперь моя улыбка. – Чадолюбие: очень низкое.

Так, Читатель, все это и продолжалось. Осторожность, доброжелательность, надежда – шаг за шагом этот череп был вынужден открыть свои тайны. Открыть их миру, я бы сказал, – ведь профессор громким криком объявлял о своих находках, как аукционист. Только когда его мрачноватый и грубоватый баритон стал звучать тише, я понял, что дело идет к концу.

– Мистер По, у вас есть шишки неустойчивых предрасположенностей. Зона черепа, отвечающая исключительно за животные наклонности – под чем я подразумеваю нижнюю заднюю и нижнюю боковую, – эта зона чуть меньше развита. Однако скрытность и воинственность – обе развиты хорошо. Я различаю в вашем характере жестокие и почти наверняка фатальные признаки.

– Мистер Лэндор, – сказал По, едва заметно вздрогнув, – вы не говорили, что профессор – ясновидец.

– Ну-ка повторите! – рявкнул Папайя.

– Вы… вы не…

– Да-да.

– Говорили, что…

– Ричмонд! – закричал Папайя.

По словно прирос к креслу и начал заикаться.

– Э-это… э-это верно, я…

– И если не ошибаюсь, – вмешался я, – он несколько лет провел в Англии.

По вылупил глаза.

– Преподобный Джон Брэнсби из Сток-Ньюингтона, – пояснил я. – Прославленный авторитет в области правописания.

Папайя хлопнул в ладоши.

– О, очень хорошо. Великолепно, Лэндор! Британский призвук так легко сочетается с нотами лесного Юга… А теперь посмотрим, что еще мы можем сказать об этом молодом человеке. Он художник. С такими руками не может быть никем иным.

– Своего рода художник, – согласился По, покраснев.

– Еще он… – Папайя на мгновение замер, прежде чем резко ткнуть указательным пальцем в лицо По и закричать: – Сирота!

– Это тоже верно, – тихо сказал кадет. – Мои родители – настоящие родители – погибли при пожаре. Пожар театра в Ричмонде в одиннадцатом году.

– И какое дело заставило их отправиться в театр? – осведомился Папайя.

– Они были актерами, – сказал По. – Очень хорошими актерами. Знаменитыми.

– А, знаменитыми, – сказал профессор, с отвращением отворачиваясь.

Повисла странная неловкость. Обиженный По в кресле. Расхаживающий по комнате профессор. И я в ожидании. Молчание затянулось настолько, что я не выдержал и сказал:

– Профессор, хочу спросить, не могли бы мы приступить к делу?

– Да будет так, – сказал тот, хмурясь.

Сначала он приготовил на всех нас чай. Чай был подан в покоробленном серебряном чайнике и имел привкус дегтя: напиток покалывал язык и обволакивал липкой пленкой горло. Я выпил три чашки, одну за другой, как порции виски. А какой был выбор? Папайя алкоголь не держал.

– Итак, профессор, – сказал я, – о чем нам говорит вот это?

Достал наш с По рисунок с треугольником внутри и разложил его на столе, который на самом деле был пароходным сундуком, обитым жестью.

– Ну, – сказал профессор, – это зависит от того, к кому вы обращаетесь. Призовите древнего грека, алхимика, и он скажет вам, что круг – это Уроборос, змей, кусающий свой хвост, символ вечности. Призовите средневекового мыслителя, – при этом он закатил глаза, – и тот скажет, что это одновременно и творение и пустота, к которой всегда должно стремиться творение. – Его взгляд опять опустился на листок. – Однако вот это может быть только магическим кругом.

Мы с По переглянулись.

– Да-да, – продолжал Папайя, – помню, я видел такой в «Le Véritable Dragon Rouge»[57]. Если не ошибаюсь, колдун должен стоять… там… в треугольнике.

– Только колдун? – спросил я.

– О, у него может быть группа помощников, и все они стояли бы в треугольнике вместе с ним. Свечи по обе стороны, а впереди, скажем, вот здесь, жаровня. Везде свет, яркий свет.

Я закрыл глаза, пытаясь представить.

– А люди, которые проводят такие церемонии, – сказал По, – они христиане?

– Часто – да. Колдовство не является прерогативой мрака. В вашем рисунке, как вы видите, присутствует христианский текст…

Его палец остановился на перевернутых JHS, и можно было подумать, будто буквы обожгли его – так быстро он отдернул руку, вскочил и попятился. На его лице отразилось сильнейшее недовольство.

– Господь Всемогущий, Лэндор, что вы тянете? Думаете, я должен возиться с этим до ночи? Пошли!

Трудно описать библиотеку профессора тому, кто там никогда не бывал. Маленькая, без окон, комната с десяток футов по длине и ширине, и вся отдана книгам: ин-фолио, ин-кварто, ин-дуодецимо[58] стояли в ряд, лежали в стопках, балансировали на краю полок, занимали бóльшую часть пола. Многие из них были открыты на тех страницах, где остановил чтение профессор.

Папайя просматривал полки. Через полминуты он уже держал в руках массивный том в черной коже с серебряными застежками. Похлопал по нему, и вверх поднялось облачко пыли.

– Де Ланкр, – сказал Папайя. – «Tableau de l’inconstance des mauvais anges et demons»[59]. Мистер По, вы читаете по-французски?

– Bien sûr[60].

По осторожно перевернул первый лист пергамента. Прочистил горло, выпятил грудь и приготовился читать.

– Прошу вас, – сказал Папайя. – Терпеть не могу, когда мне читают вслух. Будьте любезны, возьмите книгу, отойдите в угол и читайте молча.

Естественно, мебели не оказалось ни в углу, ни в другом месте. С робкой улыбкой По устроился на парчовой подушке, мне же профессор предложил сесть прямо на пол. Однако я предпочел остаться стоять, привалился к книжному шкафу и достал щепотку табаку.

– Расскажите мне об этом де Ланкре, – сказал я.

Папайя подтянул к себе согнутые ноги и оперся подбородком на колени.

– Пьер де Ланкр, – сказал он, – грозный охотник на ведьм. Нашел и казнил шестьсот баскских ведьм за четыре месяца и оставил после себя выдающийся труд, который сейчас изучает мистер По. Исключительное наслаждение… Ой, подождите! Что же я за хозяин!

Он вскочил, выбежал за дверь и пять минут спустя вернулся с блюдом яблок – теми самыми, что я видел в очаге. Они стали неузнаваемы: с волдырями на боках, с глубокими ранами на кожице, из которых сочился сок. Папайя даже, кажется, обиделся, когда я отказался от угощения.

– Как пожелаете, – буркнул он, кладя одно яблоко в рот. – Так, где мы остановились? Ах да, де Ланкр… Я бы дал вам, Лэндор, одну книгу, только, к сожалению, ее у меня нет. Это «Discours du Diable»[61]. Написана неким Анри Ле Клерком, который казнил семьсот ведьм, прежде чем с ним покончили. Его история интересна тем, что в середине жизни он пережил обращение. Как Савл на пути в Дамаск – только Ле Клерк двигался в противоположном направлении. К темным силам.

По его подбородку потекла струйка яблочного сока. Он вытер ее пальцем.

– В тысяча шестьсот третьем году Ле Клерка самого схватили и сожгли на костре в Кане. Говорят, в руках он держал вышеупомянутую книгу в переплете из волчьей шкуры. Когда пламя поднялось вверх, он стал молиться своему… своему господину и бросил книгу в огонь. Очевидцы клялись, что она мгновенно исчезла, как будто кто-то выхватил ее из самого сердца огненного ада.

– Ну, теперь понятно, почему…

– Это не конец истории, Лэндор. Вскоре всех облетела весть, что после Ле Клерка осталось два или три тома, идентичных тому, что был брошен в огонь. Ни один не нашли, но за прошедшие века задача найти эти книги превратилась в навязчивую идею многих коллекционеров оккультных знаний.

– И один из них – вы, профессор?

Он поморщился.

– Я не гоняюсь за этой книгой, но понимаю, почему ее хотят заполучить другие. Утверждают, что Ле Клерк оставил руководство для лечения неизлечимых болезней и даже для достижения бессмертия.

Именно в этот момент я ощутил легкую щекотку на руке. Опустив глаза, увидел муравья, ползущего по костяшкам.

– Я все же съем одно яблоко.

Честное слово, было вкусно. Темная корочка разорвалась, как бумага, и внутри оказалось тягучее, сладкое чудо. Я увидел, что Папайя улыбается мне, как бы говоря: «А вы сомневались?»

– Думаю, – сказал он, – нам нужно проведать вашего юного друга.

За те несколько минут, что По неподвижно сидел в углу, на его плечи уже успела осесть пыль. Даже когда мы подошли, он не поднял головы. Я наклонился, чтобы увидеть, что он там изучает.

То была гравюра, развернувшаяся на обе страницы: изображение какого-то пиршества. Ведьмы с обвислыми грудями сидели верхом на огромных мохнатых баранах. Крылатые демоны тащили вверх тела еще живых младенцев. Скелеты в чепцах и танцующие черти, а в центре, на золотом троне, хозяин празднества – благообразный, важного вида козел, из чьих рогов вырывается пламя.

– Потрясающе, правда? – сказал По. – Невозможно оторваться. О, профессор, можно мне прочитать вслух один отрывок?

– Если уж вам так хочется.

– Это из описания Ланкром ритуала шабаша. Извините, если буду запинаться, я же перевожу. «Широко известно среди… братства злобных ангелов, что… содержимое праздничного стола на шабаше ведьм ограничивается следующим набором… нечистыми животными, которых никогда не едят христианские народы…»

Я поймал себя на том, что подаюсь вперед.

– «…а также сердцами некрещеных детей…»

По замолчал; потом, посмотрев сначала на профессора, а затем на меня, начал улыбаться.

– «…и сердцами висельников».

Повествование Гаса Лэндора

13

С 3 ноября по 6 ноября

Всю дорогу до Вест-Пойнта мы, По и я, молчали. Кадет заговорил, только когда спешился в четверти мили от караульного поста.

– Мистер Лэндор, – сказал он, – я размышлял над тем, куда нам дальше направить наше расследование. И мне пришла в голову мысль, что если мы хотим найти тайную группу… – заколебался на секунду, – сатанистов, то должны обратиться к тем, кто больше всего чувствителен к присутствию такой группы. К ее противникам.

Я ненадолго задумался.

– К христианам, – осторожно произнес я.

– Да, к христианам. Причем самым истовым.

– Уж не имеете ли вы в виду преподобного Занцингера? – спросил я.

– Господи, нет! – вскричал По. – Занцингер не узнал бы дьявола, даже если б тот чихнул на его стихарь[62]. Нет, я имел в виду молитвенный отряд.

Идея была здравой, я сразу признал это. Та самая группа, к которой на какое-то время примкнул Лерой Фрай. Она являла собой добровольное объединение кадетов, которые сочли церковь Вест-Пойнта слишком епископальной и захотели проложить более прямой путь к своему Богу.

До сегодняшнего дня По воспринимал этот отряд с нескрываемым пренебрежением.

– Теперь, мистер Лэндор, мы могли бы найти им хорошее применение, если позволите.

– Конечно. Но как…

– О, предоставьте это мне, – сказал он. – Сначала нам с вами нужно найти более верный способ связи. С моей стороны все относительно просто: достаточно пробраться в вашу гостиницу и подсунуть записку вам под дверь. Вам же, однако, едва ли стоит оставлять записки в казарме, уж больно любопытные у меня соседи по комнате. Я могу предложить вместо этого сад Костюшко[63]. Знаете это место? Там есть родник, а рядом – камень, магматической породы, как мне кажется. Достаточно большой кусок камня, чтобы спрятать под ним лист бумаги, если предварительно сложить его. Просто оставляйте там свои послания утром, а я сам найду способ забрать их между… Что? Что вы хмыкаете, мистер Лэндор?

Если честно, я радовался, получив подтверждение своей правоты. Ни один из знакомых мне шпиков никогда не брался за свою работу с таким усердием, и я не мог дождаться возможности спеть По дифирамбы – пусть даже перед лицом Хичкока. Мы с ним встретились в конце следующего дня в гостиной Тайера (полковник, молодчина, отсутствовал), выпили кофе, щедро сдобренного сливками, поели кукурузных лепешек и маринованных устриц. В воздухе плавал аромат жаркого, приготовленного Молли, и Хичкок рассказывал о книге, которую читал, – кажется, о записанных Монтолоном мемуарах Наполеона. Атмосфера была легкой и благодатной, даже несмотря на то что благодать происходила от сильного напряжения. Вызвано же оно было тем, что глава инженерных войск только что потребовал от меня отчет о расследовании, который предстояло передать военному министру, и поговаривали, что сам президент проявил интерес к этому делу, а когда интерес проявляет президент, можно с полной уверенностью утверждать, что ситуация пойдет вразнос и придется принять оперативные меры, чтобы вернуть все на круги своя. Вот что скрывалось под нашей расслабленностью: обратный отсчет времени, поглощавший секунды так же громко, как часы в кабинете Тайера внизу, которые ровно в пять огласили весь этаж боем.

Я сочувствовал Хичкоку, я делал для него что мог. Рассказал ему все, что знал, что не знал и что предполагал. Даже о Папайе, чьи причуды едва ли доступны пониманию военного ума. Я выполнил все наши условия – во всяком случае, я так считал, – а потом увидел, как Хичкок встает и открывает стеклянный шкаф с военными безделушками, и понял, что моя работа только начинается.

– Итак, мистер Лэндор, на основании нескольких… нескольких дырок в земле вы теперь убеждены в том, что существует дьявольское… как нам это называть, общество?

– Можно и так.

– Общество или… секта, действующая где-то в окрестностях Вест-Пойнта. Очень возможно, что и в стенах самой академии.

– Да, такое возможно.

– И вы все так же убеждены, что это лицо…

– Или группа.

– …или группа лиц находится под влиянием какой-то средневековой… мне хочется назвать это чепухой…

– Продолжайте, капитан.

– …и из этого следует, что Лерой Фрай был убит, а его сердце вынуто исключительно ради выполнения странного религиозного ритуала. Вы это пытаетесь сказать мне, мистер Лэндор?

– Послушайте, капитан, – сказал я, радушно улыбаясь, – вам же известен мой характер. Разве вы слышали, чтобы я утверждал именно это? Единственное, что я могу сказать: существует цепочка вероятностей. Есть ряд признаков на месте преступления, указывающих на возможную оккультную подоплеку, и характер ее – этой оккультной подоплеки – может иметь отношение к нашему преступлению.

– И из этого вы делаете вывод?..

– Я никаких выводов не делаю. Только говорю, что способ, каким был убит Лерой Фрай, делает его сердце пригодным для использования определенным типом верующих.

– «Пригодным», «тип верующих» – все это эвфемизмы, мистер Лэндор.

– Если вы, капитан, хотите назвать их кровожадными демонами, – ради бога. Это все равно не приближает нас к тому, чтобы выяснить, кто они такие. И идут ли они к более значимой цели.

– Но если мы примем вашу… вашу «цепочку вероятностей», мистер Лэндор, тогда оказывается очень вероятным, что за обоими преступлениями стоит одна и та же группа.

– Кажется, доктор Марквиз первым выдвинул эту версию, – сказал я.

Не знаю, что подвигло меня на это – скука? отчаяние? – но я вдруг почувствовал нужду в союзнике. Что до Хичкока, то ему было плевать на доктора Марквиза; он пекся только о том, чтобы пробить брешь в моей версии. И дятлом клевал ее, пока я раздраженно не проговорил:

– Капитан, сходите сами к леднику. И скажите мне, что я ошибаюсь. Скажите, что углублений там нет, что букв тоже нет. Скажите, что они не образуют рисунок, и я больше не буду донимать вас своими версиями. А вы сможете найти себе другого мальчика для битья.

Именно это – угроза разлада – и заставило его притихнуть. И меня тоже. Поэтому я заговорил более мягким голосом:

– Не знаю, чего вы ожидали, капитан. Тот, кто вынул сердце Лероя Фрая, был настроен в отношении некой цели очень серьезно – почему бы не посмотреть на это так?

В общем, Читатель, все свелось к следующему: Хичкок должен представить отчет, и этот отчет должен из чего-то состоять. Поэтому после еще нескольких вопросов, дабы «внести ясность», и подбора правильного языка мы вскоре получили все, что было нам необходимо для представления главе инженерных войск – на тот момент, во всяком случае. А так как это было, конечно, целью нашей встречи, я поздравил себя и приготовился сбежать… но совершил ошибку, упомянув о своем юном друге.

– По? – вскричал Хичкок.

Видишь ли, Читатель, он смирился с тем, что я привлек По. Но то, что этот самый По стал моим деятельным напарником, что я намерен привлекать его и дальше в свете наших недавних находок – всего это Хичкок предвидеть не мог. Вскочив, он принялся снова клевать мне мозг всякими in loco parentis[64], ответственностью перед Конгрессом, требованиями устава и прочим в том же духе. Где-то в середине все этого я заглянул в самую суть его речи и понял: Хичкок боится.

– Капитан, – сказал я, – все будет хорошо.

Такие же слова часто говорила мне дочь при всех обстоятельствах, даже самых печальных. И мне стало интересно, так ли они убедительны, когда звучат из моих уст.

– Но ведь, – сказал Хичкок (вокруг его рта собрались морщины), – но ведь если такое… общество существует, значит, с его членами шутки плохи.

– Абсолютно верно. Вот поэтому перед мистером По поставлена задача только собирать информацию. Его функция в этом, и только в этом. Все остальные риски я беру на себя.

Ах, эти военные с их жесткой кастовостью! Никогда не пойдут в направлении, указанном гражданским, даже если указание даст президент (если президент – тем более). Он давил и давил на меня, пока я не сказал:

– Прошу вас, капитан. Я напрямик заявил мистеру По, что он должен оберегать себя от опасностей и даже от намека на опасность.

Если честно, такого я кадету По не говорил, хотя и собирался. Воспользовавшись паузой в речи Хичкока, я добавил:

– Как всегда, на первом месте у него академические обязанности.

– И восстановление здоровья, – сказал Хичкок.

– Здоровья? – удивился я.

– Я искренне надеюсь, что вы желаете мистеру По скорейшего выздоровления от его болезни, – сказал Хичкок.

– Он уже идет на поправку.

– Рад это слышать.

– Передам ему, что вы справлялись о нем.

– Да, прошу вас, передайте, – сказал Хичкок. – Пожалуйста, передайте ему, что я справлялся о нем.

Когда мы прощались, выходя из квартиры суперинтенданта, капитан задержал мою руку чуть дольше необходимого и с нескрываемым скепсисом посмотрел на меня.

– Насколько мне известно, мистер Лэндор, здесь, в Пойнте, ни один из членов преподавательского состава, ни один кадет или офицер никогда не обнаруживал склонности к сатанизму. И каким образом, по-вашему, мистеру По удастся найти то, что всегда ускользало от внимания остальных?

– Да просто никто никогда не искал, – сказал я. – И никто не смотрит на мир так, как По.

* * *

Я взял за правило после разговора с Хичкоком навещать тело Лероя Фрая в академическом госпитале. Не знаю, почему. Оглядываясь назад, думаю, я проверял себя. В последние дни доктор Марквиз начал впрыскивать в тело нитрат калия, химическое соединение, используемое для сохранения ветчин и колбас. Результаты были налицо: тело день ото дня становилось зеленее, в палате одуряюще пахло испорченным мясом. И везде – мухи, снедаемые вожделением.

Той ночью мне приснился Лерой Фрай, однако был он в гораздо лучшем состоянии, чем на самом деле. Петля все еще оставалась у него на шее, но дырка в груди исчезла, и одет он был не в серый мундир, а в офицерский голубой. В одной руке держал кусок угля, в другой – клетку с голубоглазыми птицами, и когда заговорил, его голос зазвучал пением птиц. «Я не скажу», – пели они снова и снова. Откуда-то сзади послышался другой звук: какая-то женщина пела надтреснутым голосом. На фоне всего этого забили барабаны Вест-Пойнта, а когда я проснулся, биение было у меня в груди, и в полумраке еще просматривались образы из моего сна.

Все это, Читатель, пустяки. Я упоминаю о них только для того, чтобы показать, с какими проблемами столкнулся, пытаясь выспаться. В те дни сон доставался мне в тяжелом бою и легко улетучивался, и с тех пор я задаюсь вопросом, не было ли мое пребывание в Вест-Пойнте непрерывным переходом от сновидений к бодрствованию, от бодрствования к сновидениям, без перерывов. И без обозначения пределов.

* * *

На следующее утро, когда я проснулся, меня ждала записка. Подсунутая под дверь. ББез приветствия, без подписи… но я понял, от кого она, едва увидел ее. Он мог бы написать ее левой рукой, и я все равно понял бы.

Мистер Лэндор. Я сделал одно важное открытие.

И двумя дюймами ниже, более мелким, но не менее торопливым почерком:

Могу я прибыть к вам домой? Завтра?

Повествование Гаса Лэндора

14

7 ноября

Когда-то, Читатель, я и сам впервые увидел этот дом. Так что могу представить, каково было впечатление По, когда он в воскресенье днем шел ко мне. Сначала нужно перебраться через ручей, дважды. Потом вы видите под сенью тюльпанного дерева тонкую квадратную дымовую трубу, сложенную из голландского кирпича, а под ней – крышу из старомодной серой черепицы, забирающей под себя фронтоны с обеих сторон. Дом не такой большой, как кажется издали, – двадцать четыре фута в длину и шестнадцать в ширину, без крыльев. Лиана винограда добралась почти до самой крыши. Дверного звонка нет, нужно стучать. Если никто не встречает, чувствуйте себя как дома.

Что По и сделал: вошел, будто меня там и не было. Уверен, им двигало не хамство, а настоятельное желание увидеть дом. Не знаю, почему мое обиталище так манило его, но если какой-то кадет решает сделать тебя центром своего внимания в воскресенье – в единственный день за всю неделю, когда он может воспользоваться своей свободой, – ты не должен расспрашивать его.

Он перемещался короткими отрезками от одного предмета к другому, трогал жалюзи, касался нитки сушеных персиков, замер перед страусиным яйцом, висевшим в углу рядом с трубой. Не один раз он был готов задать вопрос, но его отвлекало что-то, чего он не ожидал увидеть и что считал нужным срочно рассмотреть.

Гости в моем доме бывают редко, но я не припомню никого, кто так внимательно изучал его внутреннее убранство. Из-за этого я чувствовал себя неуютно. Поймал себя на том, что мне все время хочется извиниться за запущенный вид или объяснить значение того или иного предмета.

«Раньше, мистер По, в этих горшках росли цветы. Моя жена была специалистом по выращиванию гераней и анютиных глазок. А этот вытертый ковер? Это я своими башмаками затоптал такую красоту. Окна всегда украшали муслиновые гардины, и да, у этой лампы матового стекла был итальянский абажур, но он порвался, и я уже забыл, как…»

По кружил и кружил по дому, рассматривал все, пока уже не осталось ничего нерассмотренного. Потом подошел к окну, раздвинул ламели жалюзи и посмотрел в сторону востока, туда, где привязан Конь, туда, где скальный уступ, туда, где дальше берег обрушивался к Гудзону и где виднелись пушистые шапки Сахарной головы и Северного редута.

– Как красиво, – пробормотал он в стекло.

– Вы очень добры.

– И здесь чище, чем я ожидал.

– Некто периодически заглядывает ко мне.

Собственные слова прозвучали для меня причудливо: «Некто периодически заглядывает ко мне». В сознании тут же промелькнул образ Пэтси, посреди ночи драящей на кухне кастрюли.

По уже стоял на коленях у камина и заглядывал в мраморную вазу. Одному Богу известно, что он рассчитывал там найти. Ветки? Цветы? Пепел? Но только не это, я уверен. Он присвистнул, вытаскивая его: кремневый пистолет модели девятнадцатого года, пятьдесят четвертого калибра с десятидюймовым гладким стволом.

– Это как удобрение? – спросил он.

– Сувенир, не более. Из него в последний раз стреляли, когда президентом был Монро. Пуль нет, а вот порох еще есть, если вам хочется пошуметь.

Кто знает? Возможно, он и поймал бы меня на слове, если б его внимание не заняло другое.

– Книги, мистер Лэндор!

– Да, я же читаю.

Не библиотека – всего три ряда, – но все мои. Пальцы По пробежали по корешкам.

– Свифт, как же иначе… Купер – достойно сожаления. «История Нью-Йорка» Никербокера[65] – ну, она обязательно должна быть в любой библиотеке… о, «Уэверли»[66]! Интересно, хватит ли у меня терпения перечитать его. – Он наклонился ближе. – А вот это интересно. «Очерк об искусстве дешифровки» Джона Дэвиса. Тут еще доктор Уоллис и Тритемий – целый ряд трудов по шифрованию…

– Мое хобби в отставке. Надеюсь, безвредное.

– Вот в чем бы я вас никогда не обвинил, мистер Лэндор, так это в безвредности. Дайте-ка взглянуть… Фонетика, лингвистика – само собой. «Естественная история Ирландии». «География Гренландии». Вы, наверное, на самом деле исследователь Севера… Ага! – Он выхватил голубой том с верхней полки и устремил на меня сияющий взгляд: – Вы разоблачены, мистер Лэндор.

– Ммм?..

– Вы дали мне понять, что не читаете поэзии.

– Не читаю.

– Байрон! – вскричал он, потрясая книгой. – И, простите мне мои слова, но хорошенько зачитанный. Выясняется, мистер Лэндор, что у нас с вами больше общего, чем я догадывался. Какая ваша любимая поэма? «Дон Жуан»?.. Или «Манфред»? Или «Корсар», коим я совершенно по-мальчишески увлекся?..

– Пожалуйста, поставьте на место, – сказал я. – Это книга моей дочери.

Я изо всех сил старался говорить спокойно, но что-то, вероятно, прозвучало в моем голосе, потому что он густо покраснел и неуклюже дернулся. Книга случайно раскрылась, и с раскрытой страницы потекла медная цепочка. Прежде чем По успел поймать ее, она со звоном упала на деревянный пол. Эхо подхватило звон и повторило его.

Сморщившись, По опустился на колени и поднял цепочку. И протянул мне на ладони.

– Это…

– Тоже дочери.

Я увидел, как он судорожно сглотнул. Увидел, как засунул цепочку между страницами и поставил книгу на полку. Потом отряхнул от пыли руки. Подошел к плетеному диванчику из клена и сел.

– Вашей дочери здесь нет?

– Нет.

– Может, она…

– Она сбежала. Давно.

Его кулаки то сжимались, то разжимались, то сжимались, то разжимались.

– С кем-то, – сказал я. – Вы хотели знать, сбежала ли она с кем-то. Да, именно так.

По пожал плечами, глядя в пол.

– С кем-то, кого вы знали? – после непродолжительного молчания спросил он.

– Вскользь.

– И не собирается возвращаться?

– Маловероятно.

– Тогда мы с вами оба одиноки в этом мире.

Он произнес это с полуулыбкой на лице, как будто пытался вспомнить рассказанную кем-то шутку.

– Вы не одиноки, – сказал я. – У вас есть мистер Аллан из Ричмонда.

– О. У мистера Аллана свои заботы. Он только что стал отцом близнецов. И собирается снова жениться… Увы, не на женщине, которая родила ему близнецов. Все это неважно, потому что сейчас я для него мало что значу.

– А ваша матушка? Ведь у вас все еще есть мать, не так ли? – Я попытался убрать язвительность из тона, но тщетно. – Во всяком случае, она разговаривает с вами.

– Да, время от времени. Но никогда напрямую. – По поднял вверх руки. – Я плохо помню ее, мистер Лэндор. Она умерла, когда мне еще не было трех. А вот мой брат – ему тогда было четыре – много рассказывал о ней. Какая у нее была манера поведения. Какой у нее был запах – от нее всегда пахло ирисом…

Именно в этот момент, Читатель, начало происходить нечто странное. Я могу описать это только как изменение атмосферного давления. Мне показалось, будто собирается буря – прямо у меня над головой. Я покрылся гусиной кожей, в глазах запульсировало, волосинки в ноздрях встали дыбом.

– Вы говорили, что она была актрисой, – тихо сказал я.

– Да.

– И певицей тоже?

– О да.

– Как ее звали?

– Элиза. Элиза По.

Поразительно! Ощущать, как в висках нарастает давление. Без боли, без дискомфорта. Как предупреждение, которое помогло мне подготовиться к следующему. К желанию следующего.

– Расскажите мне о ней, – попросил я.

– Даже не знаю, с чего… – Он обвел взглядом комнату. – Она была англичанкой до мозга костей; думаю, это первое, что можно сказать о ней. Девочкой приехала в Америку со своей матерью, в девяносто шестом. Тогда ее звали Элиза Арнольд. Начала с детских ролей, потом перешла на инженю и ведущие женские роли. О, мистер Лэндор, она играла везде: в Бостоне, в Нью-Йорке, в Филадельфии… И ее всегда принимали восторженно. Успела сыграть Офелию, Джульетту, Дездемону. Представляла фарс, мелодраму, tableau vivant[67]. Не было ничего, с чем бы она не справилась.

– А какой она была внешне?

– Очаровательной, так мне рассказывали. У меня есть ее портрет на камее, как-нибудь покажу. Маленькая, с хорошей фигурой, с… темными волосами. – Он дернул себя за прядь. – И большими глазами. – Непроизвольно округлил глаза и, поймав себя на этом, проказливо усмехнулся. – Мои извинения, на меня всегда такое находит, когда я рассказываю о ней. Думаю, мистер Лэндор, это потому, что все хорошее, что есть во мне – в характере, в душевных качествах, – идет от нее. Я искренне в это верю.

– А звали ее именно Элиза По?

– Да. – В его лице промелькнула озабоченность. – Мистер Лэндор, вас что-то беспокоит.

– Ничего особенного. Я однажды видел ее игру. Много лет назад.

* * *

Признание, Читатель. Я мало читаю хороших книг. Редко бываю в опере, или на симфонических концертах, или в лектории. Никогда не путешествовал дальше линии Мэйсона – Диксона[68]. Но в театре был, причем много раз. Когда я смог опробовать все грехи, от которых предостерегал меня отец, то стал отдавать предпочтение одному. Уже потом жена говорила, что сцена стала моей любовницей, которой она всегда опасалась. Я приносил домой афиши и относился к ним с тем же трепетом, с каким многие мужчины относятся к вееру кокетки. По ночам, когда рядом мирно сопела Амелия, я заново разглядывал всех, кто был изображен на афишах, от жонглера огнем и комедианта, загримированного под негра с помощью мази из жженой пробки, до королевы трагедии. За свою жизнь мне посчастливилось увидеть и Эдвина Форреста, и танцующую трехногую лошадь, и миссис Александр Дрейк, и танцовщицу бурлеска по имени Зузина Хеттская, и Джона Говарда Пейна, и девочку, которая умела обхватывать своей ногой голову и чесать нос пальцами ноги. Я знал их всех по именам, как если бы братался с ними в местной таверне. Сегодня достаточно произнести одно из этих имен, чтобы в моем сознании поднялся целый вихрь ассоциаций: звуков, вздохов… запахов – ведь ничто не сравнится с нью-йоркским театром осенью, к примеру, в какой-нибудь ноябрьский день, когда запах свечного воска смешивается с ароматом стропильной пыли и тяжелым духом пропитавшейся пóтом шерсти. Такая смесь действует сильнее, чем любой наркотик.

Короче, вот что случилось, когда я услышал имя Элизы По. В одно мгновение я перескочил на двадцать один год назад и оказался на месте за пятьдесят центов – в восьмом ряду партера в театре на Парк-стрит. Стояла зима, и в помещении была страшная холодина. Толпившиеся на галерке шлюхи кутались в шали. Во время вечернего представления по моим ногам пробежали две крысы, женщина через десять рядов за мной вывалила наружу грудь, чтобы покормить орущего младенца, а на задних рядах случился маленький пожар. Я же всего этого почти не замечал: я смотрел спектакль. Назывался он, кажется, «Тёкёли, или Осада Монгаца». Мелодрама о венгерских патриотах. Содержание помню плохо: турецкие вассалы и несчастные влюбленные, а еще мужчины с именами Дьёрдь и Богдан в меховых шапках и женщины в мадьярских нарядах с косами из искусственных волос, которые метались за ними, как метлы. Но вот актрису, которая играла дочь графа Тёкёли, я помню хорошо.

Первым делом она поражала своей миниатюрностью – узенькие плечи, тонюсенькие запястья, – и создавалось впечатление, что такой тяжелый труд не для нее. Я помню, как она пробежала через сцену и бросилась на шею дородному актеру средних лет, исполнявшему роль ее возлюбленного, – и буквально утонула в его объятиях. Тогда мне показалось, что сцена – ужасное место для молодой женщины.

Спектакль продолжался, и я ощутил, как от актрисы исходит некое бесстрашие, которое укрупняло ее и, вероятно, укрупняло других актеров вокруг нее, причем настолько, что толстый возлюбленный постепенно превратился в такого, каким виделся ей по роли. Да и весь спектакль с его перипетиями и сценами смерти нес на себе отпечаток ее духа. Ее убежденность увлекла всех, и я перестал бояться за нее и начал тосковать по ней, желать ее возвращения, когда она покидала сцену. И был не одинок в своем восхищении: зрители с восторгом приветствовали ее появление, а ее сценическая смерть (она, как Джульетта, упала на хладный труп возлюбленного) была встречена горестными рыданиями. Когда же занавес опустился на бедного старого Тёкёли, оплакивающего свои преступления против свободной Венгрии, никого не удивило, что единственным актером, которого вызывали на бис, была она.

Она стояла перед опущенным занавесом, и янтарный свет играл бликами на волосах и руках. Она улыбалась. И тогда я понял, что она не так уж молода, как мне казалось. Лицо было изможденным и в морщинах, кожа на руках сухой и обвислой, на локтях виднелись пятна экземы. Она выглядела слишком утомленной для биса, а взгляд оставался пустым, как будто она забыла, где находится. Но в следующее мгновение уже делала знак дирижеру в яме и после двух вступительных аккордов начала петь.

Голос был под стать ей – слабенький. Слишком тихий для такого большого зала. Но это оказалось ей на руку, потому что зрители замолкли, чтобы услышать ее пение – даже шлюхи на галерке прекратили болтать, – а так как голос был чистым и сочным, он действовал на слушателя сильнее, чем более громкий. Она стояла абсолютно неподвижно и, когда закончила петь, присела в реверансе, улыбалась и жестами давала нам понять, что второго выхода не будет. А потом, когда уже собиралась уходить, оступилась, словно внезапный порыв ветра дернул ее за юбку, быстро взяла себя в руки – как будто это задуманный элемент прощания, – осторожно ушла к кулисам и исчезла, раз взмахнув рукой.

Жаль, что я не понял этого тогда. Она умирала.

* * *

В общем, всего этого я своему молодому другу не рассказал – упомянул лишь о приятном: рыданиях и криках «браво!». Никогда прежде у меня не было такого внимательного слушателя. По сидел, словно в трансе, в буквальном смысле наблюдая, как слова слетают с моих губ. А потом засыпал вопросами, резкими, как у инквизитора. Он хотел, чтобы я все повторил, чтобы вспомнил детали, которые уже стерлись из памяти: цвета ее костюма, имена других актеров, размер оркестра.

– И песню, – тяжело дыша, сказал он. – Можете ее напеть?

Нет, едва ли. Ведь прошло более двадцати лет. Мне жаль, но нет.

Что не имело никакого значения. Потому что По запел сам:

В ночи у ворот стояла,

Разбужена диким лаем.

Уж всех любовь привечала,

Ко мне лишь идти не желает.

Ах, что же со мной случится?

Всю жизнь одинокие ночи?

Никто не хочет жениться,

Никто полюбить не хочет.

Никто полюбить не хочет.

Я вспомнил эту песенку, только когда он дошел до конца, когда повел мелодию по восходящей и внезапно снова уронил, – очень трогательно. Что, кажется, понимал и сам По, так как долго тянул последние ноты. У него был красивый лиричный баритон, и он не старался улучшить его, как при разговоре. Последняя нота стихла, он поднял голову и сказал:

– Ее тональность, не моя. – А потом, с большей эмоциональностью: – Как же вам, мистер Лэндор, повезло услышать это…

Это действительно было везением, и я ему так и сказал. Я сказал бы так, даже если б везением оно не было. Мое кредо – никогда не вставать между человеком и его умершей матерью.

– Какой она была на сцене? – спросил По.

– Очаровательной.

– Неужели просто…

– Нет-нет, она была восхитительной. Живой, юной и… чистой.

– Вот и мне такое говорили… Жаль, что не довелось увидеть. – Он оперся подбородком на руки. – Как удивительно, мистер Лэндор, что Судьба связала нас с вами таким вот образом… Я почти верю в то, что вы видели ее исключительно ради того, чтобы однажды рассказать мне об этом.

– Вот и рассказал, – проговорил я.

– Да, и это… это величайшая милость. – Он сплел пальцы. – Ведь вы понимаете, мистер Лэндор, каково это – быть лишенным всего. Потерять самого дорогого человека.

– Да, думаю, понимаю, – ровным голосом произнес я.

– Скажите, – он посмотрел на меня с просительной улыбкой, – а вы могли бы рассказать мне о ней?

– О ком?

– О вашей дочери. Я был бы счастлив послушать, если вы не против.

А не против ли я? Вот вопрос.

Уже давно никто не спрашивал у меня, возражаю ли я против чего-либо. Я уже и не помню, какими бывают возражения. Так что – поскольку он столь любезно попросил, и поскольку мы с ним были одни, и поскольку огонь угас и в комнате похолодало, и, вероятно, поскольку было воскресенье, день, когда она ощущала особую близость со мной, – я начал рассказывать.

Не соблюдая никакой последовательности. Просто перескакивал через годы, останавливаясь то на одном воспоминании, то на другом. Вот она упала с вяза на кладбище Грин-Вуд. Вот сидит в самом центре Фултонского рынка. С самого детства ее можно было усадить посередине какой-нибудь забитой суетливой толпой рыночной площади, и она не сдвинулась бы с места, не жаловалась бы, потому что знала, что за ней кто-то обязательно придет. Вот она покупает на свое пятнадцатилетие платье в «Арнольд Констебль», а вот ест мороженое в «Контуа» и обнимается с Джерри Томасом, барменом в гостинице «Метрополитен».

Ее нижние юбки всегда издавали определенный звук, свойственный только ей; он напоминал плеск воды у плотины. Она всегда ходила с чуть опущенной головой, как будто проверяла шнурки на башмаках. Плакать ее могли заставить только поэты, а вот простые люди – никогда. Если кто-то заговаривал с ней сварливым тоном, она пристально вглядывалась в этого человека, словно пытаясь понять, что за страшная перемена с ним произошла.

Ей хорошо давались языки – ирландский, итальянский и, как минимум, три различных диалекта немецкого; одному Господу известно, где она их выучила – на улицах Нью-Йорка, думаю. Она тоже могла бы сделать карьеру в театре, если б не была столь… столь обращенной в себя. О, и еще она причудливым образом держала перо, обхватывая его всем кулаком, словно копье, которым нацелилась на рыбу. Нам так и не удалось научить ее держать перо по-другому, даже несмотря на то что у нее сводило руку.

А еще ее смех, я говорил о нем? Очень личный, почти неотличимый от выдоха, он сопровождался легким подрагиванием челюсти, напряжением в шее. Приходилось всегда быть начеку, чтобы понять, что девочка смеется, иначе можно было и не заметить.

– Вы так и не назвали мне ее имя, – сказал По.

– Имя?

– Да.

– Мэтти, – сказал я.

Вероятно, мой голос сорвался. Надо было бы замолчать, но я продолжил:

– Ее звали Мэтти. – Прикрыл ладонью горящие глаза и издал смешок. – Боюсь, вы решите, что я не в себе, поэтому прошу прощения…

– Не надо ничего говорить, – мягко сказал он. – Прошу вас.

– Думаю, пока на этом и остановимся.

Да, неловко. Надо было бы сделать вид, будто ничего не случилось, но По не увидел в этом надобности. Он взял то, что я ему рассказал, убрал на хранение и обратился ко мне с сердечностью давнего друга:

– Я искренне благодарен вам, мистер Лэндор.

Его тон прозвучал сладчайшей музыкой отпущения грехов. Я не переставал спрашивать себя, от чего меня освободили. А еще почувствовал, что от неловкости не осталось и следа.

– Спасибо вам, мистер По.

Я кивнул ему. Затем встал и отправился на поиски табакерки.

– Кстати! – не оборачиваясь, крикнул я. – За разговорами мы совсем забыли о деле, которое нам поручили. Вы сказали, что нашли кое-что?

– Даже лучше, мистер Лэндор. Кое-кого.

* * *

По взялся за дело (как я и ожидал) в пятницу, сразу после вечернего построения, но до ужина. Он использовал эту паузу, чтобы пообщаться с одним из вожаков молитвенного отряда – с кадетом третьего класса по имени Ллевеллин Ли. Тихим умоляющим тоном По спросил, можно ли ему присоединиться к группе на ближайшем собрании, так как до воскресенья ждать слишком долго. Этот Ли быстро созвал товарищей по отряду для импровизированной дискуссии возле оружейных козел.

– Мрачные типы, доложу я вам, мистер Лэндор. Если б я изложил им свои истинные религиозные принципы, они тут же выгнали бы меня из своих рядов. Так что мне пришлось проявить несвойственные моему характеру покорность и почтительность.

– Высоко ценю это, мистер По.

– Однако удача оказалась на нашей стороне. Будучи фанатиками, они крайне легковерны. Как следствие, не сомневаясь, пригласили меня на следующее собрание. А когда я заявил, что, после недавней встречи с курсантом академии, мне настоятельно требуется духовный совет… Что ж, едва ли нужно говорить вам, что это подстегнуло их интерес. «Пожалуйста, объяснитесь», – сказали они. Я с наигранным испугом сказал, что этим кадетом в мой адрес были сделаны определенные предложения. Причем предложения довольно мрачного характера и, на мой взгляд, далекие от христианской природы. На дальнейшие вопросы я ответил, что меня призывали подвергнуть сомнению сами основы моей веры… и обучиться таинственным и мистическим практикам древнего происхождения.

(На самом ли деле он именно так изложил им все? Не сомневаюсь.)

– В общем, мистер Лэндор, в них взыграл праведный гнев. Что до кадета, то они потребовали назвать его имя. Я ответил, что, поскольку предложения были сделаны лично мне, долг чести запрещает открывать его имя. Они сказали: «О да, понимаем», – но через минуту вернулись к этому: «Кто? Кто это был?» – При воспоминании его глаза задорно заблестели. – Ох! Но я выстоял. Я сказал, что им не вытянуть из меня его имя, даже если сам Господь пригрозит мне ударом молнии. Так нельзя поступать, сказал я. Это противоречит всем кодексам офицера и джентльмена. Так мы ходили кругами, пока один из них, доведенный до крайности, не выпалил: «Это Марквиз?»

На лице По появилась свирепая улыбка. Он был доволен собой, в этом нет сомнений, и кто стал бы осуждать его? Не каждый день салаге удается одержать верх над старшекурсниками.

– Et alors[69], мистер Лэндор! Благодаря моей маленькой хитрости и их эмоциональной неискушенности в нашем распоряжении теперь есть имя.

– И это все, что вы смогли получить? Только имя?

– На большее они не отважились. Парень, который проговорился, тут же заткнулся.

– Все равно не понимаю. Почему они упомянули доктора Марквиза, когда вы утверждали, что это кадет?

– Не доктора Марквиза, а Артемуса Марквиза.

– Артемуса?

Его улыбка стала шире, открыв на обозрение идеальные белые зубы.

– Единственного сына доктора Марквиза, – сказал он. – Кадета первого класса. И, по слухам, любителя черной магии.

Повествование Гаса Лэндора

15

С 7 ноября по 11 ноября

И с этого момента у По появилась новая миссия. Ему предстояло найти способ сблизиться с Артемусом Марквизом, выяснить как можно больше и докладывать мне через определенные промежутки времени. Однако здесь, перед началом нового приключения, мой молодой шпик побледнел.

– Мистер Лэндор, со всем моим уважением, но это невозможно.

– Почему?

– Да, не отрицаю, я… я являюсь довольно известной личностью в местных масштабах, только у меня нет оснований считать, что мистер Марквиз знает о моем существовании. Хоть мы и маршируем в одной роте, мы с ним не знакомы, а у меня, как у cалаги, мало ресурсов для любого рода сближения.

Нет-нет, заверил он меня, так не пойдет. Вытянуть имя из члена молитвенного отряда – это одно; а вот втираться с доверие кадету первого класса – совсем другое.

– Уверен, вы найдете способ, – сказал я. – Вы можете быть очень обаятельным, когда беретесь за дело.

– Но что мне искать, конкретно?

– Боюсь, мистер По, пока не знаю. Мне кажется, первая задача – завоевать доверие мистера Марквиза. Когда вы добьетесь этого, вам придется держать глаза и уши открытыми.

Он продолжал отнекиваться, и тогда я положил руку на его плечо и сказал:

– Мистер По, если кто и способен на такое, так только вы.

Признаться, я действительно в это верил. А иначе разве допустил бы, чтобы от него целую неделю не было вестей? Правда, к вечеру четверга меня стало посещать отчаяние. Я уже начал разрабатывать свою защиту перед Хичкоком, когда услышал стук в дверь номера.

Я открыл дверь, но коридор оказался пуст. На полу меня ждал пакет из простой коричневой бумаги.

Чего я ожидал? Отрывочных разведданных, кратких сводок. Но, конечно, По соорудил целый манускрипт. Великое множество страниц! Одному Господу известно, как он нашел время, чтобы все это написать. Все знают, какой строгий начальник Тайер: подъем на рассвете, утренние учения, трапезы, занятия, учебные сборы, построения, отбой в девять тридцать. У кадетов остается не более семи часов на сон. Глядя на отчет По за неделю, я бы сказал, что спал он меньше своих обычных четырех.

Я прочитал его на одном дыхании. И он доставил мне огромное удовольствие, отчасти потому, что, как все повествования, рассказывал немало о самом авторе; немало такого, чего сам автор не желал бы поведать.

Отчет Эдгара А. По Огастесу Лэндору

11 ноября

Далее следует краткая история моего расследования, проведенного до настоящей даты.

Я предпринял все меры, чтобы быть как можно ближе к фактам – точность, мистер Лэндор! – и исключить лирические отступления, которые могут стать для вас раздражающим фактором. Если буду грешить фантазированием, нижайше прошу простить меня, ведь это не просто право Поэта, а его рефлекс, и нельзя вырвать из души призвание.

Думаю, удивлю вас, поведав, какие почти непреодолимые испытания встали на моем пути, когда я пытался сблизиться с Артемусом Марквизом. Так вот, бóльшую часть воскресного вечера и утро понедельника я потратил на обдумывание проблемы. В конечном итоге придя к определенном выводу, а именно, что, добиваясь внимания молодого Марквиза, я буду вынужден выставить себя на публичное обозрение таким образом, каковой свяжет меня с его самыми глубокими и – пожалуй, не ошибусь – самыми темными симпатиями.

В связи с этим в понедельник, как только закончилась утренняя перекличка, я без промедления отправился в госпиталь, где предстал перед доктором Марквизом. Добрый джентльмен спросил, что меня беспокоит. Я ответил, что меня сильно подташнивает.

– Дурнота, что ли? – воскликнул доктор Марквиз. – Позвольте пощупать ваш пульс. Очень частый… Итак, мистер По, сегодня никуда не выходите и лечитесь. Сестра даст вам порошок. А завтра вернетесь в строй; будете выполнять упражнения и вести энергичный образ жизни. Это поможет.

Вооруженный лекарством и справкой об освобождении, я далее предстал перед сержантом Джозефом Локком, который в тандеме со своими командирами проводил построение на завтрак. Я сразу заметил в рядах мистера Артемуса Марквиза.

Несколько слов, мистер Лэндор, о его внешности. Ростом примерно пять футов и десять дюймов[70], стройный, с хорошей фигурой, с карими глазами и каштановыми волосами, вьющимися так сильно, что цирюльникам академии очень трудно их укротить. Имея все привилегии кадета последнего курса, он даже начал отращивать усы, которые подстригает с большой тщательностью. Такое впечатление, будто у него на губах, довольно пухлых, постоянно играет улыбка. Полагаю, он считается красавцем, и более впечатлительная душа наверняка предположила бы, что в его красоте возродился сам Байрон.

После прочтения справки доктора Локк сурово нахмурился. Сознавая, что завладел вниманием аудитории – и, в частности, молодого Марквиза, – я воспользовался оказией объявить, что, в дополнение к дурноте, меня сразила еще более страшная болезнь: приступ grand ennui[71].

– Grand ennui? – раздраженно воскликнул лейтенант.

– Ярко выраженного характера, – сказал я.

На это самые проницательные кадеты захихикали. Другие, однако, расстроенные задержкой, начали недвусмысленно выражать свое недовольство.

– Что это за зверюга? Эй, гони ее прочь, Папаша!

(С крайним сожалением я вынужден дать пояснения к прозвучавшему прозвищу. По сравнению с моими однокурсниками я выгляжу значительно старше – в чем нет ничего удивительного, потому что лет мне больше, чем им. Мой сосед по комнате, мистер Гибсон, для сравнения, выглядит лет на пятнадцать. Ходили непристойные слухи, что изначально в академию был зачислен мой сын, а потом зачисление перешло на меня в связи с предполагаемой безвременной смертью юноши.)

Идиотские выходки были прекращены адъютантом кадетов, и я с радостью сообщаю, что большинство парней из моей роты взирали на происходящее без комментариев. Одним из них был Артемус Марквиз.

Тем временем Локк продолжал распаляться. Хотя я предпринял все меры, чтобы убедить его в том, что состояние моего здоровья внушает серьезные опасения, он отмел мои доводы и предупредил, чтобы я следил за собой, иначе он будет вынужден писать рапорт. Заявив о своей невиновности, я сказал, что он сам может спросить у доктора, если хочет. Произнося эти слова, мистер Лэндор, я совершил крайне рискованный поступок. Взглядом нашел в толпе Артемуса Марквиза и незаметно, но вполне красноречиво подмигнул ему.

Если б Марквиз был более благочестиво настроен по отношению к отцу, он, вероятно, глубоко оскорбился бы и, следовательно, сразу лишил бы меня надежды на сближение. Вы спросите меня, почему я счел целесообразным подвергнуть себя такой опасности? Я, видите ли, уже давно пришел к выводу, что человек, радостно отвергающий религиозную традиционность, с такой же готовностью отвергает и семейную. Признаю, у меня не было заведомых доводов, однако мои предположения вскоре подтвердились веселой гримасой на лице молодого человека. Я услышал, как он сказал:

– Это правда, лейтенант. Отец говорил мне, что никогда такого не видел.

Мой восторг по поводу такого поворота событий подтолкнул меня к новым действиям. Сержант Локк уже поворачивался к Артемусу, намереваясь отчитать его за дерзость, и я громко, чтобы все слышали, заявил, что приступы моей болезни сильнее всего проявляются во время богослужения.

– Боюсь, придется пропустить службы, – многозначительно произнес я. – Как минимум три последующих воскресенья.

Я увидел, как рука Артемуса метнулась ко рту – чтобы скрыть то ли смех, то ли потрясение, не могу сказать. Сержант же Локк накинулся на меня с еще большим рвением. Противоестественно низким голосом он обвинил меня в «неподобающей наглости» и выразил мнение, что один или два дополнительных наряда в караул поспособствуют моему «излечению». Полистав свой вездесущий блокнот, он вознаградил меня тремя штрафными баллами и добавил четвертый за плохо начищенные сапоги.

(Мистер Лэндор, я вынужден прервать повествование и слезно молить вас о том, чтобы вы поговорили с капитаном Хичкоком. Я никогда не пошел бы на столь наглые нарушения, если б не ставил во главу угла дело, порученное академией. Штрафные баллы меня волнуют не сильно, а вот дежурство в карауле стало бы огромной обузой для нашего расследования – да и для моего здоровья тоже.)

Локк приказал мне возвращаться прямиком в казарму со строгим наставлением, что мне лучше быть там, когда с утренней инспекцией придут офицеры. Я внял его словам и честно сидел в квартире двадцать два в Южных казармах, когда вскоре после десяти часов раздался стук в дверь. Представляете мое удивление, мистер Лэндор, когда я увидел, как в комнату входит сам командир. Я тут же вскочил и принял стойку «смирно» и с облегчением увидел, что кивер и мундир аккуратно висят на деревянных штырях на стене, а кровать тщательно заправлена. По неизвестной мне причине капитан Хичкок распространил свою инспекцию дальше обычных границ и решил осмотреть и гостиную, и спальню. Даже прокомментировал состояние щетки для обуви. Когда инспекция закончилась, он спросил – в чрезвычайно ироничном тоне, я бы сказал, – как обстоят дела с моей дурнотой. Я позволил себе лишь уклончивый ответ. Затем капитан Хичкок предписал мне прекратить настраивать против себя Локка. Я заверил его в том, что это никогда не входило в мои намерения. Едва ли мои заверения удовлетворили командира, но он ушел.

Остальная часть дня прошла в бесплодном изучении наук – алгебры и сферической геометрии, ни одна из коих не являет собой серьезного стимула к развитию моих познаний. Ко всему этому следует добавить перевод нудного отрывка из «Истории Карла XII» Вольтера. К середине дня мне так хотелось отвлечься, что я даже позволил себе писать стихи. К сожалению, смог сочинить не более нескольких строчек, так как меня одолевали воспоминания о другом стихотворении, надиктованном невидимым Присутствием, о котором я уже упоминал.

Мрачные размышления были прерваны звуком камня, ударившегося в окно. Вскочив со стула, я открыл раму. И каково было мое изумление, когда я увидел внизу, во дворе, Артемуса Марквиза!

– Ты – По, да? – крикнул он.

– Да.

– Давай к нам сегодня вечером. В одиннадцать. Номер восемнадцать в Северных.

Не дожидаясь ответа, он пошел прочь.

Больше всего меня поразило то, как громко Марквиз огласил свое приглашение. Как-никак, старшекурсник приглашает салагу принять участие в незаконном мероприятии после отбоя… Все это он произнес à gorge déployée[72]. Могу лишь высказать предположение, что статус сына одного из членов преподавательского состава академии наделяет его (во всяком случае, в его восприятии) определенным иммунитетом к репрессиям.

Не буду, мистер Лэндор, перегружать вас подробностями хитростей, посредством которых я покинул казарму вскоре после отбоя. Ограничусь тем, что два кадета, делящие со мной комнату, заснули очень быстро, и благодаря этому, а также легкой походке и сообразительности я предстал перед обитателями помещения номер восемнадцать в Северных казармах за несколько минут до назначенного часа.

Как я обнаружил, все окна в комнате были завешены одеялами. Из общей столовой были тайком принесены хлеб и масло, а из офицерской – картошка, на чьем-то гумне отловили курицу, в саду у фермера де Койпера набрали корзину красных, в крапинку, яблок.

Естественно, будучи единственным допущенным салагой, я стал объектом любопытства, хотя один из присутствовавших обратил всеобщее внимание на то, что своего одобрения на это он не давал. То был кадет первого класса Рэндольф Боллинджер из Пенсильвании, и он не упускал любой возможности подколоть меня.

– Ну-ка, Папаша! Поговори с нами по-французски.

– Эдди, мальчик мой, не пора ли тебе в кроватку?

– Кажется, всем пора на pot de chambre[73]. (Едва ли мне нужно напоминать вам о том, что pot при произнесении по-французски созвучно с моей фамилией.)

Поскольку никто не последовал его примеру, я сначала не понял, почему он на меня так взъелся, и только потом по некоторым намекам догадался, что он – сосед Артемуса по комнате. Из этого я сделал вывод, что он сам себя назначил стражем круга общения Артемуса и выполняет эту обязанность с рвением Цербера.

Если б я мог быть самим собой, мистер Лэндор, я заставил бы этого Боллинджера ответить за насмешки. Однако, помня о своем долге перед вами и академией, был вынужден прикусить язык. Остальные – и я говорю об этом с облегчением – были настроены на то, чтобы загладить грубость Боллинджера. Я связываю это в значительной степени с Артемусом, который проявил неподдельный интерес к моей скромной истории. Узнав, что я публикуемый Поэт – не могу сказать, что я по своей инициативе выдал эту информацию (также под большим нажимом пришлось огласить мнение миссис Сары Джозефы Хейл[74], которая сочла нужным восхвалить фрагмент моей поэзии как пример выдающихся дарований), – в общем, узнав о моем Призвании, он тут же потребовал публичного чтения. Что оставалось делать, мистер Лэндор? Только согласиться. Если честно, то единственная реальная трудность состояла в том, чтобы подобрать произведение под стать случаю. «Аль-Аарааф» слишком заумен для непрофессиональной аудитории, к тому же не закончен; что до «Тамерлана», то я заслужил высокую похвалу за заключительную строфу, однако было очевидно, что здесь подойдет что-нибудь попроще. И я решился на эпиграмму на сержанта Локка. Тут же я узнал, что за годы службы в академии этот офицер со злыми глазами не раз писал докладные на кое-кого из присутствующих – в том числе и на Артемуса. Так что они на ура приняли мои вирши (сочиненные прямо там, на месте – признаюсь в этом, рискуя показаться хвастуном).

Он выше для тысяч людей,

Чем однофамилец-философ[75]:

Тот – гений по части идей,

А этот – по части доносов[76].

Это спровоцировало смех и одобрительные возгласы. Меня всячески хвалили и потребовали пасквилей на других офицеров и преподавателей. Я старался как мог и даже рискнул перевоплотиться в самые яркие объекты насмешек. Все пришли к единому мнению, что особенно хорошо мне удался профессор Дэвис, а когда я спародировал его привычку наклоняться вперед и орать: «То есть как, мистер Марквиз?!» В общем, вы никогда не слышали такого восторженного рева.

В веселье не участвовал только один человек – вышеупомянутый Боллинджер. Я не вспомню все слова его замечания, однако суть состояла в том, что мне следовало бы развлекать дам в Саратоге[77], а не тратить выдающиеся дарования в подобном месте. К счастью, от необходимости отвечать меня спас добрый Артемус, который пожал плечами и сказал:

– Не только По. Мы все зря тратим здесь время.

На это один из парней высказал мнение, что единственная веская причина поступить в академию – «познакомиться со всякими женщинами». Это опять вызвало гомерический хохот. Вы, мистер Лэндор, и сами мужчина, поэтому вас не удивит тот факт, что разговор вскоре перешел на дамские формы, которые нам довелось увидеть за последние недели. Можно было подумать, что эти несчастные ребята не обнимали женщину лет двадцать – с таким жаром они обсуждали детали.

Потом кто-то из присутствующих предложил Артемусу «достать телескоп». Я сначала решил, что это неудачная метафора, но на самом деле из чехла был вынут настоящий телескоп скромных размеров, и Артемус установил его на треноге и повернул к окну в направлении юг-юго-восток. После тактичных расспросов я узнал, что, будучи еще салагой, Артемус во время своих ночных изысканий обнаружил стоящий далеко-далеко дом, в окне которого появлялась полураздетая молодая женщина. Ее видели только Артемус и Боллинджер, и более никто, однако сама возможность хоть одним глазком взглянуть на неуловимое видение Женщины заставляла парней подходить к окуляру.

Я единственный такого права был лишен, в связи с чем пришлось вытерпеть насмешки Боллинджера и еще одного или двух парней. Я не счел себя обязанным отвечать на их нелепые обвинения, и когда они поняли, что их усилия ни к чему не приведут, вскоре унялись. Вероятно, мое поведение еще сильнее расположило ко мне хозяина, потому что к концу вечеринки Артемус особо отметил, что будет рад видеть меня на карточной игре в среду вечером.

– Придешь, По, а?

Это было сказано тоном, достаточным, чтобы подавить любые возражения в зародыше. Последовавшее затем молчание дало ясно понять, что в этой группе Артемус наделен монаршей властью и его корона не оспаривается, хотя он и носит ее с беспечностью.

* * *

Единственная проблема, с которой я столкнулся, приняв приглашение молодого Марквиза, состояла в скудости наличности. По причинам слишком сложным, чтобы их перечислять, я почти полностью истратил свою стипендию в двадцать восемь долларов за этот месяц. Я подумал о том, чтобы попросить вас, мистер Лэндор, выдать мне капитал, однако в конечном итоге спас Тархил, мой сосед по комнате, который поддержал меня au moment critique[78] и великодушно ссудил две купюры из своего личного запаса (вдобавок к трем, одолженным в октябре, как он мягко напомнил). Так что в среду вечером с деньгами в руках я храбро поднялся по лестнице и снова оказался в номере восемнадцать Северных казарм. Артемус выразил радость по поводу моего появления и с видом любезного хозяина познакомил меня с парнями, которые не присутствовали на той вечеринке. В представлении нужды не было, так как мои подвиги на ниве vers de société[79] обсуждались уже и в столовой, и на плац-параде, и кадеты, которые тогда не присутствовали, горели желанием услышать эпиграммы на наименее любимых своих персонажей. (Боюсь, в список попал и капитан Хичкок. Не могу вспомнить четверостишье, на которое он меня вдохновил, знаю только, что там была рифма «на крючок».) По крайней мере, в одном это собрание отличалось от предыдущего: кто-то из кадетов тайно пронес бутылку пенсильванского крепкого виски (спасибо la divine[80] Пэтси). Один вид выпивки распалил мою кровь.

Играли мы, мистер Лэндор, в экарте – мою любимую игру; я часто играл в нее, будучи абитуриентом Вирджинского университета. Думаю, вы не удивитесь, когда узнаете, что уже на втором круге я оказался в выигрышной позиции – во многом благодаря замешательству Боллинджера, который, захмелев, не объявил, что у него король треф, и, следовательно, потерял ставку. Я был бы счастлив весь вечер выигрывать его пятицентовики, если б не обратил внимание на непреднамеренную жертву моих козней: на Артемуса. Он все сильнее раздражался, и по ряду замечаний, слетавших с его губ, я догадался, что это не первый раз, когда он терпит убытки, и наверняка не последний. С его раздражением росло и мое беспокойство. Приложив столько сил, чтобы оказаться в храме его симпатий, я не мог допустить, чтобы все достижения были сведены на нет таким ничтожным занятием, как карточная игра. Поэтому, мистер Лэндор, я повернулся спиной к своей гордости и двинулся в сторону дружелюбия: сделал так, что Артемус выиграл, а сам закончил вечер с убытком в три доллара и двенадцать центов.

(Мистер Лэндор, здесь я должен сделать паузу и обратиться с просьбой погасить этот долг, так как траты были сделаны исключительно на службе академии. Если б мистер Аллан держал данное им слово, у меня не было бы нужды просить вас об этом, однако финансовые затруднения не оставляют мне иного выбора.)

Да, сэр, не так уж мало для человека – отказаться от мирских сокровищ, пусть и скромных, когда они сами идут к нему в руки. Однако мои «потери» (ведь именно так они были оценены неискушенными зрителями) вызвали безграничное сожаление товарищей, в частности Артемуса, и настроили их на еще более дружелюбный лад по отношению ко мне. И я понял, что настал самый подходящий момент для нашего дела. Поэтому с величайшей осторожностью и тактом повернул нашу беседу на тему Лероя Фрая.

Я сообщил им, что вы, мистер Лэндор, опрашивали меня в связи с тем, что у вас сложилось ошибочное мнение, будто я являюсь близким другом Фрая. Это повлекло за собой обсуждение волнующей нас проблемы. Не буду утомлять вас, мистер Лэндор, подробностями – скажу только, что теперь вы стали легендарной личностью, под стать Бонапарту или Вашингтону. Один из присутствующих заявил, что вам достаточно прочистить горло, чтобы вынудить преступника признаться в содеянном, другой – что вы способны разоблачить убийцу, понюхав след от его большого пальца на подсвечнике. В глазах же лично Артемуса – считаю необходимым доложить об этом – вы выступаете безобидным джентльменом, способным, скорее, ловить рыбу, чем негодяев. (Если его высказывание не кажется вам забавным, вы, мистер Лэндор, улыбнетесь хотя бы глупости малого, совершенно не представляющего себе вашего истинного лица.)

Разговор постепенно затронул самого Фрая. По признанию одного из собравшихся, бедняга никогда нигде не был первым – он даже не умел правильно установить теодолит[81], – и поэтому смерть стала его единственным достижением, принесшим ему известность. Все сошлись на том, что на небосклоне академии Фрай занимал столь малое место, что его никогда не сочли бы способным на такой важный и ужасный акт самоуничтожения. Да, мистер Лэндор, до сих пор бытует мнение, что Лерой Фрай собственноручно покончил с собой. Еще, что интересно, все убеждены, что в тот вечер он собирался на любовное свидание. Как эти два предположения согласуются – выше моего понимания, хотя один кадет второго класса выдвинул версию, что Фрай повесился от отчаяния, когда его отвергла дама, с которой он должен был встретиться.

– И кто же эта дама, что согласилась встретиться с таким?! – воскликнул кто-то.

Перекрывая смех, вызванный этим вопросом, Боллинджер спросил:

– Артемус, как насчет твоей сестры? Ведь Лерой был без ума от нее, да?

В комнате воцарилось грозное молчание – кажется, одиозный Боллинджер едва не поставил под сомнение честь дамы. Такое обстоятельство заставит любого джентльмена потребовать объяснения. Что я и собирался сделать, когда Артемус остановил меня, дернув за рукав. Его лицо светилось странной безмятежностью, и я испытал великое замешательство, когда услышал, как он сказал:

– Ладно тебе, Рэнди. Ты сблизился с Фраем больше, чем кто-нибудь из нас.

Боллинджер ровным тоном произнес:

– Не могу поверить, что я был ему ближе, чем ты, Артемус.

Так как молодой Марквиз не ответил на его выпад, комната опять погрузилась в молчание, такое глубокое и такое напряженное, что никто не решался его нарушить. И тут Артемус поставил нас всех в тупик, расхохотавшись, а затем к нему присоединился и Боллинджер. Только смех их был отнюдь не веселым; нет, мистер Лэндор, их смех был, скорее, истерического порядка, типичный для состояния, когда нервы натянуты до предела. Лишь благодаря усилиям самого Артемуса мы смогли восстановить дух разгульного веселья, с которого начинался вечер. Однако больше никто не затрагивал тему Лероя Фрая, и когда время перевалило за полночь, мы уже успели скатиться к банальностям, безопасным для наших усталых умов.

Незадолго до часа ночи я заметил, что кадеты один за другим стали расходиться, пока нас не осталось четверо. Я тоже собрался уйти. Артемус встал вместе со мной и предложил – нет, фактически потребовал – стать моим сопровождающим на пути в казарму. Лейтенант Кейс, пояснял он, в последнее время стал ходить по коридорам в каучуковых галошах. Таким образом за неделю ему удалось поймать пять кадетов, прервать три попойки и конфисковать шесть пенковых трубок. Меня тоже могут запросто сцапать, было сказано мне, если я окажусь без эскорта.

От всей души поблагодарив, я заверил его в том, что с радостью рискну.

– Ну, тогда, По, спокойной ночи. – Он хлопнул ладонью о мою ладонь и добавил: – В воскресенье приходи на чай в дом моего отца. Там будут и другие ребята.

* * *

То, что произошло дальше, боюсь, касается Артемуса лишь косвенно. Поэтому я долго размышлял, уместно ли пересказывать все это вам, мистер Лэндор. Но, помня о своей Миссии – рассказывать все, – продолжаю.

Вскоре я обнаружил, что лестничная клетка Северных казарм погружена в почти непроглядную темноту. Пробираясь на ощупь, я споткнулся и, возможно, скатился бы кубарем, если б не ухватился за изгиб погашенного настенного светильника.

Держась за перила, я преодолел оставшиеся ступеньки без происшествий. Когда рука нащупала дверь, меня остановило ужасное предчувствие. Возникло твердое ощущение, что там кто-то есть – прячется во мраке.

С фонарем мне, возможно, удалось бы развеять свои страхи. Увы, лишенный способности видеть, я получил свидетельства только от других органов чувств, которые, компенсируя нехватку зрения, крайне обострились, причем настолько, что я услышал тихий, глухой, короткий звук, какой издают часы, завернутые в вату. В то же мгновение во мне укрепилось отчетливое и неистребимое впечатление, что за мной наблюдают – отслеживают так же, как зверь примеривается к добыче в глубине джунглей.

«Он убьет меня». Во мне угнездилась эта ясная мысль. И в то же время я не смог бы ответить, кто вызвал у меня этот страх и почему он желает мне зла. В той непроглядной темноте мне оставалось только ждать своей Судьбы – с отчаянием, которое может испытывать только приговоренный.

Стояла долгая и настойчивая тишина; я всем телом привалился к двери – и тут почувствовал, как шею спереди обхватила чья-то рука и принялась сдавливать ее; другая же пристроилась сзади.

Должен добавить, что вовсе не сила сжатия, а неожиданность нападения сделала меня беспомощным и неспособным на какое-либо сопротивление. Тщетно, да, тщетно я боролся – пока руки не исчезли так же неожиданно, как появились, и я с резким криком упал на пол.

Лежа на спине, я смотрел на босые ступни, сияющие призрачной бледностью в инфернальной темноте. Сверху вкрадчиво прозвучал насмешливый голос:

– Ну ты и баба…

Тот самый голос! Мерзавец Боллинджер – он еще издевается надо мной!

Он постоял еще несколько секунд, тяжело дыша. А затем пошел к лестнице, оставив меня в состоянии почти абсолютного возбуждения и – признаю это – всепоглощающей ярости. Такие удары, такие оскорбления, мистер Лэндор, должны быть отомщены в стремлении к высшей Справедливости. Запомните мои слова! Однажды настанет день, когда лев будет сожран ягненком – когда охотник станет добычей!

* * *

Мое Аристотелево триединство[82], вероятно, под угрозой, мистер Лэндор, так как я вижу, что забыл упомянуть о последних словах Артемуса, сказанных мне. Когда я уже стоял в коридоре, услышал от него, что он хочет познакомить меня со своей сестрой.

Повествование Гаса Лэндора

16

С 11 ноября по 15 ноября

В общем, это версия По. Ведь никогда нельзя быть уверенным в том, что тебе рассказывает другой человек, не так ли? Например, его встреча с Локком: готов спорить, в той истории он был не так хладнокровен, как хочет нас убедить. И то, что он позволил Артемусу выиграть в экарте, – по моему опыту, не молодые люди играют в карты, а карты играют в них. Буду рад, если мне докажут, что я не прав.

Должен сказать, что из всего рассказа По меня заинтересовала та часть, которую рассказчик изложил без особой риторики… часть, к которой я то и дело возвращался. Таинственные фразы, которыми обменялись Артемус и Боллинджер:

«Ты сблизился с Фраем больше, чем кто-нибудь из нас…»

«Не могу поверить, что я был ему ближе, чем ты…»

Все эти «сблизиться», «ближе»… Я вынужден был спросить себя: а что, если эти двое веселых парней говорили о буквальном расстоянии? Шутили, подразумевая, как близко они находились к мертвому телу Лероя Фрая?

* * *

Читатель, ты когда-нибудь видел, как ведет себя отпущенный с цепи орангутан? Такая картина встает перед моими глазами, когда мы заходим в столовую. Представь, как сотни голодных молодых людей в молчании маршируют к своим столам. Представь, как они по стойке «смирно» стоят у своих мест, ожидая двух коротких слов: «По местам!» Прислушайся к громкому гулу, который поднимается к потолку, когда они набрасываются на еду в оловянных мисках. Чай выпивается горячим, хлеб заглатывается огромными ломтями, вареная картошка раздирается руками, как падаль, куски говядины исчезают в мгновение ока. Все это сопровождается рычанием орангутана, и неудивительно, что здесь так часто, как нигде, завязываются драки – всего лишь из-за свинины и патоки. Поражает одно – как еще эти звери не сожрали столы, стулья, на которых они сидят, а потом не стали охотиться на буфетчиков и смотрителя столовой.

Я вот к чему: неудивительно, что мое появление в столовой было проигнорировано. И это дало мне возможность поговорить с одним из буфетчиков, высокоинтеллектуальным негром, который за десять лет работы в академии многое повидал и услышал. Он мог рассказать, кто из кадетов таскает хлеб, а кто – мясо, кто из них умело пользуется ножом, а у кого ужасные манеры, кто трапезничает у «Матушки Томпсон», а кто перекусывает печеньем и солеными огурцами из лавки. Его проницательность простиралась дальше пищи: он мог предсказать, кто из кадетов сможет окончить академию (немногие) и кто полжизни будет прозябать в звании младшего лейтенанта.

– Сезар, – сказал я, – вы могли бы указать на кое-кого из этих парней? Незаметно. Не хотел бы показаться невежливым.

Чтобы убедиться в его точности, я попросил сначала идентифицировать По. Сезар мгновенно нашел его – тот склонился над тарелкой и с отвращением тыкал в горку репы с бараниной. Потом я назвал еще несколько ничего не значащих имен кадетов, о которых я слышал, но с которыми не общался. А уже после этого, постаравшись придать голосу беспечность, сказал:

– О, и еще сын доктора Марквиза. Где он?

– Он – один из командиров столов, – сказал Сезар. – Там, в юго-западном углу.

Так я впервые увидел Артемуса Марквиза – сидящим во главе стола и несущим ко рту вилку с куском вареного пудинга. Осанка у него была как у пруссака, четкий профиль стоило бы чеканить на монетах, покрой формы повторял изгибы тела. И, в отличие от других командиров столов, которые вскакивали и рявкали, он управлял своими голодными подчиненными именно так, как описал По: без явной демонстрации власти. Я увидел, как двое из его кадетов заспорили из-за того, кто будет разливать чай. Не вмешиваясь, Артемус откинулся на спинку стула и стал наблюдать, причем на лице его появилось выражение почти праздности. Отпустив поводок, он дал им порезвиться, сколько они хотели, а потом дернул – иначе как получилось, что они вдруг прекратили собачиться? И разве каждый из них не бросил на Артемуса быстрый уважительный взгляд, прежде чем вернуться к своим делам?

Единственный, с кем заговаривал Артемус, был кадет слева от него. Светловолосый воин – такой здоровяк с мощной челюстью, который говорил с полным ртом, и при этом щеки у него надувались, как жабры. С шеей такой толстой, что казалось, будто это она заправляет головой. Рэндолф Боллинджер, как сообщил мне наш выдающийся Сезар.

Можно было наблюдать за ними всю трапезу, многие трапезы – и не найти ничего необычного. Они беседовали в типичной для мужчин манере. Улыбки были искренними, движения свободными. Никакой угрозы. Они смеялись шуткам друг друга, встали, когда пришло время вставать, и замаршировали, когда пришло время маршировать. Не было ничего – абсолютно ничего, кроме, думаю, красивой внешности Артемуса, – что отличало бы их от сверстников.

И все же они отличались, я чувствовал это нутром. Чувствовал, когда думал о них.

«Да, Артемус. Артемус. А почему бы нет? Вырезал сердце у Лероя Фрая…»

Все складывалось в такую идеальную картину, что я чуть не перестал доверять ей. Сын хирурга со свободным доступом к инструментам и справочникам – и мозгам – отца. Кто лучше него мог выполнить столь сложную задачу в столь трудных условиях?

Забыл упомянуть. Был момент, когда Артемус Марквиз повернул голову, очень медленно, и встретился со мной взглядом. Ни намека на смущение. Ни малейшего желания усыпить мою или чью бы то ни было бдительность. Просто чистый взгляд зеленовато-карих глаз, похожих на идеально вытертые аспидные доски.

И в эту секунду я понял, что он противопоставляет свою волю моей, бросает мне вызов.

Во всяком случае, эта мысль тревожила меня, когда я покидал столовую. Солнце светило достаточно ярко, чтобы жечь сетчатку. В артиллерийском парке какой-то бомбардир полировал бронзовый ствол восемнадцатифунтовой пушки; еще один толкал тачку с сосновыми бревнами к дровяному двору. От причала для лодок по пологому холму лошадь тащила пустую телегу, и колеса громыхали, как огромная корзина с горохом.

У меня в кармане лежала записка для По: «Молодчина! Хочу узнать как можно больше о Боллинджере. Раскиньте сеть пошире». Я нес ее в наше тайное место в саду Костюшко. В этом саду, Читатель, нет ничего особенного – во всяком случае, учитывая его название. Всего лишь крохотная терраса, вырубленная в скалистом берегу Гудзона. Там можно найти несколько камней, кое-какую траву, парочку стойких хризантем… Ах да, и, как сказал По, чистый ключ, бьющий из камня… и вытесанное на этом камне имя великого польского полковника, который руководил строительством форта Вест-Пойнт. Именно в этом укромном уголке, как рассказывают, он и отдыхал от своих забот. В наши дни здесь не отдохнуть – во всяком случае, в теплые месяцы, когда вокруг полно любителей достопримечательностей; а вот в ноябрьский день, если правильно поставить вопросы, можно получить ответы, как их получил Костюшко.

Таков, по всей видимости, и был расчет двух человек, которые сидели на каменной скамье. Мужчины и женщины. Женщина была тоненькой, с девичьей талией и почти детским личиком с едва заметными складками у рта. Она широко улыбалась – пугающе широко, – и каким-то образом ухитрялась говорить сквозь эту улыбку со своим собеседником. Которым был доктор Марквиз.

Я не сразу узнал его, однако ведь и никогда прежде не сталкивался с ним – или с кем-то еще – при подобных обстоятельствах. Сомневаюсь, что мне по силам передать странность этих обстоятельств. Он руками закрывал уши. Не так, как человек отгораживается от ужасающего шума, а как человек, примеряющий шляпу. Его кисти лежали по бокам головы, напоминая шкуру выдры, и он изредка шевелил пальцами, словно искал более удобную посадку. Его глаза смотрели на меня – большие, широко поставленные, испещренные красными прожилками глаза, которые, казалось, трепетали в преддверии возможного извинения.

– Мистер Лэндор, – сказал он, вставая, – позвольте представить вам мою очаровательную жену.

Что ж, Читатель, ты знаешь, как это бывает. Мимолетный всплеск ассоциаций способен – за долю секунды – увеличить масштаб человека в несколько раз. Я посмотрел на эту улыбающуюся женщину, изнуряюще сконцентрированную, и вдруг понял, что она содержит в хрупком тельце и мужа, и сына, и еще целый чемодан секретов.

– Ах, мистер Лэндор, – сказала женщина тихим, немного гнусавым голосом, – много слышала о вас. Счастлива познакомиться с вами.

– Я тоже, – сказал я. – В смысле, счастлив. Я…

– Как я поняла со слов мужа, вы вдовец.

Эта быстро произнесенная реплика оказалось такой неожиданностью, что у меня перехватило горло.

– Все так, – с трудом выдавил я.

Я посмотрел на доктора в ожидании, что он… что?.. может, покраснеет. Хотя бы смутится. Однако в его глазах горел интерес, и пухлые губы уже готовились произнести слова.

– Примите мои соболезнования, – сказал он. – Примите… мои… мои… Позвольте спросить, мистер Лэндор: это произошло недавно?

– Что?

– Ваша жена покинула этот мир. Это случилось…

– Три года назад, – сказал я. – Всего через три месяца после нашего переезда.

– Значит, внезапная болезнь.

– Совсем не внезапная.

Он захлопал глазами от удивления.

– О, я… я…

– К концу она страдала сильными болями, доктор. Я даже желал ей отмучиться побыстрее.

Все зашло дальше, чем он предполагал. Доктор повернул голову к реке, пробормотал слова соболезнования воде.

– Должно быть… вам ужасно одиноко и все такое… Если вы вообще…

– Мой муж, – сказала миссис Марквиз, лучезарно улыбаясь, – хочет сказать, что для нас было бы большой честью видеть вас в нашем доме. В качестве дорогого гостя.

– Счастлив принять ваше приглашение, – сказал я. – По сути ведь и сам хотел предложить то же самое.

Не могу сказать, какой реакции я от нее ожидал, но точно не такой: ее лицо – все его черты – вдруг распахнулись, слово их перестали стягивать резинки. А потом она взвизгнула – да, думаю, «взвизгнула» самое подходящее слово, – но после того, как звук соскочил с губ, ладошкой забила его обратно.

– Предложить? Ах вы хитрюга. Ну и проказник… – Затем, понизив голос, добавила: – Насколько я понимаю, вы тот самый джентльмен, что расследует смерть мистера Фрая, да?

– Все верно.

– Как увлекательно!.. Мы с мужем только что обсуждали это. В самом деле, он говорил мне, что, несмотря на его, – она сжала доктору двуглавую мышцу, – героические усилия, тело бедного мистера Фрая слишком долго было выставлено на всеобщее обозрение, зато теперь его наконец-то закрыли в соответствии со всеми нормами приличия.

Я об этом уже знал. Весть о смерти Фрая добралась до его родителей, и было принято решение изолировать его в сосновом гробу. Прежде чем запечатать крышку, капитан Хичкок спросил у меня, не желаю ли я взглянуть на Фрая в последний раз.

Я взглянул. Правда, хоть убейте, не отвечу зачем.

Тело Лероя Фрая сдулось и сжалось до своих нормальных размеров. Руки и ноги приобрели черно-кремовый оттенок, тело заполонили личинки. Они лезли изо всех отверстий, оставляя остальную территорию взрослым особям насекомых, которые шевелились под его кожей, как новые мышцы.

Прежде чем гроб запечатали, я все же кое-что увидел: остатки жидкости заполнили веки Лероя Фрая. Желтые глаза по истечении восемнадцати дней наконец-то закрылись.

И вот сейчас я стоял в саду Костюшко и смотрел в широко распахнутые ярко-карие глаза миссис Марквиз.

– О, мистер Лэндор, – сказала она. – Вся эта история до глубины души потрясла мужа. Прошло много лет с тех пор, как он был очевидцем такого надругательства. Дело было еще во время войны, да, Дэниел?

Он мрачно кивнул и, медленно двигая рукой, обхватил жену за тонюсенькую талию, словно утверждая свое право на свой трофей, женщину-воробушка в ситцевом платье с благоговейным взглядом карих глаз.

Я сказал, что мне пора возвращаться, но собеседники заявили, что будут рады проводить меня до гостиницы. Вот и получилось, что я, так и не оставив записку для По, оказался на пути к заведению мистера Коззенса под конвоем доброго доктора, который шел позади, и его жены, следовавшей под руку со мной.

– Надеюсь, вы не будете возражать, мистер Лэндор, если я чуть-чуть обопрусь на вас? Эти туфли ужасно тесные; бедные мои ноги… Мы, женщины, вынуждены терпеть адские муки ради моды.

Манеры, как у гарнизонной красавицы на первом балу. И если б я был юным кадетом на таком балу, то сказал бы… сказал бы…

– Не сомневайтесь, я высоко ценю вашу жертву.

После этого она посмотрела на меня так, будто я произнес нечто оригинальное. То есть, если я правильно помню, так, как молодые женщины смотрят на тебя, когда ты молод. А потом коротко рассмеялась – в жизни не слышал более странного смеха, визгливого, распадающегося на отзвуки и даже более мелкие сегменты, напоминая хор капель со сталактитных гроздей в огромной пещере.

– А что, если бы стала сомневаться, мистер Лэндор? Если бы?..

* * *

Вечером в субботу я поехал домой, где меня ждала Пэтси. Из всех обещанных ею удовольствий я жаждал одного – возможности поспать. Я, Читатель, рассчитывал, что любовные утехи вгонят меня в приятную дрему. Правда, совсем забыл, как крепко она может взбодрить, даже если сама без сил. Покончив со мной, Пэтси просто… уплыла в страну снов, ведь так говорят?.. положив голову мне на грудь. А я? Я лежал, разгоряченный, смакуя густоту ее черных волос, крепких, как морской канат.

Когда мне все же удалось отвлечься от Пэтси, я обнаружил, что мои мысли по собственной воле вернулись к Вест-Пойнту. Сигнал отбоя уже прозвучал, думал я, и луна повсюду разлила свой свет. Из окна гостиничного номера я мог бы увидеть, как последний в этом году пароход идет на юг, оставляя за собой блестящий след. Как тени скользят по склонам гор… как развалины старого форта Клинтон тлеют, словно кончик сигары…

Я услышал сонный голос Пэтси:

– Гас, так ты расскажешь мне?

– О чем?

– О своем расследовании. Будешь рассказывать, или придется?..

Застав врасплох, она закинула на меня ногу. Послала мягкий импульс и ждала ответного.

– Может, забыл предупредить, – сказал я. – Я старый.

– Не такой уж и старый, – возразила она.

Я вспомнил: то же самое говорил По. «Не такой уж и старый».

– Так что ты выяснил, Гас?

Пэтси перекатилась на спину, с удовольствием почесала живот.

Строго говоря, я не должен был ничего ей рассказывать. Полная секретность – таково было мое обещание Тайеру и Хичкоку. Но нарушение одного обещания – воздержаться от выпивки – позволило мне легко нарушить и другое. Поэтому без дальнейших просьб с ее стороны я стал рассказывать об отметинах на земле у ледника, и о визите к профессору Папайе, и о знакомстве По с таинственным кадетом Марквизом.

– Артемус, – пробормотала она.

– Ты его знаешь?

– О, естественно. Ослепительный красавец. Ему бы стоило умереть молодым, правда? Никто же не захочет, чтобы он старился.

– Я удивлен, что ты не…

Пэтси устремила на меня пристальный взгляд.

– Гас, ты хочешь унизить себя?

– Нет.

– Вот и хорошо. – Она кивнула. – Я бы не сказала, что он из тех, кто способен на жестокость. Уж больно расслаблен.

– Ну, не знаю, может, он и не наш человек, просто… просто у него есть одна характерная особенность. У всей его семьи.

– Объясни.

– Вчера случайно столкнулся с его матерью и отцом, застав их за очень приватным разговором. Они вели себя… Тебе может это показаться ребячеством, но они вели себя как люди, в чем-то виновные.

– Все семьи виновны в чем-то, – сказала Пэтси.

И я подумал о своем отце. Точнее, подумал о розгах, которыми он сек меня через регулярные промежутки. Всегда не более пяти ударов – в большем количестве нужды не было. Да и одного звука было достаточно: оглушающего свиста, который шокировал сильнее, чем сам удар. До сих пор от этого воспоминания я покрываюсь холодным потом.

– Ты права, – согласился я. – Но некоторые семьи виновны больше, чем другие.

* * *

Мне все же удалось отдохнуть той ночью. А на следующий вечер, вернувшись к мистеру Коззенсу, я заснул, едва коснулся головой подушки. И был разбужен без десяти двенадцать стуком в дверь.

– Входите, мистер По! – крикнул я.

Это мог быть только он. Кадет с величайшей осторожностью открыл дверь и замер в проеме, не желая проходить в комнату.

– Вот, – сказал он, кладя пачку листов на пол. – Мои последние достижения.

– Спасибо, – сказал я. – Не терпится прочесть.

Возможно, По и кивнул, но в темноте этого не было видно: он не взял свечи, а мой фонарь был погашен.

– Мистер По, надеюсь, вы не… Я, понимаете ли, немного обеспокоен тем, что вы пренебрегаете занятиями.

– Нет, – сказал он. – Я сейчас к ним приступлю. – Долгая пауза. – Как вам спится? – наконец спросил он.

– Лучше, спасибо.

– Тогда вам везет. Я, кажется, совсем не могу спать.

– Прискорбно это слышать.

Снова пауза, более долгая, чем предыдущая.

– Тогда спокойной ночи, мистер Лэндор.

– Спокойной ночи.

Даже в темноте я распознал симптомы. Любовь. Любовь закралась в сердце кадета четвертого класса Эдгара А. По.

Доклад Эдгара А. По Огастесу Лэндору

14 ноября

С трудом могу передать, мистер Лэндор, с каким трепетом я предвкушал воскресное чаепитие в доме Марквизов. Наша последняя с Артемусом встреча убедила меня в том, что общение с ним в уютной домашней обстановке у теплого очага поможет в определении степени его вины или невиновности. И если он не изобличит себя там, где провел детство, я хотя бы смогу получить какие-нибудь подсказки от его близких, чьи оговорки, как я надеялся, окажутся наделены смыслом бóльшим, чем можно предположить.

Семья проживает в одном из каменных домов, выстроившихся вдоль западной границы Равнины – «Учительская улица», таково их пасторальное название. Дом Марквизов от других ничем не отличается – ничем, я бы сказал, кроме надписи на парадной двери «Добро пожаловать, сыны Колумбии!»[83] Дверь мне открыла не экономка, как я предполагал, а сам доктор Марквиз. Знал он или нет о том, как я недавно воспользовался его именем, сказать не могу, но все сомнения, что одолели меня при виде его румяного лица, мгновенно улетучились, едва он с тревогой осведомился, как дела с моей дурнотой. Получив заверения в полном и окончательном выздоровлении, улыбнулся самым снисходительным образом и сказал:

– Ах, мистер По! Теперь вы видите, что может сотворить активный отдых?

Раньше я был незнаком с великолепной миссис Марквиз, хотя и слышал нелицеприятные отзывы о ее характере – в том смысле, что она отличается крайней неуравновешенностью и чувствительным складом характера. Всем этим суждениям я могу противопоставить собственные наблюдения, не найдя в ней ничего невротического, а обнаружив лишь массу очарования. Знакомясь, она сразу одарила меня улыбкой. Стало источником приятного удивления то, что какой-то салага смог вызвать у нее такой поток доброжелательности, и еще сильнее я был удивлен, когда узнал от нее, что Артемус рассказывал обо мне в словах, достойных лишь Величайших Гениев.

Присутствовали еще двое из класса Артемуса. Одним был Джордж Вашингтон Аптон, выдающийся кадетский вожак из Вирджинии. Другим – у меня упало сердце при виде его! – агрессивный Боллинджер. Однако, вспомнив о своем долге перед Богом и страной, я решил выкинуть из головы его недостойное поведение и трусливые нападки и вполне дружелюбно поприветствовал. И вскоре случилось чудо! Этот самый Боллинджер то ли пережил существенное изменение во взглядах, то ли получил инструкцию проявлять по отношению ко мне подобающее почтение. Скажу одно: он вел беседу легко и вежливо, в полном соответствии с тем, как это принято у джентльменов.

Скудная пища, которую мистер Коззенс поставляет в кадетскую столовую, вынудила меня с особым нетерпением предвкушать трапезу у Марквизов. И я не был разочарован. Кукурузные лепешки и вафли были высшего класса, а груши, должен с удовольствием отметить, были щедро сдобрены бренди[84]. Доктор Марквиз показал себя радушнейшим из хозяев и получил особое удовольствие от демонстрации нам бюста Галена[85], а также нескольких любопытных и интересных монографий своего авторства. Мисс Марквиз – мисс Лея Марквиз, сестра Артемуса – села за пианино и, аккомпанируя себе, исполнила те сентиментальные песенки, которые уничтожают нашу современную культуру. Однако пела она очаровательно. (Следует отметить, что преобладающие тональности вытянули ее голос, естественное контральто, слишком высоко. Ее исполнение, к примеру «С ледяных гор Гренландии», было бы более изящным, если б опустилось на кварту или даже на квинту.) Артемус потребовал, чтобы я сидел рядом с ним во время исполнения, и через равные интервалы бросал вопросительные взгляды в мою сторону, чтобы убедиться в моем восхищении. Правда, сему восхищению мешала необходимость реагировать на его комментарии:

– Потрясающе, верно?.. Одаренный музыкант. Играет с трех лет… Великолепный пассаж, да?

Даже менее внимательные, чем мои, глаза и уши, возможно, узнали бы тут все, что следует знать о природе привязанности молодого человека к старшей сестре. По определенным жестам, сделанным во время исполнения, по определенным улыбкам, предназначенным исключительно ему, стало совершенно ясно, что его чувства взаимны и что между ними действительно присутствует симпатия – братско-сестринская – такая, какой мне не довелось познать (ведь я рос отдельно от брата и сестры).

Вы, мистер Лэндор, несомненно, достаточно часто становились участником подобных увеселений, чтобы знать, что когда один исполнитель заканчивает, на сцену, чтобы заткнуть брешь, сразу вызывают другого. Так и случилось. Когда мисс Марквиз встала из-за пианино, ее мать и брат, громогласно выражая настоятельную просьбу, призвали меня порадовать собравшихся гостей образцами моей скромной поэзии. Признаюсь, я ждал такого поворота событий и взял на себя смелость подготовить короткую подборку, сочиненную прошлым летом и озаглавленную «К Елене». Не думаю, что уместно делиться здесь с вами всем текстом (и, думаю, это никак не отвечает вашим, о великий Недруг поэзии, желаниям!). Отмечу лишь то, что это мой любимый плод усилий в лирике, что Женщина, обозначенная в названии, сравнивается то с никейскими челнами, то с Древней Грецией, то с Римом, то с наядой и так далее, и что при написании завершающих строк – «О, Психея, из стран, что целебны тоске / И зовутся Святою Землей!»[86] – мои труды были вознаграждены глубоким и сотрясающим душу вздохом.

– Черт побери! – вскричал Артемус. – Я же говорил вам, что этот паршивец – гений!

Реакция сестры была гораздо более сдержанной, а так как я догадывался, что Артемус проявляет всестороннюю заботу о ней, то решил застать ее одну и убедиться, не оскорбило ли ее случайно мое творение. Она сразу успокоила меня улыбкой и кивком.

– Нет, мистер По, это было замечательно. Мне просто становится грустно при мысли о бедняжке Елене.

– Бедняжке Елене? – эхом повторил я. – Почему бедняжке?

– Ну, стоит днями и ночами в окне. Как статуя, разве не так вы написали? Ведь это ужасно утомительно. Ой, а теперь это я, возможно, обидела вас. Прошу прощения. Просто подумала, что такая здоровая девушка, как Елена, должна была периодически отходить от окна. Гулять в лесу, болтать с подругами и даже ездить на балы, коли есть на то желание.

Я ответил, что у Елены – у той, что я воплотил в этом образе – нет желания ни гулять, ни танцевать, потому что есть нечто более ценное: Бессмертие, дарованное Эросом.

– О, – сказала Лея, мягко улыбаясь, – не могу представить женщину, которая хотела бы стать бессмертной. А вот хорошей шутке, возможно, она порадовалась бы. Или нежной ласке…

Едва она произнесла это, ее бархатные щечки стал заливать слабый румянец. Смутившись, Лея поспешила направить беседу по пути, менее чреватому опасностями, и в конечном итоге привела ее… в общем, ко мне самому, мистер Лэндор. Кажется, ее заинтриговали образы благовонных морей и истомленного путника, и она спросила, можно ли из этих фраз сделать вывод о том, что я много путешествовал и много повидал. Ваша логика, ответил я, безупречна. Затем в общих словах описал свое кратковременное пребывание в море и мои странствия по Европейскому континенту, закончившиеся в Санкт-Петербурге, где я оказался втянутым в такую запутанную и сложную историю, что меня в последний момент пришлось вызволять усилиями американского консула. (Боллинджер, случайно проходивший мимо, спросил, не выступила ли императрица Екатерина моей заступницей. Тон у него был сардонический, и я сделал вывод, что его перемена по отношению ко мне была временной.) Мисс Марквиз слушала мое повествование с исключительным вниманием и безграничным одобрением и прерывала лишь для того, чтобы получить более детальное описание той или иной подробности. Она проявила столь искренний и неподдельный интерес к моим ничтожным делам, что… Мистер Лэндор, я и забыл, до какой степени это заманчиво – доверять свои свершения молодой женщине. Это, признаю, наименее изученное чудо света.

* * *

Однако я вижу, что так и не взял на себя труд описать эту самую мисс Марквиз. Кажется, Бэкон, лорд Веруламский[87], сказал: «Не бывает безупречной красоты без некоторых странностей». Мисс Марквиз могла бы подтвердить истину этих проницательных слов. Ее рот – начнем с него – неправильной формы: верхняя губа коротковата, нижняя пышновата; однако в целом он является торжеством привлекательности. Нос имеет небольшой намек на горбинку, зато по изяществу линий и гармоничности выреза ноздрей он может соперничать с профилями на медальонах иудеев. Да, у нее слишком яркий румянец на щеках, зато брови имеют совершенный изгиб, а каштановые, вьющиеся от природы волосы отличает роскошный блеск.

Раз вы предписали мне строгую и скрупулезную честность во всех аспектах, я должен добавить, что большинство сочли бы ее тенью былого расцвета. Кроме того, во всем облике просматривается легкая грусть, которая (если я не захожу в своих предположениях слишком далеко) свидетельствует о крушении Надежды и тщетности Упования. Однако как же ей идет эта грусть, мистер Лэндор! Я не променял бы ее на тьмы легкомысленных словесных излияний так называемых девушек на выданье. Клянусь, мне едва ли дано понять, почему безвкусные девицы толпами шествуют к алтарю, а такая жемчужина остается невостребованной и заключена в раковине родительского дома. Истинную правду сказал Поэт: «Как часто лилия цветет уединенно,/ В пустынном воздухе теряя запах свой»[88].

* * *

Сомневаюсь, что моя беседа с мисс Марквиз длилась более десяти-пятнадцати минут, однако какое количество тем мы сумели затронуть! У меня нет времени перечислять их (даже если б я все вспомнил), так как звучание ее низкого мелодичного голоса побуждало меня искать все новые. Будучи женщиной, она не так глубоко погружена в этические, естественные и математические науки, как мужчина, и в то же время владеет французским так же свободно, как я, и, к моему изумлению, обладает определенными познаниями в классических языках. Имея в пользовании телескоп Артемуса, она со знанием дела вела беседу о звезде шестой величины, найденной рядом с крупной звездой в созвездии Лиры.

Но главным из многих ее умственных достоинств – что сильнее всего сбило меня с толку и озадачило – является естественное чутье, благодаря коему она обладает умением сразу вычленять суть любой темы, пусть даже самой абстрактной. Я хорошо помню, с какой ясностью сознания Лея воспринимала мои рассуждения о космологии. По ее настоянию я рассказывал ей, что, по моему мнению, Вселенная – это вечный «выходец с того света», воскресающий из Небытия, пробуждающийся к жизни и затем погружающийся в ничто, и цикл повторяется бесконечное количество раз. То же самое и с Душой: она является частичкой распыленного божества, которая проходит через собственный вечный цикл космической аннигиляции и возрождения.

Какой-нибудь другой женщине, мистер Лэндор, мои рассуждения показались бы отвратительными. Однако в мисс Марквиз я не нашел ни следа отторжения и увидел лишь свидетельства удивления. Выражение на ее лице свидетельствовало о том, что я только что совершил сложнейшее и опаснейшее интеллектуальное упражнение – причем совершил его исключительно по одной причине: дабы дерзнуть.

– Вы должны быть осторожны, мистер По. Все эти распыления могут закончиться распылением вас. И потом, если вы желаете заигрывать с… материальным небытием, правильно?.. вам придется также заигрывать с небытием духовным.

– О, солдат По никогда не заигрывает!

Представляете, как мы были поглощены беседой, если заметили появление Артемуса, только когда он таким вот образом заявил о себе. Вообще, я считаю весьма возможным, что Артемус имел намерение испугать нас – и ради этого подкрался. Чтобы сгладить впечатление, он обхватил Лею сзади, словно пленницу, и ткнулся подбородком в ее плечо.

– Рассказывай, сестричка. Что думаешь о моем маленьком протеже?

Нахмурившись, она вывернулась из его объятий и произнесла:

– Я думаю, что мистер По выше того, чтобы быть чьим-то протеже.

Лицо Артемуса озадаченно вытянулось – он не ожидал такой отповеди, – однако мисс Марквиз, которой претило обижать кого-то, тут же простила его за преступления веселым смехом.

– И такие, как ты, не должны развращать его, – заявила она.

Эти слова вызвали взрыв смеха, объединивший обоих. Веселье было настолько бурным и неподдельным, что я отмел все подозрения в том, что являюсь объектом издевки, и присоединился к ним. Однако я не был столь уж обезоружен уловками Талии[89], чтобы потерять рассудок и не заметить, что Лея прекратила смеяться гораздо раньше брата и что ее взгляд приобрел остроту – аспект, ускользнувший от внимания Артемуса, распростершегося ниц перед Комедией. В тот момент, я думаю, она заглядывала в самую душу братца, желая увидеть, какие мазки легли на холст психики. Что она нашла там – утешение или отчаяние, – мог бы сказать только метафизик. Я же скажу лишь одно: ее веселость больше не достигала такой избыточности.

Судьба лишила меня других возможностей поговорить с мисс Марквиз. Артемус бросил мне вызов партией в шахматы (такое времяпрепровождение запрещено в академии), а вниманием мисс Марквиз завладели Боллинджер и Аптон, решив устроить для нее концерт, быстро, однако, закончившийся из-за абсолютно немузыкальных данных кадетов. Доктор Марквиз тем временем покуривал трубку и, сидя в качалке, снисходительно наблюдал за нами, а миссис Марквиз удовольствовалась вышиванием – занятием, которое она вскоре бросила, сославшись на чудовищную мигрень и попросив разрешения удалиться в спальню. Когда муж мягким увещеванием попытался остановить ее, она воскликнула:

– Да какое тебе дело до этого, Дэниел, не понимаю… Я вообще не понимаю, кому до этого может быть дело. – И с этими словами вышла из комнаты.

Спустя некоторое время после такого внезапного ухода гости выразили свое сожаление и приступили к обязательному ритуалу прощания. Однако этот ритуал был бесцеремонно остановлен Артемусом, который многозначительно сжал мою руку, прежде чем громко предложить Боллинджеру и Аптону проводить его в казарму. Я был озадачен подобными действиями. (Доктор Марквиз уже удалился утешать свою супругу.) Пока я в холле ждал, когда горничная принесет мои шинель и кивер, случайно поймал прощальный взгляд Боллинджера, брошенный в мою сторону, – взгляд, полный настолько неприкрытой злобы, что я даже лишился дара речи. К счастью, сохранив достаточную здравость рассудка, чтобы прийти к выводу, что этот взгляд лишь частично относится ко мне. Обернувшись, я обнаружил в гостиной мисс Марквиз, которая с рассеянным видом наигрывала простенький мотив.

Артемус вышел за дверь вслед за Боллинджером, лицо которого сохранило то выражение, и неожиданно я осознал его значение: парень ревнует – да-да, ревнует! объят яростью! – и завидует тому, что я остаюсь наедине с мисс Марквиз. Из этого я сделал вывод, что он воспринимает меня – mirabile dictu[90] – как соперника, претендента на ее внимание!

О, какая милая и своевременная насмешка Судьбы, мистер Лэндор! Относясь ко мне как к заклятому сопернику, Боллинджер вселил в меня отвагу впервые взглянуть на себя именно в этом свете. Иначе я никогда не решился бы на такое безрассудство – обратиться к мисс Марквиз. Нет, я, скорее, согласился бы противостоять грозной орде семинолов или прыгнул бы в грохочущую пропасть Ниагарского водопада. Однако сейчас, осознав, какую угрозу представляю – в глазах Боллинджера, – я нашел в себе смелость – не знаю, каким образом – заговорить:

– Мисс Марквиз, боюсь, с моей стороны будет грубой навязчивостью попросить у вас аудиенции завтра днем. И все же в мире нет ничего, что доставило бы мне большее удовольствие.

Едва эти слова слетели с моих губ, я тут же впал в пароксизм самобичевания. Как простой салага (хотя далеко и не мальчик, мистер Лэндор) мог осмелиться хотя бы в малейшей степени претендовать на внимание Женщины столь невиданной грации… Разве можно воспринимать это иначе, чем наглость? И в то же время я чувствовал, что именно вы, мистер Лэндор, – вы первый из всех – подбодряли меня. Ведь если мы стремимся проникнуть в глубины загадочного Артемуса, разве найдется более удобный способ проникновения, чем через возлюбленную сестру, в честь которой он живет? Как бы то ни было, я со слишком острым чувством вины ожидал справедливого упрека с ее стороны.

Однако ее лицо выразило абсолютно иные эмоции. Со своей уникальной улыбкой – я уже успел привыкнуть к ней – и блеском в глазах она выразила желание узнать, где нам предстоит встретиться – на Тропе флирта, или на Джис-Пойнте, или в другом месте, что так нравятся влюбленным кадетам.

– Нет, не в этих местах, – твердо заявил я.

– А где же тогда, мистер По?

– Я подумываю о кладбище.

Ее изумление было неподдельным, но Лея быстро овладела собой и устремила на меня такой суровый взгляд, что я даже побледнел.

– Завтра, – сказала она, – я занята. У меня есть время, чтобы встретиться с вами в четыре тридцать дня во вторник. На четверть часа. Большего я вам обещать не могу.

Я и на такое не смел надеяться, поэтому не нуждался в каких-либо обещаниях. Для меня было достаточно знать, что не пройдет и двух суток, как я снова увижу ее.

* * *

Просматривая написанное выше, мистер Лэндор, я понял, что, возможно, у вас возникло впечатление, будто я подпал под разностороннее очарование мисс Марквиз. Все это очень далеко от правды. Если я и ставлю высоко ее добродетели, то еще выше ставлю настоятельную необходимость довести наше расследование до успешного завершения. Моя единственная цель дальнейшего общения – почерпнуть такие знания о характере и склонностях ее брата, которые могли бы привести нас к несомненному торжеству Справедливости.

О! Едва не забыл о самой интригующей детали, касающейся мисс Леи Марквиз. Какие у нее глаза, мистер Лэндор! Совершенно неповторимого бледно-голубого цвета.

Повествование Гаса Лэндора

17

С 15 ноября по 16 ноября

Когда мы с капитаном Хичкоком приступали к нашему делу, то очертили широкий круг вероятного поворота событий. Мы обсуждали, что будем делать, если виновными окажутся кадеты или солдаты. Даже обсуждали, что станем делать, если убийцей Лероя Фрая окажется кто-то из преподавательского состава. Но такая вероятность – сын члена преподавательского состава – как-то ускользнула от нашего внимания.

– Артемус Марквиз?

Мы сидели в квартире Хичкока. Исключительно холостяцкой, слишком обшарпанной по армейским стандартам, с высохшими чернильными перьями, треснутыми мраморными часами и благодушным запахом упадка, исходившим от всех парчовых штор.

– Артемус, – повторил Хичкок. – Господи, я столько лет его знаю…

– Вы можете поручиться за его характер? – спросил я.

Знаю, наглее вопроса не задать. Поручительством Артемуса являлось одно то, что он – кадет. Ведь он был направлен в академию представителем государства, разве не так? Сдал вступительные экзамены, выдержал почти четыре года деспотичного правления Сильвануса Тайера и следующим летом, если тому не помешает какая-нибудь катастрофа, должен приступить к исполнению служебных обязанностей. Одно лишь это вселяло уверенность в его характере.

Однако, как ни забавно, Хичкок бросился на защиту характера вовсе не Артемуса, а его отца, который, как меня просветили, получил пулевое ранение в битве при Лаколь-Миллс, был особо отмечен полковником Пайком за чрезвычайное усердие в лечении раненых, за все годы работы в академии никогда не порочил свою репутацию даже намеком на скандал…

– Капитан, – сказал я, чувствуя, что на меня, как всегда в таком разговоре, накатывает волна раздражения, – кажется, я даже не упоминал дорогого доктора. Разве упоминал?

В общем, он хотел дать мне понять, что Артемус Марквиз – выходец из замечательной семьи, выдающейся семьи, и что его участие в таких немыслимых актах… немыслимо. Да, Читатель, он начал повторяться… пока что-то не переключилось в его голове и не заставило замолчать на короткое время.

– Все же был один инцидент, – наконец сказал Хичкок.

Я замер.

– Да, капитан?

– Некоторое время назад, до того, как Артемус стал кадетом. Это было связано с кошкой мисс Фаулер.

Опять пауза на раздумья.

– Не могу вспомнить, – сказал он, – при каких обстоятельствах исчезла эта кошка, но точно помню, что конец ее был жуток.

– Расчленили? – предположил я.

– Скажем так: подвергли вивисекции. Да, я совсем забыл об этом. И именно… – В его глазах вспыхнул огонек удивления. – И именно доктор Марквиз уверил мисс Фаулер в том, что кошка умерла до того, как ее… четвертовали. Помню, что он очень переживал из-за инцидента.

– Артемус признался, что это его рук дело? – спросил я.

– Нет, естественно, нет.

– Но у вас были основания подозревать его?

– Я знал, что он умен, вот и всё. Не злобный, ни в коем случае, но со склонностью к проказам.

– А еще он сын доктора.

– Да. Еще он сын доктора.

Взбудораженный, капитан Хичкок вышел из круга света. Я видел, что он что-то перекатывает в ладони – кусочек мрамора? Шарик глины?

– Мистер Лэндор, – сказал капитан, – прежде чем мы пойдем дальше и поставим под сомнение чью-то репутацию, я прошу вас сказать, обнаружили ли вы что-нибудь, что связывало бы Артемуса с Лероем Фраем?

– Чрезвычайно мало, как ни печально. Нам известно, что Артемус на год старше Фрая. Нет никаких признаков того, что между ними было нечто вроде дружбы. Они никогда вместе не сидели в столовой, не ходили на занятия. Никогда не маршировали в одном строю и не сидели на одной скамье в церкви. Я опросил несколько десятков кадетов, однако не услышал, чтобы кто-то называл Артемуса в связи с Фраем.

– А что насчет этого парня, Боллинджера?

– Тут есть кое-что обнадеживающее, – сказал я. – Свидетельства, что одно время Боллинджер и Фрай дружили. Пару лет назад вместе обрушивали палатки на кучку салаг. Также оба короткий период состояли членами… проклятье, как же оно называется… амо… амомасон…

– Амософского общества[91].

– Именно. Фрай, более робкий, в отличие от Боллинджера, не участвовал в дебатах и вскоре ушел оттуда. После этого, насколько все помнят, вместе их не видели.

– И это всё?

Я почти хотел остановиться на этом, но что-то в его голосе – нотка безнадежности, что ли – побудило меня двинуться дальше.

– Есть и еще одна связь, – сказал я, – хотя это всего лишь предположение: Боллинджер и Фрай оба, кажется, были неравнодушны к сестре Артемуса. Из того, что я слышал, выходит, будто Боллинджер считает себя главным кандидатом на ее внимание.

– Мисс Марквиз? – спросил Хичкок, изгибая бровь. – Мне кажется, это маловероятно.

– Почему?

– Можете спросить у других дам, относящихся к преподавательскому составу. Мисс Марквиз прославилась тем, что отбивала охоту заигрывать даже у самых упорных кадетов.

У всех, кроме одного, подумал я, мысленно усмехаясь. Кто мог предположить, что мой маленький петушок прорвется туда, куда не решились соваться крупные петухи?

– Ага! – воскликнул я. – А она надменная штучка!

– Как раз напротив, – возразил Хичкок. – Мисс Марквиз настолько скромна, что можно усомниться в том, что она когда-либо видела себя в зеркале. – Щеки капитана покрыл слабый румянец. Значит, он открыт зовам плоти.

– Тогда чем объяснить ее уход от мира? – спросил я. – Она так робка?

– Робка, как же! Вам достаточно один раз увлечь ее разговором о Монтескье[92], и вы сразу поймете, робка ли она. Нет, мисс Марквиз всегда была загадкой и своего рода захватывающим развлечением в определенных кругах. Сейчас же, когда она достигла немалого возраста – уже двадцать три, – о ней перестали судачить. Если только в связи с ее прозвищем, как ни грустно мне это говорить.

Думаю, при иных обстоятельствах воспитанность удержала бы его от продолжения, однако, заметив мое любопытство, Хичкок решил утолить его.

– Ее называют Скорбящей старой девой, – сказал он.

– А почему скорбящей?

– Боюсь, не могу объяснить.

Я улыбнулся и сложил руки на груди.

– Зная, как тщательно вы, капитан, подбираете слова, позволю себе предположить, что вы не используете слово «не могу», когда на самом деле имеете в виду «не хочу».

– Да, мистер Лэндор, я действительно тщательно подбираю слова.

– Тогда, – бодро сказал я, – можем вернуться к нашему делу. Которое, если вы не возражаете, требует от нас двигаться к месту проживания Артемуса.

О, до чего же он помрачнел! Ведь он уже и так вынужденно шел в этом направлении.

– Давайте обследуем его завтра утром, – предложил я. – Скажем, в десять? О, и еще, капитан: если бы все это осталось между нами…

* * *

Хорошо помню, что было ужасно холодно. Облака висели низко и напоминали льдины, и каменные здания Северных и Южных казарм, стоявшие под прямым углом друг к другу, превращались в точило для сильного и настойчивого ветра с запада. И мы остро ощущали его, стоя во дворе и готовясь к нашему рейду. Дрожали, как рыбы на крючке.

– Капитан, – сказал я, – если не возражаете, я хотел бы сначала осмотреть жилище кадета По.

Он так и не спросил меня зачем. Возможно, уже устал возражать. Или у него имелись собственные подозрения в отношении моего парня, который так запросто окутал себя ореолом мифа. Или ему хотелось просто убраться с холода.

Боже, до чего же она была маленькой – комната, где кадет четвертого класса По и два его соседа проводили свои дни и ночи! «Комната» – неправильное слово; это была клетушка. Тринадцать на десять футов, разделенная перегородкой. Тесная, холодная, прокуренная – здесь воняло, как в китовых кишках. На стене висела пара канделябров; еще были деревянный сундук, стол, стул с прямой спинкой, лампа, зеркало. Кроватей не имелось – откуда им взяться в монастыре Тайера? Спать приходилось на узком матрасе прямо на полу, и каждое утро его нужно было скатывать. В общем, серое безликое пространство, ничейная земля. В номере двадцать два Южных казарм не было ничего, что указывало бы на то, что здешний обитатель однажды плавал в реке Джеймс, или писал стихи, или бывал в Сток-Ньюингтоне, или чем-то отличается от двух сотен других мальчишек, из которых академия делает мужчин.

Но душа все же откроется, несмотря ни на что. Поэтому, окинув беглым взглядом комнату, я подошел к сундуку По, откинул язычок замка и нашел – на внутренней стороне крышки – слова Байрона. Эфемерные и убийственные, как любовное письмо.

Из кармашка я достал нечто маленькое, обернутое черным крепом. Когда ткань сползла, я увидел камею с портретом молодой женщины в платье в стиле ампир и в шляпке с лентами. В ее хрупких плечах, в ее огромных ласковых глазах присутствовала девичья, почти болезненная изнеженность. Она выглядела практически так же, как тогда, много лет назад, в театре на Парк-стрит, когда пела.

При виде нее у меня к горлу подкатил комок. Знакомое ощущение – это было то же чувство, что я испытывал каждый раз, когда слишком долго размышлял о своей дочери. И тут я вспомнил, что сказал По, сидя в моей гостиной:

«Мы с вами оба одиноки в этом мире».

Выдохнув, я закрыл сундук и щелкнул задвижкой.

– Он содержит комнату в чистоте, – ворчливо произнес Хичкок.

Так и было. Если б кадет четвертого класс По захотел, подумал я, он мог бы содержать комнату в чистоте и следующие три с половиной года – три с половиной года скатанного матраса, тесных воротничков и сверкающих сапог. И в награду за это он получил бы… что? Назначение на Западный фронтир[93], где в промежутках между охотой на индейцев мог бы читать свои стихи военным и их неврастеничным женам и прозябающим в девичестве дочерям? О, он произвел бы фурор в их крохотных светлых гостиных-могилах.

– Капитан, – сказал я, – на большее я не решусь.

Помещение в Северных казармах было, по крайней мере, больше – двадцать пять на девятнадцать футов; поблажка старшекурсникам. Единственная, насколько я мог судить. Хотя здесь было теплее, чем у По, выглядело место чудовищно: матрасы в заплатках, одеяла сильно потрепаны, воздух затхл настолько, что тянет чихать, вздувшиеся стены в потеках сажи. Так как окно выходило на запад, горы закрывали свет, и даже утром мгла была такой густой, что нам пришлось жечь спички, заглядывая в темные углы. Так я и наткнулся на телескоп Артемуса, засунутый между ведром с водой и ночным горшком. Другие атрибуты пирушек отсутствовали: не было ни карт, ни остатков курицы, ни трубок, ни даже намека на запах табака (хотя по подоконнику рассыпались крупинки).

– Хозяйственный сундук, – сказал Хичкок. – Я обычно первым делом заглядываю в него.

– Тогда прошу, капитан.

Вот так неожиданность! В сундуке он ничего не нашел. Только старый лотерейный билет от «Бюро истинной удачи Камингса», обрывок носового платка из тончайшего муслина и полупустую пачку бразильского сахара – капитан доставал эти предметы один за другим, и я уже собирался порыться в сахаре, когда услышал позади нас звук.

Щелканье, как будто задвинули шпингалет. А потом – еще один звук, еще более тихий.

– Капитан, – сказал я, – я начинаю думать, что нас здесь ждали.

Солнце смогло-таки выйти из-за голубых каменистых склонов, и впервые за утро его яркий желтый свет залил мрачную комнату, помогая мне понять, что происходит.

– В чем дело? – спросил капитан Хичкок.

Он уже достал из сундука маленький сверток в коричневой бумаге и протягивал его мне, как подношение, однако я уже бился в дверную створку.

– Не открывается, – сказал я.

– Отойдите в сторону! – закричал он.

Он отложил сверток в сторону и дважды ударил ногой в дверь. Створка содрогнулась, но устояла. Еще два удара – тот же результат. Теперь мы оба били ногами в дверь, но даже сквозь этот грохот звук по ту сторону был слышен.

Неповторимый звук. Влажное шипение, похожее на умирание свечи.

А потом к нему прибавилось еще кое-что: свет, мерцающий в щели между дверью и полом.

Хичкок сориентировался первым. Он схватил дорожный сундук одного из кадетов и метнул его в дверь. Створка чуть-чуть прогнулась – достаточно, чтобы дать нам надежду. При следующей попытке мы вдвоем взялись за сундук и, объединив усилия, ударили по двери. На этот раз дверь поддалась, и между ней и рамой образовалась щель шириной, наверное, дюйма три. Еще один удар Хичкока – и защелка на той стороне оторвалась. Дверь распахнулась, мы выскочили в коридор и увидели на полу черный шар размером с мускусную дыню с длинным запальным шнуром, по которому бежал огонек.

Хичкок схватил бомбу и за три больших шага преодолел расстояние до ближайшего окна. Открыв его, убедился, что внизу никого нет, и бросил шар во двор.

Тот упал на траву, а шнур продолжал дымиться и шипеть.

– Мистер Лэндор, отойдите от окна.

Но я, как и он, не смог. Мы наблюдали, как продвигается огонь – кто мог подумать, что ему предстояло преодолеть такое большое расстояние? – и пребывали в том же состоянии, как когда читаешь книгу из-за чьего-то плеча и ждешь, когда перевернут страницу.

И вот ее перевернули… Но ничего не произошло, лишь рассыпались и потухли искры. Ни взрыва, ни облака серы, просто тишина. Да пара облачков дыма. Да учащенное биение моего предательского сердца. И мысль, реальная, как рана: снова кто-то опередил нас.

Несколько минут спустя, когда дым исчез, а с бомбой так ничего и не случилось, капитан Хичкок вернулся в комнату, подобрал отброшенный сверток и медленно, с величайшей осторожностью, словно это древняя мумия фараона, принялся разворачивать коричневую бумагу.

То было сердце. Сочащееся ржой. Голое и сырое, как сама жизнь.

Повествование Гаса Лэндора

18

16 ноября

Думаю, нам повезло, что доктору Марквизу, когда мы принесли ему сердце для опознания, не пришло в голову спросить, где мы его нашли. Зрелище было для него слишком захватывающим: сердце, все еще в бумаге, лежащее на кованой кровати в палате Б-3 точно так же, как когда-то лежал Лерой Фрай. Его пальцы непроизвольно тянулись к нему. Доктор Марквиз щелкнул языком, прочистил горло…

– Разложение не настолько сильное, – наконец произнес он. – Должно быть, хранили в холодном месте.

– Да, там было холодно, – сказал я, вспомнив комнату Артемуса.

Доктор, потирая подбородок, медленно обошел кровать, прищурился.

– Гм, – сказал он. – Да, джентльмены. Вижу, почему вы могли решить, что оно принадлежит человеку. Почти идентичные, правда? Предсердия и желудочки, клапаны и артерии – всё на тех местах, где и должно быть, да.

– Но?..

Его глаза сияли, когда он поднял голову и посмотрел на нас.

– Размер, джентльмены. Он все меняет. Эта штуковина, – он сунул пальцы под сердце, прикинул его вес, – весит более пяти фунтов. Почти наверняка. В то время как человеческое сердце редко набирает девять-десять унций.

– Не больше кулака, – сказал я, вспомнив последний разговор в этом помещении.

– Именно так, – сказал он, лучась.

– Тогда, пожалуйста, ответьте нам, – сказал Хичкок, – если это не человеческое сердце, то какому существу оно принадлежало?

Доктор свел на переносице брови.

– Гм, да, а вот это загадка… Для овцы слишком большое. Коровье, таково мое предположение. Да, почти наверняка коровье. – Он опять просиял. – Хочу вам сказать, джентльмены, что этот экземпляр напоминает времена моей молодости. В Эдинбурге мне довелось препарировать множество коровьих сердец. Доктор Хантер часто повторял: «Если не можешь разобраться с сердцем коровы, тебе нечего делать с сердцем человека».

Хичкок закрыл ладонями лицо. Его голос звучал устало, как оседающая пивная пена.

– Хаверстроу, – мрачно сказал он. – Должно быть, сердце из Хаверстроу.

Так как капитан рассчитывал, что я сразу отвечу, он убрал руки от лица, посмотрел на меня и спросил:

– Не припоминаете? Два расчлененных животных, о которых мы две недели назад прочли в газете? Одно из них, если не забыли, корова.

– Помню, – сказал я. – И полагаю, что ваша версия – возможное объяснение в той же степени, как и любое другое.

Он медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы:

– Мистер Лэндор, вы хоть раз можете сказать что-то определенное? Хоть один? А не ограничиваться вероятностями?

Я прекрасно его понимал. Так мы и сидели в его затхлом кабинете; в отдалении били барабаны. В нашем распоряжении имелось cущественнейшее из свидетельств, однако мы никуда не продвинулись и даже, возможно, отступили на шаг.

Но ведь сердце, скажешь ты, Читатель. Разве его мало? Что ж, насколько нам было известно, никто не видел, чтобы Артемус убирал его в сундук; как первым отметил сам Хичкок, туда его мог положить любой. Комнаты кадетов никогда не запирались. Что также означало, что любой мог засунуть щепку в петлю замка, дабы помешать нам с Хичкоком выйти.

А как же бомба? Разве ее так легко раздобыть? Вообще-то да. Пороховой погреб охраняется плохо, а ночью вообще не охраняется, к тому же снаряд не был начинен порохом.

И все же кто-то… кто-то поджег шнур. Кто-то стоял в коридоре, пока мы с Хичкоком были в комнате Артемуса, в промежуток от десяти тридцати до десяти тридцати пяти.

И самым мерзким было следующее: у Артемуса Марквиза имелось алиби. С девяти до полудня он находился в классе, сидя рядом с Боллинджером, как выяснилось, и изображал интерес к тактике артиллерийских и пехотных подразделений. Ни один кадет, как поклялся профессор, ни на полсекунды не покидал учебную аудиторию.

Так что мы практически отказались там же, откуда начинали, если не считать одного. Никто чужой не смог бы за эти пять минут добраться до комнаты Артемуса. Ни утром, ни прошлым вечером часовые не докладывали о проникновении на территорию посторонних. Даже если б чужак смог проскользнуть мимо постов, его обязательно заметили бы – при свете дня в самой посещаемой части академии.

Итак, и если отбросить в сторону все ложные выпады и хитрости, можно было сделать только один ясный и четкий вывод: наш злодей – наши злодеи – внутри.

Теперь ты видишь, Читатель, почему я готовился оплакивать капитана Хичкока. Он позволил себе надеяться. До сих пор гибель курсантов ограничивалась одним случаем. В газетах больше не сообщалось о жестоком обращении с домашним скотом. У него имелись все основания верить, что безумец, напавший на Лероя Фрая, отправился терроризировать людей в других местах. Их, конечно, жалко, но они за пределами сферы ответственности Итана Аллена Хичкока.

Все изменилось за те десять секунд, что он нес бомбу к окну.

– Вот чего я не могу понять, – сказал капитан, – почему Артемус – если он тот, кто нам нужен – показал себя таким идиотом и оставил сердце в сундуке. Он же знает, что мы постоянно инспектируем казармы. Наверняка мог найти место получше.

– Если только… – сказал я.

– Если только что?

– Если только его не положил туда кто-то другой.

– С какой целью?

– Чтобы навести подозрения на Артемуса, естественно.

Хичкок долго смотрел на меня.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Тогда зачем кто-то подложил бомбу – бомбу без пороха – под дверь? Причем пока Артемус был в классе?

– Пожалуй, чтобы обеспечить ему алиби, – сказал я.

По обе стороны его рта образовались глубокие складки.

– То есть вы, мистер Лэндор, предполагаете, что какой-то… какой-то молодой человек хочет обелить имя Артемуса, в то время как другой молодой человек хочет, чтобы его вздернули? – Он обхватил руками голову. – Ну а куда в таком случае вписывается сам Артемус? Господи, я впервые ввязываюсь в такую… такую чудовищную неразбериху…

Читатель, я не хочу, чтобы ты думал, будто капитан Хичкок был против глубокого анализа. Он был – и это подтвердит любой – знающим человеком, на «ты» с Кантом и Бэконом. Последователем – не поверишь – Сведенборга[94] и алхимиком. Но, полагаю, он предпочитал заниматься анализом и размышлениями на своих условиях, в тишине квартиры. Так как ситуация касалась Артемуса, он хотел, чтобы дела текли ровно, как вода на мельницу: в соответствии с согласованными законами, без возможности внешнего вмешательства, человеческого или какого-то другого.

– Хорошо, – снова произнес капитан. – Принимаю тот факт, что мы не можем сделать твердого заявления. Тогда что вы предлагаете предпринять?

– Предпринять? Совсем ничего.

Хичкок уставился на меня.

– Мистер Лэндор, – обманчиво спокойным голосом сказал он, – в кадетском корпусе найдено сердце. Офицеру Соединенных Штатов и частному лицу угрожали бомбой. И вы мне заявляете, что ничего делать не надо?

– Ну, мы же не можем посадить Артемуса под арест. И вообще никого арестовать не можем. Так что, боюсь, я плохо представляю, что мы вообще можем сделать, кроме как попросить плотника починить дверь Артемуса.

Хичкок провел рукой по краю стола, и я увидел, как его взгляд стал медленно перемещаться к окну. В тот момент, когда дневной свет выхватил его профиль, я буквально почувствовал всю тяжесть груза, что давил на него.

– В ближайшие дни, – сказал он, – мы ожидаем приезда родителей мистера Фрая. Я не тешу себя иллюзиями, что смогу дать им утешение. Но хотел бы открыто посмотреть им в глаза и торжественно пообещать: то, что случилось с их сыном, никогда не случится с другим кадетом. Во всяком случае, пока здесь командую я. – Теперь он положил на стол обе руки. И устремил взгляд на меня. – Смогу я пообещать им это, мистер Лэндор?

Я почувствовал, как у меня в уголке рта собрался сок табака, вытер его и сказал:

– Послушайте, капитан. Если хотите, конечно, можете. Но для пущей верности старайтесь не смотреть им при этом в глаза.

* * *

Представьте английскую борзую, стоящую на задних лапах, и вы поймете, какого роста и веса был рядовой Горацио Кокрейн. У него были прищуренные опущенные глаза и по-детски нежная кожа, сквозь рубашку проглядывал хребет, и он был согнут, как лук с невыпущенной стрелой. Я опросил его в лавке сапожника, куда он пришел со своим правым сапогом, чтобы в десятый раз за год сдать его в починку. Между подошвой и мыском зиял огромный провал, напоминающий беззубый рот, который заговаривал всегда, когда заговаривал рядовой Кокрейн, и замолкал, когда замолкал тот. По сути, сапог был самым выразительным элементом в его облике. Больше ничего примечательного в этом плоском мальчишеском лице не оказалось.

– Рядовой, – сказал я, – как я понимаю, вы стояли в карауле возле Лероя Фрая в ту ночь, когда его повесили. Это так?

– Да, сэр, – сказал он.

– Тут есть одна забавная штука, рядовой. Я проглядывал все эти… – я тихо хмыкнул, – все эти чертовы бумаги, всякие заявления и… письменные показания под присягой, относящиеся к ночи двадцать пятого октября. И столкнулся с одной проблемой, которую, надеюсь, вы поможете мне решить.

– Если смогу, сэр, буду рад.

– Я вам очень признателен, искренне… А если мы пройдемся по событиям с самого начала? Когда тело мистера Фрая доставили в госпиталь, вы получили наряд в помещение… в палату Б-три.

– Да, сэр.

– И что конкретно вас попросили сделать?

– Меня попросили охранять тело, сэр, и позаботиться о том, чтобы ему не был причинен вред.

– Понятно. Значит, там были только вы и мистер Фрай?

– Да, сэр.

– Он был укрыт? Кажется, одеялом, да?

– Да, сэр.

– А в какое время это произошло, рядовой?

Короткая пауза.

– Я бы сказал, что был направлен туда около часу ночи.

– Пока вы находились в карауле, что-нибудь происходило?

– Нет… до двух тридцати. Это время, когда я освободился от дежурства.

Я улыбнулся ему. Улыбнулся его сапогу, который улыбнулся в ответ.

– Ага, вы говорите «освободился»… А теперь о той проблеме, с которой я столкнулся. Видите ли, рядовой, вы сделали два заявления. В первом – проклятье, кажется, его у меня с собой нет, но, насколько я знаю, оно было сделано вскоре после того, как тело мистера Фрая исчезло, – вы сказали, что вас освободил лейтенант Кинсли.

Вот он, первый признак жизни: легкое подергивание мышц вокруг рта.

– Да, сэр.

– И это очень любопытное заявление, потому что лейтенант Кинсли всю ночь сопровождал капитана Хичкока. Я выяснил это у обоих офицеров. Полагаю, рядовой, вы осознали свою ошибку, потому что в своем следующем заявлении – днем позже – просто сказали: «Меня освободил лейтенант»; простите, если я что-то напутал.

Нервное движение кадыка.

– Да, сэр.

– Надеюсь, теперь вам понятно мое затруднение. Я так и не уяснил, кто вас освободил. – Я улыбнулся ему. – Прошу вас, рядовой, внесите ясность.

Дрожь крыльев носа.

– Боюсь, я не смогу, сэр.

– Послушайте, рядовой, уверяю вас: все, что вы мне расскажете, останется между нами. Вам не придется страдать от последствий своих действий.

– Да, сэр.

– Вы же понимаете, что у меня есть все полномочия от полковника Тайера допрашивать любого?

– Да, сэр.

– Что ж, попробуем еще раз, ладно? Кто освободил вас, рядовой?

Испарина на лбу.

– Не могу сказать, сэр.

– Почему?

– Потому… потому что не знаю его имени.

Несколько мгновений я пристально смотрел на него.

– Вы имеете в виду – имени офицера?

– Да, сэр.

Он наклонил голову. Приготовился к упрекам, которые так долго ждал.

– Хорошо, – сказал я как можно мягче. – Попробуйте повторить, что вам говорил этот офицер.

– Он сказал: «Спасибо, рядовой, это всё. Пожалуйста, явитесь на квартиру лейтенанта Медоуза и доложите о прибытии».

– Немного странный приказ, не так ли?

– Да, сэр, но он говорил вполне определенно. «Идите», – сказал он.

– Гм, очень интересно. Самое забавное то, что квартира лейтенанта Медоуза находится, как я понимаю, четко к югу от госпиталя.

– Всё так, сэр.

То есть как можно дальше от ледника, насколько я помнил. В сотне ярдов.

– И что было дальше, рядовой?

– Ну, я не стал медлить. Идти было не более пяти минут. Лейтенант Медоуз спал, поэтому я стучал в его дверь, пока он не проснулся, и тогда он сказал мне, что за мной не посылал.

– Он не вызывал вас?

– Да, сэр.

– Значит, вы…

– Я вернулся в госпиталь, сэр. Чтобы узнать, какой будет приказ.

– Когда вернулись в палату Б-три, что вы там обнаружили?

– Ничего, сэр. В том смысле, что тела там не было.

– И как долго вы находились вне госпиталя?

– О, не более получаса, сэр.

– Когда обнаружили, что тело исчезло, что вы сделали?

– Ну, я сразу побежал в караулку в Северных казармах. Сообщил дежурному офицеру, а тот сообщил капитану Хичкоку.

Из соседней комнаты послышался стук сапожного молотка. Медленный и неизменный, он напоминал бой барабанов на подъем. Не задумываясь, я вскочил на ноги.

– Послушайте, рядовой, я, естественно, не ставлю себе цель добавить к вашим проблемам новые. Но был бы рад, если б вы рассказали мне побольше о том офицере, что приказал вам покинуть пост. Вы так и не узнали его?

– Нет, сэр. Я здесь всего два месяца, так что…

– Вы можете описать его?

– О, в палате было ужасно темно. Горела, видите ли, всего одна свеча, да и стояла она… рядом с мистером Фраем. У того офицера тоже была свеча, только его лицо оставалось в тени.

– Значит, его лица вы не видели?

– Да, сэр.

– Тогда откуда вы знаете, что это был офицер?

– Погон с планкой, сэр. Он держал свечу так, что я видел ее.

– Очень дальновидно с его стороны… Себя же он не назвал.

– Да, сэр. Но я и не ожидал этого от офицера.

Теперь я все представлял вполне отчетливо. Укрытое тело Лероя Фрая. Напуганный рядовой. Офицер: плечо залито светом, голос доносится из глубокого мрака…

– Рядовой, а как звучал голос этого офицера?

– Ну, он мало что говорил, сэр.

– Какой у него было голос? Высокий? Низкий?

– Высокий. Ближе к высокому.

– А фигура? Какой он вообще? Какой рост?

– Он не такой высокий, как вы. Может, на два-три дюйма ниже.

– А телосложение? Тонкий? Грузный?

– Тонкий, как мне кажется. Но трудно сказать.

– Как думаете, сможете узнать его? При свете дня?

– Сомневаюсь, сэр.

– А его голос?

Кокрейн почесал за ухом, словно надеясь почесыванием вызвать звук из глубин памяти.

– Вполне возможно, – сказал он. – Вполне возможно, сэр. Я мог бы попытаться.

– Хорошо. Посмотрю, сможем ли мы это организовать.

Я уже собрался уходить, когда заметил позади Кокрейна две стопки одежды. Нижнее белье, рубашки и панталоны – все это воняло потом, землей и травой…

– О, рядовой, – сказал я, – как у вас много одежды!

Он склонил голову набок.

– Это кадета Брейди, сэр. А эта стопка – кадета Уитмана. Они платят мне за то, что я стираю их одежду раз в неделю. – Вероятно, у меня был озадаченный вид, потому что он быстро добавил: – Рядовому ведь надо как-то жить, сэр. А на то, что платит Дядюшка Сэм, не проживешь.

* * *

В суете дня я не вспоминал о По, пока поздно вечером, после долгой прогулки по территории академии, не вернулся в гостиницу и не нашел у двери пакет в коричневой бумаге.

При виде него у меня на лице появилась непроизвольная улыбка. Мой юный сорвиголова! Он всегда трудится изо всех сил. И хотя не знал об этом – как и я сам, – двигался к сути событий.

Доклад Эдгара А. По Огастесу Лэндору

16 ноября

Вы заметили, мистер Лэндор, как рано и с какой удивительной стремительностью сумрак накрывает горы? Кажется, солнце только-только утвердило свое правление – и вот уже скрывается, уступая мраку, накатывающемуся с неотвратимостью наказания. Наступает жестокая тирания Ночи, однако то тут, то там узнику удается смягчить приговор. Он поднимает глаза вверх и ощущает небывалый восторг при виде шара уходящего солнца, салютующего из расселин Сторм-Кинга и Кро-Нест, излучающего великолепное сияние. Сейчас, как никогда в течение дня, во всей своей красоте раскрывается Гудзон, этот глубокий и могучий поток, в грохочущем течении увлекающий за собой воображение в каждый овраг и под каждую тень.

И этим благословенным зрелищем лучше всего любоваться с кладбища Вест-Пойнта. Вы уже бывали там, мистер Лэндор? Это небольшой огражденный участок в полумиле от академии на высоком берегу, полностью скрытый лесом и кустарником. Многие, мистер Лэндор, упокоиваются в местах и похуже. К востоку от него начинается тенистая тропа, откуда открываются восхитительные виды на академию. К северу тянется аллювиальный[95] склон, ограниченный зубчатыми вершинами, за которыми лежат плодородные долины Датчесса и Патнема.

Кладбище, можно сказать, освящено дважды – Господом и Природой; по своему характеру это место тихое и уединенное, причем настолько, что даже самые благочестивые подумают дважды, прежде чем пройти по нему. Однако мои мысли, естественно, были о живом человеке. Она – вот кто занимал меня во время сна и во время прогулок. Именно ожидание ее появления отняло у меня всю энергию ума.

Четыре часа наступило, мистер Лэндор. А ее не было. Прошло пять, десять минут – она все не шла. Менее верный слуга, возможно, и впал бы в отчаяние, но моя преданность вам и нашему общему делу заставляла ждать, пусть и весь вечер, если понадобится. По свидетельству моих часов, ровно в тридцать две минуты пятого бдение было наконец-то вознаграждено шуршанием шелка и мельканием бледно-желтой шляпки.

Не так давно, мистер Лэндор, я первым отрицал бы возможность, что в разуме людском может возникнуть мысль, не поддающаяся выражению посредством людского же языка. И тем не менее! Величие мисс Марквиз, непринужденность ее манер, непостижимая легкость и упругость ее поступи, ее горящий взгляд, более глубокий, чем у Демокрита – все эти феномены лежат за пределами возможностей языка. Перо выпадает из безвольной, дрожащей руки. Могу сообщить вам, что она слегка задыхалась после долгого подъема, что ее плечи покрывала индейская шаль, что вьющиеся волосы были собраны в «узел Аполлона», что она с рассеянным видом наматывала на указательный палец шнурок от ридикюля. Но что все это значит, мистер Лэндор? Как оно может передать мои неосознаваемые мысли, поднимавшиеся из глубин сердца?

Я стоял, мистер Лэндор, и искал подходящие случаю слова, но нашел только вот это:

– Я опасался, что холод помешает вам прийти.

Ответ ее был лаконичным.

– Не помешал, – сказала она. – Как вы сами видите.

То, что после нашей последней встречи ее отношение ко мне сильно изменилось, я заметил сразу. И в самом деле, в ее тоне, в оскорбленном повороте головы, в явном неприятии общения со мной, читавшемся во взгляде – этих прекрасных глаз! – безошибочно определялась холодность. Каждое движение, каждая интонация давала понять, что мисс Марквиз недовольна тем обязательством, что я на нее возложил.

В общем, мистер Лэндор, признаюсь, что плохо научен обращению с Женщиной. Поэтому я не видел способа преодолеть таинственную пропасть, что сейчас разделяла нас, и не мог понять причины, по которым она согласилась на так явно неприятную ей встречу. Она же, со своей стороны, ограничилась тем, что теребила свой ридикюль и несколько раз обошла мемориал.

Вид обелиска направил мои мысли на несчастных кадетов, которые (как и Лерой Фрай) ушли в мир иной на заре своей пользы обществу. Я смотрел на темно-зеленые кедры, стоявшие, будто часовые, охраняющие лагерь Смерти, на белоснежные надгробия, ставшие защитой от непогоды для тех, кто, находясь в расцвете своей мужественной красоты, был отозван от ежедневных учений Жизни. Захваченный этими размышлениями, я даже отважился поделиться ими со своей спутницей в надежде породить общую тему разговора, однако увидел, как они были отметены резким поворотом головы.

– О, – сказала она, – в смерти нет ничего поэтического, не правда ли? Не могу представить ничего более прозаического.

Я возразил ей, сказав, что считаю Смерть – и, в частности, смерть красивой женщины – великой, самой возвышенной темой Поэзии. И впервые после своего прихода она уделила мне все свое внимание, а потом впала в пароксизм смеха, который смутил меня сильнее, чем та холодность, что предшествовала ему, и который очень походил на тот приступ, что случился с ней в присутствии Артемуса. Отсмеявшись, Лея стерла веселье с глаз и проговорила:

– Как же она вам идет.

– Что? – спросил я.

– Любовь к смерти. Больше, чем форма. Видите, у вас запылали щеки, в глазах появился блеск! – Удивленно покачав головой, она добавила: – Единственный, кто вам под стать, это Артемус.

Я ответил, что никогда за все наше короткое знакомство с этим джентльменом не подозревал о его пребывании в царстве Меланхолии.

– Он согласен, – задумчиво сказала Лея, – подолгу гостить в нашем мире. Знаете, мистер По, я считаю, что на битом стекле можно танцевать какое-то время. Но не постоянно.

Я сказал, что если б человек знал только те ощущения, что дает битое стекло – в том смысле, что если б с младенчества учился ходить только по нему, – он считал бы, что оно не хуже, чем самая мягкая земля. Это умозаключение, как я с удовольствием заметил, заняло ее мысли на довольно длительное время, и после окончания этого периода она ответила более тихим голосом:

– Да. Теперь я вижу, что у вас двоих много общего.

Пользуясь этой оттепелью в обращении со мной, я осмелился привлечь ее внимание к различным достопримечательностям, которые могут доставить удовольствие пытливому взгляду: к пристани и осадной батарее, к гостинице мистера Коззенса, к руинам старого форта Клинтон, за полвека разрушенного ветрами и непогодами. Эти виды не вызвали в ней ничего, кроме пожатия плеч. (Оглядываясь назад, мистер Лэндор, я понимаю, что нельзя было ожидать, чтобы человек, выросший в этих краях, как мисс Марквиз, видел в них нечто диковинное; ведь они как те, кто всю свою жизнь проводит в королевских дворцах и поэтому считает сокровища не более достойными внимания, чем можжевеловые кусты.) У меня не осталось и тени надежды на то, что из нашего неудачного свидания произрастет Радость, поэтому я решил стойко сносить страдания. Какая доблесть, мистер Лэндор, требуется, чтобы вести легкую беседу при столь неблагоприятных обстоятельствах! Я справился о здоровье мисс Марквиз. Похвалил ее вкус в одежде. Выразил уверенность, что ей идет голубой. Спросил, на каких званых обедах ей довелось побывать в последнее время. Спросил – представьте только! – полагает ли она, что холода установились надолго. Задав последний вопрос, который считаю верхом банальности и безобидности, я с изумлением увидел, как она обратила на меня полный ярости взгляд и стиснула зубы.

– О, давайте не будем… Вы… мистер По, вы считаете, что я согласилась прийти сюда, чтобы поговорить о погоде? С меня довольно, уверяю вас. Много лет – слишком много, мистер По, – я была одной из «четырехчасовых», ожидавших на Тропе флирта. Насколько я помню, там только и делали, что обсуждали погоду, прогулки на лодке, танцы и званые обеды, и уже в самом конце – ведь время имело решающее значение – кто-то заявлял о неумирающей любви. Неважно кто, конечно, потому что все заканчивалось ничем. Кадеты уходили – они всегда уходят, не так ли, мистер По? – и их место занимали новые.

Я думал, что такая пламенная речь вскоре исчерпает себя или, по крайней мере, немного умерит гнев говорившего. Но все получилось наоборот, мистер Лэндор: чем дольше она говорила, тем ярче разгорался внутренний огонь.

– А, мистер По, у вас все пуговицы на месте! Означает ли этого, что вы ни разу не отрывали ту, что ближе всего к вашему сердцу, и не обменивали ее на локон вашей возлюбленной? В мое время, мистер По, я отдала столько локонов, что даже странно, как не облысела. Выслушала такое количество заверений в вечной любви, что сейчас у меня должно было быть столько же мужей, сколько жен у Соломона. Поэтому давайте, рассказывайте мне скорее уже о своей неумирающей любви, чтобы мы могли вернуться к себе.

Во всяком случае, тут ее гнев поутих. Проведя рукой по лбу, Лея отвернулась и совершенно тусклым голосом проговорила:

– Прошу меня простить, я поступила ужасно, даже не понимаю почему.

Я заверил ее, что ей нет надобности извиняться, что моя главная забота – ее благополучие. Не знаю, успокоили ли ее мои слова, но утешения в моем обществе она больше не искала. Минуты тянулись как дни. О да, мистер Лэндор, ситуация сложилась крайне некомфортная, и я уже подумывал о том, чтобы завершить ее… когда вдруг четко ощутил перемену в поведении Леи. Она поежилась.

– Вы замерзли, мисс Марквиз.

Она покачала головой; все отрицала, однако ежилась. Я спросил, можно ли мне прикрыть ее шинелью. Ответа не последовало. Я взял предложение назад. Опять без ответа. Дрожь усилилась, и ее состояние отразилось на утонченном лице – там появилось выражение неописуемого испуга.

– Мисс Марквиз! – вскричал я.

Возможно, она была так глубоко погружена в собственные фантазии, что мой жалобный дискант прозвучал для нее, как из пещеры: она не замечала меня, отдавшись своему слишком осязаемому ужасу. Вероятно, страх – такое же заразное заболевание, как лепра, потому что вскоре я ощутил, как мое сердце учащенно забилось, конечности напряглись и во мне утвердилась уверенность – лишь на основании выражения ужаса на лице мисс Марквиз, – что рядом есть кто-то еще, некто, чья мерзкая порочность несет погибель нашим душам.

Я резко повернулся и огляделся в поисках этой личности – этого источника злобы, что так подействовал на мою очаровательную спутницу. В приступе мономании я исследовал каждый камень, заглянул под каждый кедр, три раза обошел памятник. Никого там не было, мистер Лэндор!

Успокоенный, но ни в коей мере не умиротворенный этим открытием, я повернулся к спутнице и обнаружил, что на том месте, где она стояла, пусто. Мисс Марквиз исчезла.

Меня охватило беспокойство, причем настолько сильное и всепоглощающее, что я перестал воспринимать себя отдельно от той, которая исчезла. Даже не вспомнил о том, что могу опоздать на вечернее построение. Готов был отказаться от всех построений, всех обязанностей, лишь бы еще раз увидеть это воплощение ангела. Я побежал – от дерева к дереву, от камня к камню. Несся по вьющейся тропе, обследуя каждое бревно или пень, изучая следы на земле и на мху. Выкрикивал ее имя древесным лягушкам и малиновкам. Звал ее, обращаясь к западному ветру, и к заходящему солнцу, и к горным вершинам. Ответа не было. Охваченный страданием до самых глубин существа, я даже – представьте, чего это мне стоило, – подобрался к краю кладбищенского утеса и позвал ее, глядя вниз и ожидая, что увижу на камнях ее изломанное безжизненное тело.

Я уже отчаялся найти ее, мистер Лэндор, когда наконец-то, проходя мимо куста рододендрона – всего в пятидесяти ярдах от того места, где в последний раз видел ее, – заметил сквозь узор почти обнаженных ветвей ногу, обутую в дамский сапожок. Продравшись через кусты, я обнаружил, что нога примыкает к торсу, а торс – к голове, а все вместе образует неподвижное тело мисс Леи Марквиз, распростертое на жесткой каменистой земле.

Я опустился рядом с ней на колени и довольно надолго затаил дыхание. Ее зрачки практически исчезли под веками. В уголке нежного и чувственного рта виднелась струйка слюны, и все тело сотрясала такая сильная дрожь, что мне стало страшно за ее жизнь!

Она не произносила ни слова, и я… я не находил в себе сил произнести хоть одно… пока наконец-то… наконец-то!.. приступ не начал стихать. Я все ждал, и мое терпение было вознаграждено тем, что ее грудь поднялась и опустилась в глубоком и спокойном вздохе, а веки затрепетали. Она осталась жива. Она не умерла.

Однако ее лицо заливала мертвенная бледность. Узел волос распался, и теперь черные, свитые в тугие колечки локоны закрывали лоб. А глаза, мистер Лэндор! Бледно-голубые глаза неотрывно смотрели на меня, и взгляд их был необузданным и распутным… восхитительным в своей неудержимости. Все эти перемены в облике, вполне объяснимые эмоциями, не вселяли тревоги. Я не наблюдал в ее личности расстройств, которые несли бы на себе отпечаток пережитого внешнего человеческого – нет, я пойду дальше: нечеловеческого – воздействия. Ее платье, мистер Лэндор, было порвано на плече. На запястьях остались царапины от жестоких ногтей, и кровь все еще текла из ран. Крепкий кулак оставил синяк на ее правом виске – самое настоящее святотатство в отношении ее одухотворенного, благородного чела.

– Мисс Марквиз! – закричал я.

Будь у меня тысяча лет, мистер Лэндор, и бесконечный запас слов, я все равно не смог был описать ту радостную улыбку, что осветила ее прекрасное разбитое лицо.

– Простите, что доставила вам столько хлопот, – сказала она. – Вы могли бы проводить меня домой? Мама очень волнуется из-за слишком долгого отсутствия.

Повествование Гаса Лэндора

19

17 ноября

Не могу осуждать По за то, что он не распознал симптомы. У него ведь в семье никогда не было священника, а священники являются самыми предпочтительными врачами при подобных видах расстройств. Даже моего отца, который больше стремился сковывать души, чем исцелять их, – даже его вызывали чаще, чем ему хотелось бы. Особо мне запомнилось одно семейство. Они жили в фермерском доме в соседней лощине. Каждый раз, когда у мальчика начинался приступ падучей, они бежали в нашу лощину, неся на руках извивающееся, выгибающееся дугой тело, и требовали чуда. Разве Иисус не совершил его с мальчиком в Евангелии от Марка, 9:17–27? Ведь преподобный Лэндор может сотворить такое же?

И отец каждый раз пытался. Он клал руки на дергающееся тело ребенка и приказывал духам выйти; судя по тому, что происходило дальше, духи выходили – но чтобы вернуться на следующий день или через неделю. Спустя какое-то время семья мальчика перестала донимать нас.

«Одержимый» – вот такое слово, насколько я помню, использовал отец ребенка. Но одержимый чем? Мне это было невдомек. Я видел только отсутствие. Оболочку, в которой когда-то обитало человеческое существо.

Конечно, для выводов у меня был только доклад По. Но если я прав насчет болезни Леи Марквиз, у нее имелись все основания оставаться скорбящей старой девой. И хотя я пока что не познакомился с ней, признаюсь, уже жалел ее – ведь кто может знать, как долго продержится тело при таком жестоком приговоре?

Поток холодного воздуха принес с собой слова По: «Смерть красивой женщины – великая, самая возвышенная тема Поэзии…»

Что ж, я не мог с этим согласиться. Хотя сейчас направлялся на похороны.

То был день, когда тело Лероя Фрая предстояло предать земле. Какие на нем были погребальные одежды, сказать не могу, потому что гроб не открывали с того момента, как шесть бомбардиров сняли его с катафалка, и до того, как над ним сомкнулась земля.

Во всяком случае, насчет одного По был прав: нет лучшего места для погребения, чем кладбище Вест-Пойнта. Или лучшего времени, чем ноябрьское утро, когда туман накатывает, как прибой к ногам, и когда ветер свистит среди камней и зарослей ежевики… и листья дождем сыплются на землю, последние листья года, которые красными сугробами скапливаются вокруг белых крестов.

Я стоял в десяти футах от могилы, слушал приглушенный бой барабанов и наблюдал за процессией из черных знамен и черных плюмажей. Помню, как похоронные дроги скрипели под тяжестью гроба, как скрежетали веревки, когда его опускали в могилу. И да, стук комьев земли по сосновой крышке – казалось, звук идет из-под земли, проникает сквозь траву. Все остальное сохранилось в моей памяти нечетко. К примеру, отец Лероя Фрая – я наверняка видел его, но уже не помню. А вот миссис Фрай помню. Веснушчатая сутулая женщина в платье из черного крепа, с глазами и ушами лани, с тощими руками и плечами, зато с пухлыми розовыми щеками. Она тихо покашливала и вытирала слезы, которых не было; кулаки оставляли красные следы под носом. Не было никаких признаков того, что она слушает прощальные речи и тем более проповедь преподобного Занцингера, громкие крики драгун и оглушающий стук копыт.

Теперь, когда Лерой Фрай предан земле, он больше никогда не будет снится мне. Или я теперь сплю круглые сутки? Разве лошади, тащащие пустой катафалк, движутся не вполовину медленнее обычной скорости? А капеллан – ведь он точно потратил более часа, чтобы счистить пылинку со своего рукава. И почему после того как бомбардиры дали залп в честь Лероя Фрая, горы подхватили эхо, но отказались с ним расставаться? Эхо все звучало и усиливалось, как загнанный в ловушку штормовой фронт.

И чем, наконец, объяснить вот это? Мать Лероя Фрая, стоящую передо мной. Исполосованную солнцем, измученную горем.

– Вы – мистер Лэндор, не так ли?

Деваться некуда. Да… да, это я…

Она долго сомневалась. Может, была не уверена в соблюдении этикета. В ее нормальной жизни она никогда не обратилась бы к незнакомому мужчине.

– Вы тот, кто ищет…

– Да, всё так, – ответил я.

Она оживленно кивнула, не встречаясь со мной взглядом. Я тоже кивнул, потому что не мог сказать ей того, чего она от меня ожидала: как искренне сочувствую, какая ужасная утрата… для вас, для всех нас… Ничего такого не слетело бы с моих губ, поэтому я испытал огромное облегчение, видя, что она, будучи не склонной к разговору, принялась рыться в ридикюле и вытащила оттуда крохотную книжку в тканевом переплете с золотыми краями.

– Я хочу, чтобы это было у вас, – сказала женщина, вкладывая книгу мне в руку.

– Что это, миссис Фрай?

– Дневник Лероя.

Мои пальцы сжали книжицу, потом ослабли.

– Дневник?

– Да. Кажется, он охватывает три года.

– Я не… – Я замолчал. – Сожалею, но не помню, чтобы в его личных вещах имелся дневник.

– О, его мне передал мистер Боллинджер.

Впервые за все время она отважилась посмотреть мне в глаза.

– Мистер Боллинджер? – спросил я, не поднимая голоса.

– Да, представляете? – Ее губы тронула улыбка. – Он был добрым другом Лерою и сказал, что как только услышал о… о случившемся, тут же отправился в его комнату, чтобы узнать, чем можно помочь, и таким вот образом нашел его дневник, и он был уверен, что никто не должен заглядывать в него, кроме матери, и вот передал его мне и сказал: «Миссис Фрай, я хочу, чтобы вы увезли это домой, в Кентукки, и если у вас возникнет желание сжечь его, сжигайте, решать вам, но будет неправильно, если кто-то заглянет в него».

Так она и говорила: одним длинным предложением, в котором каждое слово ныряло в предыдущее.

– О, с его стороны это было верхом деликатности. Я долго думала над этим, мистер Лэндор. Зная, как усердно вы занимаетесь этим делом и что вся армия практически зависит от вас… в общем, мне показалось правильным передать его вам. А так ведь – что мне с ним делать? Едва ли я смогу читать его. Так что смотрите сами, там все запутанно и коряво… Я много не поняла.

Так, по сути, и было задумано. Лерой Фрай принял обычные меры предосторожности, перекрещивая свои записи – вертикальные колонки шли поперек горизонтальных, – чтобы сбить с толку любопытных. При подобном способе из букв получается такая мешанина, что даже самому автору иногда бывает трудно расшифровать написанное. Для таких вещей нужно иметь натренированный глаз. Как у меня.

В общем-то, мой глаз сразу вычленил правильное, мозг последовал за глазом, и я уже складывал картину, когда услышал голос миссис Фрай – вернее, почувствовал его, как чувствуют падение капли на голову.

– Его надо вычислить.

Оторвавшись от записей, я посмотрел на нее и понял, что она говорит вовсе не о сыне.

– Его надо вычислить, – повторила она чуть громче. – То, что Лерой сделал с собой, – это одно. Но никто не имел права делать с телом бедного мальчика такое… Самое настоящее преступление, иначе и быть не может.

Что тут оставалось, кроме как согласиться? Да, да, ужасное преступление, сказал я, прикидывая: а не следует ли мне взять ее за руку и отвести куда-нибудь…

– Спасибо, миссис Фрай. Вы очень помогли мне.

Она рассеянно кивнула. Затем, повернувшись на четверть оборота, стала смотреть, как гроб с младшим сыном исчезает под последними горстями земли. Теперь армии предстояло лишь обозначить место таким же чистым белым крестом, как те, что уже сияли на фоне красных и золотых листьев.

– Служба была милой, – сказала миссис Фрай. – Вам не кажется? Я всегда говорила Лерою, я говорила: «Лерой, армия позаботится о тебе». Видите? Я была права.

* * *

Если я рассчитывал, что меня похвалят за находку, то жестоко ошибся. Хичкок лишь сердито нахмурился, когда я помахал перед ним дневником, который не внушал ему доверия и не вызывал желания взять в руки. Он первым делом спросил, откуда мне известно, что это дневник Фрая.

– Ну как же, капитан; думаю, мать знает почерк своего сына.

Хичкок спросил у меня, что мешало Боллинджеру вырвать из него компрометирующие страницы. Я ответил, что тот не распознал бы, какие из них компрометирующие. Фрай не только зашифровал записи, написанные крохотными буковками, но еще и кое-где писал задом наперед, как иудеи, сделав текст таким же нечитаемым, как клинопись.

Но на самом деле капитан Хичкок хотел знать следующее: почему Боллинджер его не выбросил. Ведь, если дневник во что бы то ни стало следовало изъять, зачем рисковать, позволяя кому-то увидеть его?

На это у меня ответа не было. Может, предположил я, Боллинджеру нечего бояться того, что есть в дневнике. Но тогда зачем он пошел на такой риск? Вмешательство в расследование академии – серьезное дело, основание для исключения или чего-то похуже. (Мне удалось удержать Хичкока от того, чтобы вышибить Боллинджера коленом под зад немедленно.) Нет, единственное объяснение, которое у меня имелось, выглядело самым маловероятным.

– И каково же оно? – спросил капитан Хичкок.

– Боллинджер хочет, чтобы то, что в дневнике – что бы это ни было, – стало известно. Однажды. Кому-то.

– А смысл?

– Смысл в том, что у него, возможно, есть совесть.

В общем, Хичкок нахмурился, а кто я такой, чтобы вступаться за этого молодого человека? Я не был с ним знаком, а то, что знал о нем, едва ли заставило бы меня перейти на его сторону. Однако я искренне верю, что в душе человека есть нечто, что хочет, чтобы о нем узнали, пусть и в его самом уродливом образе. А иначе зачем человек – в том числе и я – утруждает себя писанием слов на бумаге?

* * *

«16 июня. Сегодня начинается великое Приключение».

Вот первая запись в дневнике Лероя Фрая. Для меня же это было отнюдь не приключением – во всяком случае, вначале, – а нудной и тяжелой работой. С пером в одной руке и лупой в другой я упорно работал при угасающем тусклом свете; слева от меня лежал дневник, а справа – блокнот с расшифровкой. Буквы роились, мечась вверх-вниз, взад-вперед. То и дело приходилось отрывать взгляд от бумаги, чтобы просто проморгаться или хотя бы немного посидеть с закрытыми глазами.

О, дело продвигалось медленно… мучительно медленно. Я закончил всего две страницы, когда в дверь постучал По. Тихо, я едва расслышал. Дверь распахнулась – и вот он, стоит в проеме в поношенных сапогах, на шинели новая дыра на плече, а в руке новый пакет в коричневой бумаге.

«Я тону в рукописях», – подумал я.

– Мистер По, вам не было надобности спешить ко мне сегодня. Я очень занят, как видите.

– Мне было несложно, – сказал он, и его голос мягко прозвучал в темноте.

– Но все это… вся эта ваша писанина, – сказал я. – Вы изведете себя, прежде чем закончите.

– Ничего страшного.

Кадет плюхнулся прямо на пол, и в свете свечи мне было видно, как он снизу вверх выжидательно смотрит на меня.

– В чем дело, мистер По?

– Жду, когда вы прочтете.

– Как, сейчас?

– Естественно.

Он так и не спросил, что за документ, над которым я работаю. Вероятно, решил, что просто коротаю время в ожидании его доклада. Может, так оно и было…

– Что ж, – сказал я, забирая у него пакет, вскрывая его и раскладывая листки на коленях. – Кажется, он не такой длинный, как предыдущий.

– Наверное, так, – согласился По.

– Могу ли я вас чем-нибудь угостить? Не желаете ли глотнуть чего-нибудь, если…

– Нет, спасибо. Просто подожду.

И он ждал. Сидел на холодном полу и наблюдал, как каждое слово поднимается с бумаги к моим глазам. И когда бы я ни косился в его сторону, он всегда оставался в одной и той же позе, наблюдая…

Доклад Эдгара А. По Огастесу Лэндору

17 ноября

Моя предыдущая встреча с мисс Марквиз была настолько безрезультатной, что я задался вопросом: а следует ли пытаться снова? Она все еще оставалась для меня совершенно чужой – и в то же время перспектива быть навсегда разделенным с ней доставляла мне множество страданий, поэтому я с тяжелым сердцем впрягся в сизифов труд по математике и французскому. До чего же стерильными показались мне плутовские ужимки Лесажа и полеты логики Архимеда и Пифагора! Я слышал, что люди, лишенные света и пищи, могут проспать более трех полных дней и думать, будто сон их был кратким. С какой радостью я бы с ними поменялся! Встречая начало каждого дня, я осознавал, что впереди лежит бесконечная их череда. Секунды тянулись как минуты, минуты – как часы. А часы? Разве не как эпохи?

Наступал ужин, а я все еще был жив. Но ради чего? Энергия ума оставалась в бездействии; мой путь омрачали тени глубочайшей Меланхолии. В среду вечером, когда я слышал бой барабанов, отсылавший всех кадетов в царство сна, испугался, что невыносимый мрак, охвативший мой дух, преуспеет в том, чтобы поглотить меня всего и оставить лишь постельное белье и оружие, висящее – в полном одиночестве! – на стене над моей головой.

Потом пришли рассвет и барабанный бой подъема. Стряхнув с себя тончайшую паутину сна, я обнаружил, что один из моих соседей, мистер Гибсон, стоит у моего тюфяка с радостным, как у рептилии, выражением на лице.

– Тебе письмо! – заорал он. – А почерк женский!

И правда, в его руке был листок с моим именем. И да, почерк отличали изящные арабески и завитушки, которые повсеместно ассоциируются со слабым полом. Однако я не осмеливался предполагать, что рука может принадлежать ей – хотя сердце громко кричало в холодный воздух: «Это Она! Она!»

«Дорогой мистер По!

Вы не могли бы оказать мне любезность и встретиться сегодня утром? Надеюсь, Вы найдете для этого свободное время между завтраком и первым занятием. Если да и если у Вас возникнет желание благожелательно откликнуться на мою просьбу, буду ждать Вас у форта Патнем. Обещаю, что не задержу надолго.

Ваша

Л. А. М.»

Я спрашиваю вас, мистер Лэндор, кто смог бы устоять против такого призыва? Мягкая настойчивость слов, неявная элегантность стиля, едва ощутимый аромат от бумаги…

Господин Время, чье настроение бесконечно изменчиво, счел необходимым сделать так, чтобы оставшиеся часы пролетели быстро, как греза. Выйдя из убогих пределов столовой, я молча отделился от своих серых собратьев и, не раздумывая, устремился к высоте Независимости. Наконец-то в одиночестве. В одиночестве – и да, счастлив, ведь я не сомневался в том, что она только что прошла по этой извилистой лесной тропе! Поэтому мне не составляло труда шагать по мягкому пружинящему мху, перебираться через камни, карабкаться на разрушенные крепостные валы древней крепости, которая стала прибежищем для майора Андре в последние дни его пребывания на земле, – ведь здесь ступал ее башмачок!

Пройдя через затянутую вьющимися растениями арку каземата, я увидел за зарослями кедрового молодняка на широкой гранитной площадке фигуру мисс Леи Марквиз. Она повернула голову, когда я приблизился, и на ее лице появилась самая непринужденная и самая доброжелательная улыбка. Та досада, что изменила ее облик во время нашей последней встречи, была полностью вытеснена душевным огнем и благоволением, что проявили себя во время нашего знакомства.

– Мистер По, – сказала она, – я рада, что вы пришли.

Легким и грациозным жестом Лея предложила мне сесть рядом, что я с готовностью и сделал. Потом она сообщила мне, что цель ее решения устроить сегодняшнюю встречу состояла в том, чтобы поблагодарить меня за заботу о ней в час испытаний. Хотя я не помню в своем поведении никакого особого рыцарства, однако мое проявление caritas[96] в виде решения проводить ее до дома, как я вскоре выяснил, было щедро вознаграждено. Узнав, что из-за нее я пропустил вечернее построение (о чем было доложено трехголовым псом Локком), мисс Марквиз бросилась к своему отцу и заверила его в том, что без моего добросердечного вмешательства она попала бы в беду.

В общем, как только почтенный доктор Марквиз услышал эту весть от единственной и обожаемой дочери, он без промедления стал ходатайствовать за меня перед капитанам Хичкоком и изложил ему всю историю моего великодушия. Командующий, надо отдать ему должное, не только снял с меня взыскание, но и освободил меня от дополнительного наряда в карауле, назначенного Локком, и в заключение объявил, что мой поступок сделал бы честь любому офицеру армии Соединенных Штатов.

Однако любезный доктор Марквиз одним ходатайством не ограничился. Он намекнул, что будет рад шансу выразить благодарность лично и что не может найти для этого лучший способ, чем снова принять меня у себя дома в качестве гостя в какой-нибудь день в ближайшем будущем.

Представляете, мистер Лэндор, какой поворот судьбы! Я уже не надеялся снова свидеться с мисс Марквиз – и тут получаю еще один шанс насладиться ее обществом под благожелательным оком тех, кто дорожит ею… Я собирался сказать «больше, чем я»… но не смог.

* * *

Как я уже сказал, воздух в ранний час был прохладным, но мисс Марквиз, одетая в накидку с капюшоном, ничем не показывала, что ее это тяготит. Она искренне восхищалась видами, что лежали перед нами: надменным Булл-Хиллом, и старым Кро-Нест, и зубчатым хребтом Брикнек.

– Ах, – воскликнула она, – как голо, правда? Насколько здесь красивее в марте, когда знаешь, что все вот-вот оживет…

Я на это возразил, что, по моему мнению, здешние горы предстают во всей своей красе только тогда, когда опадут все листья, потому что тогда их достоинства не скрыты летней зеленью и зимними снегами. Растительность, сказал я, не улучшает, а затмевает изначальный замысел Господа.

Кажется, мистер Лэндор, я удивил ее, и, кажется, сильнее, чем если бы намеренно пытался вызвать удивление.

– Все ясно, – сказал она. – Романтик. – А потом, широко улыбнувшись, добавила: – А вам, мистер По, действительно нравится говорить о Боге.

Я заметил, что не могу представить более уместной сущности при обсуждении вопросов происхождения человека и природы, и поинтересовался, знает ли она более подходящий авторитет.

– О, – сказал она. – Все это так…

Ее голос стих, и она плавно взмахнула рукой, как бы отправляя тему плыть по ветру. За наше слишком короткое знакомство я еще не сталкивался с тем, чтобы у нее было смутное представление о каком-то предмете, не дающее подхватить нить обсуждения. Не желая, однако, пробуждать в ней подозрения более настойчивыми расспросами, я оставил эту тему и ограничился тем, что стал любоваться вышеназванным видом… ловить на себе косые мимолетные взгляды моей спутницы и, признаюсь честно, самому поглядывать на нее.

До чего же прекрасной казалась она мне в тот момент! Мягкий зеленый цвет ее шляпки, пышная, приподнимаемая ветром юбка. Плавные очертания рукавов, из-под которых выглядывали белоснежные изящные пальчики. А какой аромат, мистер Лэндор! Тот же самый, что исходил от листка бумаги, – земной, сладкий, с легкой остротой. Чем дольше мы сидели, тем глубже он проникал в мою душу, пока, почти доведенный до безумия, я не спросил у нее, не будет ли она так любезна назвать его мне. Розовая вода? Цветочная пудра? Ароматическое масло?

– Ничего такого уж модного, – сказала она. – Всего лишь корень ириса.

Эти сведения так ошеломили меня, что заставили замолчать. Несколько минут я не мог вернуть себе дар речи. Наконец, обеспокоившись моим состоянием, мисс Марквиз захотела узнать, в чем дело.

– Должен попросить у вас прощения, – сказал я. – Корень ириса – любимый аромат моей матери. Он долго оставался на ее одежде уже после ее смерти.

Я лишь упомянул об этом; в мои намерения не входило более детально рассказывать о своей матери. Однако я не рассчитывал, что мисс Марквиз проявит такое сильное любопытство. Она тут же вывела меня на этот предмет и с успехом вытянула все подробности. Я рассказал ей о национальной славе моей матери, о многочисленных доказательствах ее таланта, о ее радостной и унизительной преданности мужу и детям… и о трагической и безвременной кончине в огненной бездне Э-ского театра, на чьей сцене она достигла актерского триумфа.

Мой голос дрожал, когда я описывал некоторые события, и сомневаюсь, что у меня хватило бы сил продолжать свое повествование, если б я с восторгом не обнаружил в мисс Марквиз полного эмпатии слушателя. Я рассказал ей все, мистер Лэндор, – во всяком случае, все то, что удалось изложить за десять минут. Рассказал о мистере Аллане, который, проникнувшись моим состоянием сиротства, взял на себя труд сделать меня своим наследником и воспитать тем самым Джентльменом, каким хотела видеть меня мать. Рассказал о его жене, недавно скончавшейся миссис Аллан, ставшей мне второй матерью. Рассказал о годах, проведенных в Англии, о странствиях по Европе, о службе в артиллерии; более того, о своих мыслях, мечтах, фантазиях. Мисс Марквиз выслушала все – и хорошее, и плохое – с почти жреческой невозмутимостью. В ее лице я нашел материализовавшийся принцип Теренция: «Homo sum, humani nihil a me alienum puto»[97]. И в самом деле, ее дух всепрощения придал мне такой смелости, что я счел возможным признаться: моя мать сохраняет сверхъестественное присутствие в моих снах и бодрствовании. Это не воспоминания в мозге, оставленные ею, заверил я мисс Марквиз, а именно постоянное присутствие в качестве духовного воспоминания.

Услышав это, мисс Марквиз внимательнейшим образом посмотрела на меня.

– Вы имеете в виду, что она разговаривает с вами? И что она говорит?

Впервые за это утро я отказался отвечать. Как же мне хотелось, мистер Лэндор, поведать ей о том таинственном поэтическом отрывке – но я не мог… А она не стала требовать ответа. Задав вопрос, отринула его быстро и решительно, проговорив:

– Они же никогда не покидают нас, правда? Те, кто уходят до нас. Хотелось бы знать почему.

И я сбивчиво заговорил о теориях, которые выдвинул по этому самому вопросу.

– Временами, – сказал я, – я верю, что мертвые преследуют нас, потому что мы слишком мало любим их. Мы забываем их, понимаете; ненамеренно, но забываем. Наши скорбь и сожаление стихают со временем, и в этот период, сколько бы тот ни длился, они чувствуют себя покинутыми. И тогда начинают требовать нашего внимания. Они хотят вернуться в наши сердца. Чтобы не умирать дважды… А бывают другие времена, – продолжал я, – когда мне кажется, что мы любим их слишком сильно. И, как следствие, они лишаются свободы уйти, потому что мы несем их, наших любимых, внутри нашего сердца. Они не умирают, не замолкают, не упокоиваются.

– Призраки, – сказала Лея, пристально глядя на меня.

– Да, думаю, так. И как просить их вернуться, если они никогда не уходили?

Она вдруг прикрыла рот рукой – зачем, я смог понять, только когда услышал веселый смешок.

– Как же так получается, мистер По, что я предпочла бы провести с вами целый час в… – она опять рассмеялась, – в рассуждениях на самые мрачные темы, чем потратить минутку на разговоры о нарядах, безделушках и прочих вещах, что делают людей счастливыми?

Одинокий луч озарил подножие горы, на которую мы взирали. Однако на мисс Марквиз впечатления это не произвело; подняв щепочку, она принялась чертить невидимые фигуры на граните.

– На днях, – нарушила она молчание, – на кладбище…

– Нам не обязаптельно говорить об этом, мисс Марквиз…

– Но я хочу. Хочу рассказать вам…

– Да?

– Как велика моя благодарность. За то, что у меня открылись глаза и я увидела вас. – Она покосилась на меня и отвела взгляд. – Я заглянула в ваше лицо, мистер По, и нашла там то, чего не ожидала. Не ожидала найти и за тысячу лет.

– И что же вы нашли, мисс Марквиз?

– Любовь, – сказала она.

* * *

Ах, мистер Лэндор! Едва ли вы поверите в то, что до настоящего момента я и помыслить не мог о том, чтобы влюбиться в мисс Марквиз. То, что я восхищался ею – да, сильно, – отрицать не стану. То, что она заинтриговала меня – нет, очаровала, – не вызывало никаких сомнений. Но я никогда, мистер Лэндор, не решался дать волю чувствам более возвышенным по отношению к ней.

Однако, как только это… это священное слово слетело с ее губ, я уже не мог отвергать истину, что содержалась в нем; истину, которую мисс Марквиз со своим деликатным милосердием выпустила из стеснявшей ее клетки.

Я полюбил, мистер Лэндор. Вопреки всем своим заявлениям, я полюбил.

И это изменило все вокруг. Из Гудзона, пронзив гладь воды, с громким плеском выпрыгнул осетр, и над поверхностью призрачной реки, поднимаясь из ее глубин, зазвучала, все громче и громче, божественная мелодия, более прекрасная, чем та, что лилась из арфы Эола. Я сидел, замерев, на золотом пороге широко распахнутых врат Грезы и смотрел вдаль, туда, где заканчивалась перспектива, – и вдруг осознал, что перспектива заканчивается в ней.

– Вижу, я смутила вас, – сказала Лея. – Не переживайте. Вы наверняка увидели… – Она сбилась, но продолжила: – Вы наверняка увидели любовь и в моем сердце.

* * *

Как неожиданно оно приходит, благословение Любви! И как ускользает от нас в момент своего рождения! Мы можем подняться в небеса, желая поймать его, но все равно не получится дотянуться. И оно всегда будет убегать. Нас неизбежно ждет неудача… падение…

Короче говоря, я лишился чувств. И, возможно, пропустил бы утреннее занятие – без малейших угрызений совести. Возможно, пропустил бы много чего еще; возможно, сама Атропа[98] (жестокая дщерь Фемиды!) перерезала бы нить жизни – так я был счастлив в тот момент, так неизмеримо, нечеловечески счастлив.

Именно ее лицо я увидел, придя в себя, ее прекрасные глаза, излучавшие божественный свет.

– Мистер По, – сказала она, – рассчитываю, что в нашу следующую встречу мы оба будем оставаться в полном сознании на всем ее протяжении.

Я горячо выразил согласие и поклялся, что больше не закрою глаз, если в поле их зрения будет она. Затем я обратился к ней с мольбой скрепить нашу договоренность тем, что впредь она будет обращаться ко мне по имени.

– Эдгар, да? Хорошо, Эдгар, если ты этого так хочешь. А ты должен звать меня Лея.

Лея. Лея! Какой же восхитительной музыкой это имя отзывается в моей душе! Какой прекрасный, полный счастья мир сулят эти два слога!

Лея. Лея.

Повествование Гаса Лэндора

20

21 ноября

Самое странное было то, что По ничего не смог добавить к написанному. Закончив чтение, я стал ждать продолжения. Цитаты какого-нибудь латинского поэта или экскурса в этимологию, рассказа о великой неспособности любви к выживанию…

Однако он всего лишь пожелал мне спокойной ночи. И, пообещав при первой возможности продолжить доклад, исчез со стремительностью призрака.

Увидел я его только на следующий вечер – причем исключительно случайно. Сам По придал бы этому явлению большее значение и назвал бы по-другому, но я остаюсь при своем. Это действительно была случайность, то, что я прервал свой тяжелый труд над дневником Лероя Фрая и, желая глотнуть свежего воздуха, поспешил в угольно-черную темноту, вооружившись фонарем, чтобы не оступиться.

Вечер был сух, а воздух насыщен запахом хвои. Река шумела громче, чем обычно, луна позволяла разглядывать себя, а земля, казалось, похрустывала при каждом шаге, поэтому я ступал осторожно, словно боясь обидеть ее. Остановился у развалин старых артиллерийских казарм и, вдыхая запах Равнины, вглядывался в даль, на склон, поросший травой, которую ночь окрасила в пурпурный цвет.

И тут мой взгляд замер.

Что-то двигалось. Около места для экзекуций.

Я поднял повыше фонарь и пошел в ту сторону. Фигура, чьи очертания показались мне странными, стали отчетливее. Я увидел человека, человека на четвереньках.

Издали его поза казалась зловещей, опасной и ассоциировалась с прелюдией к… полной потере сознания. Но чем ближе я подходил, тем яснее видел, что у этой позы есть значение. Так как под первой фигурой лежала вторая.

Того, кто был сверху, я узнал сразу. Часто замечал его в столовой и сразу распознал светлые волосы и массивное телосложение: Рэндольф Боллинджер, подумать только! Он сидел верхом на противнике, крепкими ногами прижимая руки того к земле, а мощными руками сдавливая ему горло.

Кто же жертва этого натиска? Я понял это, только когда повернул чуть в сторону и смог взглянуть под определенным углом. Огромная голова, фигура маленькой хрупкой борзой и… да, шинель с порванным плечом – не осталось ни малейших сомнений.

Теперь я уже бежал. Так как знал, насколько неравны силы в этом поединке: Боллинджер на добрых полфута выше По, на сорок фунтов тяжелее и, что самое главное, в каждом своем движении демонстрировал настолько четкие намерения, что об их повороте в обратную сторону и речи быть не могло. Он не отступил бы.

– Прекратите, мистер Боллинджер!

Я услышал, как мой голос, уверенный и жесткий, как камень, пролетел через разделявшее нас расстояние.

Тот вскинул голову. Взгляд его глаз – белых в свете фонаря – встретился с моим. Ни на йоту не ослабив хватку на горле По, он спокойным, как стоячая вода, тоном сказал:

– Это частное дело, сэр.

Мне тут же эхом отозвался Лерой Фрай. Как он весело сказал, встретив своего товарища на лестнице: «По нужному делу…»

И некая необходимость действительно присутствовала в данном случае, если судить по сосредоточенности Боллинджера. Он видел свою цель и непреклонно шел к ней. И дошел бы без единого слова объяснений. В самом деле, единственным звуком, нарушавшим тишину, было бульканье в горле По – эти влажные сдавленные хрипы внушали больший страх, чем любой крик.

– Прекратите, мистер Боллинджер! – снова заорал я.

А он продолжал давить своими тяжеленными ручищами, выгоняя последние глотки воздуха из легких По. Ожидая, когда хрустнет трахейный хрящ.

Я быстро сорвал башмак и стукнул Боллинджера по макушке. Он что-то буркнул, потряс головой… и продолжил.

Второй удар пришелся ему в подбородок и повалил на спину.

– Если вы уберетесь отсюда немедленно, – сказал я, – сможете сохранить звание. Если же нет – гарантирую, будете преданы трибуналу уже до конца недели.

Он сел. Потер подбородок. Устремил взгляд прямо перед собой, как будто меня не было.

– Вероятно, – сказал я, – вы не знакомы со взглядами полковника Тайера на покушение на убийство.

И вот Боллинджер уже не в своей стихии. Как многие любители поиздеваться, он умел навязывать свою волю только в узком окружении. Будучи первым помощником главного по столу номер восемь, мог испепелить взглядом любого, кто попытался бы взять мясо вперед него. Однако за пределами стола номер восемь, за пределами номера восемнадцать в Северных казармах утверждать свою власть он не умел.

В общем, Боллинджер ушел. Демонстрируя максимум достоинства, на который был способен, но зная, что его остановили и что весть об этом шлейфом потянется за ним.

Наклонившись, я помог По встать. Теперь ему дышалось легче, но кожа в свете фонаря была медного цвета.

– Как вы, в порядке? – спросил я.

Кадет поморщился, пытаясь сделать глоток.

– В порядке, – просипел он. – Требуется нечто большее… чем трусливое нападение… чтобы запугать По. Я родом из… длинной череды…

– Франкских вождей, знаю. Может, расскажете, что произошло?

Он сделал неуверенный шаг вперед.

– Трудно объяснить, мистер Лэндор. Я тихо вышел из своей комнаты, намереваясь навестить вас… приняв все… обычные меры предосторожности. Был, как всегда, осторожен… Не могу объяснить… Он застал меня врасплох.

– Он что-нибудь говорил?

– Одно и то же. Повторял и повторял. Еле слышно.

– И что же?

– «Мелкие твари… должны знать свое место».

– И всё?

– Всё.

– И как вы это интерпретируете, мистер По?

Он пожал плечами, но даже это едва заметное движение заставило его поморщиться от боли в шее.

– Неприкрытая ревность, – наконец сказал По. – Он… явно обезумел от того… что Лея предпочла меня ему. Ему хочется напугать меня и заставить отказаться от нее. – Где-то внутри него зародился и вырвался наружу высокий дурашливый смешок. – Едва ли он способен… оценить… всю глубину моей решимости в этом вопросе. Меня не испугать.

– Значит, мистер По, вы считаете, что он всего лишь хотел испугать вас?

– А что же еще?

– Ну, не знаю, – сказал я, еще раз оглядывая место для экзекуций. – Издали мне показалось, что он собирается убить вас.

– Не будьте смешным. У него не хватит духу. Нет воображения.

Ах, Читатель, меня так и подмывало рассказать ему об убийцах, с которыми мне довелось столкнуться. То были люди почти без воображения. И именно это делало их опасными.

– И все же, мистер По, я бы хотел, чтобы вы… – Сунув руки в карманы, я наподдал мыском башмака комок земли. – Понимаете, дело в том, что я в некотором роде завишу от вас и предпочел бы не переживать по поводу того, что вы можете лишиться жизни из-за какой-то молодой женщины, как бы красива она ни была.

– Уж кто лишится жизни, так только не я, мистер Лэндор. Можете в этом не сомневаться.

– Тогда кто?

– Боллинджер, – сказал По. – Я не позволю ему встать между мной и дамой моего сердца; я просто убью его. Да, и получу истинное наслаждение; это будет самый нравственный из всех моих поступков.

Я взял его за локоть и повел вверх по склону к гостинице. Прошла минута, прежде чем я решился заговорить.

– О да, – сказал я как можно беспечнее, – нравственную сторону увидеть здесь легко. А вот представить, что вы, мистер По, получаете от этого наслаждение, я не могу.

– Вы просто меня не знаете, мистер Лэндор.

И он был прав: я его не знал. Не знал, на что он способен, пока он это не совершал.

Мы остановились перед колоннадой. Дыхание По выровнялось, на лицо вернулась обычная бледность, и теперь он выглядел удивительно здоровым.

– Итак, – сказал я, – я рад, что оказался на месте в нужное время.

– Эх, жаль, я не успел должным образом ответить Боллинджеру… Но я благодарен, что вы оказались в резерве.

– Вы думаете, Боллинджер знал, куда вы идете?

– Не представляю, как он смог бы узнать.

– Значит, вы считаете, что наша маленькая договоренность остается тайной?

– Остается и останется, мистер Лэндор. Для всех… – По замолчал, осаживая собственные эмоции. – Даже для нее… – Четким и ясным голосом он произнес: – Вы не удосужились спросить, зачем я шел к вам.

– Полагаю, вы спешили сообщить свежие новости.

– Это действительно так.

По стал обыскивать свои карманы. Миновала целая минута, прежде чем он нашел искомое: листок бумаги. Кадет бережно развернул его с тем же благоговением, как если бы готовил чашу к причастию.

Как же я не догадался! Как не понял, что за огонь горит в его глазах! Ничего не подозревая, я взял листок и прочитал:

«Леонора, ответь, что с тобою?

Почему столь безудержный плач?

Почему столь неистовый плач?»

«Дьявол правит моею судьбою,

Беспощаден, всесилен, всезряч.

Ад смыкается над головою —

Мой растлитель, судья и палач,

Мой извечный, навечный палач!»

Слова плясали в свете фонаря, и я обнаружил, что никак не могу найти своих. Снова и снова рылся я в мозгу, и каждый раз мои усилия оказывались тщетными. В конечном итоге я ограничился следующим:

– Славно. И в самом деле, мистер По, очень славно.

Он расхохотался, его громкий, искренний смех больно отдался у меня в ухе.

– Спасибо, мистер Лэндор. Передам маме ваши слова.

Повествование Гаса Лэндора

21

С 22 ноября по 25 ноября

В тот же вечер, правда, чуть позже, в дверь моего номера постучали. Стук был не робким, характерным для По, а частым и настойчивым, что заставило меня соскочить с кровати в полной уверенности, что там – кто бы мог сказать? – сама кара небесная.

Пэтси, укутанная в два слоя шерсти. В холоде коридора ее дыхание превращалось в клубочки пара.

– Впусти меня, – сказала она.

Я ждал, что она снимет шали, но вместо этого Пэтси прошла в комнату.

– Только что забросила выпивку для мальчиков, – сказала она.

– А мне что-нибудь осталось?

Оказавшись перед таким искушением, я произнес это как можно небрежнее. Думаю, будет справедливо сказать, что я набросился на нее… и она, ангел во плоти, не воспротивилась. Лежала и весело смотрела на меня, пока я ее раздевал. Из всех этапов этот мне нравился больше всего: снимать слои один за другим – чулки, башмаки, нижние юбки, – и каждый из слоев разжигал тревогу сильнее, чем предыдущий. А будет ли подо всем этим она сама? Вечный вопрос. Твои руки дрожат, когда ты расстегиваешь последний ряд пуговиц…

И вот она передо мной, белая, пышущая здоровьем, лоснящаяся.

– Ммм, – говорит Пэтси. – Да, вот так. Вот здесь.

Дело длилось дольше, чем обычно, – еще никогда кровать мистера Коззенса не издавала столь жалобный скрип таким множеством своих деталей, – и когда мы закончили, некоторое время просто лежали. А потом Пэтси, как обычно, заснула, и я, еще немного послушав ее дыхание, осторожно убрал ее голову со своей груди и выбрался из кровати.

У окна меня ждал дневник Лероя Фрая. Запалив огонь в лампе, я разложил его на коленях, положил блокнот на стол и принялся за работу, распутывая длинные мотки из буквенных цепочек. Я работал больше полутора часов, когда почувствовал руки на своих плечах.

– Что в книжке, Гас?

– О. – Я отложил перо, потер лицо. – Слова.

Она погладила меня по шее.

– Хорошие?

– Не очень. Хотя я много узнаю о теории стрельбы, ракетах Конгрива и Господе, о желании оказаться дома, в Кентукки, где холод не… не пробирает тебя до костей. Удивительно, как может быть скучен дневник.

– Только не мой, – сказала Пэтси.

– Ты… – Я вылупил глаза. – Ты ведешь дневник?

После долгой паузы она покачала головой.

– Но могла бы.

«Почему бы и нет?» – подумал я. Разве меня уже не завалили словами? По со своими стихами и прозой, и профессор Папайя со своей записной книжкой, и сержант Локк со своим блокнотом… Даже капитан Хичкок, поговаривают, ведет дневник. Я добавил к этому обрывок записки в руке Лероя Фрая, и метки дьявольского шабаша, и утренние газеты на столе у Тайера, и газеты рядом со Слепым Джаспером – видишь, какое количество слов? Которые не подкрепляют друг друга, как можно было бы ожидать, а стирают и, в конце концов, все утрачивают свой истинный смысл, и ты падаешь вниз, в эту кроличью нору слов, которые лязгают, как клетки Папайи, и взвизгивают, подобно его птицам…

«Так что да, – подумал я. – Ничего не поделаешь, Пэтси. Веди дневник».

– Вернешься в кровать? – прошептала она мне на ухо.

– Ммм…

Скажу честно, я подумывал об этом. Подумывал всерьез. И оказался глупцом, решив остаться на месте.

– Скоро приду, – пообещал я.

Однако заснул в своем кресле. А когда проснулся, стояло утро и она уже ушла, а в моем блокноте возникли следующие слова: «Одевайся теплее, Гас. На улице холодно».

* * *

И действительно было холодно – весь вторник, и днем, и вечером.

В среду же утром кадет первого класса Рэндольф Боллинджер не вернулся с караульного поста.

Сразу начались поиски, но через двадцать минут прекратились, так как с гор налетела ледяная буря. Высокая влажность усиливала холод, видимость стала нулевой, лошади и мулы отказывались двигаться вперед, и было решено возобновить поиски, как только позволит погода.

Однако она не позволила. Ледяной дождь продолжал идти все утро и день. Он стучал по крышам, барабанил по освинцованным распашным окнам и с диким треском обрушивался на карнизы и стены. Лил и лил, не останавливаясь, не ослабевая. Все утро я провел, прислушиваясь к его голодному урчанию в канавах, пока не понял, что, если не надену пальто и не выйду из дома, сойду с ума.

Близился полдень, и все вокруг оказалось в ледяном плену. Лед толстой коркой покрыл обелиск капитана Вуда, и восемнадцатифунтовые пушки в артиллерийском парке, и водокачку за Южными казармами, и водосточные трубы на каменных зданиях Учительской улицы. Отлакировал гравий на дорожках, залил золотистой глазурью лишайники на скалах и накрыл снег жестким, как кварц, настом. Опустил к земле ветви кедров и превратил их в вигвамы, которые содрогались при каждом порыве ветра. Царила истинная демократия, потому что ледяной дождь одинаково падал на голубых и серых и вынуждал замолкать все, к чему прикасался. Кроме меня. Мои башмаки издавали такой же звук, как бряцающие латы, и казалось, что он мечется от одного края Вест-Пойнта к другому.

Вернувшись в номер, я до сумерек то впадал в дрему, то бодрствовал. Около пяти резко вынырнул из сна и подбежал к окну. Ледяной дождь прекратился, и вокруг стояла тишина; сквозь клубы тумана я разглядел плывущий вниз по течению челн, которым управлял гребец с голыми предплечьями. Я быстро надел брюки, рубашку и пальто и тихо закрыл за собой дверь.

Кадеты повылезли из своих нор и уже собирались в шеренги на построение. Каждый их шаг сопровождался треском льда, и я под этот шум двинулся к Джис-Пойнту. Не знаю, почему меня потянуло туда. Думаю, так же идея, что и в мой первый день здесь, мысль, что я – или, если не я, то кто-то – могу идти куда глаза глядят.

Позади на тропе послышались шаги. А потом и голос, тихий, но требовательный:

– Мистер Лэндор?

Лейтенант Медоуз. Тот самый, по случайному совпадению, офицер, который сопровождал меня сюда в прошлый раз. Сейчас он держался в десяти футах от меня, как и тогда, и был очень напряжен, как будто готовился прыгнуть вниз.

– Добрый вечер, – сказал я. – Надеюсь, у вас все хорошо.

Тон у него был жесткий, как перо.

– Капитан Хичкок отправил меня за вами. Это касается пропавшего кадета.

– Боллинджера нашли?

Сначала Медоуз ничего не сказал. Ясно, что его проинструктировали не рассказывать больше, чем необходимо, однако для меня его молчание имело особый смысл. Еле слышно я произнес то слово, которое он произнести не смог.

– Мертв, – сказал я.

Ответом было молчание.

– Повешен? – спросил я.

На этот раз Медоуз снизошел до кивка.

– Сердце, – сказал я. – Сердце, оно…

Вот тогда он оборвал меня, так же резко, как если бы дернул за веревку.

– Да, сердце пропало.

Возможно, он притоптывал и ежился исключительно от холода. Но не исключено, что уже видел тело.

Луна, поднимавшаяся над Брикнеком, лила на землю мягкий призрачный свет, который подчеркнул рельеф его лица и подкрасил золотом глаза.

– Есть еще что-то, – сказал я. – То, что вы мне не рассказали.

При обычных обстоятельствах он прибег бы к стандартному рефрену: «Я не вправе говорить, сэр». Однако нечто изнутри подталкивало его к тому, чтобы сказать. Он начинал и останавливался, останавливался и начинал, а потом, сделав над собой огромное усилие, признался:

– Против личности мистера Боллинджера было совершено еще одно бесчестное деяние.

Абсурдная фраза – пустая, формальная, – но она казалась тем единственным, что могло отделить его от случившегося. До тех пор, пока это было возможно.

– Мистер Боллинджер, – наконец сказал лейтенант, – кастрирован.

Тишину, накрывшую нас, нарушал лишь отдаленный хруст льда под сапогами кадетов.

– Я могу взглянуть? – сказал я.

– Капитан Хичкок предпочел бы, чтобы вы увиделись с ним завтра. Световой день заканчивается, и он считает, что там будет мало света, чтобы… чтобы…

– Изучить место преступления. Ясно. А где разместили тело мистера Боллинджера?

– В госпитале.

– Под охраной?

– Да.

– В какое время капитан хочет увидеться со мной завтра?

– В девять утра.

– Ясно, – сказал я. – Теперь мне нужно, чтобы вы назвали место. Где мы должны встретиться?

– В Стоуни-Лоунсаме[99].

* * *

Во всем Вест-Пойнте немало камней и одиночества. Но если смотреть из гостиницы мистера Коззенса или стоять на Редутном холме, можно хотя бы увидеть реку и ощутить ту свободу, что она сулит. В Стоуни-Лоунсаме же теряются все признаки того, что рядом живут люди, и единственными собеседниками становятся деревья, овраги, может, тихий плеск ручья… и, естественно, холмы, загораживающие свет. Именно холмы заставляют чувствовать себя узником. Многие кадеты, как мне рассказывали, после двух часов дежурства здесь в карауле начинают думать, что им уже никогда не выбраться.

Если Рэндольф Боллинджер был одним из них, то он оказался прав.

Поиски начались сразу, едва закончилась буря. Никто не ждал, что лед растает так же быстро, как образовался. Заклятье развеялось внезапно, и в начале пятого двоих рядовых, направлявшихся к квартире командира с отчетом, остановил шум, похожий на скрип тысячи петель. Это береза сбрасывала с себя глянцевую шубу и, поднимая ветви, приоткрывала напоминающее пестик лилии обнаженное тело Рэндольфа Боллинджера.

Он был скован коркой льда, которая прижала к бокам руки, однако это не мешало ему раскачиваться при малейшем дуновении ветра.

К тому моменту, когда лейтенант Медоуз привел меня туда, Боллинджера уже сняли, и ветви, которые до этого скрывали его, заняли свое естественное положение. Единственным напоминанием оставалась веревка, конец которой болтался примерно на уровне моей груди. Жесткая, щетинистая, она висела не прямо, а чуть под углом, как будто ее притягивал какой-то магнит.

Вокруг нас падал тающий лед – отдельными кусками и целыми пластами, – солнце заливало землю ослепительным светом, и единственное, на что можно было спокойно смотреть, единственное, что не отражало свет и не ослепляло, были так и не сбросившие листья рододендроны.

Я спросил:

– Почему береза?

Хичкок уставился на меня.

– Простите, капитан, у меня просто возник вопрос, почему человек, решившись повесить кого-то, выбрал такое гибкое дерево. Ветки у него не такие толстые, как у дуба или, скажем, у каштана.

– Наверное, ближе к земле.

– Да, вероятно, это здорово облегчило дело.

– Облегчило, – согласился Хичкок.

Его усталость приобрела особый характер – такой, когда отекают веки и оттягиваются вниз уши, такой, когда ты врастаешь корнями в землю, потому что тебе не остается ничего иного, кроме как стоять с совершенно прямой спиной, иначе рухнешь.

Мне хочется думать, что в то утро я был с ним добр. Я дал ему массу шансов уйти к себе, чтобы он мог собраться с мыслями. И когда он просил повторить вопрос, я повторял, сколько бы ни требовалось. Помню, когда спросил у него, чем состояние тела Рэндольфа Боллинджера отличается от состояния тела Лероя Фрая, он посмотрел мне в глаза с таким видом, будто я его с кем-то перепутал.

– Вы присутствовали, – пояснил я, – когда были найдены оба тела. Мне, понимаете, любопытно, почему… почему с этим телом что-то по-другому.

– О, – наконец произнес Хичкок. – О нет. Это тело… – Он поднял голову и посмотрел на ветки. – В общем, первое, на что я обратил внимание: он висел гораздо выше. По сравнению с Фраем.

– Значит, ноги не касались земли?

– Нет. – Капитан снял фуражку, затем надел. – На этот раз никаких ухищрений не было. Когда Боллинджера нашли, он был весь в ранах. Что говорит о том, что его сначала убили, потом разрезали… а уж потом повесили.

– Никакой вероятности, как я понимаю, что раны могли быть нанесены…

– Потом? Нет. – Он начал распаляться. – Нет, на такой высоте это было бы невозможно. Было бы невозможно зафиксировать тело. – Потер глаза. – Человек с такими ранами не смог бы повеситься, это очевидно. Следовательно, любая видимость самоубийства исключается.

Хичкок довольно долго смотрел на дерево, слегка приоткрыв рот. Затем, словно опомнившись, добавил:

– Мы в трехстах ярдах от караульного поста Боллинджера. Мы не знаем, пришел ли он сюда добровольно, был ли он жив, когда оказался здесь. Он мог пройти это расстояние сам, или его могли притащить. Буря, как видите… – Он покачал головой. – Она все превратила в кашу. Везде грязь со снегом, здесь уже хорошо натоптали. Повсюду следы, и они практически неотличимы.

Он оперся рукой на ствол березы.

– Капитан, – сказал я, – примите мои соболезнования. Я понимаю, каково вам.

Не знаю почему, но я легонько похлопал его по плечу. Тебе, Читатель, знаком этот жест, каким мужчины утешают друг друга – единственное, что они позволяют себе в таких случаях. Хичкок же воспринял его иначе. Он дернул плечом и резко повернул ко мне разъяренное лицо.

– Нет, мистер Лэндор! Сомневаюсь, что понимаете. Двое из находящихся на моем попечении кадетов убиты и осквернены по не известной никому причине. И за месяц мы не приблизились к поимке чудовища.

– Ну послушайте, капитан, – успокаивающим тоном сказал я, – думаю, что мы всё же приблизились к разгадке. Сузили зону поисков, постепенно движемся вперед… Полагаю, это лишь вопрос времени.

Хичкок нахмурился и опустил голову. Я услышал, как он процедил:

– Рад, что вы так думаете.

Я улыбнулся и сложил руки на груди.

– Может, капитан, вы потрудитесь объясниться?

Он повернулся ко мне.

– Мистер Лэндор, я без обиняков заявляю вам, что у полковника Тайера и у меня есть серьезные сомнения в отношении успеха вашего расследования.

– В самом деле?

– Я был бы рад, если б меня поправили. У вас есть великолепная возможность защитить себя. Можете сказать, удалось ли вам найти дополнительные улики, свидетельствующие о применении сатанинских практик? Где-либо на территории?

– Нет.

– Вы нашли так называемого офицера, который убедил рядового Кокрейна оставить свой пост у тела Лероя Фрая?

– Пока нет.

– Дневник мистера Фрая находится в вашем распоряжении почти неделю. Вы нашли там что-нибудь, что было бы полезно для расследования?

Я почувствовал, как напряглись мышцы вокруг глаз.

– Давайте посмотрим, капитан. Я знаю, сколько раз Лерой Фрай мастурбировал в тот или иной день. Знаю, что ему нравились женщины с тяжелой задницей. Знаю, как сильно он ненавидел подъем с перекличкой и аналитическую геометрию и… и вас. Что-нибудь из этого годится?

– Я хочу сказать…

– Вы хотите сказать, что я недостаточно компетентен, чтобы вести это расследование? И, возможно, никогда не был?

– Я сомневаюсь не в вашей компетенции, – сказал он. – А в вашей лояльности.

Я не сразу понял, что это за тихий звук. А потом сообразил: мой зубовный скрежет.

– Вынужден еще раз просить вас объясниться, капитан.

Он долго изучал меня. Наверное, прикидывал, насколько далеко сможет зайти.

– Есть подозрение, мистер Лэндор…

– Да?

– …что вы кое-кого защищаете.

Хохот. В первый момент я мог ответить только так. Это ведь дико смешно, правда?

– Защищаю кое-кого? – повторил я.

– Да.

Всплеснув руками, я вскричал:

– Кого? – Слово долетело до ближайшего вяза и застряло в ветвях. – Кого я могу защищать в этом богом забытом месте?

– Полагаю, – сказал Хичкок, – настало время поговорить о мистере По.

В животе у меня возник крохотный комок. Я пожал плечами, изображая замешательство.

– А зачем нам о нем говорить, капитан?

– Начнем вот с этого, – сказал он, глядя на свои сапоги. – Мистер По, насколько мне известно, единственный из всех кадетов, кто угрожал мистеру Боллинджеру.

Затем резко поднял взгляд – и успел поймать на моем лице зыбь удивления. Скажу так: в улыбке, которой он одарил меня после этого, не было ничего жестокого. Она, скорее, свидетельствовала о нездоровом сочувствии.

– Мистер Лэндор, вы действительно считали, что он откровенничает лишь с вами? Только вчера, за ужином, он поведал своим товарищам по столу сагу об эпической схватке с мистером Боллинджером. Прямо-таки Гектор и Ахилл, если послушать мистера По. Что интересно, свое повествование он закончил заявлением, что твердо намерен убить мистера Боллинджера, если они снова скрестят шпаги. Для всех, кто присутствовал, его слова прозвучали недвусмысленно.

«Представляю», – подумал я, снова вспомнив, что По сказал у Равнины. Тут трудно было увидеть другой смысл. «Я просто убью его…»

– Дело в том, – сказал я, – что По не впервые разбрасывается глупыми угрозами. Это… это часть его натуры…

– Но впервые его предполагаемая жертва была найдена мертвой менее чем через сутки после произнесенной угрозы.

Эх, ничем его не проймешь! Хичкок цеплялся за свое мнение, как плоть – за кость. Может, поэтому в моих интонациях стали проскакивать нотки отчаяния.

– Ладно вам, капитан, вы же видели По. Вы можете честно заявить, что он одолел бы Боллинджера?

– Едва ли в этом была бы надобность. Огнестрельное оружие способно сделать за него всю работу, не так ли? Или внезапное нападение. Вместо Гектора и Ахилла нам следовало бы сравнить их с Давидом и Голиафом.

Я усмехнулся, почесал затылок. «Время, – думал я, – тяни время».

– Что ж, капитан, если будем серьезно рассматривать вашу версию, придется признать наличие одной проблемы. Каковы бы ни были его отношения с Боллинджером, у нас нет никаких указаний на связь между По и Лероем Фраем. Они даже не были знакомы.

– О, как раз были.

Вот я глупец: думал, у него в рукаве только одна карта… На самом деле целая колода.

– Мне стало известно, – сказал Хичкок, – что между По и Фраем случилась драка во время летних лагерных учебных сборов. Как выяснилось, мистер Фрай, в типичной для старшекурсника манере, решил вместе с двумя приятелями посмеяться над мистером По, который, разумеется, воспринял это как оскорбление и тут же нацелил ружье на мистера Фрая… Еще пара дюймов – и он серьезно ранил бы мистера Фрая в ногу штыком. Мистер По тогда сказал – и этому есть немало свидетелей, – что не потерпит, чтобы кто-то – кто угодно – использовал его в качестве объекта насмешек.

Капитан замолчал, давая мне время, чтобы усвоить новость. Затем более тихо добавил:

– Полагаю, с вами он не делился этой информацией?

О, сегодня мне его было не обыграть. Оставалось надеяться только на ничью.

– Вызовите его соседей, – предложил я. – Спросите их, покидал ли По комнату в ту ночь, когда убили Боллинджера.

– Если они ответят «нет», что это докажет? Только то, что у них крепкий сон.

– Тогда арестуйте его, – как можно небрежнее сказал я. – Арестуйте его, если вы так уверены.

– Как вам хорошо известно, мистер Лэндор, мало иметь мотив. Мы должны найти прямые улики. Боюсь, я никаких доказательств не вижу. А вы?

Неожиданно большой пласт льда сорвался с магнолии и рухнул на землю в шести футах позади нас. Треск был таким громким, что заставил стаю воробьев вспорхнуть с белого дуба. Ослепленные сиянием льда, они закружили над нами, как пчелы.

– Капитан, – сказал я, – неужели вы действительно верите в то, что наш маленький поэт – убийца?

– Как забавно, что вы задали этот вопрос… Ведь, скорее, это вам нужно ответить на него. – Он шагнул ко мне. – Скажите, мистер Лэндор, ваш маленький поэт – убийца?

Доклад Эдгара А. По Огастесу Лэндору

27 ноября

Приношу извинения, мистер Лэндор, за просрочку с докладом. Широчайший переполох по поводу убийства Боллинджера создал атмосферу, настолько пропитанную слухами, скандалом и примитивнейшей формой домыслов, что все мои передвижения оказались под пристальнейшим вниманием. Будь я более легковерной натурой, то, возможно, решил бы, что сам являюсь предметом подозрений – да, я! – так странно мои товарищи-кадеты поглядывают на меня, когда я прохожу мимо.

Ах, человеческому языку трудно адекватно передать тот ужас, что охватил меня, когда я узнал о жестоком конце Боллинджера! Мужлана, превратившегося для меня в вечное мучение, одним махом смели с земной юдоли, причем с ужасающей внезапностью! Каждый раз, когда я пытаюсь обдумать это событие… обнаруживаю, что не могу. Ведь если у убийцы получилось ликвидировать того, кто был в близких отношениях с семьей Марквизов, что помешает ему обратить свое зловещее внимание на Артемуса или даже – мистер Лэндор, вы не представляете, как меня трясет! – на животворный родник моей Души! О, мне кажется, наше расследование идет очень медленно…

* * *

Тем временем, мистер Лэндор, в рядах кадетов растет и ширится отъявленная и бесславная истерия. Многие рассказывают, что спят в обнимку с оружием. Некоторые, склонные к причудливым фантазиям, договорились до того, что напавшие на Фрая и Боллинджера – не кто иные, как ходящие воплощения древних индейских духов, пришедшие отомстить за истребление их народов европейской расой. Мистер Родерик, очень недалекий кадет третьего класса, утверждает, будто наблюдал, как такой вот дух точил свой томагавк, пристроив его в трещине вяза на Тропе флирта.

Поговаривают, что мистер Стоддард направил полковнику Тайеру петицию с требованием отменить занятия до конца семестра – в том числе и экзамены, – так как для кадетов невозможно с должными усердием и усидчивостью сосредотачиваться на учебе, пока они дрожат от страха за свою жизнь.

Какое же отвращение я испытываю по отношению к этим ноющим трусливым мальчишкам! Как же они поведут себя на поле боя, когда вокруг sauve qui peut[100] и брызжет кровь? К кому они будут взывать с мольбой об отсрочке кары? Это не предвещает ничего хорошего американской армии, мистер Лэндор.

Как бы то ни было, руководство пообещало нам одно послабление. На вечернем построении было объявлено, что все караульные посты удваиваются и что впредь кадеты не будут расхаживать поодиночке. При обычных обстоятельствах приказ такого рода вызвал бы недовольство, так как теперь мы вынуждены выступать на дежурство в два раза чаще. Однако страх, распространившийся по подразделениям, настолько велик, что каждый считает это благословением, если оно обеспечит хотя бы малую безопасность.

* * *

Главная цель моего обращения к вам, мистер Лэндор, сообщить об определенном развитии событий в отношении Леи и Артемуса. Сегодня днем, находясь в состоянии возбуждения и имея несколько минут свободного времени, я сразу же отправился домой к семейству Марквизов, желая убедиться, что печальная судьба Боллинджера не стала губительной для чувствительной женской натуры Леи.

Постучав в теперь уже знакомую дверь с лозунгом «Добро пожаловать, сыны Колумбии!», я был крайне озадачен, когда узнал, что дома никого нет – никого, кроме Эжени, горничной. Я обдумывал свои дальнейшие шаги, когда мои размышления прервал звук голосов, доносившийся, как я потом выяснил, из-за дома Марквизов. Поколебавшись мгновение, я обошел угол их каменного особняка и на заднем дворе увидел Лею и ее брата, занятых оживленным диалогом.

Их сосредоточенность позволяла мне подойти незаметно и как можно ближе. Воспользовавшись шансом, я спрятался за ближайшей яблоней, откуда мог слышать весь разговор.

О, мистер Лэндор, не думайте, будто я не мучился сомнениями, идя на эту подлость по отношению к возлюбленной. Не один раз я принимал решение оставить их наедине. Однако всякий раз вспоминал об обязательствах перед вами, дорогой мистер Лэндор, – и да, перед академией. Остался же я исключительно из-за вас. И только из-за вас – а вовсе не из-за собственного неподобающего любопытства – жалел, что дерево не растет футов на десять ближе к ним. Бóльшую часть беседы дети Марквиза пытались вести шепотом. Я говорю «пытались», потому, как вы сами знаете, говорить так подолгу тяжело, поскольку голос периодически срывается на естественный регистр, где он, хотя и оставаясь тихим, становится понятным, и любой, даже не очень хорошо знакомый с языком, по определенным словам или фразам может ухватить смысл. Вот и я ухватил основные нити их разговора – и их оказалось достаточно, чтобы соткать повествовательный гобелен.

Я сразу понял, что тема их беседы – трагическая гибель мистера Боллинджера, и убедило меня в этом то, что Артемус многократно упоминал «Рэнди», а потом сказал: «Господи, мой лучший… мой самый близкий друг». В тоне Артемуса, должен отметить, было больше горечи, чем у Леи, чьи высказывания отличались ровным и безмятежным характером, пока в ответ на произнесенные шепотом признания брата она не без определенной доли тревоги спросила: «Кто еще?»

– Кто еще? – эхом отозвался Артемус.

После этого собеседники снова перешли на шепот, и я не мог расслышать слова по причине их неразборчивости. В какой-то момент они опять повысили голоса – лишь ненадолго! – настолько, что я мог слышать.

– Ты же сам говорил мне, что он слаб, – сказал Лея. – Ты говорил мне, что он мог…

– Действительно мог, – перебил ее Артемус. – Но это не…

Новый поток невнятных слов… Опять шепот… А потом Артемус заговорил так, будто совсем не боялся подслушивания.

– Дорогая моя девочка, – сказал он. – Моя дорогая девочка.

Голос смолк, и я, подняв глаза, увидел сквозь переплетение ветвей, как эти двое упали в объятия друг друга. Кто из них утешал другого и кого из них утешали, я разглядеть не смог. Из гордиева узла тел не доносилось ни звука… ни слова… ни вздоха. Помню только, что их объятие были исключительным как по своей интенсивности, так и по продолжительности. Прошло примерно две или три минуты, прежде чем они изъявили желание разъединиться – думаю, они задержались бы в объятиях дольше, если б их не привел в чувство звук приближающихся шагов.

То была Эжени, горничная; она шла к водяному насосу, глядя себе под ноги и, как понял бы любой, имея намерение не шпионить, а наполнить ведро. Тем, что она сразу не обнаружила меня, я обязан Провидению (или полузвериной тупости, которая отражалась на ее лице). Хотя я оставался незамеченным Леей и Артемусом, взгляд служанки вполне мог проникнуть сквозь полог ветвей. Однако она потопала дальше, занятая исключительно своими мыслями. А когда добралась до места назначения, Артемус и Лея уже исчезли. Не видя смысла прятаться и возможности изображать аудиторию при их дальнейших переговорах, я пошел прочь и направился в казарму, где предался размышлению – в сущности, бесплодному – по поводу их странной встречи.

* * *

Мистер Лэндор, вы скоро будете «дома»? Я не окунаюсь в то безумие, что преобладает вокруг, однако все же обнаруживаю, что поддаюсь нервному возбуждению, чуждому моей природе. Мои мысли текут прямиком к Лее – а к кому еще? Снова и снова я вспоминаю то стихотворение – вы к нему отнеслись с пренебрежением, – в чьих строчках я ощутил такую сильную опасность. Вы не представляете, как истово я молю о том, чтобы Дух, посчитавший возможным воспользоваться мною в качестве посредника, превратил меня – скорее! скорее! – в Эдипа, для решения сложных, как у Сфинкса, задачек. Поговори со мной! Поговори со мной, девица с бледно-голубыми глазами!

Повествование Гаса Лэндора

22

С 28 ноября по 4 декабря

Закончив читать последнее послание По, я отправился в сад Костюшко и оставил записку под тайным камнем, прося прийти в гостиницу после воскресной службы. Он пришел, однако я не поприветствовал его, не ответил на его приветствие; просто молчал, позволяя тишине сгущаться вокруг нас, пока нервные движения его рук не стали невыносимыми для нас обоих.

– Может, расскажете, где вы были ночью двадцать третьего числа? – сказал я.

– В ту ночь, когда убили Боллинджера? Вы это имеете в виду? Я, естественно, был в своей комнате. Где же еще?

– Как я понимаю, вы спали.

– Ох! – На его лице появилась кривая усмешка. – Как я мог спать, мистер Лэндор? Ведь все мое сознание, все мои мысли были заняты этим… этим нежным созданием, с которым по божественности не сравнятся и самые фантастические гурии…

Вероятно, то, что я прочистил горло, или то, что мой взгляд стал жестким… в общем, По замолчал и внимательно уставился на меня.

– Вы чем-то раздражены, мистер Лэндор.

– Можно и так сказать.

– Я могу… быть чем-то полезен?..

– Конечно, можете, мистер По. Вы можете объяснить мне, почему солгали.

Щеки у него надулись, как жабры.

– Послушайте, думаю…

Я жестом оборвал его.

– Когда я просил вас взяться за эту работу, вы сказали, что никогда не имели дел с Лероем Фраем.

– Ну, это… это не совсем…

– Я узнал правду от капитана Хичкока. И представьте, в каком положении при этом оказался… Я бы никогда не попросил человека принять участие в расследовании преступления, если б имелась вероятность, что это преступление совершил он.

– Но я не…

– Так что прежде, чем я вышвырну вас отсюда, мистер По, дам вам еще один шанс вернуть себе доброе имя. Расскажите правду: вы были знакомы с Лероем Фраем?

– Да.

– Вы общались с ним?

Короткая пауза.

– Да.

– Вы убили Лероя Фрая?

Вопрос довольно долго висел в воздухе, прежде чем По осознал его смысл. И замотал головой.

Я продолжил наступление.

– Вы убили Рэндольфа Боллинджера?

Снова энергичное мотание головой.

– Вы имеете отношение к осквернению их тел?

– Нет! Чтоб мне сквозь землю провалиться, если…

– Смертей уже достаточно, – сказал я. – Полагаю, вы не отрицаете, что угрожали обоим?

– Ну… Знаете, что касается Боллинджера, это было… – У него задергались руки. – Это просто было желчное высказывание. Я ничего не имел в виду, честное слово. А что до Лероя Фрая, то… – Он выпятил грудь и стал похож на голубя. – Я никогда не угрожал ему, просто… Я заявил ему о своих правах как человека и солдата. Мы разошлись, и я больше никогда не вспоминал о нем.

Я крепко прищурился.

– Мистер По, вы должны признать, что ситуация очень неприятная. Люди, которые переходят вам дорогу, заканчивают свой путь в петле. С удаленными из тела важными органами.

Он опять выпятил грудь, но внутри у него, должно быть, что-то лопнуло, потому что на этот раз в горделивой позе он задержался ненадолго. Голова склонилась набок, и По тихим и уставшим голосом сказал:

– Мистер Лэндор, если б я убивал каждого кадета, что оскорбил меня в период моего краткого пребывания здесь, боюсь, наша численность сократилась бы до десятка. И даже этот десяток ходил бы по грани.

Ты, Читатель, знаешь, как это бывает. Сражаешься с человеком, бьешь его копьем, и вдруг совершенно неожиданно он сбрасывает все свои доспехи – как бы говоря: «Вот он я, как есть», – и ты сразу видишь, что никакого повода для сражения не было. А ведь море боли уже причинено…

По упал в качалку и принялся изучать свои пальцы. Тишина опять сгустилась вокруг нас.

– Если хотите знать, – сказал он, – с первого дня здесь я превратился в объект насмешек. Мои манеры, моя внешность, мои… мои эстетические воззрения, мистер Лэндор, – в общем, все, что есть чистого и истинного во мне, провоцировало издевательства. Будь у меня тысяча жизней, я все равно не смог бы залечить те травмы, что были мне нанесены. Такой человек, как я… – По помолчал. – Такой человек, как я, отказывается от любой мысли о возмездии и довольствуется упованием. Возвышением, мистер Лэндор. Только тут кроется утешение.

Он посмотрел на меня и поморщился.

– Я знаю, что виновен в том, что говорю необдуманно. Уверен, виновен во многих вещах – в несдержанности, в полетах фантазии, – но вот в этом я виновен никогда не был. Я никого не убивал. – Кадет буквально сверлил меня взглядом. – Вы верите мне, мистер Лэндор?

Я сделал глубокий вздох. Посмотрел в потолок, потом на него. Затем сложил руки за спиной и неспешно сделал круг по комнате.

– Я скажу вам, мистер По, во что верю. В то, что вы должны лучше следить за тем, что говорите и делаете. Как думаете, у вас получится?

Он кивнул, едва заметно.

– А пока, – сказал я, – я могу ненадолго придержать капитана Хичкока и остальных преследователей. Но если вы, мистер По, еще хоть раз солжете мне, – вылетите отсюда. Они будут в полном праве заковать вас в наручники, и я пальцем не шевельну, чтобы защитить вас. Вы поняли?

Он опять кивнул.

– Здесь нет Библии, – сказал я, обводя взглядом комнату, – поэтому вам придется обойтись без нее. Итак, «Я, Эдгар Аллан По…»

– Я, Эдгар Аллан По…

– «Торжественно клянусь говорить правду…»

– Торжественно клянусь говорить правду…

– «Да поможет мне Лэндор».

– Да поможет мне… – Его речь прервал смешок. – Да поможет мне Лэндор.

– Ну что ж, теперь можете идти, мистер По.

Он встал. Шагнул к двери и вдруг отступил на полшага назад. Его лицо залил яркий румянец, а на тонких губах начала проявляться робкая улыбка.

– Мистер Лэндор, если вы не против, можно мне остаться у вас на короткое время?

Наши взгляды встретились на секунду – правда, секунда оказалась долгой. Слишком долгой для него; он повернулся к окну и заговорил:

– У меня нет особой цели. Ничего… что как-то связано с расследованием. Я просто… я пришел, потому что ваше общество приятнее мне, чем чье-либо еще… Не считая, конечно, ее. А без нее, мне кажется, стоило бы… – Покачал головой. – Боюсь, сегодня мне не хватает слов.

У меня тоже не хватало, правда, недолго. Помню, я тогда смотрел по сторонам, везде, только не на него.

– Что ж, если хотите остаться, – сказал я, – оставайтесь. В последнее время мне тоже недостает общества. Может… – Я уже доставал свою скудную наличность из-под кровати. – Может, организуете нам капельку мононгахилы[101]?

Этого нельзя было не заметить – надежды, вспыхнувшей в его глазах. Как, вероятно, и в моих. Мы оба нуждались в том, чтобы притупить неприятные ощущения в больных местах.

Вот так мы перебрались на следующий уровень близости: в пара́х виски. Мы выпивали каждый раз, когда По приходил, а в ту первую неделю он приходил каждый вечер. Выбирался из Южных казарм, прокрадывался через Равнину к моей гостинице. Маршрут мог меняться, но когда По оказывался в моем номере, ритуал оставался прежним. Он стучал – один раз – затем неспешно, будто огромный валун, толкал дверь. А у меня его уже ждал наполненный стакан. Он садился – иногда на пол, – и мы начинали разговаривать.

Разговаривали по многу часов. И почти никогда, должен отметить, – о расследовании. Наши разговоры могли принять любое направление, и в любой их момент мог начаться спор. Недостойно ли поступил Эндрю Джексон, когда во время давней дуэли с Дикинсоном выстрелил второй раз после осечки? По сказал «да»; я принял сторону Джексона. А тот адъютант Наполеона, который покончил с собой, потому что его не продвигали по службе? По сказал, что он поступил благородно; я высказал мнение, что он был ослом. Какой цвет больше всего идет брюнеткам? Я – красный. По – фиалковый. (Он никогда бы не сказал просто «фиолетовый».) Мы спорили о том, кто более злобен, ирокезы или навахо, и о том, в чем миссис Дрейк проявила себя лучше всего – в трагедии или в комедии, и о том, какой инструмент выразительнее – пианино или клавесин.

Однажды вечером мне пришлось защищать свое утверждение об отсутствии у меня души. Я не подозревал, что моя позиция именно такова, пока не заявил об этом, однако так случается, когда двое мужчин уговаривают тьму заключить перемирие: они держатся одной линии и идут по этому пути до конца. Вот я и сказал По, что все мы – просто клубок атомов, которые бьются друг о друга, отскакивая и устремляясь навстречу, а в конце останавливаясь. Ничего больше.

Он выдвигал множество метафизических доказательств, возражая мне. Ни одно из них не произвело на меня впечатления. Наконец, доведенный до отчаяния, По начал размахивать руками.

– Все это есть, уверяю вас! Ваша душа, ваша anima[102], – она существует. Немного заржавела из-за того, что ею не пользуются, но… я вижу ее, мистер Лэндор, я ее чувствую.

И тогда он предупредил меня, что однажды она восстанет и встретится со мной лицом к лицу, и я пойму свою ошибку, но будет слишком поздно!

В общем, По мог продолжать так часами. Но от мононгахилы наши языки заплетались. Под действием холодного огня виски я временами выбрасывал из головы все мысли и с некоторым облегчением слушал рассуждения По; Красота и Истина, смешение категорий, «Этюды о природе» Сен-Пьера – о, у меня даже сейчас начинает стучать в голове, когда я думаю об этом; но тогда эти рассуждения пролетали через меня, как зефир[103].

Не знаю, когда точно это случилось, но в какой-то момент мы перестали обращаться друг к другу «мистер». Это обращение взяло и выпало, и мы стали просто Лэндором и По. Мы напоминали двух старых холостяков из соседних комнат – безвредных безумцев, проживающих остатки фамильных состояний, утопающих в бесконечных рассуждениях о вещах. И в самом деле, такие рассуждения я видел только в книгах, но никогда не слышал от других людей, поэтому со временем стал задумываться о той книге, что писали мы с По. Как долго это может продолжаться? Не вмешается ли армия? А вдруг старшие офицеры поймают кадета По, когда тот ночью будет пробираться к Южным казармам? Подстерегут так же, как это сделал Боллинджер? Или, как минимум, начнут задавать вопросы?

По, по своему обыкновению, хорохорился, когда я заговаривал об этом, но с интересом выслушал мой рассказ о молодом военнослужащем, который жаждет заработать на карманные расходы. На следующий же день, получив мое благословение, он принес горстку четвертаков рядовому Кокрейну, и с тех пор у него появился военный эскорт, провожавший его до гостиницы и обратно. Исполняя свои обязанности, Кокрейн продемонстрировал таланты, о которых мы не подозревали. Он умел припадать к земле, как пантера, и передвигаться по местности, как индеец, а однажды, когда заметил караульного, тут же затащил По в ближайшую выемку, где оба, как аллигаторы, лежали, распластавшись, пока опасность не миновала. Мы с По всегда старались выразить ему нашу благодарность, однако на все приглашения выпить Кокрейн отвечал отказом, отговариваясь тем, что его ждет стирка.

Тебе, Читатель, легко представить, что мы с По, болтая так из вечера в вечер, полностью израсходовали весь набор тем для беседы и в конечном итоге, словно каннибалы, обратили внимание друг на друга. Я попросил его рассказать, как он плавал в реке Джеймс, и как служил стрелком у Моргана-младшего, и как встречался с Лафайетом[104], и как учился в университете Вирджинии, и как по морю отправился сражаться за свободу Греции. Запас историй был у него неисчерпаем, а может, и ограничен, потому что время от времени он, чтобы передохнуть, интересовался моей скромной историей. Вот так и получилось, что в один из вечеров По спросил:

– Лэндор, почему вы приехали сюда?

– Из-за здоровья, – сказал я.

Чистая правда. Доктор Гэбриел Гард, врач из Сент-Джонс-Парк с доходом от никогда не умирающих инвалидов, диагностировал у меня чахотку и заявил, что единственная для меня возможность прожить еще полгода – это сбежать от миазмов и переехать повыше. Он рассказал мне об одном земельном спекулянте с Чемберс-стрит, который последовал такому же совету, когда его состояние было критическим, и теперь растолстел, как индюк, и каждое воскресенье в церкви Колд-Спрингс на коленях возносит благодарственную молитву.

Я был склонен умереть там, где жил; это жена настояла на переезде. Амелия все рассчитала: денег, доставшихся ей по завещанию, хватит на новый дом, а остальное покроют мои накопления. Мы нашли коттедж у Гудзона, однако там сама Амелия, по странной прихоти судьбы, заболела – очень тяжело – и скончалась меньше чем через три месяца.

– Ну да, – сказал я, – ведь мы переехали ради моего здоровья. Да, доктор Гард оказался прав. Мне становилось все лучше и лучше, и сегодня – я постучал себя по груди, – я почти здоров. Капелька гнильцы осталась только в левом легком.

– О, – сказал По, мрачный, как деготь, – во всех нас есть капелька гнильцы.

– Что ж, хоть раз, – сказал я, – мы пришли к полному согласию.

* * *

По, как я уже говорил, мог вести беседы на многие темы, но предмет разговора у него был один – Лея. И как я мог осуждать его за желание говорить о ней? Какой смысл был в том, чтобы талдычить ему, насколько рискованной может быть любовь, сколь сильно она мешает мужчине делать свою работу? Ради чего стоило бы раскрывать ему правду о состоянии ее здоровья? Скоро он и сам все это узнает, а пока пусть остается со своими иллюзиями. Иллюзии в любом случае сопротивляются своей гибели, а По, как любой молодой влюбленный, был совершенно не заинтересован в том, чтобы кто-то еще говорил о его предмете – если только сказанное не совпадало полностью с его собственным мнением.

– Лэндор, вы когда-нибудь любили? – однажды спросил он. – Ну, так, как я люблю Лею? Искренне и… и безысходно… и…

Дальше он не стал продолжать, впав в своего рода транс, и мне пришлось говорить чуть громче, чтобы он услышал.

– Так, – сказал я, постукивая по стакану с виски, – вы имеете в виду романтическую любовь? Или любовь любого сорта?

– Любовь, – ответил он, – во всех ее проявлениях.

– А то я собираюсь говорить о своей дочери.

Забавно, передо мной появился ее образ. Раньше, чем образ Амелии. Раньше, чем образ Пэтси. И это было признаком чего-то – доверия? опьянения? – поэтому я позволил себе рискнуть. И ощутил себя в безопасности! На несколько секунд.

– Конечно, – добавил я, – к своему ребенку испытываешь совсем другое чувство. Оно абсолютное, оно… – Я уставился на стакан. – Оно беззащитно, оно обречено…

По несколько мгновений наблюдал за мной, затем подался вперед и, опершись локтями на колени, прошептал в темноту:

– Лэндор…

– Да?

– А что, если бы она вернулась? Завтра? Что бы вы сделали?

– Я сказал бы: «Здравствуй».

– Нет, не увиливайте от ответа, вы и так зашли далеко. Вы простили бы ее? Сразу?

– Если б она вернулась, я сделал бы гораздо больше, чем просто простил бы. Я бы… да…

Он проявил достаточно деликатности, чтобы не продолжать. Но поднял эту тему чуть позже в тот же вечер. Тихим от благоговения голосом он сказал:

– Я верю, что она вернется, Лэндор. Я верю, что мы создаем… магнетические поля для тех, кого любим. Неважно, как далеко они… неважно, как сильно они сопротивляются нашему притяжению… в конечном итоге все равно вернутся к нам. Они ничего не смогут с собой поделать, как ничего не может поделать с собой Луна, вращаясь вокруг Земли.

И я сказал… единственное, что пришло мне на ум:

– Спасибо вам, мистер По.

* * *

Одному Богу известно, как мы выжили при таком недосыпе. Я мог хотя бы вздремнуть на следующее утро, а вот По должен был вставать на рассвете. Думаю, ему удавалось поспать не более трех часов. Сон, если у него возникала потребность в моем юном соратнике, приходил к нему и овладевал им. В некоторые ночи ловил его на полуслове. Голова По падала, веки опускались, мозг гас, как огонь свечи… зато стакан никогда не выпадал из руки, и он мог проснуться через десять минут, бодрый и готовый закончить свою мысль с того места, где остановился. Однажды ночью я сидел в качалке и увидел, как он заснул на полу прямо во время чтения «К жаворонку». У него отвисла челюсть, голова склонилась на мой башмак. Возникла дилемма: разбудить его или оставить лежать?

Я выбрал второй вариант.

Свечи к тому моменту догорели, огонь угас, ставни были закрыты… в темноте было тепло. «Все эти разговоры, – подумал я, – служат топливом». Опустил взгляд на его голову, на растрепавшиеся волосы – и вдруг осознал, что в последнее время стал строить свое времяпрепровождение вокруг… вокруг По; во всяком случае, вокруг вот таких моментов. Они стали частью моего мысленного календаря, и я завишу от них, как человек зависит от смены времен года, или от необходимости запирать заднюю дверь, или от своей кошки, которой обязательно нужно каждый день понежиться на солнышке.

По проснулся через двадцать минут. Сел, протер глаза. С блеклой улыбкой оглядел комнату.

– Вам снились сны? – спросил я.

– Нет. Я думал.

– Вот как?

– Я думал, что было бы здорово, если б мы могли покинуть это дьявольское место. Вы, я и Лея.

– А зачем нам его покидать? – спросил я.

– О, здесь нас больше ничего не держит. Я испытываю любви к академии не больше, чем вы.

– А Лея?

– Она последует за Любовью, разве не так?

Я не ответил. Но не смог сделать вид, будто и сам не подумывал об этом. Или что не думал – с того момента, когда обнаружил стихи Байрона на крышке сундука, – что кадету четвертого класса По было бы лучше отдаться в другие руки.

– Ну, ладно, – сказал я. – И куда бы мы поехали?

– В Венецию.

Я вопросительно изогнул бровь.

– Почему бы не в Венецию? – продолжил По. – Там понимают поэтов. А если человек не поэт, Венеция сделает из него поэта. Клянусь, Лэндор, если б вы провели там полгода, вы писали бы сонеты и эпические поэмы Петрарки белыми стихами.

– Я согласен просто проводить досуг под лимонным деревом.

По заходил по комнате.

– Мы с Леей поженились бы – а как же? Нашли бы какой-нибудь старый особняк, один из тех, что так замечательно ветшают в предместьях типа парижского Сен-Жермена, и все вместе жили бы там. Вот как здесь, с закрытыми ставнями. Читали бы и писали… Вели бы бесконечные разговоры. Создания Ночи, Лэндор!

– Что-то уж больно мрачно звучит, – сказал я.

– О, преступления никуда не денутся, старина, не бойтесь. В Венеции их масса, и у преступного мира есть своя поэзия, своя страсть! Американские же преступления – сплошная анатомия. – Он решительно рубанул рукой воздух. – Да, мы должны отсюда уехать.

– Вы забыли одну вещь: нашу работу.

Ведь оно никуда не делось, расследование, как бы сильно мы ни старались игнорировать его. И По, по сути, приветствовал возвращение к нему больше, чем я. Помню, его глаза горели алчным огнем, когда он спросил, видел ли я тело Боллинджера. Ему очень хотелось знать, как оно выглядело.

Я ответил, что тело, когда я его видел в последний раз, лежало на кованой кровати в палате Б-3 в госпитале Вест-Пойнта. Ледяная буря замедлила его разложение: кожа практически не посинела, а если смотреть только на голову, можно решить, что перед тобой чуть ли не живой человек, чего никак нельзя было сказать о Лерое Фрае. Однако Боллинджер все же мертв и точно так же выпотрошен, хотя, по большому счету, полоса на его шее глубже, края отверстия в груди более неровные, а кости раздроблены сильнее.

И черная корка крови в промежности, почти скрытая еще набухшим пенисом. Понять суть этого сложно. Человека, совершившего такое, ни в коем случае не назовешь безразличным. У него был какой-то глубоко личный мотив.

Повествование Гаса Лэндора

23

С 4 декабря по 5 декабря

Капитан Хичкок всю неделю дергал меня по поводу дневника Лероя Фрая. Нашел ли я что-нибудь? Имена подозреваемых? Новый подход к расследованию? Есть ли там хоть что-нибудь?

Чтобы успокоить его, я стал каждое утро приносить странички с расшифрованным текстом.

– Вот, капитан, – говорил я громким, бодрым голосом, кладя стопку на его стол.

Даже не удосуживаясь попрощаться со мной, Хичкок тут же принимался за чтение. Кажется, он действительно верил, что в каждой новой порции будет ключ ко всему. Хотя на самом деле там было одно и то же: долгие изложения бед, бытовые мелочи, половой зуд. Я даже стал жалеть капитана. Не так уж радостно видеть, сколь слабая мыслительная работа происходит в мозгу кадета.

Вечером в субботу По остался у себя. Зов сна оказался слишком настойчивым, чтобы он смог его игнорировать.

В тот самый вечер незадолго до одиннадцати пошел снег. Густой, безобразный, муторный. Обычно только Пэтси удавалось вытащить меня из уюта гостиничного номера, чтобы прогуляться, – но сегодня она никуда меня не звала. Что ж, не страшно, у меня была новинка от мистера Скотта[105], жаркий огонь, еда и табак. Может, я и просидел бы взаперти несколько дней, однако на следующее утро получил приглашение.

Дорогой мистер Лэндор!

Простите, что прошу Вас об этом так поздно, но все же не соблаговолили бы Вы прийти в наш скромный дом на ужин сегодня вечером в шесть? Смерть мистера Боллинджера омрачила жизнь нашей маленькой счастливой семьи, и Ваше общество подействовало бы на нас благотворно. Очень прошу Вас пожаловать!

С глубокой надеждой,

миссис Марквиз

Разве я не ждал шанс нарушить обособленный образ жизни Марквизов? Разве мала вероятность того, что, взглянув на Артемуса, «ввергнутого» (как выразился бы По) в дом своего детства, я получу возможность увидеть проблеск – а то и целую картину – того, чего мне так не хватает?

Короче, приглашение, от которого я не мог отказаться. Поэтому без четверти шесть я натянул высокие сапоги и уже потянулся за пальто, когда в дверь один раз постучали.

Естественно, это был По. Весь в снегу, он держал пачку листков. В полном молчании протянул их мне и пошел по коридору, и если б акустика там была плохая, я не услышал бы, что он сказал, прежде чем ступить на лестницу:

– Сегодня я провел самый удивительный день в своей жизни.

Доклад Эдгара А. По Огастесу Лэндору

5 декабря

Первый снег, Лэндор! Редко бывает такое наслаждение, когда просыпаешься и видишь, что все деревья и скалы покрыты снегом; когда снежинки, как монетки, крутясь, падают из тучи-кошелька. Жаль, что вы не видели меня и моих товарищей по оружию. Вы бы подумали, что это толпа румяных подростков, у которых только что закончились занятия в школе! Кто-то даже стал соперничать за честь первым бросить снежок, и в конечном итоге стычка переросла бы в такой же кровопролитный бой, как при Фермопилах, если б не своевременное вмешательство командиров, которым удалось восстановить жалкое подобие порядка.

Завтрак состоял из нескольких ложек холодного супа, а пение «О Ты, спустившийся с Небес» на воскресной службе сопровождалось крестильным душем из белого снега. Среди шумного веселья и криков можно было почувствовать нечто гораздо более поэтического свойства… божественную тишину, что лежала за пределами наших мелких столкновений. Как выяснилось, за ночь наша маленькая академия превратилась в эльфийское королевство… в украшенное драгоценными каменьями царство, где грохот сапог сменился на еле слышный скрип… где самое громкое ругательство тонуло в белейшей пуховой перине.

После службы я отправился к себе, зажег огонь в камине и погрузился в «Заметки к размышлению» Кольриджа[106]. (Лэндор, в нашу следующую встречу мы должны обсудить определение Кантом разницы между рассудком и разумом, так как я разумею, что вы и я – олицетворения этих противоположных принципов соответственно.) Примерно в десять минут второго неожиданно раздался стук в дверь. Решив, что пришел офицер с инспекцией, я тут же спрятал контрабандную книгу под одеяло и встал по стойке «смирно».

Дверь приоткрылась, и я увидел совсем не офицера, а кучера. Ах, как же бедно это слово передает откровенную несуразность его внешности!.. На нем был темно-зеленый сюртук с алыми полосами, богато украшенный серебряными аксельбантами. Жилет его был алым, бриджи тоже, причем с серебряными кружевными подвязками. Одних этих элементов хватало бы, чтобы сделать его в наших суровых краях образцом непристойной экзотичности, но он еще и носил совершенно аномальную шапку. Только представьте, бобровая шапка; она плотно сидела на голове, увенчанной такими роскошными волосами черного цвета, что можно было решить, будто цыганский конокрад отказался от своего места у пятого герцога Баклю и предложил свои услуги Дэниелу Буну[107].

– Мистер По, сэр, – сказал он грубоватым тенором, в котором присутствовали нотки Mitteleuropa[108]. – Меня послали за вами.

– А в чем дело? – изумленно спросил я.

Он прижал палец в перчатке ко рту, обрамленному усами.

– Вам надобно следовать за мной.

Я засомневался – а кто не стал бы на моем месте? Думаю, именно простое любопытство (которое вместе с порочностью, как я думаю, является prima mobilia[109] человеческих стремлений) побудило меня последовать за ним.

Кучер привел меня на сборочную площадку, а оттуда двинулся прямиком на север. Мы шли через толпы забавляющихся кадетов и не могли не замечать заинтересованные и подозрительные взгляды, что притягивала к себе яркая внешность моего спутника. Также не было возможности игнорировать состояние моих сапог, которые после утренних путешествий по горным склонам промокли насквозь. (Великолепные гессенские ботфорты, которые я привез сюда из Вирджинии, пришлось продать мистеру Дурри, моему товарищу-салаге, чтобы закрыть свой долг перед майором Бертоном.) Опасаясь замерзнуть, я обратился к кучеру с мольбой открыть мне пункт назначения. В ответ он не произнес ни слова.

Этот странный тип, не боявшийся повредить свои кружевные украшения в глубоком снегу, исчез за швейной мастерской. Я поспешил за ним, подстегиваемый тысячами всяческих фантазий – фантазий, слабо соотносившихся с реальностью, которая ждала меня впереди. Когда я повернул за угол здания, то обнаружил перед собой… сани.

То был высокий двухместный возок; крутой выгиб полозьев спереди и выпуклые бока придавали этому средству передвижения причудливое изящество и делали его похожим на гигантского лебедя. Таинственный кучер взял в одну руку вожжи, а другой предложил мне занять место рядом с ним. Нечто в его вкрадчивой улыбке, в его необычайной бесцеремонности и фамильярности, в его манерах, в частности в движениях на удивление костлявых, как у скелета, длинных пальцев в перчатках, – это нечто заставило меня похолодеть. Я был готов поверить, что сам Плутон явился, дабы доставить меня в свое Царство мертвых.

Беги, По! Почему ты не бежишь? Вынужден признать, что тревогу, охватившую мою душу, перевесило любопытство, о котором я уже упоминал; и именно оно, по сути, заставило меня замереть и устремить взгляд на кучера.

– Возничий, – наконец сказал я, резко повысив голос, – я не двинусь с места, пока ты не скажешь, куда мы едем.

Ответа не последовало. Или мне следовало принять за ответ извивания и выгибания этих тощих пальцев?

– Я сказал нет! Пока не скажешь, куда везешь.

Наконец он прекратил меня манить и с загадочной улыбкой принялся стягивать перчатки. Бросил их на пол саней, а затем широким и резким жестом сорвал с головы бобровую шапку. И прежде чем я успел прийти в себя, стал отклеивать усы!

Всего этого оказалось достаточно, чтобы открыть моему взору облик, прежде спрятанный под сим жутким маскарадным одеянием. Передо мной была моя возлюбленная Лея!

Когда я увидел дорогое лицо, замазанное театральным гримом, такое женственное лицо на фоне мужских атрибутов, моя душа затрепетала от радости. Лея снова поманила меня – ее пальчики казались мне уже не когтями посланника Аида, а нежными, изящными, благородными пальцами божественной Астарты.

Я поспешил забраться в сани, сел на место и придвинулся к ней. Весело рассмеявшись, она схватила мои руки в свои и потянула к себе, предлагая придвинуться еще ближе. Веки с длинными ресницами прикрыли глаза. Губы – потрясающие губы – приоткрылись…

В этот раз, Лэндор, я в обморок не упал. Не рискнул! Потому что не хотел разделяться с ней пусть и на долю секунды – я бы этого не вынес, даже если б мог витать в сверкающих и прозрачных, как хрусталь, пещерах Грезы.

* * *

– Лея, куда мы едем?

Снег прекратился, и солнце светило во всю силу; земля вокруг сверкала так, что кружилась голова. Только сейчас я смог в полной мере осознать изобретательность Леи. Каким-то образом она смогла раздобыть это средство передвижения. Каким-то образом нашла яркий наряд. Каким-то образом исследовала эту лесистую местность, идеальную в смысле уединенности. Столкнувшись с такими интеллектуальными способностями – невероятно гибким умом, стратегическим в своей изобретательности, – что я мог поделать, Лэндор, кроме как удовольствоваться ролью зрителя, ожидающего следующей сцены?

– Так куда мы едем? – снова спросил я.

Если б она ответила «На небеса» или «В преисподнюю», я не понял бы разницы. С радостью последовал бы куда угодно.

– Не бойся, Эдгар. Успеем до ужина. Папа и мама ждут нас обоих.

О, разве это не было огромным бриллиантом в короне? Перед нами простирался не только целый день, но и целый вечер, и все это время нам предстояло провести вместе!

Не буду больше писать о нашей поездке. Скажу только, что, когда сани остановились на холме, возвышающемся над Корнуоллом, когда звон лошадиной упряжи стих и воцарилась тишина, когда Лея выпустила из рук вожжи и даровала мне привилегию положить голову ей на колени, когда аромат ирисового корня окутал меня, как святейший фимиам, – вот тогда мое счастье и перешло в новое качество… Оно было выше всяких фантазий… всяких надежд… выше самой Жизни.

* * *

Лэндор, мне все же удалось поднять тему недавно почивших кадетов в нашем разговоре. В отношении Боллинджера она дала мне понять, что считала его не более чем близким другом Артемуса и, следовательно, тяжело переживала именно из-за брата, а не из-за утраты. Повернуть разговор на Лероя Фрая оказалось сложнее. В ходе обсуждения дальнейшего маршрута наших саней я предложил направиться к кладбищу, если та пустынная местность не вызывает у нее обременительных ассоциаций. Я добавил, что сейчас, когда все вокруг укрыл снег, было бы интересно взглянуть, как выглядит свежая могила мистера Фрая.

– Эдгар, почему тебя так волнует мистер Фрай?

Стремясь успокоить ее, я признался ей в том, что, как я понял, мистер Фрай был ее воздыхателем и что я, пребывая в своем нынешнем качестве innamorato[110], считаю долгом чести отдать дань уважения любому джентльмену, который когда-либо претендовал на эту возвышенную роль.

Постучав ножкой по полу, она пожала плечами и небрежно сказала:

– Боюсь, он не дал мне необходимого.

– А кто мог бы?

В ответ на этот простой вопрос с ее лица исчезли все признаки эмоций или мыслей, оставив лишь драгоценный девственный холст, буквально tabula rasa[111], на которой я не мог вывести ни строчки.

– Ты, конечно, – все же ответила она.

Затем взяла вожжи и с веселым смехом подстегнула лошадь, направляя сани к дому.

* * *

Ох, Лэндор… Мне просто не верится, что это Артемус. У меня рушится мозг от мысли, что любой близкий родственник Леи – тот, кто имеет с ней одно происхождение, множество общих черт, кто читал с ней одни и те же молитвы, – способен на такую нечеловеческую, непостижимую жестокость. Как получилось, что два побега от одного корня, нежно обвившиеся друг вокруг друга, могут тянуться в противоположных направлениях… один к Свету, другой к Тьме? Такого не бывает, Лэндор.

Да помогут нам Небеса, если это в Их силах.

Повествование Гаса Лэндора

24

5 декабря

Эх, По следовало бы лучше разбираться в людях. Я имею в виду, не стоит думать, что они склонны тянуться только к свету или только к тьме, но не в обе стороны. Что ж, это станет темой для оживленной дискуссии в один из вечеров, подумал я, однако сейчас есть вещи поважнее: нам с По предстоит присутствовать на одном и том же ужине.

Всю дорогу до дома доктора Марквиза я убеждал себя в том, что это хорошо. Ведь если никакой иной пользы не будет, хотя бы узнаю, насколько хороший наблюдатель получился из моего маленького шпиона.

Дверь открыла девица с выпученными глазами, с дрянной кожей и в дрянном настроении. Вытерев нос одной рукой, другой она взяла мои пальто и шапку, запустила ими в вешалку и быстрым шагом ушла в кухню. Едва она исчезла, в холл заглянула миссис Марквиз, вытянув вперед шею с кроличьей мордочкой. Ее черты словно замерзли в одном положении, как будто ее только что вытащили из сугроба; но как только она увидела, что я топаю в сапогах по ее коврику, то немедля встрепенулась и принялась размахивать руками, как сигнальными флагами.

– Ах, мистер Лэндор, вот потеха! Мы все заложники непогоды… Да, прошу вас, проходите. Не стойте у двери.

Она взяла меня за локоть – хватка оказалась на удивление крепкой – и повела по коридору, однако в следующее мгновение на нашем пути оказался маленький улыбающийся кадет четвертого класса По. Стройный, с прямой спиной, он был одет в парадную форму. Должно быть, пришел на несколько минут раньше меня, но миссис Марквиз восприняла его как нового гостя. Она долго таращилась, прежде чем сообразила, кто он такой.

– Ну конечно же! Мистер Лэндор, вы знакомы с мистером По?.. Виделись только раз? Ах, в случае этого молодого джентльмена одного раза недостаточно… Нет, сэр, я запрещаю вам краснеть! Он очень галантен, мистер Лэндор, и обладает тщательно настроенным поэтическим слухом. Вы должны послушать его стихи о Елене, это просто… Но что там с Артемусом? Его опоздание переходит всякие границы, оно преступно. Оставить меня с двумя такими красивыми джентльменами… Ведь их надо чем-то занять. О, у меня есть средство. Прошу вас, следуйте за мной.

Ожидал ли я, что она будет подавлена скорбью по Боллинджеру? Наверное, нет. Однако все равно был немного ошарашен ее оживленностью. Миссис Марквиз повела нас по коридору, отделанному дубовыми панелями и украшенному лозунгами – «Да благословит Господь этот дом», «Как трудится весь день пчела» и так далее, – и, по пути смахнув паутину с дедушкиных часов, открыла дверь в гостиную. Эта гостиная, Читатель, – может, ты понимаешь, что я имею в виду, – оказалась вместилищем всех надежд семьи: кресла из клена в стиле американского ампира с ножками в виде рогов изобилия, шифоньер и застекленные полки, заполненные фарфоровыми тиграми и слонами, ваза с львиным зевом и гладиолусами на камине… и, конечно же, огонь, такой большой и мощный, что он мог бы поглотить город. Рядом с огнем сидела разрумянившаяся молодая женщина и вышивала на пяльцах. Молодая женщина по имени Лея Марквиз.

Я уже собирался представиться, когда мать Леи вдруг воскликнула:

– Ах, что же это я! Совсем забыла о рассадке… Мистер По, могу я попросить вас о милости? На это уйдет не более нескольких минут, а у вас такой острый взгляд на все, и я буду вам безмерно благодарна. Большое вам спасибо! Лея, ты не согласишься…

На что? Она так и не сказала. Просто взяла По под руку и утащила его из комнаты.

Вот так и получилось, что нас с Леей Марквиз официально не представили друг другу. Этим, вероятно, можно объяснить вялость нашей беседы. Я делал все возможное, чтобы облегчить ей жизнь: подвинул оттоманку на почтительное расстояние и, помня о ее ужасе перед темой о погоде, избегал разговоров о снегопаде. Когда же беседа иссякла, я ограничился тем, что вдыхал влажный, сладковатый запах своих сапог, слушал шипение дубовых поленьев и смотрел в окно на сугробы. Когда это переставало доставлять удовольствие, я поглядывал на Лею.

Глупец… я ожидал, что портрет, нарисованный По, будет правдоподобным. В его глазу точно застряло бревно, потому что она… в общем, она немного сутулилась, ее рот я назвал бы перезрелым, и практически во всех аспектах она, боюсь, проигрывала в сравнении с братом. Его подбородок на ее лице выглядел вульгарно, красивые брови, служившие украшением его лица, были слишком широки и тяжелы для нее. А вот глаза были именно такими, как рассказывал По, – очаровательными; фигура тоже была великолепной. Было и еще кое-что, чего он не распознал: до странности изменчивая жизненная сила. В самых томных ее движениях – даже когда она была в покое – присутствовала некая настороженность и готовность действовать; она как бы обладала потенциалом, который ей так и не довелось реализовать. То есть я имею в виду, что в ней не было и намека на покорность.

Я не обижался, что она избегает моего взгляда; не волновало меня и то, что каждая произнесенная фраза словно бы умирала между нами. Как ни удивительно, я чувствовал себя по-домашнему, как если б мы долгие годы игнорировали друг друга, не испытывая при этом ни малейшего дискомфорта. И я встревожился сильнее, чем ожидал, когда нас наконец-то прервали – не По или миссис Марквиз, а сам Артемус, который вошел в комнату, скрипя подошвами.

– Женщина, – обратился он к сестре, – принеси мне трубку.

– Сам неси, – ответила она.

Этим их приветствие и ограничилось. Лея вскочила и, бросившись к нему, стала трясти и колотить его. В действительность их вернуло появление служанки с колокольчиком, звавшем на ужин. Только после этого Артемус кивнул мне, и мы обменялись рукопожатием. Только после этого Лея позволила мне подать ей руку и проводить в столовую.

Зачем миссис Марквиз понадобилась помощь в рассадке, для всех это и осталось загадкой. В тот вечер нас было мало. На одном конце стола сидела хозяйка, на другом – доктор Марквиз (расправлявший плечи, как тягловая лошадь). Лею усадили рядом со мной, По – рядом с Артемусом. На ужин подали, насколько я помню, жареную дикую утку с капустой, горошком и печеными яблоками. Наверняка был и хлеб – я четко помню, как доктор Марквиз подчищал мякишем тарелку. А еще помню, как миссис Марквиз, прежде чем приняться за еду, стала снимать перчатки, медленно, дюйм за дюймом, как будто вынимала руку из собственной кожи.

В течение всей трапезы По категорически отказывался смотреть на меня – наверняка опасался, что выдаст нас, если задержит на мне взгляд хотя бы на полсекунды. С Леей же, естественно, он не был так осторожен. А вот она ни разу не встретилась с ним взглядом, хотя его взгляды находили в ней отклик: легкий наклон головы, едва заметное движение губ… О, я не был стар настолько, чтобы позабыть о таком.

К счастью для влюбленных, в тот вечер у них была возможность прятаться за возбужденностью других людей. Доктор Марквиз вел беседу со своей капустой, а Артемус отбивал какой-то мотив… думаю, Бетховен, одна и та же фраза снова и снова. Среди этих встречных течений вдруг всплыло нечто полезное: семейная история. С помощью аккуратных вопросов и наводящих замечаний я узнал, что семейство Марквизов живет при академии уже одиннадцать лет. Узнал, что Артемус и Лея считают эти холмы своей родиной и вместе обнаружили столько тайных троп и укромных уголков, что могли бы, если б захотели, получить работу в британской разведке. Благодаря тому, что они так часто были предоставлены сами себе и проводили время в обществе друг друга, между ними установилась связь, о которой доктор Марквиз мог говорить исключительно с благоговением.

– Знаете, мистер Лэндор, когда пришло время решать, чем будет заниматься Артемус, никаких вопросов не возникло. «Артемус! – сказал я. – Артемус, мальчик мой, тебе придется стать кадетом. Твоя сестра ничего другого не допустит!»

– Мне кажется, Артемус всегда был волен поступать так, как ему нравится, – сказал Лея.

– И он всегда так поступал, – сказала мать, гладя сына по серому рукаву. – Мистер Лэндор, вы не находите, что мой сын наделен исключительной красотой?

– Я бы… я бы сказал, что оба ваших ребенка одарены в этом плане, – ответил я.

Мои тактичные слова пропали для нее даром.

– Когда доктор Марквиз был молод, он выглядел точно так же. Я не смущаю тебя, а, Дэниел?

– Ни в коей мере, дорогая.

– А какая у него фигура, мистер Лэндор! Не забывайте, в былые времена моя семья породнилась со множеством офицеров. Помню, мама всегда повторяла мне: «Танцуя с планкой и листком, ты меть всегда в звезду с орлом»[112]. Ну, таково и было мое намерение. Я не согласилась бы ни на кого ниже майора. Но кто мог сравниться с этим бравым молодым хирургом? О, нет надобности говорить, что он был обаятелен. Поклонниц у него имелось с избытком, он имел возможность выбирать из всех женщин Уайт-Плейнс, поэтому я до сих пор не понимаю, почему выбрал меня. Так почему, дорогой?

– О, – сказал доктор, смеясь.

Но что это был за смех! Его челюсть открывалась и закрывалась, как будто ею двигал чревовещатель.

– В общем, – продолжала миссис Марквиз, – как я объяснила своим родителям, «пусть доктор Марквиз и не майор, потенциал у него безграничный». Ведь он уже был личным врачом генерала Скотта. Вы знали об этом? И, естественно, университет Пенсильвании очень хотел нанять его в качестве лектора. Но дорогу университету перебежал глава инженерных войск с назначением в академию. И вот мы здесь. Долг призвал, ведь так? – Она с рассеянным видом поводила ножом по тарелке. – Конечно, сначала предполагалось, что этот пост временный. Максимум на год или два, а потом обратно в Нью-Йорк. Однако мы так туда и не вернулись, правда, Дэниел?

Доктор Марквиз признался, что нет. На что миссис Марквиз ответила тигриной ухмылкой.

– Но все еще можем, – сказала она. – Это вполне осуществимо. Завтра Луна может взойти вместо Солнца. И собаки начнут писать симфонии. Все возможно, правда, дорогой?

Вот что я хочу сказать о ее улыбке: она ни разу не исчезла, но и ни разу не закрепилась на губах. И была бесконечной в своих нюансах. Я видел, как у По расширились глаза, когда он наблюдал за ней, пытался отследить эту улыбку, как отслеживают воронку торнадо.

– Вы, мистер Лэндор, можете решить, что мне здесь не нравится. Да, это глухомань, правда, все равно что жить в Перу, однако здесь можно, хотя и очень редко, встретить интересных людей. Взять, к примеру, вас, мистер Лэндор.

– Мы думаем о вас, – поддержал ее Артемус. – Постоянно.

– О! – воскликнула его мать. – Это лишь потому, что мистер Лэндор – человек редкого ума. В последнее время таких стало на удивление мало. Преподавателей я, конечно, в расчет не беру, но вот их жены, мистер Лэндор!.. Ни капли сообразительности, ни намека на вкус. Никогда в жизни не встречала дам, так мало похожих на благородных.

– У них действительно плохие манеры, – согласился Артемус. – Наверное, Вест-Пойнт – единственное место, где их принимают. Не могу представить их в какой-нибудь гостиной Нью-Йорка.

Лея, глядя в тарелку, нахмурилась.

– Вы оба ведете себя ужасно. Мы видели от них только доброту, и я провела много счастливых часов в их обществе.

– За шитьем, ты имеешь в виду, – сказал ее брат. – За бесконечным шитьем. – Вскочив, он стал протыкать воздух воображаемой иглой и имитировать протяжный говор, который, если я прав, принадлежал одной из этих самых преподавательских жен, миссис Джей. – «А вы знаете, моя дорогая, мне кажется, что нынешний октябрь холоднее прошлого. Да-да, я ощущаю это потому, что, понимаете ли, Ку-Ку… дорогая, вы знакомы с моим милым попугайчиком с Азорских островов?.. в общем, он, бедняжка, все время дрожит, едва просыпается. Зря я на днях вечером взяла его на скрипичный концерт, он ведь плохо переносит ветер…»

– Прекрати! – завопила миссис Марквиз.

– «Ах, я уверена, что он обморозился».

– Несносный мальчишка!

Вознагражденный таким вот образом Артемус, усмехаясь, плюхнулся на свой стул. После непродолжительной тишины я откашлялся и как можно мягче сказал:

– Полагаю, в последнее время у миссис Джей появились и другие интересные темы.

– И какие же? – хмыкнув, спросила миссис Марквиз.

– Ну как же, мистер Фрай, естественно. И ваш друг мистер Боллинджер.

Далее последовали только звуки, никаких слов. Тихий хруст костяшек, стук пальца Артемуса по краю тарелки, чавканье мякиша доктора Марквиза, гонявшегося за последней горошиной.

А потом сдавленный смешок миссис Марквиз. Откинув голову, она сказала:

– Надеюсь, мистер Лэндор, она не перейдет границы, затеяв собственное расследование. Уверена, вы ни в коей мере не стали бы приветствовать женское вмешательство.

– О, я благодарен за любую помощь, – сказал я. – Особенно если не приходится платить за нее.

На лице По промелькнул призрак улыбки. Уличающий, подумал я, своей мимолетностью. Но когда я обратил взгляд на Артемуса, то обнаружил, что он слишком поглощен собственными мыслями, чтобы ее заметить.

– Мистер Лэндор, – сказал он, – надеюсь, когда вы покончите с официальными делами, поможете мне решить маленькую загадку?

– Загадку?

– Да, очень странное дело! В понедельник, пока я был на занятиях, кто-то пытался взломать дверь в мою комнату.

– Такой ужасный человек – явно чужак, – заявил доктор Марквиз.

– Серьезно, папа? Ужасный? Я склонялся к версии, что этот тип – просто вредный идиот. – Артемус улыбнулся мне. – Хотя, естественно, не имею представления, кто это.

– И все равно, дорогой, ты должен быть осторожен, – сказала миссис Марквиз. – Помни об этом.

– Ах, мама, это наверняка какой-нибудь уставший от жизни старикашка, которому нечего делать и не о чем рассказать. Какой-нибудь деревенщина, обитающий в маленьком домике, любящий заложить за воротник и шляться по низкопробным кабакам. Вы согласны со мной, мистер Лэндор?

Я увидел, как миссис Марквиз вздрогнула; увидел, как По заерзал на стуле. Атмосфера за столом буквально трещала от напряжения. Артемус, должно быть, тоже это почувствовал.

– О, мистер Лэндор, у вас ведь есть сельский домик, да?.. Ну, тогда вы понимаете, какой человеческий тип я имею в виду.

– Артемус, – предостерегающим тоном сказала Лея.

– Возможно, у вас даже есть близкие родственники, подходящие под этот тип…

– Прекрати! – закричала его мать.

И все прекратилось. Теперь мы смотрели на нее, беспомощно таращась на складки у ее рта, на натянувшиеся на шее жилы, на костлявые маленькие кулачки.

– Ненавижу это! – завопила она. – Ненавижу, когда ты так себя ведешь!

Оглядев ее с нескрываемым любопытством, Артемус сказал:

– Сомневаюсь, мама, что понимаю, куда ты ведешь.

– О, все ты понимаешь, конечно, понимаешь… Куда я веду? Да к другому берегу Гудзона, и никто не… – Впервые за весь вечер уголки ее рта опустились вниз. – И никто не желает следовать за мной, правда, Дэниел?

Они посмотрели друг на друга, муж и жена, и разделявшие их восемь футов не стали помехой для глубокого чувства, отразившегося в их взглядах. Затем миссис Марквиз медленно, с мрачным блеском в глазах, подняла свою тарелку над столом… и выпустила ее. Кости утки разлетелись в стороны, за ними последовали печеные яблоки, а сама тарелка раскололась на множество кусочков, рассыпавшихся по красной скатерти.

– Ха! Видишь! Фарфоровая тарелка бьется, только если хранить ее близко к огню. Надо потолковать с Эжени. – Ее голос звенел под потолком. Она ударила рукой по осколкам, словно хотела измолотить их. – Она, знаете ли, довела меня до белого каленья. Как она смеет… ведь она даже не француженка! Я была бы счастлива нанять достойную служанку, но здесь таких не найти. Мало надеть на человека одежду обслуги; сколько ни старайся заставить его обращаться с тобой как… как с работодателем, все бесполезно! Пора все высказать. Пора заявить, что мы не допустим такого обращения с собой!

Ее стул проскрежетал по полу, и миссис Марквиз, ошарашив всех, вскочила, забыв убрать льняную салфетку, которая каким-то образом зацепилась за платье. Прежде чем джентльмены успели подняться со своих мест, она вцепилась себе в волосы и быстрым шагом вышла из комнаты. Я услышал шелест тафты… стон… стук каблуков по лестнице. Когда эти звуки стихли, мы все один за другим вернулись к своим тарелкам.

– Прошу простить мою жену, – сказал доктор Марквиз, ни к кому не обращаясь.

Больше ничего сказано не было. Не рассыпаясь в извинениях, ничего не объясняя, остальная часть клана Марквизов продолжила есть. Они не испытывали никакого шока. Слишком много обедов наскакивало на ту же мель и гибло там.

У нас с По, наоборот, аппетит пропал совсем. Мы отложили вилки и ждали остальных. Первой закончила есть Лея, потом Артемус и, наконец, доктор Марквиз, который встал и, неспешно поковыряв в зубах карманным ножичком, наклонил голову в мою сторону и сказал:

– Мистер Лэндор, будьте любезны, присоединитесь ко мне у меня в кабинете.

Повествование Гаса Лэндора

25

Доктор Марквиз закрыл за нами дверь столовой. Его глаза блестели, дыхание попахивало луком и виски.

– У моей жены нервы, – сказал он. – Такое бывает в это время года. Как видите, слегка переутомилась. Зима, холодно… Приходится сидеть взаперти… Уверен, вы понимаете.

Он кивнул, словно убеждая себя в том, что исполнил долг, затем пригласил меня в кабинет – очень узкую комнату, где витал аромат жженого сахара. Свет настольной лампы отражался в зеркале в потускневшей золотой раме. С портрета над центральным книжным шкафом хмурился Гален. В нише между двумя другими книжными шкафами висела очень старая картина высотой не более двух футов. На ней был изображен священник в черном облачении. Под ней на подушечке из несвежего вида грубой серой ткани лежала камея: казалось, портрет на ней погружен в глубокий сон.

– Скажите, доктор, кто это очаровательное создание?

– О, – с жаром произнес он, – конечно же, моя возлюбленная супруга.

С тех пор как портрет вырезали на кости, прошло более двадцати лет, но от лица той миссис Марквиз сохранилось очень мало. Пролетевшие годы буквально выпарили его, поэтому круглые жизнерадостные глаза портрета соотносились со своим нынешним эквивалентом так же, как тесто – с хлебом.

– Она недооценивает свою красоту, правда? – сказал доктор. – Никакого amour propre[113], которое, как вы знаете, присуще женщинам… Ах, я же так и не показал вам свою монографию! – Бросившись к шкафу, он вернулся ко мне со стопкой тонких желтоватых листков. – Да, да, – хмыкнул он, – вот она! «Предварительный этюд о волдырях». Меня пригласили прочитать эту лекцию в Колледже терапевтов и хирургов. Этюд о свищах в области ануса был очень хорошо принят в университете… А вот еще кое-что. Думаю, справедливо будет сказать, что монография упрочила мою репутацию. «Краткое описание проверенного метода лечения гнилостной желтой лихорадки, в обиходе называемой “кровавой рвотой”».

– Широта ваших интересов, доктор, впечатляет.

– О, просто так работает мой старый котелок. Во всех направлениях, таков мой modus[114]. Но я обязательно должен показать вам, мистер Лэндор, эту работу… Мои соображения по поводу труда доктора Раша о болезнях разума. Опубликована в «Журнале Новой Англии по медицине и хирургии».

– Буду рад взглянуть.

– Серьезно? – Он улыбнулся мне, как будто поверил. Должно быть, я стал первым, кто отреагировал на это предложение. – Что ж… Но она не… А знаете, прошлым вечером я, кажется, сам просматривал ее, лежа в кровати. Принести?

– Конечно.

– Вы уверены?

– Конечно! Я даже готов сопровождать вас, если вы не возражаете против моего общества.

У него отвисла челюсть. Он протянул руку.

– Это стало бы… большой честью. Для меня это счастье.

Да, капелька доброты сотворила с доктором Марквизом чудеса. Помню, как звонко стучали его каблуки, когда мы поднимались по лестнице, – этот звук эхом разносился по всему дому. Хотя дом, по сути, был маленьким. Все, что происходило в одной комнате, становилось достоянием обитателей всех остальных помещений.

И это означало, что сидевший в столовой Артемус может отслеживать все наши действия и точно узнает, в какой момент мы окажемся на лестничной площадке второго этажа. Но узнает ли он и еще кое-что? Что его отец забыл прихватить с собой свечу? И что нам предстоит довольствовать светом от ночного фонаря, закрепленного высоко на стене маленькой спальни? В этой странной выстывшей стерильной комнате были видны лишь настенные часы (остановившиеся на двенадцати минутах четвертого) и очертания простой латунной кровати без постельного белья и покрывала, только с матрасом.

– Комната вашего сына? – спросил я, с улыбкой поворачиваясь к доктору Марквизу.

Он подтвердил.

– Как ему повезло, – сказал я. – Можно отдохнуть от сумятицы кадетской жизни.

– Между прочим, – сказал доктор, почесывая шею, – Артемус живет здесь только на каникулах. Это делает ему честь. Однажды он мне сказал: «Папа, если я собираюсь стать кадетом, то и жить должен как кадет. Не бегать домой к мамочке и папочке каждый вечер – это не пристало солдату. Я должен жить так же, как мои товарищи». – Доктор Марквиз похлопал себя по груди и улыбнулся. – Сколько мужчин может гордиться тем, что у них такой сын, а?

– Мало.

Он снова наклонился ко мне, и я снова ощутил запах лука.

– Вы не представляете, мистер Лэндор, как мое сердце… радуется, когда я вижу, каким он вырос. Нет, он не моего склада. Он рожден вести за собой людей, это любому понятно… Да, но мы ищем монографию, не так ли? Сюда, пожалуйста.

Спальня доктора Марквиза была в конце коридора. Он остановился… сделал движение, будто собирался постучать… потом опустил руку и прошептал:

– Я только что сообразил, что моя супруга отдыхает. Пройду тихонько, на цыпочках, а вы подождите меня здесь, ладно?

– Конечно, доктор. Делайте, как считаете нужным.

Как только дверь за ним закрылась, я быстрым и широким шагом вернулся обратно и зашел в комнату Артемуса. Сняв фонарь со стены, осмотрел кровать, залез под матрас и заглянул за изголовье. Свет фонаря упал на разбросанные по полу детские вещи: полозья от санок, воскового человечка с глазами из гвоздики, остатки от воздушного змея и миниатюрную карусель с ручным заводом.

Не здесь. Каким-то образом я это понял. Не здесь. И тут фонарь, словно следуя моим мыслям, высветил дверцу в дальнем углу комнаты.

Гардеробная. Нет места лучше для хранения тайн.

Дверь отворилась во тьму столь густую, что фонарь едва смог ее прошибить. Донеслись запахи жасмина и бергамота, затем все пронизал сладковато-острый аромат нафталина. Послышался тихий шорох скованных холодом тканей: атласа, кисеи, тафты.

Гардеробная Артемуса представляла собой дополнительный склад женских вещей. Практичное применение неиспользуемого помещения в обиталище молодого человека; однако при сложившихся обстоятельствах я увидел в этом новую издевку Артемуса. (Разве он не отслеживает мои передвижения у себя над головой? Разве не знает точно, где я стою?) Я вытянул вперед руку и, к своему изумлению, не обнаружил задней стены. Рука не нашла никакого препятствия.

Подняв фонарь, я пробрался через одежду и оказался в каком-то темном месте. Я не видел никаких очертаний, не чувствовал никаких запахов. Но тут было нечто большее, чем пустота. Сделав шаг вперед, я несильно ударился лбом обо что-то и понял, что это еще одна штанга для одежды.

И на штанге что-то висело. Я ощупал вещь, и мои руки остановились на деревянной вешалке… затем на рифленом воротнике… на жестком профиле плеча… а еще ниже на чуть влажной шерстяной ткани.

Я сдернул вещь с вешалки и поднял фонарь.

Форма. Офицерская форма.

Настоящая – или очень хорошая подделка. Голубые панталоны с золотым кантом. Голубой китель с богатой золотой отделкой. И на плече (мне пришлось поднести фонарь поближе, чтобы разглядеть) отрезанная нитка. На том месте, где когда-то была планка.

В памяти тут же всплыл – а как же иначе? – таинственный офицер, который приказал рядовому Кокрейну покинуть пост у тела Лероя Фрая. Я продолжал ощупывать китель и вдруг почувствовал под пальцами какое-то уплотнение прямо над талией, как будто ткань чем-то пропиталась. Пятно было немного липким и шероховатым. Я уже собирался поднести фонарь, когда услышал шаги.

Кто-то вошел в комнату.

Я задул фонарь. Стоя в полной темноте гардеробной, прислушивался к тому, что происходило по ту сторону. Шаг… еще один.

Остановка.

Оставалось только ждать. Всего, что может последовать.

А последовал новый звук – скрежет вешалки на штанге. Кто-то двигал одежду, отделявшую меня от комнаты. Это движение преобразовалось в нечто, что скользнуло по моим ребрам и пригвоздило мой сюртук к стене.

Ах да. Недостающий элемент офицерской формы: сабля.

Разглядеть ее было невозможно, а вот чувствовал я ее очень хорошо. Клинок был настолько острым, что казалось, воздух расступается перед ним.

Как бы я ни старался сопротивляться, мне мешал пригвожденный сюртук. Я вытащил руку из одного рукава и стал выбираться из него. В этот момент клинок ослабил свой напор… чтобы снова метнуться вперед, причем быстрее, чем в первый раз. Мне удалось разглядеть, как лезвие воткнулось в стену в том месте, где только что было мое сердце.

Можно, конечно, было закричать. Но я знал, что ни один звук не вылетит из этого тесного пространства. Можно было атаковать нападающего. Но баррикада из платьев оставляла мне мало шансов. Одно неверное движение – и я окажусь в его полной власти. Однако и он не мог атаковать меня, не теряя своего преимущества.

Итак, правила были установлены. Наша маленькая игра началась.

Сабля отползла назад… рванулась вперед… «Дзинь!» – отозвалась стена, когда лезвие воткнулось в штукатурку рядом с моим правым бедром. Через секунду оно отступило и, голодное до плоти, стало зондировать темноту.

А я? Я, Читатель, продолжал двигаться. Вверх и вниз, в одну сторону и в другую, пытаясь прочесть сознание, которое управляло саблей.

Пятый удар пришелся мимо моего запястья. Седьмой напомнил дуновение ветра, скользнувшее по волосам на шее. Десятый попал в промежуток между плечом и грудной клеткой.

Лезвие, обезумевшее от промахов, металось все быстрее и быстрее. Оно уже не жаждало примитивного убийства; теперь его цель состояла в том, чтобы нанести как можно больше сокрушительных ударов. Дюйм за дюймом спускалось оно вниз, от сердца к ногам. А мои ноги в ответ танцевали рил[115], борясь за жизнь.

Я отлично понимал, что рано или поздно этот танец закончится. Даже если у меня хватит дыхания, в этой крохотной кладовке просто не останется воздуха. Страшная усталость – не стратегический расчет, не надежда на передышку, а самая примитивная усталость – заставила меня упасть на пол.

Я лежал на спине и наблюдал, как на фоне стены появляются очертания стального клинка. Чем ближе он подбирался, тем сильнее я обливался холодным потом. Потому что мне казалось, что меня подгоняют – обмеряют – для гроба.

Я зажмурился в последний раз; сабля снова просвистела надо мной. Стена в последний раз выразила свой протест. А потом… потом стало тихо.

Открыв глаза, я обнаружил, что клинок застыл в дюйме над моим левым глазом. Нет, не застыл… он с яростью крутился и извивался… но и не отодвигался.

Я понял, что произошло. Сила удара была настолько велика, что лезвие застряло в каменной кладке.

Мой шанс, мой единственный шанс. Выбравшись из-под сабли, я сорвал с вешалки какое-то платье, обернул им клинок и стал тянуть. Изо всех сил, преодолевая сопротивление с той стороны.

Какое-то время мы были на равных. Но мой противник крепко держал саблю за рукоятку. А я? Я мог действовать только голыми руками. Несколько долгих секунд мы противоборствовали в темноте, невидимые друг другу, но все равно в полной мере реальные.

Лезвие освободилось от крепкой хватки стены и, снова превратившись в инструмент слепой воли, стало выскальзывать из моих рук. А мои пальцы стали терять силу, и только крутившаяся в голове мысль: «Если я его выпущу, мне конец» – заставляла меня сжимать сталь.

Руки болели, легким не хватало воздуха. Но я держался.

И в тот самый момент, когда готов был сдаться, противодействующая сила на том конце исчезла, и сабля, словно манна небесная, оказалась в моих израненных руках.

Я ошеломленно таращился на нее, ожидая, что она вот-вот оживет. Но она не ожила. А я все не разжимал пальцы, не желая – не находя в себе силы – выпустить ее.

Повествование Гаса Лэндора

26

Сунув форму под мышку, подобрав свой сюртук и фонарь, я пробрался сквозь висевшую одежду и снова оказался в холодной спальне Артемуса, оглядел себя в поисках ранений, но ничего не нашел. Ни царапины, ни капельки крови. Тишину нарушали мое учащенное дыхание и капли пота, падавшие на пол.

– Мистер Лэндор.

Я узнал его по голосу. Он стоял в темноте дверного проема без свечи, и по силуэту его можно было бы принять за сына. Я колебался всего мгновение, прикидывая, чему доверять: ушам или глазам.

– Прошу прощения, доктор, – сказал я. – Боюсь, я порвал свой сюртук, – стыдливо указал на свою одежду, – и подумал позаимствовать что-нибудь у вашего сына.

– Но ваш сюртук…

– Да, он пришел в негодность, не так ли? И все же, – добавил я, смеясь и выставляя перед собой форму, – вряд ли я смог бы с чистой совестью выдавать себя за офицера. Ведь я не воевал.

Мистер Марквиз подошел ко мне и изумленно уставился на китель.

– Но это же форма моего брата! – воскликнул он.

– Вашего брата?

– Его звали Джошуа. Умер, бедняга, вскоре после битвы при Магуаге. От инфлюэнции. Форма – это все, что осталось в память о нем. – Наклонившись, он погладил ткань. – Забавно, голубой выцвел, да и погоны немного старомодные, а так… Вполне может сойти за новую.

– Вот и я так подумал, – сказал я. – Ой, видите? Планки не хватает.

– А она была, – сказал Марквиз, хмурясь. – Джошуа так и не поднялся выше второго лейтенанта.

Он поднял взгляд. Его смешок напомнил тихий вздох.

– Вас что-то рассмешило, доктор?

– О, я просто… я просто вспомнил, как Артемус надевал ее и ходил по дому.

– Вот как? Недавно?

– Нет, когда был чистейшим младенцем. Жаль, вы не видели этого, мистер Лэндор. Рукава фута на два длиннее, а брюки! Они волочились за ним – ужасно комичный вид. – Он покачал головой. – Я, знаете ли, просил его с большим уважением относиться к военной форме Родины, но вреда в этом не видел. Он же даже не знал Джошуа, но всегда с большим почтением воспринимал рассказы о военной службе дяди.

– И вашей тоже, – поддакнул я. – Разве мог он без почтения относиться и к вашей службе?

– О. Да. Ну, возможно. Он никогда… он так и не пошел по моим стопам. Наверное, так для него лучше, а?

– Вы скромничаете, сэр. Хотите сказать, что после стольких лет, наблюдая, как вы применяете свое искусство, он не вобрал в себя даже толики ваших знаний?

Его губы тронула слабая улыбка.

– Наверное, чему-то научился, вы правы. Например, в десять он мог назвать все человеческие кости и органы! Знал, как пользоваться стетоскопом. Пару раз помогал мне вправлять кость. Но я думаю, что его мало интересовала…

– В чем дело?

На этот раз сомнений в том, кто стоит в дверном проеме, не было. Свет от лампы, которую миссис Марквиз держала в руке, освещал ее лицо, подчеркивая рельеф и превращая глаза в огромные черные провалы.

– О, дорогая! – сказал доктор Марквиз. – Ты так быстро оправилась?

– Да. Похоже, я совершила ужасную ошибку. Испугалась, что начинается жуткая мигрень, но хватило короткого отдыха, чтобы прийти в себя. Дэниел, я вижу, что ты собираешься утомлять мистера Лэндора одной из своих статей для журнала. Ты должен вернуть ее на место, а вы, мистер Лэндор, должны отложить в сторону этот старый мерзкий китель; уверена, вам он будет мал. Любезно прошу вас обоих проводить меня вниз, пока остальные не хватились нас. Ой, и еще, Дэниел, пожалуйста, погаси огонь в гостиной – мистер Лэндор весь взмок от жары!

* * *

Мы были в нескольких шагах от двери в гостиную, когда услышали, как заиграло пианино, потом раздался топот шагов и высокий смешок. Веселье! И как только оно вырвалось на свободу? Доказательство было перед нами. Лея играла на пианино кадриль, а По и Артемус маршировали по гостиной, покачиваясь в такт. И хохотали – от всей души.

– Ой, Лея, дай мне поиграть! – закричала миссис Марквиз.

Лее не потребовалось новых указаний. Она покинула свое место за пианино, подошла к брату, обняла его за талию и стала раскачиваться вместе с ним. Миссис Марквиз, с гордым видом усевшись на банкетку, с пугающей виртуозностью заиграла в ускоренном ритме танцевальную мелодию, недавно привезенную из Вены.

Я же без сюртука сидел, улыбался и спрашивал себя, кто из людей в этой комнате только что пытался убить меня.

Мелодия все ускорялась, топот ног все усиливался, и смеялись теперь все. Даже доктор Марквиз позволил себе хохотнуть и вытер глаза. Вся мрачная подоплека, имевшая место всего полчаса назад, исчезла, как по мановению волшебной палочки, и я почти поверил в то, что вся эта история в гардеробной мне привиделась.

А потом миссис Марквиз вдруг резко прекратила играть. От ее удара по клавишам по комнате ножом пролетел резкий диссонанс, вынуждая всех остановиться.

– Прошу меня простить, – сказала она, вставая и расправляя юбку. – Что же я за хозяйка! Уверена, мистер Лэндор предпочел бы послушать Лею. – Как же причудливо она произнесла имя! Страшно растянула его. – Лееее-я, сделай одолжение, спой нам!

Лея меньше всего на свете хотела петь, но, как она ни сопротивлялась, миссис Марквиз не принимала ее отказ. Она обеими руками обняла дочь и несколько довольно жестко сжала ее.

– Нам, что, умолять тебя?.. Что ж, ладно, все на колени. Нижайше просим.

– Мама.

– Может, если мы поклонимся в пояс…

– В этом нет надобности, – сказала Лея, глядя на свои туфли. – Я с радость буду петь для вас.

На это миссис Марквиз разразилась жемчужно-серебристым смехом.

– Ах, это же здорово! Должна предупредить всех вас: я всегда считала, что у моей дочери неэлегантный и мрачный вкус в музыке. Поэтому взяла на себя смелость сделать подборку из «Дамской книги».

– Я не уверена, что мистеру По…

– Уверена, ему все понравится. Правда, мистер По?

– Все, что мисс Марквиз сочтет подходящим, чтобы осчастливить нас, – сказал По, – будет благословением…

– Как я и думала! – закричала миссис Марквиз, кокетливо отталкивая его. – Все, Лея, хватит тянуть время. – Якобы шепотом – но этот шепот был слышен всем в пределах двадцати футов, – она добавила: – Ты же знаешь, что мистер Лэндор этого не любит.

Лея посмотрела на меня. Да, так же внимательно, как поглядывала на меня весь вечер. Затем поставила ноты и села на банкетку. Бросила последний взгляд на мать – прочитать его было трудно: не молящий, не сердитый, любопытный наверное. Она гадала, что будет дальше.

Затем, откашлявшись, заиграла. И запела:

О солдатах девицы мечтают!

О солдатах девицы мечтают!

Потому что их трам-пам-пам-пам

Невозможно сердца окрыляет!

Странно, что миссис Марквиз нашла эту песенку в «Дамской книге». Такого сорта произведения можно было услышать много лет назад в театре «Олимпик» на представлении с загримированными под негров комедиантами и французскими танцовщицами. Такую песенку могла бы исполнять девица по имени Магдалена или Делайла, и она была бы одета в наряд со стаусиными перьями с голубым бисером или во что-нибудь более дерзкое – например, в костюм моряка, – и щеки у нее были бы такими же алыми, как губы, и она развязно подмигивала бы густо подведенными черным глазами.

Делайла выполнила бы свою задачу ревностно. Даже галерные рабы проявили бы больше энтузиазма, чем Лея Марквиз в тот декабрьский вечер. Она сидела за пианино, прямая как палка, и руки у нее были жесткими, как оружейные стволы. Только раз, всего лишь раз пальцы поднялись над клавишами, как будто она собиралась остановиться. Но потом передумала (или за нее передумали), пальцы побежали дальше, а голос зазвучал выше.

Трам-пам-пам,

Трам-пам-пам…

Как и говорил По, у нее от природы было контральто, и ее голос поднимался высоко и, приближаясь к верхним нотам, начинал туманиться и опускаться, пока не превращался в выдохи через стиснутые зубы, почти неслышные, но, как ни странно, звучные.

Трам-пам-пам-пам-пам!

Думаю, именно в тот момент я вспомнил, как птицы Папайи пели сквозь прутья клеток. Но вот чего у меня не было – чего, вероятно, не было ни у кого, – так это ключа от клетки. Однако песенка продолжала звучать (проще было остановить прилив, чем прекратить это пение), и голос Леи перестал то и дело затихать, а ее руки словно налились энергией. Она била по клавишам, и при каждом ударе какая-то нота сбивалась… приземлялась в совсем другом размере… Да и само пианино, потрясенное такой игрой, кажется, готово было взбунтоваться. Однако Лея все пела:

Трам-пам-пам,

Трам-пам-пам…

Впервые за весь вечер По отвел от нее взгляд, словно искал ее где-то в другом месте, и я увидел, как Артемус гладит свой подбородок. Миссис Марквиз же, творец всего этого, пребывала на вершине наслаждения – а может, страха? – постоянно сглатывала, глаза ее так и бегали. «Пожалуйста, – подумал я, – пожалуйста…»

О солдатах девицы мечтают!

О солдатах девицы мечтают!

Она трижды пропела рефрен, а в конце выступления, которое длилось минуты четыре, мы все вскочили на ноги и принялись хлопать с таким восторгом, будто от этого зависели наши жизни. Миссис Марквиз хлопала громче всех; при этом она притопывала, словно танцевала тарантеллу, и громко подпевала с таким явным ожесточением, что доктор Марквиз заткнул одно ухо.

– О, дорогая, да! – закричала она. – Разве не здорово! Только мне жаль – и это все, что я скажу, и вы больше никогда не услышите от меня ни слова на эту тему, обещаю, – но мне очень жаль, что ты трусишь, когда подходишь к этим фа и соль. Ты должна, – она рукой, как саблей, разрубила воздух, – думать, а не выдумывать. Это тебе не на горку взобраться, это целое путешествие в страну созвучий. Я тебе, Лея, сто раз говорила об этом.

– Прошу тебя, Элис, – сказал доктор Марквиз.

– Извини, но разве я сказала что-то обидное? – Не получив ответа от мужа, она вопросительным взглядом обвела всех, прежде чем снова обратилась к дочери: – Лея, дорогая, ты должна объяснить мне: я чем-то оскорбила тебя?

– Нет, – холодно ответила Лея. – Я уже говорила. Тебе придется сильно потрудиться, чтобы оскорбить меня.

– Ну, а тогда почему все такие мрачные? У нас вечеринка, так почему бы не веселиться? – Она сделала шаг назад; в ее глазах начали собираться слезы. – За окном всё в снегу, там так красиво, а мы собрались вместе – так почему же не радуемся?

– Радуемся, мама, – сказал Артемус.

Правда, в его голосе не слышалось никакой радости, лишь отзвук обязанности, взваленной на себя в тысячный раз. Однако этого оказалось достаточно, чтобы вдохнуть новые силы в миссис Марквиз, которая тут же превратилась в неугомонного организатора. Она прогнала нас через несколько раундов шашек и шарад, потом потребовала, чтобы мы ели торт с завязанными глазами и угадывали по запаху, что Эжени (милая Эжени!) положила в него. И только после того как мы покончили с шоколадными трюфелями и перебрались обратно в гостиную, после того как доктор Марквиз, очень далекий от музыки, сыграл в меланхолической манере «Старые колониальные времена», как Артемус и Лея, обнявшись, раскачивались в такт музыке, как По, сидевший на оттоманке, смотрел на них так, будто они были кондорами… только тогда миссис Марквиз снова обратила свое внимание на меня.

– Мистер Лэндор, вы сыты? Вы уверены?.. Ну и слава богу. Вы не будете возражать, если я попрошу вас сесть рядом со мной?.. О, я так рада, что вы смогли прийти. Жалею лишь, что сегодня Лея не в лучшей форме. Уверяю, в следующий раз, когда вы придете к нам, не будете разочарованы.

– Я… я не вправе…

– Да, конечно, вот такой вы у нас человек… Для меня, мистер Лэндор, тайна за семью печатями, почему вы не стали предметом интриг с тех пор, как приехали в Пойнт.

– Интриг?

– Ой, только не думайте, что я не вижу, к каким ухищрениям прибегают женщины. Их манипуляции сразили наповал больше людей, чем вся кавалерия мира. Уверена, что хотя бы одна из жутких армейских жен представила вас хотя бы одной из своих жутких дочерей, разве не так?

– Я… я не уверен…

– Ну, если б у них были такие дочери, как Лея, их ничего не остановило бы. Как вам известно, Лею всегда считали неплохой добычей. Если б она не была особенной, у нее было бы множество… Но, знаете, у нее слишком много всяких идей, и я всегда думала, что ей было бы лучше с мужчиной, обладающим, скажем так, более зрелыми чувствами. С таким, который мог бы направлять ее через мягкое убеждение к подобающим сферам жизни.

– Мне казалось, ваша дочь сама может быть лучшим судьей для…

– О да, – перебила она меня высоким и пронзительным голосом. – Да, я тоже так думала, когда была в ее возрасте. И взгляните на меня сейчас!.. Нет, мистер Лэндор, в этих вопросах любая мать разбирается лучше. Поэтому, когда мне предоставляется возможность, я говорю Лее: «Тебе нужен мужчина постарше. Вдовец – вот на кого тебе следует обратить внимание».

Сказав это, она дважды похлопала меня по заколотому запонкой манжету рубашки.

Жест был мимолетным, но я вдруг почувствовал себя в клетке: дверца захлопнулась, и я лишился свободы даже петь.

Финальный, что называется, аккорд. Так как миссис Марквиз, по своему обыкновению, говорила достаточно громко, все слышали ее слова. И теперь через прутья клетки уставились на меня. И Артемус, бесстрастным взглядом, и Лея, у которой пересохло во рту. И кадет четвертого класса По, покрасневший, как от пощечины, с гневным выражением на лице.

– Дэниел! – завопила миссис Марквиз. – Принеси мне шампанского! Я хочу снова почувствовать себя двадцатилетней!

Почему-то именно в этот момент я взглянул на свои руки и обнаружил, что на пальцах, как в янтаре, остался бурый след от того шершавого пятна, что я нашел на офицерском кителе в гардеробной Артемуса.

Кровь. Что же еще, кроме крови?

Повествование Гаса Лэндора

27

6 декабря

Вот так, Читатель. Я пришел к Марквизам в надежде раскрыть одну тайну, а ушел оттуда с еще тремя.

Начнем с этой: кто пытался убить меня в гардеробной Артемуса?

Только у самого Артемуса и доктора Марквиза хватило бы силы орудовать саблей с такой ловкостью, но оба, насколько мне известно, находились в другом месте: доктор – подле недомогающей жены, кадет – внизу, в гостиной. Кто-то посторонний просто не смог бы зайти в дом так, чтобы его никто не заметил. Тогда кто? Кто атаковал меня, пытаясь задеть саблей самые уязвимые места?

Вот следующая тайна: если рядовой Кокрейн видел в палате Б-3 именно ту форму, что была найдена в гардеробной Артемуса, на ком она была?

Первым кандидатом, естественно, стал Артемус. Поэтому на следующий день после визита к Марквизам капитан Хичкок по моей просьбе вызвал его в свой кабинет под тем предлогом, будто ему надобно расспросить кадета о взломанной двери в казарме. У них состоялась милая беседа, и все это время рядовой Кокрейн находился в соседней комнате и слушал, приложив ухо к двери. Когда беседа закончилась и Артемуса отпустили, рядовой Кокрейн, скривив рот на сторону, заявил, что, возможно, голос был тот самый, но не исключено, что он мог слышать его где-то еще, да и вообще, тот голос мог принадлежать кому-то другому.

Короче говоря, мы остались в недоумении. Главным подозреваемым по-прежнему был Артемус. Но разве я своими глазами не видел, с какой легкостью доктора Марквиза в темноте можно принять за сына? И еще одна закавыка: из доклада По я знал, что Лея Марквиз может вполне успешно изображать мужчину.

Все это только усиливало росшее во мне беспокойство – ощущение, что у семейства Марквизов нет центра, северного магнитного полюса, так сказать. Стрелка моего мысленного компаса указывала на Артемуса… но я сразу вспоминал, как покорно он выполнял все капризы своей матери, как смиренно звучал его голос, когда он находился рядом с ней…

Ладно, направим стрелку на миссис Марквиз. Но при всем ее умении влиять на общее настроение, смогла бы она зайти так далеко? Лея – по-своему – противостояла ей даже тогда, когда уступала ее желаниям. Как это объяснить?

Теперь Лея. Но стрелка отказывалась задерживаться на ней, особенно когда любое воспоминание оставляло у меня ощущение, будто ее все время кто-то тащил на убой, а она сопротивлялась.

Все это приводило меня к третьей тайне: почему миссис Марквиз так горела желанием всучить свою дочь такому старому хрычу, как я?

Лея все еще имела великолепные шансы на брачном рынке. Да, она была слишком стара, чтобы выйти за кадета, но у нее на это никогда не было желания, если судить по ее словам. Разве мало здесь холостых офицеров, которые прозябают в своих тесных квартирах? Разве не слышал я тоскливые нотки в голосе капитана Хичкока, когда тот заговаривал о ней?

В общем, из всех загадок только эта, кажется, имела какое-то решение. Ведь если моя догадка насчет болезни Леи верна, не исключено, что родители сочли ее порченым товаром и готовы отдать первому же претенденту. И разве это не приятная – в некотором роде – весть для По? Найдется ли более подходящий претендент? Ведь только ему дано видеть Лею Марквиз сквозь болезнь.

Мои размышления уже сосредоточились на нем к тому моменту, когда он заявился ко мне в номер. Заявился так, будто знал, что его анализируют. Дело в том, что раньше По бывал одет лишь в рубашку и жилет; сегодня же он был при полном параде – сабля, портупея… И вместо того чтобы прокрасться в номер, как раньше, он прошел на середину комнаты, снял кивер и поклонился.

– Лэндор, я хочу извиниться перед вами.

Слабо улыбнувшись, я откашлялся и сказал:

– Это ужасно благородно с вашей стороны. Позвольте спросить…

– Да.

– За что вы извиняетесь?

– Я виноват, – сказал он, – в том, что приписывал вам недостойные мотивы.

Я сел в кровати. Протер глаза.

– Ах да, – сказал я. – Лея.

– У меня нет оправданий, Лэндор. Могу сказать одно: то, как миссис Марквиз откровенничала с вами, привело меня в замешательство. Боюсь, я решил – ошибочно, двух мнений быть не может, – что вы приветствовали ее хитроумный план и… возможно, способствовали ему.

– Как я мог, когда…

– Не надо, прошу вас. – Он поднял руку. – Я не собираюсь навязывать вам унизительную необходимость оправдываться. Любой, у кого есть хотя бы крупица ума, сообразил бы, что идея о ваших ухаживаниях за Леей… или о женитьбе на ней слишком абсурдна, если честно, чтобы о ней стоило говорить.

Ага. Слишком абсурдна, да? Поскольку я не был лишен мужского тщеславия, то уже собрался было оскорбиться. Но разве я сам только что не высмеивал эту идею?

– Так что, старина, прошу меня простить, – сказал По. – Надеюсь, вы…

– Конечно.

– Уверены?

– Абсолютно.

– Для меня это большое облегчение. – Засмеявшись, он бросил кивер на кровать и вытер лоб. – Теперь, когда я очистил свою совесть, можно перейти к более важным вопросам.

– И в самом деле. Не пора ли показать записку Леи?

По захлопал глазами, как крыльями.

– Записку, – тупо повторил он.

– Ту, что она сунула вам в карман, когда вы надевали шинель. Вероятно, вы заметили ее только тогда, когда вернулись в казарму.

Его щеки залил яркий румянец.

– Это не… Едва ли это можно назвать запиской…

– О, не надо переживать из-за того, как я ее назвал. Просто покажите. Если моя просьба вас не смущает.

Теперь его щеки пылали.

– Меня совсем… совсем не смущает, – запинаясь, произнес По. – Это послание – источник безграничной гордости. Оказаться получателем такого… такого…

В общем, смущен он был страшно. Вытащив надушенный листок из нагрудного кармана, положил его на кровать и отвернулся, а я прочел следующее:

Это ты мою жизнь снова в жизнь превратил.

Дай же слиться навеки с тобою!

Горних помыслов полные, ясных светил

Абсолюта достигнем мы двое,

Расцветая единой судьбою!

– Очень мило, – сказал я. – И она очень искусно…

Но По не нуждался в моих похвалах в ее адрес. Он уже меня не слушал.

– Лэндор, я даже не знаю, что делать с таким даром. Это слишком… это… – Он улыбнулся немного грустно, провел пальцами по краю листка. – А знаете, это первое стихотворение, написанное для меня.

– Ну, тогда вы обогнали меня на одно стихотворение.

В его улыбке засияли белые мелкие зубы.

– Бедняга! У вас никогда не было своего личного стихотворения, да? – Он изогнул бровь. – Ну, уж самостоятельно написанного точно нет.

Я готов был поправить его. Потому что, Читатель, я писал стихи. Своей дочери, когда она была маленькой. Коротенькие веселые стишки, которые оставлял на ее подушке: «Мимо дрема тихо ходит, / В мирный сон тебя уводит. / Я дочурку поцелую, / Девочку мою родную». Безусловно, не блистательные образцы жанра. И вообще, она их переросла.

– Ничего страшного, – продолжал По. – Когда-нибудь я напишу вам стихотворение, Лэндор. Что-нибудь такое, что увековечит ваше имя в веках.

– Буду безмерно благодарен, – сказал я. – Но сначала вам следует закончить то, которое вы начали.

– Вы имеете в виду…

– Про девицу с бледно-голубыми глазами.

– Ага, – сказал По, внимательно глядя на меня.

Я так же внимательно смотрел на него. Потом, застонав, сказал:

– Ну всё, выкладывайте.

– Что?

– Новую строфу. Она наверняка у вас с собой. Где-то рядом с запиской Леи.

Он усмехнулся и покачал головой.

– Лэндор, вы видите меня насквозь! Сомневаюсь, что во вселенной есть тайна, которую вы с вашей удивительной проницательностью не смогли бы…

– Да-да. Давайте-ка сюда.

Помню, как бережно, словно это был саван самого Иисуса, По разложил листок на кровати. Разгладил все сгибы, затем отступил на шаг и устремил на него благоговейный, как у монашки, взгляд. А уж после предложил мне прочесть:

Ураган вдруг поднялся могучий,

Ураган демонических крыл.

Мрак нездешний клубящейся тучей

Во мгновение нас обступил.

Ей кричал я надсадно, хрипуче:

«Не смиряйся!» – всем сердцем молил;

«Не сдавайся!» – истошно молил.

Року мерзостному уступая,

Не вняла моим крикам она.

Липким саваном тьма гробовая

Скрыла всю. И осталась одна,

Абсолютную ночь пробивая,

Бледных глаз ее голубизна,

Их смертельная голубизна.

Он просиял еще до того, как я закончил.

– Лэндор, у нас уже была возможность заметить, как близки имена: Лея… Лео… нора. Кроме того, мы заметили общую черту: бледно-голубые глаза. Еще заметили намек на невыразимое отчаяние – полностью соответствующее поведению Леи на кладбище. И теперь… – Он замолчал и прижал дрожащий палец к бумаге. – И теперь мы, Лэндор, видим вывод. Неминуемая кончина. Что может быть более созвучным ситуации? Стихотворение разговаривает с нами, вы же видите? Оно заявляет нам, что конец неизбежен.

– И что нам делать? Отправить девочку в монастырь?

– Да к черту это! – вскричал По, вознося руки к потолку. – Не знаю. Я лишь являюсь проводником этого стихотворения и не могу постичь его глубокий смысл.

– Ах, проводником, – буркнул я. – По, хотите знать одну вещь? Автор – вы. Не ваша мать, да упокоит Господь ее душу. Не какой-то сверхъестественный писака. Вы.

Он сел в качалку и сложил руки на груди.

– Воспользуйтесь-ка своими аналитическими способностями, – сказал я. – Вы днем и ночью только и думаете, что о Лее. У вас есть все основания, если судить по истории ваших отношений, чтобы бояться за ее безопасность. Этот страх, вполне естественный, нашел путь к наиболее предпочтительной форме выражения: стихотворению. Стоит ли заглядывать еще глубже?

– Тогда почему я не могу вызывать его, когда захочу? Почему я не могу сесть и прямо сейчас записать четвертую строфу?

Я пожал плечами.

– У вас, ребята, есть музы. Считается, что они непостоянны.

– Ах, Лэндор, – сказал По, отмахиваясь от меня. – Вы достаточно хорошо меня знаете, чтобы понимать: я не верю в муз.

– Тогда во что вы верите?

– Что не я автор этого стихотворения.

На этом, Читатель, разговор зашел в тупик. По сидел в качалке, затвердевший в своем мнении, как обожженная глина; я же кружил по комнате, ничего не делая, лишь наблюдая игру света и тени на своем лице и гадая, почему свет не теплее тени. В конечном итоге я пришел к решению.

– Хорошо. Если вы настаиваете на том, чтобы воспринимать все это всерьез, давайте взглянем на ситуацию в целом. Вы помните две первые строфы?

– Конечно. Они прочно сидят в моей памяти.

– Вы могли бы записать их? Прямо над этой?

По тут же взялся за дело и писал, пока верхняя часть листка не заполнилась строчками. Затем откинулся на спинку.

Некоторое время я изучал написанное.

– Ну что? – спросил он. Его глаза блестели.

– Как я и ожидал, – сказал я. – Все это аллегория вашего разума. Плохой сон, не более того, облеченный в стихотворный размер.

Я разжал пальцы. Помню, как листок опускался вниз, напоминая игрушечную лодочку на воде. И даже упав на кровать, он, кажется, продолжал еще секунду дрожать.

– Конечно, – сказал я, – если говорить строго с точки зрения читателя, кое-какие правки вполне могли бы его улучшить. При условии, что ваша матушка не возражает.

– Редакторские правки? – хмыкнув, спросил По.

– Ну, вот «Леонора, ответь», например. К чему это? Тут надо действовать, а он задает вопросы.

– Слишком… слишком рациональный подход.

– А вот другая ваша фраза – «атенейские девы». При чем тут они? Мне это кажется просто излишним. Понимаете, что я имею в виду? А «и взяла меня в плен» – манерным.

– Излишним? Манерным?

– О, и еще, если можете, объясните имя. Леонора. Честное слово, что за имя?

– Оно… благозвучное. Кроме того, это анапест[116].

– Нет, я вам так скажу: оно из тех, что существуют только в стихах. Если хотите знать, почему такие, как я, почти не читают стихов, знайте: из-за имен вроде Леоноры.

Выпятив подбородок, По схватил листок и сунул в карман. Он буквально дымился.

– Лэндор, вы не перестаете меня удивлять. Никогда не предположил бы, что вы такой авторитет в области словесности.

– Ладно вам.

– Я-то думал, что у вас нет времени на подобные пустяки… Теперь вижу, что ваш интеллект распространяется во все стороны. Вы, кажется, только и можете, что заниматься улучшениями.

– Я просто хотел выкинуть несколько….

– Вы… вы выкинули достаточно, благодарю, – сказал По, похлопав себя по груди, где в кармане лежал листок. – Больше не буду докучать вам. В будущем, не сомневайтесь, позабочусь о том, чтобы держать свои произведения при себе.

Он не ушел. Вернее, ушел не сразу. Просидел еще час, если не ошибаюсь, но ощущение было такое, будто его уже нет. И сейчас я думаю, что именно поэтому и не рассказал ему о странном поединке в гардеробной Артемуса. Зачем было утруждаться, вливая подобную новость в глухое ухо?

(Или же мною двигало что-то еще? Нечто, желавшее, чтобы он чуть дольше посидел со мной в темноте?)

Между нами быстро установилось густое, вязкое молчание, и я не без доли раздражения думал о том, что зря вообще приехал в Вест-Пойнт, мог бы оставаться в Баттермилк-Фоллз… когда По вдруг поднялся и, не произнеся ни слова, вышел из комнаты.

Дверью он не хлопнул, надо отдать ему должное, но оставил ее приоткрытой. И она так и оставалась приоткрытой час или более спустя, когда он вернулся. Его грудь учащенно вздымалась, он шмыгал заложенным носом, волосы блестели от изморози. Вошел очень тихо, почти на цыпочках, как будто боялся разбудить меня. Пьяно улыбнувшись мне, величественно взмахнул рукой и сказал:

– Как мне ни обидно, Лэндор, но, похоже, я должен извиниться во второй раз за вечер.

Я сказал ему, что в этом нет надобности. Сказал, что я виноват сам, что не должен был вторгаться в это совершенно прелестное стихотворение – нет, не прелестное, это неправильное слово, а… высокопоэтичное… ох, опять что-то не то… Но вы ведь уловили смысл, не так ли?

В общем, По меня не прерывал – вероятно, моя болтовня была ему приятна, – однако выяснилось (к моему удивлению), что пришел он не за этим. И не за новой порцией мононгахилы – которую опрокинул в себя одним махом. Он сел на пол, обхватил колени руками и, уставившись на хлопчатобумажный коврик, на рисунок из переплетенных золотых и зеленых лилий, тихо сказал:

– Черт побери, Лэндор; если я лишусь вас, то могу лишиться всего остального.

– О, – сказал я, улыбаясь, – у вас, По, куча оснований жить. И множество почитателей.

– Но ни одного, кто был бы так же добр ко мне, как вы… Нет, это правда! Вот вы, достойный человек, человек с положением, да! И вы… вы позволяете мне часами распространяться на все мыслимые темы. Я до последней капли излил вам свое сердце, открыл разум и душу, и вы, – он сложил руки горстью, – и вы сохранили все это так же надежно, как в сейфе. Вы были добрее ко мне, чем отец, и обращались со мной, как с полноценным человеком. Я этого никогда не забуду.

Крепко сжав свои колени, По развел руки, вскочил и подошел к окну.

– Избавлю вас от дальнейших слащавых речей, – сказал он. – Знаю, что вам на них плевать. Лишь дам клятву: больше никогда не испытывать ревности или… гордыни, которые могут нанести вред нашей дружбе. Это слишком ценный дар. Как и любовь Леи, это самый ценный дар, что я получил за все время пребывания в этом проклятом месте.

«Расплата за порядочность», – подумал я. И тогда понял: если захочу когда-нибудь оторваться от него, придется сделать что-нибудь похуже, чем просто раскритиковать поэзию его матери. Придется совершить нечто непростительное.

В ту ночь, прежде чем он ушел, я сказал:

– По, еще кое-что.

– Да?

– Пока я был наверху с доктором Марквизом, Артемус покидал гостиную?

– Да, – медленно ответил он. – Чтобы проведать мать.

– И долго он отсутствовал?

– Не более пяти минут. Я удивлен, что вы его не встретили.

– А когда вернулся, его настроение было прежним?

– Ну, он был немного взволнован. Сказал, что мать довела его до бешенства и пришлось выйти наружу, чтобы проветриться. Да, все верно, он стряхнул снег с бровей.

– А на нем вы снег видели?

– Ну, он что-то стряхивал. Хотя… Да, любопытно…

– Что?

– На сапогах снега не было. Если подумать, то он выглядел точно так же, как вы, Лэндор, когда вернулись.

Повествование Гаса Лэндора

28

7 декабря

Проведя слишком много часов в ограниченном пространстве гостиничного номера, мы с По в один из вечеров решили устроить вылазку. Договорились встретиться у Бенни Хевенса. В последний раз я был у Бенни много недель назад, однако в этом заведении никто не выражает удивления, когда кто-то заявляется туда после долгой отлучки. Ну, может, губы Бенни дрогнут в едва заметной улыбке; может, Джаспер Магун попросит, чтобы ты почитал ему «Нью-Йорк газетт энд Дженерал адвертайзер»; Джек де Виндт, возможно, оторвавшись от планирования своего броска на Северо-Западный проход, вскинет голову и повернется к тебе, – а так никто не всполошится, никто не станет задавать вопросы. Мол, заходи, Лэндор, забудем, что тебя здесь не было.

Вероятно, я был единственным, кто резко ощущал мое отсутствие. Все знакомые мне вещи снова показались новыми. Колония мышей, жившая в нише под мишенью для дротиков, – я не помнил, чтобы раньше они так шумели. А еще мокрые башмаки лодочников – неужели они всегда так скрипели на каменном полу? И все эти влажные запахи – плесени, и свечного воска, и всего того, что незаметно образуется на полу и стенах, – сейчас они набросились на меня, как будто я сунул голову в старый колодец.

И еще там была Пэтси; она смахивала в фартук остатки ветчины и потихоньку допивала крепкий сидр, оставленный каким-то посетителем. Я почти верил в то, что вижу ее впервые.

– Привет, Гас, – без всяких эмоций сказала она.

– Привет, Пэтси.

– Лэндор! – крикнул Бенни, переваливаясь через стойку. – Я рассказывал тебе про муху? Которая падает в пиво трех джентльменов? В общем, первый джентльмен – англичанин, поэтому он, будучи снобом, просто отодвигает стакан…

Голос Бенни тоже кажется новым. Или он по-другому действует на меня, проникая не через уши, а через кожу, вызывая своеобразное покалывание…

– Другой, ирландец, просто пожимает плечами и допивает пиво. Какая ему разница, есть там муха или нет?

Я попытался задержать его взгляд, но не получилось – уж больно он был возбужден. Я опустил глаза на стойку и ждал с небывалым терпением.

– Но остается шотландец, – продолжал Бенни хрипловатым голосом. – Он берет эту муху и кричит: «Быстро выплевывай, гадина!»

Джаспер Магун хохотал так, что закашлялся и срыгнул добрую порцию джина. Лодочник перехватил у него эстафету хохота и передал в зал, где ее подхватил преподобный Эшер Липпард и пустил по кругу. Теперь хохотали все, от конюха до извозчика. Веселье отскакивало от жестяного потолка и каменного пола – и летело, пока не превращалось в переплетение звуков; и им сопутствовала еще одна тонкая бесцветная нить, высокий трепещущий смех, который прорывался сквозь другие звуки – например, зов голодной индейки. Я долго пытался понять, чей это смех, пока не сообразил, что он мой.

* * *

Мы с По договорились встретиться как бы случайно, поэтому, когда оказались там примерно без двадцати двенадцать, последовали всякие «Вот это да, мистер По!» и «Вот это да, мистер Лэндор!». Оглядываясь назад, я спрашиваю себя, а чего мы так пеклись из-за этого. Пэтси уже знала, что По работает на меня, а остальным было плевать. Им пришлось бы здорово постараться, чтобы отличить По от других кадетов, с покрасневшими глазами и промокших, что вваливались сюда каждый вечер. Нет, наша встреча могла бы встревожить только другого кадета; к счастью, в тот вечер в таверне По был единственным из них. Это означало, что нам не надо было ютиться в каком-нибудь темном углу при потухшей лампе, что мы могли устроиться у огня и угоститься флипом, могли испытать те же эмоции, что и в моем гостиничном номере: взаимную непринужденность двух старых холостяков, доживающих свой век.

В тот вечер По предпочел говорить о мистере Аллане. Думаю, вдохновило его на это недавнее письмо, в котором тот упомянул о своем визите – при условии, конечно, что найдется судно, которое отправится вверх по реке, и капитан, который не обдерет его как липку.

– Видите? – вскричал По. – Вот так было всегда, еще с моего детства. Экономия на всем. А если сэкономить не получается, то любая трата должна быть тщательно проанализирована… Но потом все равно продолжаются бесконечные допросы и придирки.

С того дня, когда Аллан взял По в свою семью, он отказывался воспитывать и одевать мальчика как джентльмена, всячески и всеми способами противясь этому. И когда По понадобилась помощь в публикации первого сборника стихов, разве не Аллан сказал: «Настоящий гений не обратился бы за помощью»? Когда По понадобилось пятьдесят долларов, чтобы оплатить перевод в академию, разве не Аллан увиливал и упирался, да так долго, что по сей день сержант Булли Грейвз продолжает требовать оплаты (такой же неумолимый, как любой кредитор, этот Булли). И ведь это неправильно, несправедливо, что восприимчивый молодой человек должен страдать от подобного.

Сделав еще один глоток флипа, По сказал:

– Поверьте мне, Лэндор, этот человек непоследователен. Он учит меня стремиться вверх, а потом разрушает все мои надежды продвинуться. И постоянно одно и то же: «Крепко стой на ногах» и «Никогда не пренебрегай долгом», а еще, представляете, Лэндор, такое: «Почему у тебя должно быть то, чего я никогда не имел?» Знаете, Лэндор, когда он отправил меня в университет Вирджинии, я из-за него оказался там нищим и был вынужден уехать через восемь месяцев.

– Восемь месяцев, – сказал я, улыбаясь. – Вы говорили, что проучились там три года.

– Не было такого.

– Было, По.

– Лэндор, прошу вас! Как я мог учиться там три года, если этот человек стал ужимать меня в расходах с первого дня? Видите стакан в моей руке? Если бы мне его купил мистер Аллан, он сейчас потребовал бы его обратно в виде мочи.

Я тогда подумал о шотландце, который требовал, чтобы муха вернула пиво, и у меня возникла мысль пересказать этот анекдот По, но тот уже успел встать и с мальчишеской ухмылкой объявил, что вынужден удалиться.

– Чтобы внести свою лепту, – сказал он, – в речную волну.

На пути к двери По едва не столкнулся с Пэтси. Долго извинялся пред ней, хотел приподнять шляпу, но вспомнил, что шляпы на нем нет. Пэтси, игнорируя его, направилась прямиком к нашему столику и принялась убирать крошки и лужицы. Ее движения были плавными и спокойными, она водила тряпкой с тем же усердием, что проявила на моей кухне. Я уже и забыл, сколько в этом очарования.

– Ты сегодня тихая, – сказал я.

– Так мне лучше слышно.

– О, – сказал я, – зачем тебе слушать, – и попытался нащупать ее под столом, – когда можно чувствовать…

Меня остановила ее рука. Это была совсем не та часть тела, что я искал, но все же ее было достаточно – легкого прикосновения к коже, – чтобы меня с ног до головы пронзила сладкая боль. Воспоминание о нашем последнем соитии… о спелой белизне ее тела… о таком узнаваемом запахе кедра. Иногда я думаю: то, что люди – люди типа По – называют душой, сводится к чему-то такому. К запаху. К скоплению атомов.

– Господи, – еле слышно произнес я.

– Прости, Гас, остаться не могу, у меня… Сегодня на кухне сплошной ужас…

– Ты можешь хотя бы взглянуть на меня?

Она подняла на меня красивые глаза цвета шоколада. И через секунду отвела взгляд.

– В чем дело? – спросил я.

Я увидел, как напряглись ее плечи.

– Думаю, ты зря взялся за эту работу, – сказала Пэтси.

– Не будь смешной, – сказал я. – Это просто работа, и всё. Как любая другая.

– Нет, – возразила она, отворачиваясь. – Не просто. – Посмотрела на стойку. – Она изменила тебя. Вижу по твоим глазам.

Молчание налетело на нас, как ветер, и вот так мы сидели. Ты же представляешь, как такое бывает, да, Читатель? Живешь и думаешь, что все стабильно, идет своим чередом, а потом вдруг оказывается, что никакой стабильности и не было…

– Что ж, – сказал я. – Изменилась ты, а не я. Я не делаю вид, будто понимаю, но могу…

– Нет, – упорствовала Пэтси, – не я.

Я внимательно посмотрел на нее.

– Полагаю, именно поэтому ты не посылала за мной.

– Ты же знаешь, у меня полно дел с сестрой.

– И с кадетами, Пэтси. С ними тоже полно дел?

Она даже не поморщилась. Тихо, что я едва расслышал, она сказала:

– Я бы решила, что это ты, Гас, слишком занят.

Я привстал.

– Никогда не бываю настолько занят, чтобы не…

Договорить я не смог, потому что заявился По. Веселый, возбужденный, равнодушный ко всем и ко всему, кроме себя. Он оперся на спинку своего стула и, застонав, потер руки.

– Господи! Моя вирджинская кровь недостаточно густа для здешних холодов. Слава богу, есть флип. И, слава богу, есть ты, Пэтси! Как же ты освещаешь эти тоскливые, бесполезные часы… Я должен написать для тебя секстину[117].

– Кто-то обязательно должен, – сказал я.

– Кто-то должен, – согласилась она. – Ты прав. Это было бы замечательно, мистер По.

Он проводил ее долгим вздохом. Затем сел, склонился над стаканом и проговорил:

– Это нехорошо. Каждая женщина, что я встречаю на своем пути, как бы… как бы красива она ни была, только подталкивает меня к Лее. Я могу думать только о ней, могу жить только ради нее. – Он отпил из стакана, на мгновение задержав напиток в горле. – Ах, Лэндор, я все оглядываюсь на то бедное, невежественное создание, каким я был до встречи с ней, и вижу мертвеца. Марширующего в нужном направлении, отвечающего, когда с ним заговорят, выполняющего все наряды, но при этом мертвого. А теперь эта женщина пробудила меня, и я наконец-то ожил. Но какой ценой! Какая же это боль – быть среди живых!

Он опустил голову на сложенные руки.

– Но подумываю ли я о возвращении назад? Нет, Лэндор, никогда! Я согласен, чтобы мои страдания увеличились стократ; лучше это, чем вернуться в землю мертвых. Я не могу вернуться – и не вернусь. И все же… Господи, Лэндор, что мне делать?

Я допил флип. Поставил стакан на стол и отодвинул.

– Перестать любить, – сказал я. – Никого не любить.

Он обиделся бы, если бы был трезвее или если бы у него было больше времени на ответ. Но именно в этот момент через заднюю дверь в таверну ворвался преподобный Эшер Липпард.

– Офицер! К берегу!

После этих слов заведение Бенни Хевенса… я собирался сказать «взорвалось», но это слово не передает всей упорядоченности события. В таверне такое происходило как минимум еженедельно. Один из «голубых» Тайера устраивал внезапный налет, и тот, кто сидел ближе к двери – сегодня им оказался Эшер, – поднимал тревогу; все кадеты, решившие приятно провести вечерок, выбегали через парадную дверь и мчались прямиком на берег реки. Сегодня такая участь ждала По. Пэтси бросила ему шинель и помогла встать на ноги, Бенни потащил его к двери, а миссис Хевенс напоследок подтолкнула его и закрыла за ним дверь. И он понесся вперед, как камень, прыгающий по воде.

У всех остальных была своя роль. Мы должны были сидеть на своих местах, а когда заявлялся офицер, тупо смотреть на него в ответ на вопрос, был ли здесь кто-нибудь из кадетов. Офицер, если он был новичком в этом деле, обычно что-то мямлил и вскоре покидал заведение. (Кто-то из них мог даже выпить стаканчик перед уходом.)

В общем, мы сидели и ждали сегодняшнего офицера… но дверь так и не открылась. В конечном итоге ее открыл сам Бенни – изнутри. Вышел в ночь, огляделся.

– Никого нет, – сказал он, хмурясь.

– Ты же не думаешь, что они отловили его у реки, а? – всполошился Джек де Виндт.

– Ну, тогда мы бы наверняка что-нибудь услышали… Давай, Эшер, рассказывай, что заставило тебя думать, что ты видел офицера?

Мышиные глазки Эшера сощурились.

– Что заставило меня думать? Господи, Бенни, да за кого ты меня принимаешь? Ты считаешь, я не могу распознать планку на погонах?

– Планку, говоришь?

– Естественно. Он держал фонарь высоко – вот так, – и планку было видно четко. Там, где она и должна быть, на плече.

– А что-нибудь еще ты видел? – спросил я. – Что-нибудь, кроме его плеча?

Уверенное выражение стало сползать с лица Эшера. Его глаза забегали из стороны в сторону.

– Нет, Гас. Только фонарь. Видел, как он держал его. Можно было увидеть только планку…

* * *

Пошел острый, как наточенное лезвие, ледяной дождь, точно такой же, как тот, что шел в ночь убийства Боллинджера. Он уже образовал корку на ручке двери в заведение Бенни, украсил блестящими шариками ветки болиголова… и сверкающим настом покрыл ступени, ведущие на улицу.

Я поставил ногу на первую ступеньку. Ждал. Или просто вслушивался в серебристые звуки ночи. В шелест ветра и скрип сахарного клена. Надо мной, на наполовину облысевшей березе, сидел ворон – черный на черном, – кряхтел и покаркивал.

Сплошная темень! Единственный свет шел от фонаря у двери в заведение Бенни и от его отражения в замерзшей луже, ограниченной кустами можжевельника. Великолепным зеркалом оказалась эта лужа: вскоре я нашел в ней и Лэндора. Я все еще таращился на него, когда по ступенькам что-то загрохотало, как будто по ним скатился кусок мрамора.

Такой шум Природа не производит. Уж больно человеческий. Уж больно похож на топот убегающих ног.

Если б я имел опыт работы в другой области, если б полжизни не прослужил констеблем, я не бросился бы в погоню. Но когда ты зарабатываешь на хлеб тем, чем я, когда от тебя убегают, тебе не остается ничего, кроме как преследовать.

Я на четвереньках взобрался по обледеневшим ступенькам и встал. Дорога вела к Вест-Пойнту. К северу я увидел – нет, ничего не увидел – почувствовал какое-то движение, какую-то суету в темноте. Не более чем предчувствие, но я пошел по дороге и получил подтверждение: топот сапог.

Так как фонаря у меня не было, я шел на звук, который был достаточно громким. Я крался вперед, стараясь держать темный силуэт в поле зрения, и подлаживался под его шаг. Вероятно, я приблизился к нему, потому что звук стал громче… А потом к топоту прибавилось лошадиное фырканье, всего в двадцати футах от меня.

Это изменило все. Я понял: как только он сядет на лошадь, ничто уже не заставит его спешиться.

И понял еще кое-что: глупо бросаться на него сейчас. Лучше дождаться того момента, когда он начнет садиться в седло – момент, когда любой всадник наиболее уязвим, – и тогда использовать мой шанс.

На этот раз я не был так же слеп, как в гардеробной Артемуса. Мои глаза уже привыкли к темноте, и сейчас я видел очертания лошади, стряхивающей лед с холки, и еще один силуэт – человека, ухватившегося за луку седла.

И еще кое-что: белую полоску, рассекающую мрак.

Так как эта полоска была самым четким элементом всей картины, на нее я и нацелился, бросаясь вперед. Она как бы стала моим маяком.

Я подмял под себя противника, и мы покатились вниз по склону. В лицо летели крошки льда и грязь, спина билась о камни. Я услышал стон – не свой – и почувствовал, как чья-то рука давит мне на глаза. В голове взорвался сноп искр. Сзади из-под чьих-то ног посыпались камни. Когда падение прекратилось – когда, наконец, мы достигли конца склона, – я снова стал искать белую полоску, но нашел только тьму.

Только эта тьма была совсем не ночной тьмой, и мне оставалось только упасть в нее. Когда вынырнул, в голове гудело, словно в ней металась злая муха. Вдалеке слышался топот копыт, направлявшийся на север.

«Вот и все, прими поздравления, – подумал я. – Провал».

Я знал, что виноват во всем сам: ведь я думал, что мне предстоит иметь дело с одним человеком. А оказалось, что все это время там был кто-то еще. Кто-то с неподражаемым умением вышибать мозги.

Только полчаса спустя, когда я добрался до заведения Бенни и миссис Хевенс осмотрела мою голову – лечение состояло из порции выпивки, поставленной сочувствующими друзьями, – только после этого я заметил нечто, обмотавшееся вокруг рукава. Единственный трофей, добытый мною в борьбе: полоска накрахмаленной ткани, испачканная, с зацепившимися веточками. Колоратка, белый пастырский воротничок.

Доклад Эдгара А. По Огастесу Лэндору

8 декабря

Мой дорогой Лэндор, я подумал, что вам захочется узнать, как я вчера осуществил свое отступление из заведения мистера Хевенса. Cпасение, как вы можете предположить, ждало на берегу реки. Однако погодные условия и лед сделали эту узкую полоску чрезвычайно опасной. Не раз и не два я оскальзывался и едва избегал падения в холодные объятия Гудзона. Мне пришлось призвать на помощь все силы, ловкость и сообразительность, чтобы сохранять вертикальное положение и двигаться вперед.

Признаюсь, я проявил бы бóльшую бдительность, если б, подстегиваемый своим буйным воображением, не считал, что власти всё «выведали». Я, естественно, принял обычные меры предосторожности, выложив на кровати силуэт спящего, однако знал, что достаточно отвернуть уголок одеяла, чтобы обнаружить грубую подделку. С этого момента я оказался бы под арестом. Меня быстро доставили бы на суд полковника Тайера, в монотонных завываниях были бы перечислены все мои проступки, а приговор был бы произнесен в звучных и громоподобных раскатах.

Отчислить!

О, Лэндор, мне плевать на статус кадета. А на карьеру? Я отказался бы от нее по щелчку пальцев. Но быть навечно разделенным со светочем своего сердца? Никогда больше не купаться в сиянии ее глаз? Нет! Нет! Этого я допустить не мог.

Поэтому я ускорил шаг, удвоив темп. По моим прикидкам, была половина второго или два часа, когда я наконец-то был вознагражден: вот и Джис-Пойнт. Поскольку усилия довели меня до крайней степени утомления, я немного передохнул, прежде чем взбираться по крутому склону. Безо всяких инцидентов достиг двери в Южные казармы и поздравил себя с удачей.

Оглядевшись по сторонам, ступил на лестницу. Дверь быстро закрылась за мной. Вокруг клубился черный воздух, обволакивая саму Ночь, и мне показалось, что я услышал – да! вот опять! – низкий, глухой, быстрый звук, ритмичную пульсацию, так похожую и все же так не похожую на биение человеческого сердца. «Может, это бьется мое? – подумал я. – Или учащенное дыхание пробудило в напряженном воздухе ритм так же, как палочка пробуждает звуки в натянутой шкуре барабана?»

Вокруг все было спокойно, но я чувствовал, Лэндор, что на меня глядят отовсюду. Глаза, обжигающие нечестивым пламенем.

Как же я уговаривал себя, кипя молчаливой яростью! С какой суровостью я подталкивал вперед свое тело! Один шаг… потом следующий… и еще один. А потом, как зов из другого мира, прозвучал голос:

– По.

Не представляю, сколько времени он сидел в засаде. Скажу одно: когда он подошел, я почувствовал частый ритм его собственного дыхания, что дало мне основание понять: он передвигался почти с той же скоростью, что и я.

Охваченный множеством противоречивых эмоций, я все же смог сохранить присутствие духа и спросил его, с какой целью он в такой поздний час пришел сюда, не в свою казарму. Ответа он не дал… и не подступил ближе… Хотя я чувствовал его, да, ощущал возбужденное движение его молекул. Только на основании этого я смог сделать вывод – вы вполне можете представить, какая дрожь ужаса меня охватывала, – что он ходит вокруг меня, как холодная и злая луна.

Я снова, со всей возможной любезностью, спросил, какое у него ко мне дело и почему оно не могло подождать до утра. Наконец пасмурным бесстрастным голосом он сказал:

– Ты же будешь добр к ней, да, По?

О, как подскочило мое сердце, услышав это простое личное местоимение. «К ней». Это чувство придало мне храбрости, и я в недвусмысленных терминах заявил, что я, скорее, – я почти сказал «вырву себе сердце», Лэндор! – что я, скорее, отрежу себе руки, чем допущу, чтобы его сестра испытала боль.

– Нет, – спокойно сказал он. – Нет, я имею в виду другое. Способен ли ты воспользоваться незаслуженным преимуществом перед дамой? Ведь ты не мерзавец, правда? За твоими грустными глазами не кроется подлость?

Я заверил его, что для такой чувствительной натуры, как я, физические прелести любой женщины всегда бледнеют рядом с невероятно соблазнительными духовными чарами, которые составляют истинную суть женского Обаяния, и это способствует продолжительному согласию между полами.

Это искреннее заявление вызвало у Артемуса лишь сухой смешок.

– Так и думал, – сказал он. – Конечно, не хочу смутить тебя, По, но, подозреваю, ты пока еще не отдавался, назовем это так? Женщине.

Как же я был благодарен стоявшей вокруг темноте! Ибо мой румянец по яркости мог бы затмить сияние золотой колесницы Ра!

– Прошу тебя, – сказал Артемус, – пойми меня правильно. Это качество я нахожу одним из самых привлекательных в твоем характере. В тебе есть нечто вроде… беспощадной невинности, которая распространяется на всех, кто тебе дорог. И, естественно, к этой компании я причисляю себя, – добавил он.

Я наконец-то увидел его черты и понял, что его губы дрожат, взгляд прикован к чему-то перед ним, а голова время от времени клонится вбок. И чего я боялся? В его облике присутствовали лишь мягкость и доброжелательность.

– По, – снова сказал Артемус.

И тут он дотронулся до меня – так, как я совсем не ожидал, и не так, как дотрагиваются до товарища. Взял меня за руку и развел мои пальцы, а затем со скорбным удивлением проговорил:

– По, какие у тебя красивые руки… Красивые, как у женщины. – Подтянул мою руку ближе к глазам. – Руки священника, – сказал он и вдруг – я содрогаюсь, да, содрогаюсь, когда пишу это, – прижался к ней губами.

* * *

Ох, Лэндор, я не представляю, как вести расследование, не окутывая Артемуса новыми подозрениями, однако я должен продолжать. Можно ли предположить, что в ночь своей смерти Лерой Фрай покинул свое прибежище с целю – перо опять дрожит, записывая предположение, – с целью встретиться… но не с молодой женщиной, как мы думали, а с молодым мужчиной?

Повествование Гаса Лэндора

29

8 декабря

Читатель, отложим ненадолго вопрос По в сторону. У меня для тебя есть другой. Почему я ожидал хоть какого-то сочувствия от капитана Хичкока? Почему, рассказав ему о том, как оказался на волосок от смерти в гардеробной Артемуса и за пределами таверны Бенни Хевенса, я ожидал, что он справится о моем здоровье? Выразит обеспокоенность моей безопасностью? Надо было сообразить, что все его внимание слишком поглотят вести, чтобы переживать за доставившего их гонца.

– Вот чего я не понимаю, – начал капитан, постукивая кулаком по столу, – это почему тот, кто нам нужен – если он местный, – последовал за вами за пределы академии. Ради какой цели?

– Ну, чтобы проследить за мной, наверное. Как я следил за ним.

Едва я произнес эти слова, в голове сформировалась другая идея. А что, если наш таинственный человек следил вовсе не за мной? Что, если он следил за По?

Если так, то он видел, как тот шел в таверну. Он мог узнать, что и я в то же время буду в таверне. Из этого он, вероятно, сделал интересные выводы о том, какими делами кадет По занимается после отбоя.

Естественно, я не мог поделиться своими предположениями с Хичкоком, потому что это означало бы, что я увел одного из кадетов с территории академии и, что еще хуже, распивал с ним спиртные напитки. Это опустило бы меня в глазах Хичкока еще ниже.

– Все равно не вижу смысла, – тем временем говорил капитан. – Если это был тот же человек, с которым вы столкнулись у Марквизов, почему он сначала хотел убить вас, а потом просто бросил без сознания?

– Что ж, – сказал я, – думаю, это как раз тот момент, когда на нашей сцене появляется еще один человек. Может, он успокаивающе влияет на своего товарища… Или, может, они просто пытались напугать меня до смерти.

– Но если вы считаете, что ко всему этому причастен Артемус, – сказал Хичкок, – разве мы вправе медлить с его арестом?

– Капитан, я не делаю вид, будто знаю, как работает ваша военная судебная система, но у нас, в Нью-Йорке, мы не можем арестовать человека, пока у нас не будет надежных доказательств его вины, а их, как ни печально, у нас с вами нет. – Я стал загибать пальцы. – У нас есть колоратка, но она ничего не значит без священника. У нас есть кровь на форме Джошуа Марквиза, но она может принадлежать любому – Господи, да она могла остаться с битвы при Магуаге. А рядовой Кокрейн не сможет опознать эту форму, уверяю вас, и Эшер Липпард не сможет. Все, что они видели, – это планка.

Хичкок совершил такое, чего я еще за ним не замечал: налил себе хереса. И покатал его во рту.

– Вероятно, – сказал он, – пора вызвать Артемуса для прямого допроса.

– Капитан…

– И если мы хорошенько надавим…

К тому времени я знал достаточно, чтобы понять: нельзя отметать идею, высказанную армейским офицером, – во всяком случае, сразу. Нет, надо просеять ее, как высококачественную руду, а потом, к своему глубокому сожалению, обнаружить, что это совсем не та руда, которую искали. Поэтому я принялся за просеивание, устроив из этого спектакль.

– Конечно, капитан, это ваше решение. Со своей стороны, я думаю, что Артемус слишком умен для таких действий. Он отлично знает, что нам нечем прищучить его. Ему достаточно все отрицать – причем делать это со всей вежливостью, – и у нас никогда не появится возможность дотянуться до него. По крайней мере, мне так видится. И еще я опасаюсь, не укрепим ли мы его позиции, если вызовем на допрос открыто.

Видишь, Читатель, каким тактичным я умею быть, когда захочу? Только это ничего не изменило. Хичкок прищурился, выпятил подбородок и поставил стакан на стол.

– Значит, таковы ваши причины подождать, да, мистер Лэндор?

– А какие еще причины могут быть?

– Возможно, вы переживаете, что может быть обвинен кто-то еще?

Повисло молчание, такое напряженное, что оно потрескивало, как электрический разряд.

– По, – сказал я.

– По вашим словам, в ту ночь было два человека.

– Но По был…

По бежал к академии.

Да, я снова загнал себя в угол. Я не мог обеспечить По алиби, потому что не мог признать, что он был со мной. И еще потому, что в мою голову забрела одна мысль.

А откуда мне точно знать, где был По?

Я вздохнул. Покачал головой.

– Просто не верится, капитан, что вы не отказались от идеи снять скальп с этого мальчика.

Хичкок наклонился ко мне.

– Позвольте мне просветить вас кое в чем, мистер Лэндор. Единственный скальп, который я жажду добыть, принадлежит человеку – при условии, что он один, – который убил двух моих кадетов. И если вы думаете, что я одинок в своем желании, могу вас заверить, что такого же мнения придерживаются все командование снизу доверху, в том числе и главнокомандующий.

Мне ничего не оставалось, как поднять руки, изображая капитуляцию.

– Прошу вас, капитан. Я на вашей стороне. Честное слово.

Кто его знает, успокоился ли он? Но Хичкок молчал целую минуту, а я позволил себе немного расслабиться.

– Я объясню, почему хочу подождать, – наконец сказал я. – Не хватает одного куска мозаики. И я знаю: как только я найду его, все встанет на свои места, и у нас на руках будет все, что нам нужно. А пока я его не найду, все будет выглядеть бессмысленным. Мы станем ломать голову над нестыковками, и все будут недовольны – и вы, и я, и полковник Тайер, и президент.

О, мы еще долго со всех сторон обсасывали эту тему, но, в конце концов, договорились о следующем: Хичкок назначит кого-нибудь (не из кадетов) для отслеживания – причем как можно более скрытного – всех передвижений Артемуса; так он хотя бы обеспечит безопасность кадетского корпуса без ущерба для моего расследования. Капитан не сказал, кого имеет в виду для этой задачи, а я не спросил – просто не хотел знать. Как только мы пришли к единому мнению, надобность во мне у Хичкока отпала. Он отослал меня со следующими словами:

– Полагаю, завтра утром вы представите мне новую порцию дневника мистера Фрая.

Я был вынужден ответить «да».

– Кстати, капитан, я принесу ее вам чуть позже. Сегодня вечером меня ожидают к ужину.

– Вот как? Можно узнать, кто?

– Говернор Кембл.

Если эта новость и произвела на него впечатление, Хичкок ничем это не показал. Впрочем, похоже, он и на самом деле не поразился.

– Я был там раз, – сказал капитан. – Этот человек болтает больше методиста.

* * *

По, если б я попросил его описать Говернора Кембла, вытащил бы что-нибудь из своего мешка с мифами: Вулкана в своей кузнице или Юпитера с молниями. Что до меня, то о мифологии я знаю слишком мало, а о Кембле – слишком много. Из всех знакомых мне людей он меньше всего подходит для мифа. Он просто человек, который обзавелся секретами и деньгами примерно в одинаковой пропорции, а потом придумал, как посеять одно, чтобы собрать урожай другого.

Говернор Кембл набил на этом руку в Кадисе, где научился кое-каким хитростям в изготовлении пушек. Вернувшись домой, прямиком отправился в Колд-Спринг и там, на берегах Маргарет-Брук, построил литейный завод – скрежещущее, чадящее и воющее предприятие с мельничными колесами, нагнетательными насосами и литейными цехами. Волшебное получилось место. В него текли доллары Дядюшки Сэма, а вытекали пушки прямого и навесного огня, картечь и ядра, валы, кривошипы, трубы, шестерни. Если между Пенсильванией и Канадой можно было найти железку, к которой не приложил руку Говернор Кембл, значит, этой железке не стоило доверять. Ее нужно было выбросить – вот так, взять и выбросить все, что не имело одобрения литейного завода Вест-Пойнта.

Завод простоял здесь настолько долго, что его перестали замечать, или, правильнее сказать, замечали так же, как замечают полосы полевого шпата в булыжнике. Он стал частью этого места. Рев доменной печи, оглушающий лязг восьмитонного молота Говернора Кембла – казалось, все это существует здесь веками. И так же веками топкам Кембла изо дня в день скармливают леса, причем в таком огромном количестве и с такой скоростью, что создается впечатление, будто склоны сами стряхивают их с себя, как репьи.

В общем, этот самый Говернор Кембл, будучи старым холостяком, испытывает голод по людскому обществу. Раз в неделю он открывает свой дом и созывает родственные души, чтобы они отведали плоды его щедрости. Приходят в основном холостяки; рано или поздно все, кто что-то собой представляет, должен побывать в Маршмуре. Тайер, естественно, постоянный гость. Как и его офицеры, и члены его ученого совета, и члены его консультативного совета. Как и, конечно, все пролетающие кометы: пейзажисты, авторы историй о никербокерах, драматические актеры, случайно оказавшийся в этих краях чиновник или амбициозный служака.

И я. Много лет назад я помог брату Кембла вывернуться без потерь из мошеннической сделки с землей в Воксхолл-Гарденс, и после моего переезда сюда Кембл приглашал меня к себе с полдесятка раз, и до нынешнего вечера я бывал у него… однажды. О, я рад приглашениям, но не сильно жажду общества, а ужас перед толпами людей обычно гасит все удовольствие от поездки в Маршмур. Однако так было до того, как я стал киснуть в стенах гостиницы мистера Коззенса. До того, как стал проводить дни и ночи в обществе мужчин в колючей шерстяной форме. До того, как в голове стали сменять друг друга образы Лероя Фрая и Рэндольфа Боллинджера. Страх перед незнакомыми людьми стал отступать на фоне страха перед этим местом, этой академией, и когда мне поступило приглашение от Кембла, я ужасно обрадовался и поспешно принял его.

Все это объясняет, почему я скользил на заднице вниз по скованному льдом холму, вместо того чтобы корпеть над дневником Лероя Фрая, и почему, достигнув пристани и встав на ноги, я поймал себя на том, что внимательно вглядываюсь в реку и спрашиваю дежурного рядового, не придется ли Кемблу отменить все из-за непогоды. Ведь ледяной дождь продолжался – он шел без передышки, как работает почта.

Мои страхи оказались напрасными. В двадцати ярдах от берега стоял баркас Кембла, он опоздал всего на несколько минут. Шестивесельный! Кембл всегда все делает по-крупному. Так что мне оставалось лишь сесть мокрой задницей на скамью и ждать, когда меня… доставят.

Я закрыл глаза и представил, как через реку переправляют кого-то еще. И это позволило мне глубже ощутить ритм реки, которая бурлила и дышала серой. Да, то было неспокойное плавание. В течение ближайших двух месяцев река будет скована льдом, а переправляться через нее придется на конном экипаже. Стоял туман, и я видел лишь мерцающие точки фонарей. Я понял, что мы подходим к суше, потому что река успокоилась, а гребцы опускали весла в воду не так глубоко. Тем не менее они продолжали вытаскивать комья ила и водоросли… негодную ловушку для угрей… крышку от табакерки… Наконец лодка, как часто бывает, без предупреждения, ткнулась в зыбкий берег.

Откуда-то появился причал – смутное пятно в сумерках; он выглядел таким же нереальным, как туман, пока протянутая рука в перчатке не вернула ему определенность.

Перчатка принадлежала кучеру Кембла. В чистой ливрее цвета ванили, сияя, как новая монета, он остановился рядом с двумя белыми лошадьми, запряженными в экипаж с двумя большими колесами. Лошади, окутанные дымкой своего дыхания, замерли, словно мраморные.

– Сюда, мистер Лэндор.

Команда слуг уже сбила лед с дороги, и экипаж поднимался вверх без толчков, словно плыл по воздуху. Заехав под портик, он остановился. На крыльце, на верхней ступеньке, стоял Говернор Кембл. Стоял так, будто он верхом: ноги расставлены, большая голова с густыми бакенбардами поднята. Ступни у него были огромные, как тыквы. На веселом широком уродливом лице читалась радость. Он засмеялся, едва увидел меня, а когда обхватил мою руку обеими своими лапищами, мне показалось, что я растворяюсь в нем.

– Лэндор! Как же долго вас не было… Проходите в дом, дружище, в такую погоду даже собаки наружу не высовываются. О, вы весь промокли, да? Что за пальто! Все в дырах… Не берите в голову, у меня есть запасы как раз для таких чрезвычайных случаев. Не моего размера, не бойтесь, а вполне человеческого, и, если не возражаете, чуть более модные. Какое дурацкое слово – «модный»… Стойте, дайте взглянуть на вас, Лэндор. М-да, похудел… Академическая похлебка не идет вам на пользу, она хороша только для крыс. Ничего страшного, сегодня отъедитесь, дружище. Да так, что на вас будут лопаться все мои пальто!

Двадцать минут спустя меня нарядили в искрящийся новенький сюртук и жилет с восхитительным воротником-стойкой, и я оказался в кабинете Кембла. Комната была раза в четыре больше кабинета Папайи и отделана тем же самым деревом, которое Кембл скармливал своим топкам. Один слуга возвращал жизнь тлеющему огню в камине, второй уже нес графин мадеры, третий – стаканы. Я взял сразу два стакана – дабы компенсировать потерянное время – и опустошил их с наслаждением. Кембл же взял один и, подойдя к видовому окну, любовался лужайкой и простирающимся за ней широченным Гудзоном. Своим Гудзоном, казавшимся издали таким спокойным, что его можно было принять за озеро.

– Табачку, а, Лэндор?

В доме Говернора Кембла трубок не было, зато были табакерки – правда, ни одной такой красивой, как эта: маленький золотой саркофаг со сценами грехопадения по бокам и золотой пушечкой на крышке.

Кембл с улыбкой наблюдал, как я беру щепотку.

– Тайер всегда отказывается, – сказал он.

– Ну, такова его натура – всегда все отвергать.

– Но вас он не отверг, ведь так?

– Очень может быть, что скоро отвергнет, – сказал я, – учитывая, как идет расследование. Кто знает, когда оно закончится…

– На вас, Лэндор, это не похоже – так долго возиться.

– Что ж. – Тусклая улыбка. – Вероятно, я не в своей стихии. Не создан для военной жизни.

– А, так вот в чем загвоздка! Если вы терпите неудачу, это просто удар по вашей профессиональной гордости… Вы просто вернетесь в ваш очаровательный маленький домик и выпьете стаканчик мадеры… или виски. Так, Лэндор?

– Да, виски.

– Но вот если неудачу терпит Тайер, он тянет за собой и других. – Он сунул огромный большой палец в ухо и вытащил его с громким чмоком. – Сейчас сложное время, Лэндор. Вы знаете, что законодательная власть Южной Каролины приняла резолюцию, призывающую упразднить академию? И не думайте, что у них мало сторонников в Конгрессе. Или в Белом доме. – Он поднял стакан к фонарю и оценил мадеру на свету. – Джексон здорово веселится, когда восстанавливает всех кадетов, отчисленных Тайером. Он только и ждет шанса свернуть полковнику башку – и получит ее на блюдечке, если мы не справимся с этим делом. Я боюсь за академию.

– И за свой литейный завод, – добавил я.

Странно, я не собирался говорить это вслух. Но Кембл не возмутился. Он отошел на шаг, расправил плечи и сказал:

– Сильная академия – это сильная нация, Лэндор.

– Конечно.

– Я иногда думаю, что одна смерть, пусть и при таких странных обстоятельствах, мало что значит в масштабах вселенной. А вот две – это уже другой вопрос.

И что я мог сказать на это? Да, две – другой вопрос. А три были бы третьим.

Кембл нахмурился, сделал глоток мадеры.

– В общем, я надеюсь, во благо нас всех, что вы найдете его, и все это ужасное дело… Ох, взгляните на себя, Лэндор: у вас дрожат руки. Чуть ближе к огню и новая порция мадеры – и… О, видите? Остальные гости, если не ошибаюсь! Толпятся на причале… Знаете, Лэндор, я так долго сидел взаперти, что мне хочется встретить их лично. Вы не против, если… Точно? Уверены? Ладно, только укутайтесь потеплее. Мы не хотим, чтобы вы заболели пневмонией; от вас зависит судьба страны, помните об этом…

* * *

За прибывшими гостями были отправлены два экипажа. Мы с Кемблом, раскрасневшиеся от выпитого, разместились во втором. И молчали. Вернее, если он говорил, то я не слушал. Я прикидывал – чего никогда не делал – цену неудачи.

– О! – воскликнул Кембл. – Приехали.

Он спрыгнул на землю так быстро, что никто не успел глазом моргнуть. Кажется, его слуги скололи не весь лед. О, то было эпохальное падение, когда он всеми своими двумястами фунтами грохнулся на землю. И мгновенно превратился в настоящий образец топографии: его брюхо стало высокогорьем, которое спускалось к голове-деревушке с двумя хлопающими глазами-прудами. Четверо слуг бросились помогать ему. Он с улыбкой отогнал их. И устроил самый настоящий спектакль, пока поднимался на ноги. Затем, водрузив цилиндр на голову и стряхнув снег с плеч и локтей, изогнул одну кустистую бровь и сказал:

– Знаете, Лэндор, не люблю быть посмешищем.

Первой с причала сошла Лея Марквиз. Для меня это стало сюрпризом, но еще большим сюрпризом стало то, как хорошо она выглядела. Камеристка уложила ее волосы в «узел Аполлона», который очень шел к лиловому платью из тафты с широченной юбкой. Лея напудрилась измельченным крахмалом, бóльшая часть коего пережила переправу через реку, но не могла скрыть румянец на щеках.

– Моя дорогая Лея! – вскричал Кембл, лучась и раскрывая ей объятия.

– Дядя Говер, – улыбнулась она. Сделала один шаг ему навстречу… и остановилась, понимая, что его взгляд устремлен на кого-то позади нее.

Армейский офицер – вот то единственное, что можно было сказать о нем с большого расстояния. Знаков различия видно не было – он отвернулся от нас и смотрел в другую сторону. Я уже, естественно, знал всех офицеров Вест-Пойнта, и для меня было своеобразным предметом гордости то, что я узнавал их прежде, чем они узнавали меня, но этот почему-то не хотел показывать свое лицо. Только когда он, собираясь забраться в экипаж и поставив ногу на ступеньку, попал в круг света от фонаря, я узнал его.

Узнал сразу. Сквозь фальшивую одежду и нехарактерные для него манеры. Кадет четвертого класса По. В форме почившего Джошуа Марквиза.

Повествование Гаса Лэндора

30

Впрочем, я забегаю вперед. Сначала я не представлял, чья это форма. Но потом По снял шинель и накинул ее на плечи Леи. Его освещал фонарь, и я сразу понял, что передо мной. С последнего раза изменилась только одна деталь: на погоне появилась одна желтая планка.

– Мистер Лэндор! – воскликнула Лея, многозначительно расширив глаза. – Позвольте представить вам близкого друга нашей семьи лейтенанта Ле Рене. Анри Ле Рене.

Я почти не расслышал имени. Все мое внимание было сосредоточено на форме. Я не мог не признать, как она красиво сидит на По. Ни один портной не смог бы подогнать ее лучше.

Так как я потратил довольно много времени на то, чтобы совместить лицо и тело с этой формой, видеть лицо и тело По в ней… мне показалось, будто я качусь вниз по длинной спирали. По спирали слов По, всех этих любовных текстов, на которые я делал большую ставку, – могу ли я сейчас быть уверен, что им можно доверять? Даже если отбросить в сторону подозрения Хичкока, могу ли я быть уверен, что По говорит правду? А вдруг его пути пересеклись с путями Артемуса и Леи Марквиз за много месяцев до того, как он рассказал об этом? А вдруг это По был на Равнине в ту ночь и, склонившись, выреза́л сердце из груди Лероя Фрая?

Я понимал, что это безумие. Я пытался спорить с самим собой. «Лэндор, на нем просто одежда. Он не знает, что у этой формы есть особое значение. Он играет в игру…»

И все же я то и дело вглядывался в его лицо и убеждал себя, что за одну минуту ничего в мире особо не изменилось. Он просто одет в форму, вот и все.

Я сглотнул. И сказал:

– Рад познакомиться, лейтенант.

– Я тоже рад, – ответил По.

Ради этого случая он говорил с легким акцентом, похожим на средиземноморский бриз с пришепетыванием, как у месье Берара. Но сильнее всего меня потрясла перемена в его внешности. Лея (или кто-то еще) сделала ему усы из конского волоса, ваксой покрасила их в черный цвет и приклеила на голый участок верхней губы. Грубовато, конечно, но в этом было нечто гениальное, потому что По стал выглядеть на тридцать или тридцать два. И еще стал красивее. В общем, усы ему шли.

Вторая лодка привезла новую толпу, и экипажи перевозили гостей к дому. Я жалел, Читатель, что не помню всех по именам. Среди них был издатель «Нью-Йорк миррор». Художник по фамилии Коул, плотник-квакер, женщина, сочинявшая гимны. Женщины, мужчины – Кембл со всеми обращался одинаково. Хлопал по плечу – его руки работали, как один из заводских насосов, – настаивал, чтобы они выпили кофе или мадеры или опустошили его винный погреб, если пожелают (как будто они смогли бы!), предлагал из своих запасов пальто и сюртуки и подгонял в гостиную.

Я держался позади. Постоял в передней, слушая, как стучат каблуки по великолепному дубовому паркету, как тикают дедушкины часы (таких огромных я в жизни не видел), а потом прошел вслед за всеми. Миновала минута, прежде чем мой слух вычленил новый ритм, очень тихий, как цокот мыши. Подняв голову, я обнаружил в десяти футах от себя Лею Марквиз. Она улыбалась.

– Мисс Марквиз, я…

– О, вы же не выдадите нас, да? – спросила она. – Ведь никому никакого вреда от этого маскарада не будет, уверяю вас.

– Никому, кроме По, – мрачно сказал я. – Вы же понимаете, что командование академии ужинает здесь практически регулярно.

– Да, мы en garde[118] и допускаем такую вероятность. А пока…

Вопреки воле, вопреки здравому смыслу мои губы дрогнули в улыбке.

– А пока, – сказал я, – я не буду вставать у вас на пути. И я счастлив видеть вас здесь, мисс Марквиз. Я-то думал, мне предстоит весь вечер провести в мужском обществе…

– Да, похоже, это единственный вечер в году, когда дамы могут спокойно разгуливать по Маршмуру. Ежегодный вечер предоставления нам гражданских прав, историческая возможность.

– Но ведь вы, как его племянница…

– О, «дядя» – всего лишь ласковое обращение. Я, понимаете ли, знаю его с детства. Он – давний друг нашей семьи.

– А где тогда остальные Марквизы?

– Ах, – она легко взмахнула ручкой, – вас ведь не удивит, что мама опять слегла.

– Мигрень?

– По средам невралгия, мистер Лэндор. Папа остался с ней, брат корпит над геометрией, так что я – единственный эмиссар семейства.

– Ну, – сказал я, – это меня только радует.

Услышав собственные слова, я почувствовал, как запылали мои щеки. Такие слова может произнести только поклонник, не так ли? Я сделал шаг назад и сложил руки на груди.

– Должен признаться, мисс Марквиз, я всегда пытался понять, почему здесь бывает так мало женщин.

– Дядя Говер ненавидит нас, – ответила она. – Ой, не смотрите так. Знаю, он утверждает, будто мой пол ставит его в тупик. Вам не кажется это признанием? Ведь человек не может понять то, чего не может оценить по достоинству.

– Вы, мисс Марквиз, не испытываете недостатка в воздыхателях. Они все понимают вас?

Лея отвела взгляд. Когда она заговорила, было ясно, что наигранная легкость дается ей с трудом.

– Мне всегда говорили, что много лет назад какая-то женщина разбила дяде Говеру сердце. Но я думаю, что его сердце никогда не разбивалось. – Она посмотрела на меня. – Не как у вас, мистер Лэндор. Не как у меня. – Она улыбнулась и вскинула голову. – Ой, все уже ушли, а нас бросили… Давайте догоним.

* * *

Говернор Кембл имел четкие представления о том, как располагать гостей за столом. Женщины (в тех редких случаях, когда они присутствуют) должны сидеть на одном конце, мужчины – на другом. Естественно, при такой рассадке всегда оказывалось два представителя каждого пола, которые сидели рядом. Сегодня сочинительница гимнов сидела рядом с плотником-квакером, а меня посадили рядом с Эммелиной Кропси.

Будучи замужем за непостоянным баронетом из Корнуолла, миссис Кропси была изгнана в Америку, где жила на маленькое пособие. Она превратилась в своего рода странствующего критика и, переезжая из штата в штат, высмеивала все, что видела. Ниагара – скучища, Олбани приводит в ужас. Ее тур по гудзонским горам подходил к концу, и она ждала, когда муж вышлет ей денег и у нее появится возможность поискать новую местность для ненависти. Прежде чем мы все взялись за вилки, она сообщила мне, что сочиняет труд, который будет озаглавлен «Америка: неудавшийся эксперимент».

– Исходя из предположения, что вы, мистер Лэндор, не разделяете превалирующие идеалы этой ужасной страны, я возьму на себя смелость открыть вам то, в чем не признавалась никому из вашей плюющейся табаком братии: Вест-Пойнт станет главным пунктом в моем перечне.

– Как интересно, – сказал я.

Далее она заговорила – ох! – о мифе о Кадме[119] и о том, что Лерой Фрай и Рэндольф Боллинджер стали агнцами на алтаре американских полубогов. Все это очень напоминало разглагольствования По, только не действовало столь успокаивающе. Не знаю, в какой именно момент нудный голос миссис Кропси – да и все голоса, сплетавшиеся в гул над столом Говернора Кембла, – стал уступать одному конкретному голосу. Он звучал не громче остальных, но природная властность придавала ему силу тысячи труб. Это лейтенант Анри Ле Рене – с нелепыми усами и в чужой одежде – стягивал к себе все нити беседы.

– Да, это верно, – говорил он. – Франция – моя pays natal[120]. Но я служу в вашей армии достаточно долго, чтобы довольно хорошо познакомиться с вашей английской литературой. И с сожалением утверждаю, что она ужасна. Да, ужасна!

Художник, приподнявшись на дрожащих ногах, спросил:

– Но мистер Скотт, полагаю, редко разочаровывает?

По, пожав плечами, наколол на вилку кусок репы.

– Ну, если у кого-то слабые ожидания, то да.

– А мистер Вордсворт? – спросил кто-то.

– У него та же беда, что и у всех поэтов Озерной школы[121]: он упорно пытается наставлять нас. Когда, по сути… – Он замолчал, поднял вверх вилку с репой, как факел. – Когда, по сути, вся задача Поэзии состоит в ритмическом порождении красоты. Красота и удовольствие – ее высшее призвание, а смерть красивой женщины – это самая возвышенная тема Поэзии.

– А что с писателями наших краев? – вмешался еще кто-то. – Скажем, мистер Брайант[122]?

– Да, он избегает поэтической манерности, которая мешает большей части нашей современной поэзии. Но не могу утверждать, что его работы обладают хотя бы единственным положительным преимуществом.

– Ну а мистер Ирвинг?

– Сильно переоценен, – бесстрастным тоном произнес По. – Если б Америка действительно была республикой искусств, мистер Ирвинг считался бы всего лишь глубоким захолустьем.

Вот тут он перегнул палку. В этих краях Ирвинга боготворили. Более того, он был веселым собутыльником Говернора Кембла. Даже не зная этого, нельзя было не заметить (если ты не По), как все головы повернулись в сторону хозяина, желая понять, нужно обижаться или нет. Кембл так и не поднял глаз – он предоставил сделать за него всю работу издателю «Нью-Йорк миррор».

– Лейтенант, – сказал издатель, – я опасаюсь, что вы сильно оскорбили нашего щедрого хозяина, с такой легкостью разбрасывая злобу во все стороны. Неужели нет ни одного литературного светоча, которого вы читали бы с удовольствием?

– Есть один. – Тут он сделал паузу. Вгляделся в лица, словно желая убедиться, что они достойны. Затем, прищурившись и для пущего эффекта понизив голос, сказал: – Полагаю, вы не слышали о… По?

– По? – вскричала миссис Кропси, как глухая старуха. – Вы сказали, По?

– Из балтиморских По, – ответил он.

В общем, никто не знал ни о По, ни о балтиморских По. Что наполнило нашего лейтенанта глубокой и мрачной грустью.

– Как же так? – удивился он. – Ах, друзья мои, я не пророк, но могу предсказать, что со временем вы обязательно о нем узнаете. Конечно, сам я с ним не встречался, однако мне говорили, что он потомок древнего рода франкских вождей. Как и я, – добавил он, скромно склонив голову.

– А он поэт? – спросил плотник.

– Называть его просто поэтом, на мой взгляд, все равно что называть Мильтона торговцем скверными виршами. О, он молод, этот По, в этом нет сомнения. Виноградная лоза его гения еще не дала самых спелых плодов, но ее урожая достаточно для самого изысканного вкуса.

– Мистер Кембл! – воскликнула миссис Кропси. – Где вы отыскали этого очаровательного солдата? Я впервые встречаю в вашей стране человека, который не слабоумен и явно не безумен.

Ее заявление зависло над Кемблом, которого насмешки над Ирвингом задели глубже, чем кому-то могло показаться. Полным негодования тоном он выразил свою уверенность в том, что мисс Марквиз несет ответственность за лейтенанта.

– Действительно! – громко произнесла Лея Марквиз со своего конца стола. – Лейтенант Рене – давний боевой товарищ моего отца. Они плечом к плечу обороняли Огденсберг.

Ропот, поднявшийся над столом, ударился о миссис Кропси, которая нахмурилась и сказала:

– Лейтенант, вы слишком молоды для того, чтобы участвовать в войне двенадцатого года.

По улыбнулся ей.

– В то время я был практически garçon[123], мадам. И сражался вместе со своим приемным отцом, лейтенантом Балтазаром Ле Рене. Моя мать, да, пыталась удержать меня дома, но я сказал: «Тьфу! Не желаю оставаться с женщинами, когда вокруг идет сражение». – Он поднял глаза к люстре. – Таким образом, друзья мои, я исполнял свой служебный долг, когда отца сразило ядро, угодившее ему в грудь. Именно я подхватил его, когда он начал падать. Именно я уложил его на землю, которая слишком скоро разверзлась, чтобы стать его могилой. Именно я, склонившись над ним, услышал, как он шепчет последние слова: «Il faut combattre, mon fils. Toujours combattre…»[124] – Он глубоко вздохнул. – В тот момент я понял, какова моя судьба. Стать таким же отважным солдатом, как он. Стать офицером армии Колумбии, сражаться за землю, которая стала… для меня… второй родиной.

Он спрятал лицо в ладонях, и над столом воцарилась тишина. Гости Кембла восприняли эту сказку, как оброненный носовой платок, и, подняв его, гадали, сохранить или вернуть.

– И я рыдаю каждый раз, когда думаю об этом, – добавила Лея.

Сейчас она не рыдала, но все же склонила чашу весов в пользу По. Сочинительница гимнов смахнула что-то со своих глаз, художник откашлялся, а директриса из Ньюбурга так расчувствовалась, что на секунду или две задержала руку на руке плотника, сидевшего рядом с ней.

– Что ж, – угрюмо сказал Кембл. – Ваша карьера… оказывает величайшее из возможных почтений… памяти вашего отца. И принявшей вас стране. – Справившись с собой, он преодолел содрогание и сказал: – Позвольте поднять за вас тост, сэр.

Взметнулись бокалы. На лицах появились улыбки. Все чокнулись, послышались «ваше здоровье» и «хорошо сказано, Кембл», и я увидел, как нежные щеки лейтенанта Ле Рене заливает пунцовый румянец.

Вот так скромный салага Вест-Пойнта сначала навлек на себя ненависть, а затем в мгновение ока был превознесен одним из величайших людей Америки. Триумф По был полным – и, как все подобные триумфы, обреченным на скорый крах. А все потому, что, когда По спрятал лицо в ладонях, он каким-то образом ухитрился почти полностью оторвать свои усы. Я заметил не сразу; это Лея, подняв тревогу, стала делать мне знаки. Затем я увидел, что миссис Кропси в полнейшем изумлении таращится на По, как будто он рассыпается у нее на глазах. Я проследил за ее взглядом и обнаружил, что на верхней губе у него болтается клок конского волоса – и качается в такт дыханию, как хвост детеныша скунса.

Я тут же вскочил.

– Лейтенант Рене! Мне нужно срочно с вами переговорить. Наедине, если… если не возражаете.

– Вовсе нет, – не без сожаления ответил По.

Я повел его прочь из комнаты и стал искать место подальше от ушей слуг. В доме Говернора Кембла это оказалось довольно сложно. В конечном итоге мне пришлось затащить его в кабинет, а оттуда – на веранду.

– Лэндор, в чем дело?

– В чем дело? – Я приподнял пальцами болтающийся черный клок. – В следующий раз не жалейте клея, лейтенант.

У него глаза едва не выскочили из орбит.

– Господи! Кто-нибудь видел?

– Думаю, только Лея. И миссис Кропси, которую, к счастью для вас, все презирают.

Он порылся в карманах.

– Тут где-то должен быть…

– Что?

– Нюхательный табак, оставшийся от…

– Табак?

– Ну да, ведь его сок очень клейкий.

– Вы же будете вонять, как плевательница. Послушайте, По, сыграли спектакль, и будет. Пора опустить занавес и…

– Оставить Лею одну? – Его глаза хищно блеснули. – В первый же вечер, что мы с ней провели вдвоем? Да лучше я буду отчислен. Нет, я останусь, несмотря ни на что, поможете вы мне, Лэндор, или нет.

– Тогда нет. И пока я не разозлился сильнее, объясните, где вы нашли эту форму.

– Эту? – Он оглядел себя, как будто только сейчас увидел себя. – Ну, Лея дала мне. Она принадлежала ее умершему дядюшке, что-то вроде этого… Здорово сидит на мне, правда? – Его улыбка быстро угасла, когда он посмотрел мне в лицо. – В чем дело, Лэндор?

Я схватил подол кителя, пробежал пальцами по тому месту, где было пятно крови. Пальцы остались чистыми.

– В чем дело, Лэндор?

– Это вы его стерли? – кипя от гнева, прошипел я. – Хорошенько обработали щеткой, прежде чем надеть?

– Но зачем мне это делать? Ведь все и так чисто.

– О, тогда, может, его счистила Лея?

Он ошалело захлопал глазами.

– Я не… я ничего не понимаю… Лэндор, да что с вами?

Я открыл было рот, собираясь ответить, но меня остановил голос, раздавшийся сзади. Знакомый голос.

– Мистер Лэндор.

В дверном проеме стоял человек в шинели и в присыпанных снегом сапогах. Свет, горевший в кабинете, четко обрисовывал его силуэт, но скрывал лицо.

Итан Аллен Хичкок.

– Я надеялся найти вас здесь, – сказал капитан.

Он был мрачнее тучи.

– Как вы и надеялись, – сказал я, за спиной жестом прогоняя По. – Вы меня нашли.

– Жаль, что у меня для вас невеселая новость…

Хичкок замолчал. Нахмурившись, он вглядывался в невысокого стройного человека, продвигавшегося к краю веранды и почти скрывшегося во мраке ночи. Затем произнес:

– Мистер По.

Думаю, если бы По мог спрыгнуть с веранды в Гудзон, он так и сделал бы. Если б мог перевалить через ближайшую гору, он сделал бы и так. Вероятно, он никогда не чувствовал себя таким маленьким, как в тот момент. Таким далеким от сверхчеловека.

Его плечи опустились. Голова поникла. Он медленно повернулся вокруг своей оси.

– Вы великолепно выглядите в этой форме, – сказал Хичкок, одновременно ухитряясь смотреть на нас обоих. – Вы с мистером Лэндором устроили гениальное представление.

По сделал шаг вперед – никогда этого не забуду – и склонил голову, как вассал перед сеньором.

– Сэр, даю вам слово чести, что мистер Лэндор не имеет к этому никакого отношения. Он был удивлен и… и озадачен не меньше, чем вы, сэр. Это было… поверьте мне, сэр, это исключительно моя инициатива, и я в полной мере заслуживаю…

– Мистер По, – сказал Хичкок, на скулах у него заиграли желваки, – я сейчас не в том настроении, чтобы применять к вам дисциплинарные меры. У меня есть более важные дела.

Он подошел ко мне; его лицо было спокойным и ничего не выражало. А вот глаза превратились в булавочные головки и пылали.

– Так уж случилось, что, пока вы наслаждались гостеприимством мистера Кембла, исчез еще один кадет, – сказал он.

Я почти не слушал его. Меня гораздо сильнее насторожило то, что он сказал это при По, человеке, которого мог бы отослать прочь одним взмахом руки. Мне было абсолютно ясно: что-то изменилось. Правила этикета, которыми Хичкок руководствовался с момента пробуждения до отхода ко сну, были отброшены.

– Нет, – на удивление спокойно сказал я. – Это невозможно.

– Я бы очень хотел, чтобы это было так, – сказал капитан.

По поднял голову. По его телу с ног до головы прошла короткая дрожь.

– Кто именно? – спросил он.

После долгой паузы Хичкок ответил:

– Мистер Стоддард.

– Стоддард, – эхом повторил я.

– Да. Какая ирония, а, мистер Лэндор! Кадета, видевшего Лероя Фрая в живых последним, сейчас, вероятно, постигла та же судьба.

– Ах! – послышался вскрик от двери.

Настала очередь Хичкока удивляться. Его очередь резко обернуться и увидеть силуэт в дверном проеме. Силуэт Леи Марквиз.

Она не упала в обморок, нет, но стала падать. Опустилась на одно колено. И ее пышная юбка широким кругом легла на пол. Взгляд же ее… взгляд словно застыл на одной точке. Она ни разу не моргнула.

По первым бросился ей на помощь. Потом я. Потом Хичкок – таким взволнованным я его никогда не видел.

– Мисс Марквиз, прошу, примите… Я не подозревал, что вы… Я должен был… Вы должны…

– Они так и будут умирать.

Вот что она сказала. Еле слышно и одновременно громко. Она сказала это с яростным огнем в своих голубых глазах. Она сказала это так, словно никого больше не веранде не было.

– Один за другим, – сказала Лея. – Они так и будут умирать, пока никого не останется.

Повествование Гаса Лэндора

31

С 8 декабря по 9 декабря

В тот вечер еще до отбоя среди кадетов, бомбардиров и преподавателей разлетелась весть об исчезновении Стоддарда. Версии загорались, как светлячки. Миссис Катбуш продолжала настаивать на том, что вмешались друиды; лейтенант Кинсли заявил, что ответ лежит в звездах; миссис Томсон, владелица пансиона, ставила на демократов; и все больше и больше кадетов поддерживали идею о мстительном духе индейцев. Никто даже не думал о том, чтобы лечь спать. Несколько преподавательских жен объявили о своем намерении провести остаток года в Нью-Йорке (одна даже прободрствовала до рассвета, руководя упаковкой вещей). Кадеты, которые в тот вечер несли караульную службу, стояли спина к спине, чтобы ничто не могло застать их врасплох, и как минимум один старшекурсник, проснувшись от кошмара, громко заорал и схватился за оружие.

Да, везде властвовал страх, но по виду командира кадетов этого сказать было нельзя. На следующее утро, когда я около десяти зашел в его квартиру, Хичкок сидел за письменным столом и выглядел безмятежным и, наверное, немного отстраненным, словно пытался вспомнить, куда делать портупея. Единственным признаком того, что не всё в порядке, была действовавшая самостоятельно правая рука: она без остановки сновала в его волосах.

– На рассвете мы выслали еще одну поисковую партию, – сказал он, – хотя не могу представить, что они смогут найти такого, чего не нашла предыдущая. – Его рука замерла. Его глаза закрылись. – Нет, представить могу…

– Ох, капитан, – сказал я, – я пока не стал бы терять надежду.

– Надежду, – тихо повторил Хичкок. – Боюсь, уже поздно, мистер Лэндор. Я бы немного поспал.

– Тогда, прошу вас, идите, – сказал я. – Я только что побывал в комнате мистера Стоддарда.

– Да?

– И сделал интересное открытие.

– Да?

– Сундук мистера Стоддарда пуст.

Он посмотрел на меня выжидательно, как будто другая часть моей фразы куда-то затерялась.

– Там нет одежды, – пояснил я. – Нет гражданской одежды.

– И что это нам дает?

– Ну, во-первых, я сомневаюсь, капитан, что у нас будет еще один труп. Я считаю, мистер Стоддард просто сбежал.

Он выпрямился. Вытащил руку из волос.

– Продолжайте.

– Я уверен, вы помните, что мистер Стоддард – один из тех… нет, он единственный из кадетов, кто ходатайствовал об отмене экзаменационной сессии. Разве не так? – Капитан кивнул. – Дальше. Я знаю – поверьте, я знаю, – что у вас есть несколько неугомонных парней, которые постоянно сбегают. Есть даже те, кто видит в кустах ирокезов! Но, по моим сведениям, только Стоддард умолял, чтобы его отправили домой. Почему?

Хичкок несколько секунд внимательно смотрел на меня.

– Потому что у него были веские основания беспокоиться о своей безопасности, – сказал он.

– Вот и я так думаю. Как вы помните, капитан, у нас была возможность побеседовать с мистером Стоддардом в самом начале нашего расследования. Именно он рассказал нам о случайной встрече с Лероем Фраем на лестнице. И о тех словах Фрая о «нужном деле»…

– То есть вы думаете, он что-то видел в ту ночь? Что-то еще?

– Такое возможно. Это единственное, что я могу утверждать.

– Тогда почему он утаил это, когда мог все рассказать нам?

– У меня есть только один ответ: если б он рассказал, у него было бы больше оснований бояться.

Хичкок откинулся на спинку. Его взгляд устремился к окну.

– То есть вы предполагаете, что Стоддард мог быть причастен к другим смертям? – спросил он.

– Что ж, он наверняка в чем-то сильно замешан. Причем настолько глубоко, что решил сбежать, лишь бы не признаваться.

Неожиданно капитан встал и поспешил к книжному шкафу, как будто знал, какая именно книга ему нужна. Однако остановился на полпути.

– Мы знаем, что Стоддард был близким другом Фрая, – сказал он.

– Да.

– Но не знаем, была ли какая-то связь между Стоддардом и Боллинджером.

– О, как раз знаем. Вы найдете это в следующей порции расшифровки дневника Фрая. Два года назад летом оба, Стоддард и Боллинджер, крепко дружили с Лероем Фраем.

В его глазах вспыхнул жгучий блеск.

– А как Стоддард связан с Артемусом Марквизом?

– Это пока неясно. Будем решать загадки по очереди, – сказал я. – Сейчас очень важно найти мистера Стоддарда. Я подчеркиваю: очень важно. Мы должны найти его, куда бы он ни подался.

Хичкок опять долго смотрел на меня. Затем тихо и твердо сказал:

– Если мистер Стоддард прячется на территории, мы довольно быстро найдем его.

– Нет, капитан, – мягко проговорил я, – думаю, он уже далеко за ее пределами.

Я начал надевать пальто… и вдруг задумался. А потом быстро повесил его на крюк, сел на стул и сказал:

– Капитан, если вы не против…

– Да?

– Я хотел бы попросить пощады для мистера По.

Один уголок его рта опустился.

– Пощады? – сказал он. – Вы о его вчерашней маленькой coup de théâtre[125]? Странная просьба, мистер Лэндор; ведь вы лучше кого другого можете перечислить все его прегрешения. Начиная с выхода за пределы территории после отбоя. Продолжая потреблением спиртных напитков – в большом количестве, судя по его виду. И не будем забывать о том, что он представился чужим именем.

– Он не первый кадет, который…

– Он первый, мистер Лэндор, кто при моем пребывании в должности обнаглел настолько, что выдал себя за офицера Соединенных Штатов. Думаю, вам легко представить, как я воспринимаю подобный обман.

Странно. Я не мог избавиться от ощущения – как всегда в присутствии Хичкока, – что судят меня. Я подпер голову руками, и с моих губ слетели дрожащие слова, напоминая судороги греха.

– Я считаю… я считаю, он был… под определенным впечатлением.

– А именно?

– Он помогал мне.

Взгляд Хичкока стал ледяным.

– Нет, мистер Лэндор. Я не верю, что он был именно под этим впечатлением. Кажется, я знаю, под каким впечатлением он был.

Я мог бы попросить его вспомнить, что такое любовь для молодого человека. Но это же Итан Аллен Хичкок. Весь арсенал Купидона не смог бы даже поцарапать толстую шкуру капитана.

– И вы знаете, – продолжал он, – что это далеко не первое нарушение мистера По. Я ведь еще не упомянул с десяток или более случаев за последние несколько недель, когда он покидал свою квартиру после отбоя с целью… Гм, а почему бы вам самому, мистер Лэндор, не рассказать мне, что его из вечера в вечер так влекло в гостиницу мистера Коззенса?

Боже…

В общем, Читатель, в конечном итоге я был вынужден улыбнуться. Какими же ловкими мы с По себя считали, наняв армейский эскорт, запершись в номере, попивая виски и болтая до рассвета! Ведь По не замечал, чтобы кто-то преследовал его, не так ли? Мы полностью доверяли своим чувствам, хотя должны были основываться на собственных отношениях с Тайером и Хичкоком. Эти люди должны знать всё. Вот они и знали.

Хичкок положил руки на стол и подался вперед.

– Мистер Лэндор, я ни разу не отдавал приказ перехватить его. Я предоставил вам обоим полную свободу действий, не выразил недовольства и не потребовал объяснений. Если вам нужны еще какие-то подтверждения, я с радость проинформирую вас о том, что единственный, кто будет наказан за вчерашнее происшествие, – это лейтенант Кинсли.

– Кинсли?

– Конечно. Ведь вчера вечером ему было поручено охранять Южные казармы. Он явно не выполнил свои обязанности.

– Но По был…

– Вы правы. Однако то, что я застукал его, подпадает под категорию прискорбных инцидентов. Если б я не был занят делами, возможно, тоже пил бы за его доброе здоровье и хвалил бы за отвагу. Даже сейчас не могу с чистой совестью наказать парня только потому, что судьба обернулась против него.

Я ждал физических признаков облегчения – снятия напряжения с плеч, исчезновения давления в груди, восстановления спокойного сердечного ритма, – однако ничего не наступало. Я просто не мог поверить в это. Не мог поверить, что мы чисты, хотя, по сути, чисты мы не были. И словно в подтверждение этого раздался голос Хичкока:

– Как бы то ни было, мистер Лэндор, я больше не могу соглашаться на то, чтобы По был вашим агентом в этом расследовании.

Я удивленно уставился на него.

– Не понимаю… Мы же… Капитан, мы же далеко продвинулись именно благодаря ему. Он мне очень помог.

– Не сомневаюсь. Но при двух мертвых кадетах и одном пропавшем я не могу даже думать о том, чтобы подвергать риску жизнь еще одного.

Странное чувство появилось, Читатель: какой-то жар в лице и на шее. То был стыд, как я сейчас подозреваю. Ведь до того момента я мало заботился о безопасности По! Я узнавал о его встречах с Леей и Артемусом как читатель, не задумываясь о том, что за рассказом стоит реальный человек из плоти и крови, который в любой момент может погибнуть.

– Это не единственная причина, – сказал я.

– Да, не единственная, – согласился он. – Я и раньше говорил вам, что ваше сближение с По стоило вам потери объективности. Возможно, когда прекратите регулярное общение с ним, вы задействуете всю свою…

Он не закончил. В этом не было надобности. Я выпрямился; я набрал в грудь побольше воздуха; я сказал:

– Отлично. Даю вам слово: По больше не будет участвовать в расследовании.

В облике Хичкока не появилось ни капли торжества. Его взгляд был обращен внутрь, одной рукой водил он по крышке стола.

– Вам следует знать, – сказал он. – Полковник Тайер доложил об исчезновении мистера Стоддарда главе инженерных войск.

– Тот будет недоволен. Сразу после смерти Боллинджера…

– Да, думаю, он будет очень недоволен. И поскольку мы уже занялись прорицательством: следует ожидать, что полковник Тайер получит выговор за решение вопроса таким нетрадиционным методом.

– Не может быть, чтобы его обвинили в…

– Ему будет указано, что с самого начала он должен был привлечь офицера, а не гражданского.

Что-то в том, как он это сказал, нечто жесткое и хорошо сформулированное отозвалось эхом в моем сознании. Мне показалось, будто я услышал разговоры, которые днями ранее велись в закрытых кабинетах.

– Уверен, вы тоже осуждаете его, – спокойно сказал я. – Вы с самого начала не желали видеть меня здесь. Это все была идея полковника Тайера.

Хичкок не удосужился возразить. И продолжал говорить ровным, как горизонт, голосом:

– Сейчас, мистер Лэндор, это едва ли имеет значение. Полковник Тайер и я, мы оба несем ответственность за то, что, без сомнения, будет расценено как неумение принимать здравые решения. Предвижу: как следствие, глава инженерных войск срочно пришлет сюда своего следователя, который будет иметь карт-бланш, чтобы довести дело до конца. – Его рука опять задвигалась по крышке стола. – И если глава будет действовать так же быстро, как всегда, мы можем ожидать прибытия этого следователя через, гм, три дня. – Он несколько секунд шевелил губами, прикидывая, правильно ли подсчитал. – Таким образом, мистер Лэндор, появляется то, чего не было раньше: срок истечения ваших обязанностей. У вас есть три дня, чтобы найти преступника, совершившего эти преступления. – Помолчав, он добавил: – Если у вас еще есть желание его найти.

– Мое желание тут ни при чем, – сказал я. – Я согласился взять дело, капитан. Мы пожали друг другу руки. Только это имеет значение.

Хичкок кивнул, но, когда он, сплетя пальцы, подался вперед над столом, я понял, что он далек от успокоенности.

– Мистер Лэндор, надеюсь, я не сильно преувеличиваю, когда предполагаю, что вы испытываете тайную враждебность к академии. Нет, подождите. – Он поднял палец. – Я почувствовал этот настрой в нашу первую встречу. До сегодняшнего дня я не считал нужным расспрашивать об этом.

– А сейчас?

– Сейчас я опасаюсь, что это может стать еще одним препятствием для ведения вашего расследования.

О, я уже кипел! Помню, уже подыскивал что-нибудь – чернильницу, пресс-папье, – но ничего не соответствовало по тяжести моему гневу. И это означало, что я могу швырнуть в него только словами.

– Господь всемогущий! – вскричал я, вскакивая. – Чего еще вы от меня хотите, капитан? Я здесь, перед вами, работаю бесплатно…

– Вы сами так попросили.

– …тружусь, не щадя сил, если хотите знать. Меня… меня отдубасили, из меня едва не сделали фарш. Я рисковал жизнью, и все во исполнение ваших драгоценных инструкций.

– Ваше самопожертвование должным образом отмечено, – сухо сказал капитан. – А теперь давайте вернемся к моему вопросу. Так вы действительно настроены враждебно по отношению к академии?

Я провел рукой по лбу. Резко выдохнул.

– Капитан, – сказал я, – не хочу с вами ссориться. Надеюсь, вы и ваши кадеты будете процветать и дальше… И дальше убивать и заниматься тем, чем обычно занимаются солдаты. Просто…

– Что?

– Этот ваш маленький монастырь, – сказал я, стойко выдерживая его взгляд. – Вы же знаете, что он не делает святых.

– А кто говорил, что делает?

– И солдаты-то не всегда получаются. Я не принимаю сторону президента или кого-то из ваших врагов, но действительно считаю, что, когда вы забираете у молодого человека свободу воли, когда вы огораживаете его инструкциями и штрафными баллами, он лишается возможности пользоваться здравым смыслом. В общем, я думаю, вы отбираете у него нечто человеческое. И вгоняете в отчаяние.

Ноздри Хичкока едва заметно дрогнули.

– Вам, мистер Лэндор, придется помочь мне. Я пытаюсь следовать вашей логике. Вы хотите сказать, что за все эти смерти следует винить академию?

– Да, кого-то, кто связан с академией. Следовательно, ее саму.

– Но это полная нелепость! По вашей логике, каждое преступление, совершенное христианином, станет пятном на Христе.

– А так и есть.

Наверное, мне впервые удалось застать его врасплох. Его голова откинулась, руки на крышке стола придвинулись друг к другу, и он на короткое время лишился дара речи. Нависшее молчание вскрыло одну истину.

Нам с капитаном Хичкоком никогда не стать друзьями.

Мы никогда не будет вместе пить мадеру в кабинете Говернора Кембла. Никогда не будем играть в шахматы или слушать концерты, не будем прогуливаться до форта Патнем или читать газеты над утренним грейпфрутом. С этого момента мы точно не будем проводить в обществе друг другу времени больше, чем того требует работа. И никогда не простим друг друга.

– У вас есть три дня, – сказал Хичкок. – Через три дня, мистер Лэндор, вы закончите свои дела с нами. – Я уже выходил за дверь, когда он решил добавить: – Как и мы – с вами.

Повествование Гаса Лэндора

32

10 декабря

В общем, капитан Хичкок мог бы много чего сказать обо мне, но только не то, что я ошибся в отношении кадета Стоддарда. На следующее утро в академию заявился местный фермер по имени Эмброуз Пайк и заявил, что его сбил с ног молодой кадет, который потом предложил доллар за переправу вниз по реке. Пайк довез его до Пикскилла и видел, как молодой человек достал из кожаного кошеля еще пару долларов и купил билет на ближайший пароход до Нью-Йорка. Пайк не обратил бы на это внимания, но жена подсказал, что кадет может быть дезертиром, и в таком случае самого Пайка отправят в Оссининг[126] за укрывательство, если он не сообщит о нем. Вот поэтому он здесь и готов заявить любому, кто согласится его выслушать, Эмброуз Пайк – не пособник преступнику.

Как Пайк узнал, что человек, которого он перевозил, – кадет?

Ну как, ведь парень был в форме. Только когда они спустились вниз, он надел домотканую рубаху, шейный платок и меховую шапку – и стал похож на жителя одной из деревенек, что стоят вдоль реки.

Как молодой человек объяснил свое желание покинуть Вест-Пойнт в такой спешке? Сказал, что дома проблемы. Сказал, что у него нет времени дожидаться академического баркаса. Он больше ничего не сказал до самого Пикскилла. Даже не попрощался.

Что еще он может рассказать о молодом человеке?

Он был ужасно бледен – это все, что Пайк заметил. Хотя солнце пригревало, а парень был тепло одет, его то и дело била дрожь.

Что, по мнению Пайка, это могло означать?

Ну, трудно сказать. Но выглядел он так, будто за ним гонится сам дьявол.

* * *

В тот же день я получил по почте интересное письмо от своего нью-йоркского корреспондента Генри Кирка Рида.

Дорогой мой Гас!

Я всегда радуюсь, как ребенок, когда получаю от тебя весточку – пусть даже обязан этим деловому поводу, который везде сунет свой уродливый нос. Молю тебя, в следующий раз, когда решишь дать задание, пусть времени будет побольше, чем месяц. Депеши из Ричмонда только что прибыли, и если б у меня была еще одна-две недели, я собрал бы гораздо больше сведений о твоем парне. Как бы то ни было, отдаю тебе все, что есть, в том числе и результаты запросов в Бостон, Нью-Йорк и Балтимор.

Твой По, Гас, – многоликое создание. Предоставляю тебе решать, есть ли у него какое-то конкретное лицо. Скажу только: его, как и чье угодно, прошлое завалено мертвецами, однако никто из этих почивших пока что не встал, чтобы предъявить ему обвинения. Нет и ордера на его голову. Что, как тебе известно, ничего не означает.

В письме ты упомянул мое вознаграждение. Сделай одолжение, забудь о нем. Запросы не сильно утомили меня, и мое расследование было скромным способом почтить память Амелии. Я же так и не послал тебе полагающееся письмо с соболезнованиями.

Без тебя в Нью-Йорке не так весело. Но я рассчитываю, что мы доживем до следующего приезда Лэндора. А какой у нас выбор?

С наилучшими пожеланиями,

Г. К. Р.

В тот вечер я сидел и читал послания Генри – читал и перечитывал с растущей грустью. Я, понимаешь, Читатель, чувствовал, что дело идет к разрыву. И когда услышал знакомый стук в дверь номера, поздравил себя с тем, что запер ее на ключ. Дверная ручка дернулась, сначала мягко, потом с настойчивостью, а потом замерла. До меня донесся звук удаляющихся шагов. Я опять остался один.

Доклад Эдгара А. По Огастесу Лэндору

11 декабря

Лэндор, где вы были вчера вечером? Для меня стало неожиданностью, что ваша дверь заперта; я постучал, но ответа не получил. Это сильно озадачило меня, так как я почти не сомневался, что видел свет в вашем окне. Вам, знаете ли, надо быть поосторожнее, не забывать гасить свет перед уходом. Вы же не хотите сжечь недавно построенный роскошный отель мистера Коззенса?

И все же мне хотелось бы знать, будете ли вы сегодня вечером «дома»? Я вне себя из-за Леи. Она упорно отклоняет все мои попытки увидеться с ней, и остается только предположить, что страшные переживания, вызванные исчезновением мистера Стоддарда, нанесли ущерб ее чрезвычайно хрупкой и деликатной натуре. Возможно, она жалеет, что не скрыла от меня свидетельства своей женской слабости? Тогда увы! Как же мало она знает меня, Лэндор! В слабости я любил бы ее еще сильнее, чем в силе; в Смерти я превозносил бы ее большее, чем в Рождении Любви. Она должна это знать! Должна!

Лэндор, где вы?

Повествование Гаса Лэндора

33

11 декабря

В тот вечер он опять вернулся. Помню, было холодно. Я уже открыл дневник Лероя Фрая, но буквы словно убегали от меня, и в конечном итоге он лежал у меня на коленях, как спящий кот. В камине гасли искры, и у меня кончики пальцев побелели от холода, потому что я по какой-то причине не находил в себе сил подбросить еще одно полено.

Этого я тоже почему-то не сделал: не запер дверь. Вскоре после одиннадцати услышал тихий стук… увидел, как дверь открылась… как в проеме появилось знакомое лицо.

– Добрый вечер, – сказал По, как он всегда здоровался в таких случаях.

Вот только сейчас мы уже стояли на изменившихся позициях. Никто из нас точно не определил бы разницу, однако мы оба чувствовали ее. Например, По: он не мог сидеть, не мог стоять. Бродил по комнате, появляясь из тени и снова исчезая в ней, поглядывая в окно, выстукивая какой-то ритм на своих боках. Возможно, ему хотелось, чтобы я пригласил его к бутылке мононгахилы.

– Сегодня рядовой Кокрейн меня не сопровождал, – наконец сказал он.

– Да, думаю, у рядового Кокрейна теперь другой хозяин.

По рассеянно кивнул.

– Хотя, – сказал он, – это неважно. Я теперь хорошо знаю местность. Меня не схватят.

– Вас уже схватили, По. Нас обоих. И сейчас наступают последствия. – Мы несколько мгновений смотрели друг на друга, прежде чем я сказал: – Может, все же присядете?

Он бросил взгляд на качалку, свое любимое место. Но примостился на краю кровати и провел ладонью по покрывалу.

– Послушайте меня, По. В обмен на милосердие в отношение вашего поведения у мистера Кембла капитан Хичкок попросил, чтобы вы отказались от роли моего помощника.

– Не может быть.

– Может, – сказал я. – Он просит именно об этом.

Его пальцы не просто гладили покрывало, а бегали по нему. Напоминая больших крылатых жуков.

– Ясно. Лэндор, а вы рассказывали ему, каким… каким множеством способов я помогал вам?

– Рассказывал.

– И это не произвело на него впечатления?

– Он очень сильно беспокоится о вашей безопасности, По. И это правильно. Мне тоже следовало бы побеспокоиться.

– Может, обратиться к полковнику Тайеру…

– Тайер согласен с Хичкоком.

На его лице появилась отважная улыбка. Улыбка Байрона.

– Ну, а нам-то что до этого, а, Лэндор? Мы можем встречаться, как раньше. Им нас не остановить.

– Они могут просто исключить вас.

– Ну и пусть! Я заберу Лею и навсегда стряхну с ног пыль этого Богом проклятого места.

– Отлично, – сказал я, складывая руки на груди. – Тогда вас отчисляю я.

Слабый блеск в глазах, пока он изучал меня. И никаких слов. Пока.

– Скажите мне, – продолжил я, – какую клятву вы дали мне? В этой самой комнате? Помните?

– Я дал слово… говорить правду.

– Да, правду. По всей видимости, По, никто никогда не разъяснял вам значение этого слова. И это, видите ли, создает определенную проблему. С поэтом я могу иметь дело. А вот с лжецом – нет.

Он встал, в течение нескольких секунд рассматривал свои руки, а потом тихо сказал:

– Лэндор, вы бы лучше объяснились. Иначе я буду вынужден требовать от вас сатисфакции.

– Мне не нужно объясняться, – холодно сказал я. – Вам достаточно взглянуть на это.

Открыв ящик, я достал перевязанную бечевкой пачку желтоватых листов, присланных Генри Кирком Риом, и бросил на кровать. По встревоженно спросил, что это такое.

– Один мой друг покопался в вашей истории, – сказал я.

– Зачем?

– Я нанял вас на работу, – ответил я, пожимая плечами. – И должен был знать, с кем мне предстоит иметь дело. Особенно если человеку нравится рассуждать об убийстве людей. Конечно, отчет делался в спешном порядке, поэтому он неполон. Но и этого хватит[127].

По сунул руки в карманы и прошелся по комнате. А когда заговорил, я услышал в его голосе горечь: прямо-таки карточный игрок, нагромождающий блеф.

– Знаете, Лэндор, я рад, что дал вам возможность сослаться на Шекспира. Вы не из тех, кто любит литературные отсылки.

– О, я часто бывал в театре. Вы это знаете. – Нагнувшись, я взял стопку. – Чего вы ждете, По? Вам не хочется это прочитать? Если б кто-то провел такую большую работу по поводу меня, я бы тут же ринулся смотреть, что там.

Пожатие плеч. Недовольное.

– Уверен, там сплошная ложь.

– Да, сплошная ложь. Именно эта фраза пришла мне на ум, когда я читал это. – Я помахал стопкой. – А когда закончил, у меня остался один вопрос: о чем вы, По, не солгали? – Я на короткое мгновение перехватил его взгляд и вернулся к листкам. – Трудно понять, с чего начинать.

– Тогда не начинайте, – тихо сказал он.

– Ну, начнем с мелкого. Вы бросили университет Вирджинии не потому, что мистер Аллан прекратил финансирование, а потому что… сейчас посмотрим, как Генри сформулировал это… вот: «Набрал губительное количество карточных долгов». Это не освежило вам память, а, По?

Нет ответа.

– Естественно, я вижу, – продолжал я, – почему вы предпочитаете рассказывать людям, будто проучились там три года вместо восьми месяцев. Но это не единственное, что вы приукрасили. А тот героический заплыв? Семь с половиной миль вверх по реке Джеймс! Похоже, вы проплыли не больше пяти.

Теперь он сел. На самый краешек качалки. И замер.

– Ничего страшного, просто небольшое преувеличение, – сказал я. – Никакого вреда. А вот тут есть кое-что поинтереснее… – Я быстро перелистал страницы. – Вот. Ваши европейские приключения. Боюсь, По, я не понимаю, куда вы их все воткнули. Вы провели всю жизнь в доме мистера Аллана, потом в школе, потом на службе в армии Соединенных Штатов, и между этими периодами не было перерывов. Теперь посмотрим, что это нам дает. Борьба за свободу греков – ложь. Путешествие в Санкт-Петербург – ложь. Никакой дипломат никогда не спасал вас, потому что вы не бывали нигде, кроме Англии. Что до плаваний по морям, думаю, вы позаимствовали это у старшего брата. Кажется, его зовут Генри, Генри Леонард… Или Анри?

Он сделал именно то, чего я от него и ожидал. Потер пальцем верхнюю губу в том месте, где недавно были приклеены усы.

– В наши дни Генри, естественно, плавает по другим морям, – сказал я. – По большей части алкогольным. От него не ждут уже ничего, кроме ранней смерти. Должно быть, большое разочарование для вашей семьи с такими достойными предками. Франкскими вождями, да? И еще каким-нибудь шевалье Ле По, и, вероятно, парочкой британских адмиралов… – Я улыбнулся. – Больше похоже на ирландцев из трущоб. Я много повидал таких в свою бытность в Нью-Йорке. Под заборами – они обычно валятся на спину. Как Генри.

Даже в полумраке комнаты я смог разглядеть, как краснеют его щеки. А может, просто почувствовал это, как тепло от камина.

– Самое забавное, что у вас действительно есть выдающийся родственник, только вы никогда не рассказываете о нем. Ваш дедушка. Самый настоящий генерал! Верный труженик военно-хозяйственного управления. Запомнившийся – прочитать, По? – «запомнившийся своими доблестными усилиями по обеспечению пропитанием и обмундированием революционных войск». Кажется, был близким другом Лафайета. Не могу понять, почему вы не упоминаете о нем. Если только… – Я снова уткнулся в записи. – Вероятно, потому, что после войны его жизнь была не столь героической. Ага, галантерейная лавка и прочий бизнес. Ничего существенного. А дальше, вот… «В пятом году объявлен неплатежеспособным. Умер нищим в шестнадцатом». Очень печально. – Я поднял голову и нахмурился. – Банкрот – так его можно назвать. Только подумать, По, вы так стыдились его, что позволили людям считать, будто ваш дед – Арнольд Бенедикт.

– Это была игра, – сказал он, качая головой. – Просто шутка, и все.

– Которая тоже скрывала правду. Поскольку она относилась к генералу Дэвиду По и, конечно же, к балтиморским По. Которые, насколько я знаю, еле сводили концы с концами.

Его голова стала клониться вниз. Дюйм за дюймом.

– Что подводит нас к финальной лжи, – громче сказал я. – К вашим родителям. – Я оторвал взгляд от записей – ведь все уже знал наизусть. – Они не погибли в ричмондском театре в восемьсот одиннадцатом. Ваша мать была уже две недели мертва к тому времени, когда случился пожар. Какая-то инфекционная лихорадка, я полагаю, хотя в записях об этом сказано довольно расплывчато.

Я встал и двинулся к нему, размахивая листками, как абордажной саблей.

– А вашего отца на сцене уже не было, не так ли? Сбежал за два года до этого. Бросил вашу мать, негодяй такой, с двумя детьми на руках. Больше его никто не видел. Да и никто по нему не скучал. Ужасный актер, как мне рассказывали, ничем не примечательный, в отличие от жены. И уже тогда напивался до полусмерти. Но в вашей семье, кажется, это обычное… эх, По, как бы это назвать? – заболевание. Подтвержденное несколькими выдающимися врачами.

– Лэндор, умоляю вас…

– Нет, я всем сердцем сочувствую вашей матери. Одна-одинешенька в целом мире. Первый муж умер, второй сбежал, нужно кормить двоих детей… Ой, простите, я сказал двоих? А имел в виду троих. – Я заглянул в записи. – Да. Да, верно. Третий ребенок по имени Розали… Роуз, как она зовется сейчас. Выросла в довольно невыразительную девушку, как мне рассказывали. Не совсем… не все… гм, странно. – Я нахмурился. – Похоже, она родилась в декабре восемьсот десятого. То есть – дайте посчитать – через год с лишним после бегства вашего отца. М-да… – Я улыбнулся, покачал головой. – Вот сюрприз, а? Никогда не знал, что ребенка можно вынашивать целый год. По, что вы на это скажете?

Он вцепился в подлокотники качалки и медленно, рвано дышал.

– А, ладно, – беспечно сказал я. – Мы должны воспринимать это по-современному. Чего еще можно ждать от актрисы? Вы же знаете старый анекдот, По? Какая разница между актрисой и шлюхой? Шлюха делает свою работу за пять минут.

Вот тут он вскочил. Мрачный как туча, с выставленными вперед, похожими на клешни руками, двинулся на меня.

– Сядьте, – сказал я. – Сядьте, поэт.

Он остановился, попятился на пару шагов и сел в качалку.

Я подошел к окну, раздвинул шторы и выглянул в ночь, чистую и ясную, фиолетово-черную, утыканную звездами. В небе висела плоская белая луна, и ее свет накатывал на меня неспешными волнами, сначала горячими, потом холодными.

– Есть только один вопрос, – сказал я, – на который мое маленькое расследование так и не дало ответ: По, вы убийца?

Я с удивлением обнаружил, что у меня дрожат руки. Замерзли, наверное, ведь я позволил погаснуть огню в камине.

– Вы действительно многоликое создание, – сказал я, – но какое из этих лиц ваше? Не могу решить. И не важно, что говорил капитан Хичкок. – Я повернулся и устремил взгляд в его мертвенно-бледное лицо. – Но потом я вспомнил ваш разговор с Леей в форте Патнем. Процитировать вас? Думаю, я выучил ваши слова наизусть.

– Делайте что хотите, – мрачно сказал он.

Я облизал губы. Откашлялся.

– Слова кадета четвертого класса Эдгара А. По, адресованные мисс Лее Марквиз: «Мертвые преследуют нас, потому что мы слишком мало любим их. Мы забываем их, понимаете; ненамеренно, но забываем. Наши скорбь и сожаление стихают со временем, и в этот период, сколько бы он ни длился, они чувствуют себя покинутыми. И тогда они начинают требовать нашего внимания. Они хотят вернуться в наши сердца. Чтобы не умирать дважды». – Я сделал паузу. – Это ваши слова, По.

– И что? – буркнул он.

– А это почти признание. Остается только найти вашу жертву. И на это требуется всего несколько секунд. – Я стал ходить вокруг. Точно так же я поступал во времена службы в Нью-Йорке, когда допрашивал подозреваемого: нарезал круги вокруг него. – Это ваша мать, верно? – Я наклонился над ним. Зашептал в ухо: – Ваша мать, По. Каждый раз, когда вы забываете ее… каждый раз, когда вы бросаетесь в объятия другой женщины… вы как бы снова убиваете ее. Это матереубийство. Одно из тягчайших преступлений всех времен и народов.

Я выпрямился и двинулся дальше, заканчивая очередной круг.

– А вообще вам, По, не о чем волноваться. Забыть кого-то – это не то преступление, за которое вешают. Что полностью обеляет вас, друг мой. Выясняется, что вы совсем не убийца. Вы просто маленький мальчик, который обожает свою маму.

Он опять вскочил… и опять спасовал. Не знаю почему. Из-за сильной разницы в нашей комплекции? (Наверное, если б захотел, я одним махом положил бы его на обе лопатки.) Вероятнее всего, тут сыграла роль разница в нашей власти. Думаю, в жизни каждого человека наступает время, когда он вынужден признать свое полное бессилие. Он тратит последний пенс на выпивку, или его бросает любимая женщина, или он узнает, что тот, кому он доверял, желает ему зла. И в этот момент человек обнажен.

Вот таким и был По, стоявший посреди комнаты. С него словно содрали кожу, и наружу торчали кости.

– Полагаю, вы закончили, – нарушил он молчание.

– Пока да.

– Тогда желаю вам спокойной ночи.

Чувство собственного достоинства – вот его последний редут. Он гордо держал голову, в последний раз преодолевая расстояние до двери. И так же величественно прошествовал по коридору до лестницы.

Во всяком случае, он пытался. Однако что-то заставило его обернуться. И заговорить сдавленным голосом:

– Однажды вы почувствуете все то, что сотворили со мной.

Повествование Гаса Лэндора

34

12 декабря

Я еще бодрствовал, когда забили барабаны. Бодрствовал, но со странным ощущением перемешанных чувств. Я сидел на кровати, и мне казалось, что зарево рассвета за окном имеет такой же запах, как вакса, что от покрывала попахивает грибами, что весь воздух вокруг меня превратился в клей. В общем, я пребывал где-то между ясностью рассудка и переутомлением, и в конечном итоге переутомление одержало верх. Cидя я и заснул, а проснулся вскоре после полудня.

Быстро одевшись, я поспешил в столовую и некоторое время стоял там, наблюдая, как кадеты, будто зверьки, поглощают пищу. Я так глубоко задумался, что не заметил, как ко мне подошел буфетчик Сезар. Он поприветствовал меня как старого друга и спросил, не желаю ли я есть в офицерской столовой наверху – да, сэр, офицерская столовая больше подходит такому джентльмену…

– Буду безмерно благодарен, – с улыбкой ответил ему я. – Но я ищу мистера По. Вы не знаете, что с ним?

О, мистер По сказал распорядителю столовой, что он неважно себя чувствует, и попросил разрешения обратиться в госпиталь. Примерно полчаса назад.

Обратиться в госпиталь? Что ж, подумал я, он и раньше использовал этот трюк. Может, не готов к занятию? Или топчется на крыльце Марквизов, вымаливая у Леи аудиенции?

Или…

Да, эту идею вполне могла породить одна из мелодрам миссис По. Но в свою защиту скажу: у меня мало опыта в разбитии сердец, и думаю, что эта идея – По мог выбрать романтический выход – выбила меня из колеи. Поэтому я быстро поблагодарил Сезара, вложил в его руку монету и, уже уходя, услышал от него:

– Вы плохо выглядите, мистер Лэндор.

Я не стал спорить и поспешил к Южным казармам. Поднявшись по лестнице на второй этаж, шагов за десять преодолел коридор…

У комнаты По стоял человек, которого я никогда раньше не видел. Пожилой, ростом шесть футов без трех дюймов, сухопарый, с длинным орлиным носом и косматыми бровями, которые, казалось, были взяты с другого лица. Его руки были скрещены, как сабли, и он… ничего не делал, я бы сказал. Хотя он и привалился к стене, его тело оставалось прямым, как прислоненная лестница.

Увидев меня, он оторвался от стены. Поклонился и произнес:

– Вы могли бы подсказать, где можно найти мистера По?

Высокий звучный голос с оттенком шотландского говора, прорывавшемся в каждом «р». Я, кажется, изумленно уставился на него. Он же не отсюда! Без формы, не имеет представления об академическом режиме дня. И ориентируется здесь, как в лабиринте, который раскинул на его пути злобный джинн.

– А знаете, – наконец сказал я, – я тоже его ищу.

«И какое у тебя дело к мистеру По?» Это был вопрос, который буквально выпирал из его скуластого лица. Вопрос, на который я изо всех сил старался ответить, как салага перед экзаменационной комиссией.

– Он… Полагаю, можно сказать, что он помогает мне в одном… расследовании, которое я провожу для академии. Или помогал…

– Вы офицер, сэр?

– Нет-нет! Я просто… Я человек на подхвате. Временно. – Не найдя нужных слов, я протянул руку. – Гас Лэндор.

– Здравствуйте. Я Джон Аллан.

Не знаю, Читатель, как это описать; могу сказать, что я почувствовал себя так же, как если б со страницы спрыгнул какой-нибудь сказочный персонаж. Я знал его, видишь ли, лишь по рассказам По, и подобно всем фигурам из прошлого кадета, Аллан в его повествованиях обладал фантастическими качествами, поэтому я не ожидал увидеть его здесь, как не ожидал бы столкнуться на улице с кентавром.

– Мистер Аллан, – чуть ли не шепотом сказал я. – Мистер Аллан из Ричмонда.

Его глаза блеснули. Брови сдвинулись.

– Значит, он упоминал обо мне.

– Исключительно… с высочайшим уважением и почтением…

Он всплеснул руками, слегка отвернул голову и сказал:

– Вы очень добры. Я отлично знаю, как этот мальчишка отзывается обо мне в своих рассказах.

Как ни странно, я проникся к нему теплыми чувствами. Чуть-чуть. Не очень-то приятно, подумал я, быть сказочным персонажем. Поэтому открыл дверь в комнату По, и мы оба вошли. Я взял пальто Аллана и развесил у камина. Поинтересовался, прибыл ли он из Нью-Йорка.

Он с гордостью кивнул.

– Мне удалось попасть на один из последних в сезоне пароходов. Пришлось здорово поторговаться. Если все пойдет хорошо, я успею на следующий обратно. Предполагалось, что я остановлюсь в гостинице, но не вижу смысла позволять какому-то военному снабженцу залезать в мои карманы, когда государство и так хорошо выполняет свою работу.

Должен признаться, в его словах не было ни намека на жалобу или возмущение. Все его слова отдавали принципами, записанными на скрижалях. Думаю, он больше, чем кто-либо еще, напоминал мне Тайера, но с небольшим отличием: Тайер бился за идею, а не за деньги.

– Как я понимаю, – сказал я, – вы недавно снова женились.

– Именно так.

Он принял мои поздравления, и мы замолчали. Я уже подбирал слова прощания, когда заметил, что по его лицу прошла судорога. И обнаружил, что Аллан внимательно разглядывает мое лицо.

– Послушайте, – сказал он. – Мистер Лэндор, верно?

– Да.

– Вы не станете возражать против одного дружеского совета?

– Вовсе нет.

– Кажется, вы говорили, что академия поручила Эдгару какое-то… расследование. Правильно?

– В какой-то мере.

– Я должен особо подчеркнуть, что на мальчика нельзя возлагать большую ответственность.

– О. – Я захлопал глазами. – Хочу отметить, мистер Аллан, что я увидел в нем чрезвычайно искреннего и… обязательного…

Я не договорил, потому что он улыбался и потому что эта улыбка была острой, как ланцет.

– Значит, мистер Лэндор, вы его не знаете. С сожалением уверяю вас, что на свете нет более неискреннего и более необязательного человека. Я давно отказываюсь верить в то, что он говорит.

Я предположил, что это его последнее слово на поднятую тему, причем довольно близкое к моему последнему слову. Однако не рассчитывал, что у Аллана появится горячее желание продолжить в том же ключе.

– Знаете, – сказал он, – когда мальчик поступил в академию, я дал ему сто долларов – целых сто долларов! – чтобы оплатить замену. Мне было сказано, что только так армия отпустит его и позволит перебраться сюда. В общем, через два месяца я получил злобное и полное угроз письмо от этой самой замены, от сержанта Булли Грейвза.

Читатель, если бы ты слышал, каким тоном он произнес это имя! Как будто кто-то завалил его гостиную отбросами.

– Этот самый сержант Булли Грейвз сообщал, что так и не получил деньги. Он сообщил, что Эдгар, когда на него надавили, сказал: «Мистер Аллан отказывается участвовать деньгами». «Мистер Аллан отказывается участвовать деньгами!» – повторил он, подтверждая каждое слово ударом ладони. – О, это еще не все. Наш Эдгар заявил этому сержанту Грейвзу, что я редко бываю трезв.

Он подошел ко мне, словно хотел вбить в меня свои слова. Остановился футах в двух и улыбнулся.

– Мистер Лэндор, как вам кажется, я достаточно трезв?

Я ответил, что да. Это не удовлетворило его, и он отправился разговаривать с окном.

– Моя покойная жена очень любила его, и ради нее я мирился с его расточительностью и снобизмом… С его притворством. С его величайшей неблагодарностью. Но хватит. Банк закрылся, мистер Лэндор. Либо он будет стоять на своих ногах, либо уступит.

В этот момент мне показалось, будто мы с По каким-то чудесным образом сплотились. Ведь мы оба, каждый в свое время, пытались сломить твердых, как шомпол, отцов, которые не сломились бы и за тысячу жизней, разве не так?

– Но, – сказал я, – он ужасно молод. И сомневаюсь, что у него есть другой источник средств. Семейство По, как мне говорили, переживает трудные времена.

– У него есть армия Соединенных Штатов, верно? Пусть закончит начатое. Если будет достойным своего места – места, между прочим, которое ему обеспечил я, – если он выдержит все четыре года, тогда его будущее обеспечено. Если нет, что ж… – Он развел руками. – Это будет еще одна неудача в длинной череде. И я не пролью ни слезинки.

– Но видите ли, мистер Аллан, ваш сын…

Договорить мне не дали. Он резко обернулся, и его глаза сузились до щелочек.

– Что вы сказали?

– Ваш сын, – повторил я.

– Это он вам так сказал, да? – Тон стал иным: медленно закипающим, полным страдания. – Он мне не сын, мистер Лэндор; я хочу, чтобы вы это ясно поняли. Он вообще мне не родственник. Мы с женой пожалели его и приютили, как берут в дом бродячую собаку или раненую птицу. Я не усыновлял его и никогда даже не намекал на то, что имею такое намерение. Он вправе претендовать на меня так же, как и любой другой христианин. Не больше и не меньше.

Слова лились непрерывным потоком. Он произносил эту речь и раньше.

– С того момента, как он достиг совершеннолетия, – продолжал Аллан, – он превратился для меня в постоянный источник раздражения. Теперь, когда я женат и связан обязательствами подлинных отношений – кровных отношений, – я не вижу смысла и дальше общаться с ним. С этого дня он должен идти своим путем. И именно это я и намерен сказать ему.

«И он скажет, – подумал я. – А сейчас – генеральная репетиция».

– Мистер Аллан, я скажу то, что пытался сказать раньше: в последнее время у вашего… у вашего Эдгара непростая ситуация. Мне кажется, сейчас не лучший момент, чтобы…

– Сейчас такой же подходящий момент, как и любой другой, – твердо заявил он. – Мальчишка совсем избаловался. Если он хочет быть мужчиной, пусть откажется от детского иждивенчества.

Что ж, Читатель, так иногда бывает. Человек говорит, а ты вдруг слышишь нотки, которые не принадлежат его голосу, а являются отзвуком другого, и тогда понимаешь, что эти слова были сказаны много лет назад и вбиты в говорящего так же, как он пытается вбить их сейчас в тебя; ты догадываешься, что эти слова и есть истинное наследие семьи, причем худший его сорт. Ты узнаешь все это, ты ненавидишь эти слова и ненавидишь человека, который произносит их.

Осознание равносильно освобождению. Я обнаружил, что больше не обязан умиротворять этого купца, этого шотландца, этого христианина. Что мне нет надобности делать вид, будто он выше. Что я могу, твердо стоя на своей позиции, заглянуть в его козлиные глазки и сказать:

– В общем так, мистер Аллан… Вы нанесете удар этому молодому человеку и умоете руки, отделаетесь от него и зачеркнете прошедшие двадцать лет, и через пять – нет, через четыре минуты, если он не возразит вам – окажетесь на пароходе, который доставит вас обратно. Вы очень экономный человек, мистер Аллан.

Он склонил голову набок.

– Знаете, мистер Лэндор, мне не нравится ваш тон.

– А мне – ваш взгляд.

Думаю, это удивило нас обоих. То, что я схватил его за грудки и со всей силы двинул о стену. Я слышал, как позади меня дрожит оконная рама. Чувствовал, как под одеждой напряглось его тело. Ощущал запах собственного дыхания.

– Ублюдок, – сказал я, – он стоит сотни таких, как ты.

Интересно, спросил я себя, когда в последний раз кто-то осмеливался поднимать руку на Джона Аллана? Наверное, в этом поколении – никто. Чем и можно объяснить, почему он почти не сопротивляется.

Но и я не горел желанием драться. Я выпустил лацканы его жилета, отступил на шаг и сказал:

– Если это вас утешит, мистер Аллан, то он стоит тысячи таких, как я.

* * *

У меня щипало глаза, когда я покидал Южные казармы. Признаюсь честно, я с наслаждением ощущал, как горит лицо от холодного северного ветра. Я шел быстро и не оглядывался, пока не дошел до офицерских квартир. Именно тогда я увидел, как к казармам медленно движется крохотная фигурка в рваной шинели и кожаном кивере. Склонив голову против ветра. Навстречу своей судьбе.

Повествование Гаса Лэндора

35

12 декабря

МУЖАЙТЕСЬ

Единственное, что я мог сказать ему. Я написал это на счете и оставил там, где, как был уверен, он обязательно его найдет: под нашим тайным камнем в саду Костюшко.

После этого я не сразу ушел из сада, не знаю почему. Может, просто хотел побыть один. Сидел на каменной скамье, смотрел на Гудзон, слушал журчание воды в бассейне и спрашивал себя, что, ну что конкретно я имел в виду, оставляя такое послание? Почему он должен внимать моим словам? А если пытаюсь успокоить свою совесть, как могу ожидать, что одно слово способно выполнить такую тяжелую работу?

Вопросы, множество вопросов, очень мучительных, и все это на фоне прекрасного вида: всполохи полевого шпата, мраморность воды, пик в форме уха, исчезающий в похожих на бороды тенях.

– Доброе утро.

Передо мной стояла Лея Марквиз, разрумянившаяся от ходьбы. Пелерина сидела на ней небрежно, как будто кто-то набросил ее ей на плечи, когда она шла мимо. На голове была бледно-розовая шляпка, сдвинутая набок.

Удивление помешало мне соблюсти этикет, однако я быстро вскочил на ноги и жестом пригласил ее сесть.

– Прошу вас, – сказал я, – присаживайтесь.

Она села так, чтобы нас разделял примерно ярд, и потерла ступни друг о друга.

– Сегодня не очень холодно, – сказал я. – Не так, как было вчера.

Я вспомнил – слишком поздно, – как обернулось дело для бедняги По, когда он попытался заговорить с ней о погоде. Уже приготовился к упреку… но ничего не последовало.

– Я очень рад, что у меня появилась приятная компания, – сказал я. – Неправильно пользоваться таким замечательным местом в одиночку.

Она коротко кивнула, как бы показывая мне, что слышит меня. Затем, устремив хмурый взгляд на свои колени, сказала:

– Мне жаль, что мы с Эдгаром втянули вас в тот маленький спектакль у дяди Говера. Мы просто развлекались, мы… мы не задумывались о последствиях. Ну, в смысле для других.

– Уверяю вас, мисс Марквиз, для меня никаких последствий нет. И даже мистер По, как мне говорили, избежал…

– Да, знаю.

– Так что… ничего особенного. Но я все равно благодарен вам…

– Конечно, – сказала Лея.

Исполнив свой долг, она подняла голову и поймала мой взгляд. В ее глазах я увидел особый блеск. Он словно оживил ее всю, и между нами возникла своего рода связь.

– Мистер Лэндор, я не считаю нужным ходить вокруг да около или притворяться. Я пришла сюда вслед за вами с определенной миссией.

– Тогда я готов выслушать вас.

Она помолчала.

– Я знаю… – Опять пауза. – Я знаю, что мой брат какое-то время назад был предметом вашего расследования. Знаю, что вы подозреваете его в совершении ужасных вещей. Знаю, что вы арестовали бы его, если б имели доказательства.

– Мисс Марквиз, – сказал я, покраснев, как мальчишка, – вы должны понять: я не могу обсуждать…

– Тогда позвольте мне говорить прямо. Мой брат не виновен ни в чьей смерти.

– Вы говорите как преданная сестра. Иного я от вас и не ожидал.

– Но это правда.

– Тогда все обязательно выяснится.

– Нет, – сказала Лея, – я в этом не уверена.

Она вдруг встала. Прошла вперед, к краю откоса, и сказала, стоя ко мне спиной:

– Мистер Лэндор, что нужно, чтобы отозвать вас?

– Мисс Марквиз, вы меня удивляете. Мы недостаточно знакомы, чтобы подкупать друг друга.

Лея резко повернулась, шагнула к скамье.

– Так вот чего вы ходите? – закричала она. – Познакомиться поближе?

Ах, Читатель, что это было за зрелище! Жестокий изгиб губ, жесткий взгляд. Возмущенный трепет ноздрей. Она была вулканом, бушевавшим под коркой льда. И выглядела во всех отношениях величественно.

– Мисс Марквиз, – сказал я, – я предпочел бы предоставить вам любоваться видами в одиночестве.

И ее внутренний огонь тут же погас, лед растаял.

– Ах, – с грустью произнесла она, – значит, я была права… Вас это не интересовало. – Она засмеялась. – Боюсь, вам придется стать одной из многочисленных неудавшихся интриг маменьки. Что ж, отлично. А если я дам слово, что вам никогда не придется жениться на мне?

– Мисс Марквиз, ни один мужчина в здравом уме не потребует от вас такого.

– Но вы отличаетесь от других, – сказала она. – Я имею в виду, что шанс полюбить… снова… не является вашей целью.

Я устремил взгляд мимо нее на реку, где голубая барка двигалась на юг под покровом легкой дымки. Горлица прыгала, как камешек, от лужи к луже.

Я подумал о Пэтси. Как она отшатнулась от меня в нашу последнюю встречу. Как часть меня скорбела об этом, а часть… радовалась. Получив то, чего всегда хотела.

– Это верно, – признался я. – Думаю, я устранился от этой охоты.

– Только для того, чтобы поучаствовать в охоте другого рода. Вы намерены преследовать моего брата и претендуете на мою семью, как на добычу.

– Я намерен способствовать тому, чтобы правосудие свершилось, – ровным голосом сказал я.

– Чье правосудие, мистер Лэндор?

Я уже собрался ответить, но промолчал. В ней произошла перемена. Не сразу, нет; сначала я увидел это в ее глазах. Потом она побелела как полотно, а ее рот приоткрылся, будто медвежий капкан.

– Это очень глубокий вопрос, – сказал я, стараясь говорить как можно беспечнее. – Советую вам обсудить его с вашим другом мистером По, он большой специалист в этих делах. Мне же пора возвращаться к работе; у меня не так много времени, чтобы…

– Не надо!

Слова вылетели непроизвольно, еще до того, как она была готова произнести их. Они раскололи воздух, и его осколки, вращаясь, разлетелись во все стороны.

– Нет!

В кабинете Говернора Кембла она кричала не так. Нет, сейчас это был совершенно человеческий крик. И шел он из глубин ее души.

Наверное, Читатель, для меня это стало почти облегчением. Знать: то, что терзает ее, не имеет ко мне никакого отношения.

– Мисс Марквиз…

Но она меня не слышала. Кажется, она была потрясена собственным поведением, потому что стала мелкими шажками пятиться от меня. Словно ее тянуло прочь осознание собственной неудачи.

– Мисс Марквиз! – окликнул ее я.

Я стал продвигаться к ней, сначала осторожно. Наверное, я уже понимал, к чему стремится ее тело, но не мог заставить себя быстрее отреагировать на ее действия.

Она достигла края… постояла там, шатаясь и дрожа… и повалилась вниз.

– Нет! – закричал я.

Я поймал ее за руку… но было поздно, потому что ее тело уже вознамерилось утащить за собой все, связанное с ним, – и утащило меня. Земля ушла из-под ног, и мы полетели вниз в потоке камней и в обжигающем ветре.

А потом из ниоткуда появилась земля. Она подхватила нас – и удержала.

Я открыл глаза. И едва не расхохотался, ощутив боль от царапин на спине и в коленях. Потому что это была слишком малая плата! Мы упали на гранитный выступ в восьми футах ниже, и… и ведь спаслись же! Соединившись в живую цепь, мы спаслись.

Как же сильно я ошибался… Мы оказались в еще большей опасности, чем раньше.

Лея пролетела мимо выступа и теперь – как же медленно это до меня доходило! – висела в воздухе. А я… я был единственной нитью, что связывала ее с жизнью, и при этом сам едва удерживался на граните.

Под нами же не было ничего, кроме воздуха… и в сотнях футов ниже – омываемых рекой камней, которые так и ждали, когда мы рухнем на них.

– Лея, – выдохнул я. – Лея.

Проснись! Именно это я хотел закричать. Но я знал, в каком она состоянии, и понимал, насколько бесполезно кричать. У нее начался припадок: тело стало жестким, как доска, и билось в жестоких судорогах, что мешало мне удержать его. Пальцы сжались в кулак, глаза закатились, изо рта стекала тонкая струйка пены. Ничто не могло вернуть ее в реальный мир.

Я чувствовал, как она выскальзывает.

– Лея!

Я не звал на помощь; звал ее, ибо знал, что помочь может только она. Здесь было слишком уединенное место, чтобы нас кто-то заметил. Даже лодки, шедшие по реке, даже они не заметили бы нас.

В тот момент я чувствовал себя таким же беспомощным, как в гардеробной Артемуса. Я снова оказался в замкнутом пространстве и мог полагаться только на собственные сообразительность и выносливость – теперь лишь от них зависели две жизни, висевшие над пропастью.

Под весом Леи я дюйм за дюймом начал сползать с выступа, и перспектива упасть на черные мокрые камни внизу вырисовывалась все явственнее…

Наконец мне удалось ухватить ее за запястье, и я стал осматриваться, в темноте нащупывать точку опоры… что-нибудь такое, за что можно было бы ухватиться, хоть что-нибудь… Но ничего не попадалось.

И вдруг мои пальцы натолкнулись на нечто твердое, влажное и узловатое.

Я увидел его подобно Слепому Джасперу – кожей. Корень. Торчавший из земли корень дерева.

Ах, как же я вцепился в него! А другой рукой стал подтягивать Лею.

Признаюсь, были моменты, когда я думал, что разорвусь на две части, – так велики были силы, тянувшие меня в противоположные стороны. Однако вскоре я понял, что эти силы неравны. Корень под весом двух тел стал сдаваться.

«Прошу тебя, – молил я, – держись». Но корень был глух к моим мольбам, он начал потрескивать, и вскоре моя молчаливая мольба была заглушена другой, высказанной вслух: теми же словами, что повторялись вновь и вновь. Прошла вечность, прежде чем я вспомнил, что это за слова.

– Не надо. Не надо.

То, Читатель, было что-то вроде обращения к Богу. От меня! От человека, который под страхом смерти не стал бы молиться. Могу сказать только, что когда этот корневой вырост в конце концов сломался, моя рука уже хваталась – по наитию, по чудесной подсказке – за его собрата, и вот он-то уже держался крепко. Следующее, что я осознал, – что надежно стою на уступе, а передо мной лежит Лея Марквиз, дрожащая… но живая.

* * *

Я решил воспользоваться имеющейся у меня роскошью – небольшим количеством времени, – чтобы отдохнуть, прежде чем заканчивать наше путешествие. У нас не было возможности ни спрыгнуть, ни подпрыгнуть: до верха было восемь футов, Лея все еще оставалась без сознания, хотя дрожала уже не так сильно.

В нашем распоряжении были лишь торчащие корни, которые образовывали извилистый путь наверх. Главная задача состояла в том, чтобы обоим забраться наверх. После нескольких проб и ошибок я обнаружил, что если держаться спиной к склону, а Лею обхватить ногами, я смогу затащить нас.

Ох, ну и трудная работа! Медленно, обливаясь потом, я упрямо продвигался вперед. Не один раз мне пришлось отдыхать, вжавшись в какой-нибудь вырост.

«Слишком стар, – помню, подумал я. – Ты чертовски стар для такого».

У нас ушло целых четверть часа, чтобы взобраться на половину расстояния. Но я измерял путь в дюймах, и каждый дюйм, что нам каким-то образом удавалось преодолеть, давал силы на преодоление следующего: пусть камни рвут плоть, пусть ноги дрожат под весом тела Леи, но ведь я же могу продвинуться еще на один дюйм, разве нет?

Количество таких дюймов увеличивалось, и наконец мы достигли ровной площадки наверху. Я рухнул на землю, чтобы отдышаться, потом перенес Лею на каменную скамью, постоял над ней несколько минут, а затем сел рядом с ней и обнял. Когда я понял, что судороги прекратились, что ее кулаки разжались, а тело утратило жесткость доски, ужас, все это время владевший мною, уступил место нежности.

Теперь я лучше понимал ее. Во всяком случае, стал понимать источник грусти, которая одолевала ее даже в моменты веселья. И еще одно понял: как плохо я ее знаю. И как мало мне дано будет узнать.

Ее глаза уже заняли свое обычное положение, веки затрепетали. И мне показалось, что сейчас, возвращаясь из мрака – не на свет, а на меньшую глубину, откуда можно отправиться в обе стороны, – она переживает худшие минуты своей жизни.

– Вам надо было… – выговорила она.

– Что?

Прошло немало времени, прежде чем Лея смогла закончить предложение.

– Вам надо было отпустить меня.

И прошло еще немало времени, прежде чем я смог ответить. Вытолкнуть наружу слова, застрявшие в горле.

– Что бы это дало? – спросил я.

Я погладил ее по щекам, и лицо начало оживать. В глаза вернулся свет, и теперь Лея смотрела на меня с безграничной жалостью.

– Никогда не бояться, – прошептала она. – Он сказал, все образуется. Все.

Кто сказал? Этот вопрос так и рвался с моих губ, но я был слишком потрясен ее словами, чтобы спрашивать.

Через несколько минут она уже смогла поднять голову, а еще через некоторое время села. Вытерев рукой лоб, слабым голосом сказала:

– Простите, что беспокою, но не могли бы вы дать мне воды?

Первой моей мыслью было броситься к ключу. Но, уже собираясь набрать воды в свою шляпу, я услышал ее голос, зазвучавший значительно громче:

– И немного еды, если вас не затруднит.

– Я скоро вернусь, – сказал я.

И взбежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки. Радуясь тому, что я снова на ногах – двигаюсь, действую, – и прикидывая, где можно в это время раздобыть еды. Я был уже у гостиницы, когда, сунув руку в карман, обнаружил там маленький жесткий кусочек пеммикана[128]. Это лучше, чем ничего, подумал я и, развернувшись, поспешил обратно.

Однако на месте ее не было.

Я искал ее за кустами и деревьями, я прошел по гравиевой тропе мимо Бэттери-Нокс, мимо Лэнтен-Бэттери до самой Чейн-Бэттери. Я даже заглянул вниз, проверяя, не решила ли она повторить попытку. Ее нигде не было. О том, что она была, напоминал лишь голос, звучавший везде, куда бы я ни поворачивался.

«Все образуется».

То же самое сказала моя дочь.

Повествование Гаса Лэндора

36

Профессор Папайя не любит сюрпризов – главным образом, я думаю, потому, что они не оставляют ему времени подготовить собственный сюрприз. А без сюрпризов он… в общем, могу сказать, что я едва узнал человека, открывшего мне дверь. После тщетных поисков Леи я взобрался на Коня и отправился к профессору. Прибыл незадолго до темноты. Жасмин и жимолость стояли голые. Не было лягушачьих костей; не было и птичьих клеток, висевших на груше; исчезла и мертвая гремучка над дверью.

И не было самого Папайи. Во всяком случае, я так подумал, когда увидел в дверях мужчину в серых панталонах и чулках в бледную полоску. На шее у него болталось распятие.

«Ага, значит, вот как он выглядит, – сказал себе я, – когда рядом никого нет. Как отставной псаломщик».

– Лэндор, – пробурчал он, – я не в настроении.

Мы не были настолько близки, чтобы он впускал меня в дом, когда бы мне ни захотелось. Вероятно, в тот раз от меня веяло таким сильным отчаянием, что он сдался. Отступил на шаг от двери и своим молчанием пригласил меня внутрь.

– Лэндор, если б вы пришли вчера, я предложил бы вам воловье сердце…

– Спасибо, профессор. Надолго не задержу.

– Ну, тогда сразу переходите к делу.

Я приготовился, но тут поймал себя на том, что гадаю – причем не в первый раз, – не трачу ли я зря время и слова на то, что, по сути, является лишь фантазией.

– Профессор, – все же сказал я, – в прошлый раз, когда я был у вас, вы упомянули охотника на ведьм, который перешел на другую сторону. Человека, которого сожгли на костре и… о том, что он бросил книгу в огонь…

– Конечно, – ответил профессор. – Ле Клерк. Анри Ле Клерк.

– Кажется, вы говорили, что он священник.

– Именно так.

– А у вас есть где-нибудь его портрет? Рисунок или гравюра?

Он внимательно вгляделся в меня.

– Это все, что вам нужно? Только портрет?

– Пока – да.

Папайя провел меня в библиотеку. Направившись к нужному шкафу, не прося меня о помощи, взобрался вверх с ловкостью белки, а потом спустился с ветхой, потрепанной книгой формата ин-дуодецимо.

– Вот, – сказал он, открывая ее. – Вот ваш почитатель дьявола.

Я увидел человека в колоратке и ризе с множеством складок. Изящное лицо, ясные глаза, полные губы, прямой рот – в общем, приятная мужественная внешность, располагающая к исповеди.

Папайя, старый лис, заметил, как загорелись мои глаза.

– Вы видели его раньше, – объявил он.

– Да, только в другом облике.

Мы переглянулись. Не было произнесено ни слова, но через минуту он снял с себя цепочку с крестом, положил его мне на ладонь и сложил мои пальцы.

– Как правило, Лэндор, я не падок на суеверия. Но примерно раз в месяц меня начинает тянуть на них, как на сладкое.

Я улыбнулся. Вложил крестик обратно в его руку.

– Профессор, мне это уже не поможет. Но все равно благодарю.

* * *

В тот вечер, когда я вернулся, на полу меня ждал конверт, который подсунули под дверь моего гостиничного номера. Я ни на секунду не усомнился в том, кто автор письма. Размашистый, с множеством завитушек почерк с четким наклоном (ровно под сорок пять градусов) выдавал его так же явно, как подпись.

Прикинув, вправе ли я проигнорировать послание, все же не без грусти решил, что нет.

Лэндор!

У меня перед Вами нет абсолютно никаких обязательств, но так как Вы однажды – во всяком случае, я так считал! – проявили неподдельный интерес к моим делам, я решил, что Вам будет интересно узнать о том, что я решил пойти другим курсом. Всего пять минут назад мы с Леей поклялись друг другу в верности. В скором времени я уволюсь из академии и увезу свою жену – как только она станет таковой – подальше из этой глухомани.

Мне не нужно от Вас ни поздравлений, ни сочувствия. Не нужно вообще ничего. Я лишь желаю Вам избавиться от ненависти и обид, которые так изуродовали Вашу душу. Прощайте, Лэндор. Иду к своей возлюбленной.

Ваш

Э. А. П.

«Ага! – подумал я. – Лея не теряла времени даром».

И в самом деле, меня растревожила именно неожиданность этой новости. Почему так поспешно, сразу после того как Лея повстречалась со смертью? По, конечно, только рад действовать по первому знаку своей возлюбленной, но вот что это стремительное бегство дает Лее? Почему она согласна бросить брата и семью в час великой беды?

Ответ может быть только один: затея не имеет никакого отношения к браку; Лею к этому вынуждают какие-то иные, более безотлагательные обстоятельства.

И тут мне на глаза попались другие слова – «прощайте, Лэндор», – и они заставили меня подскочить, как от выстрела картечи, выскочить в коридор и со всех ног бежать вниз по лестнице.

По в опасности. Я был уверен в этом больше, чем в чем-либо еще. Чтобы спасти его, мне нужно было найти одного человека, который мог – или, если на него правильно надавить, согласился бы – ответить на мои вопросы.

За полчаса до полуночи я добрался до дома Марквизов и заколотил в дверь, как пьяный муж, вернувшийся из таверны. Дверь открыла Эжени, заспанная, в ночной сорочке; она уже собралась отчитать меня, но что-то в моем лице заставило ее захлопнуть рот. Она пригласила меня в дом и, когда я спросил, где хозяин, указала на библиотеку.

Горела одинокая настольная лампа. Доктор Марквиз сидел в большом кресле, обитом бархатом, на его коленях лежала раскрытая монография. Его глаза были закрыты, и он тихо посапывал, однако рука продолжала держать стакан с бренди, причем с немалым количеством. (По обычно засыпал точно таким же образом.)

Мне не пришлось будить его. Он открыл глаза, поставил стакан на стол и поморщился.

– Мистер Лэндор! Какой приятный сюрприз. – Он уже начал вставать. – Знаете, я читал увлекательнейший трактат о родильной горячке. И думал о том, что вас, в частности, может заинтересовать… дискуссия об отдельных особенностях… Ох, но где же он? – Обшарил кресло, в котором только что сидел, обвел комнату тяжелым взглядом и нашел трактат у себя же на коленях. – А, вот.

Он выжидательно посмотрел на меня, но я уже подошел к зеркалу. Изучил свои бакенбарды, смахнул какую-то пушинку с подбородка… и убедился, что готов.

– Доктор, где остальные члены вашей семьи?

– О, боюсь, для дам час еще ранний. Они отдыхают.

– Ясно. А ваш сын?

Он удивленно захлопал глазами.

– Естественно, в казарме.

– Естественно.

Я несколько раз неспешно прошелся по комнате и каждый раз, проходя мимо доктора (комната была чрезвычайно узкой), задевал его и чувствовал, как он следит за мной глазами.

– Мистер Лэндор, позвольте угостить вас чем-нибудь. Бренди?

– Нет.

– Может, виски? Я знаю, вам нравится…

– Нет, спасибо, – сказал я, останавливаясь в паре футов от него и улыбаясь ему. – Знаете, доктор, вы меня слегка расстроили.

– О?..

– Вы ведь так и не рассказали мне, какой у вас выдающийся предок.

На его губах забрезжила улыбка.

– Ох, сомневаюсь… я, знаете ли, не совсем понимаю, кого вы…

– Отца Анри Ле Клерка, – сказал я.

Он рухнул в кресло, как подбитая куропатка.

– Уверяю вас, доктор, сейчас это имя не привлекло бы большого внимания. Но в те времена, как мне говорили, он был лучшим из охотников на ведьм. Пока не стал одним из тех, на кого охотятся. Можно взять лампу?

Он не ответил. Я взял лампу и поднес ее к нише, в которой висел старинный портрет маслом. В первый раз, будучи здесь, я лишь скользнул по нему взглядом. Сходство с гравюрой в книге Папайи было почти полным.

– Ведь это Ле Клерк, не так ли, доктор? Какой благообразный господин, этот ваш предок… Хотел бы я иметь такого.

Я опустил лампу пониже, чтобы осветить камею с молодой миссис Марквиз. Отложив камею, накрыл ладонью то, что в прошлый раз принял за подушечку из грубой темно-серой ткани.

– А это книга, ведь так? Стыдно признаться, я в тот раз даже не понял, что это книга. Необычная текстура, правда? Волчья шкура, если не ошибаюсь.

После секундного колебания я приподнял книгу. Какая же она была тяжелая! Как будто каждая страница выложена свинцом и инкрустирована золотом.

– «Discours du Diable», – сказал я, открывая первую страницу. – Знаете, доктор, в нашем мире есть люди, которые готовы заплатить огромную сумму за этот томик. Вы уже сегодня могли бы стать богатейшим человеком.

Закрыв книгу, я с огромной осторожностью вернул ее на место и положил на нее портрет миссис Марквиз.

– Ваша семья, доктор, была для меня, не побоюсь сказать, загадкой. Я никак не мог определить, кто… кто главный, кто задает тон. В тех или иных случаях я подозревал каждого из вас. Но мне ни разу не пришло в голову, что это может быть кто-то еще. Тот, кого уже нет на свете.

Я встал перед ним.

– Ваша дочь страдает падучей… Нет, прошу вас, не отрицайте, я видел все своими глазами. Во время припадков ей кажется, что она находится в контакте с кем-то. С кем-то, кто что-то говорит ей, возможно, даже дает инструкции. – Я указал на портрет на стене. – Это же он, да?

В общем, доктор Марквиз оказался плохим притворщиком. Не из-за неумения, а из-за нежелания. Многие, думаю, укладывают тайны слоями, как в горной породе: нагромождают их все выше и выше. У одних вся эта конструкция держится надежно, не трескается. Другим же достаточно легкого толчка, чтобы сооружение рухнуло. И чтобы оно рухнуло, не нужно обладать располагающим к себе лицом отца Ле Клерка. Достаточно просто оказаться рядом, когда возникнет угроза.

Так и произошло с доктором Марквизом. Он был готов заговорить – и заговорил при свете лампы, пока ночь продвигалась к рассвету. А когда поток слов слабел, я наливал ему новую порцию бренди, и он смотрел на меня, как на ангела милосердия, и слова снова текли бурным потоком.

Он рассказал мне историю о девочке, которой было суждено получить все прекрасное, что может предназначаться девочке: брак, статус, дети. Однако ей было суждено и заболеть. Страшной болезнью, которая захватывала ее, когда никто не ждал, которая отключала мозг, сотрясала тело и валила на землю.

Отец испробовал все возможные методы лечения – ничего не помогло. Он даже приводил знахарей, но те тоже не смогли излечить ее от этого ужаса. Постепенно ужас завладел всей семьей и изменил их всех. Поэтому они бросили комфортную жизнь в Нью-Йорке и изолировались в Вест-Пойнте – обрезали все дружеские связи и держались особняком. Отец отказался от своих амбиций, мать озлобилась и стала вести себя эксцентрично, а дети, предоставленные сами себе, сплотились в противоестественной близости. В общем, каждый по-своему оказался в плену у этой болезни.

– Боже мой, – воскликнул я, – почему вы никому не рассказали? Тайер все понял бы.

– Мы не решились. Не хотели, чтобы нас сторонились. Вы должны понять, мистер Лэндор, для нас это было страшное время. Когда Лее исполнилось двенадцать, ее припадки стали тяжелее. Мы даже опасались за ее жизнь. А потом, однажды… В… в один из дней июля она пришла в себя и сказала…

Он замолчал.

– Что она сказала?

– Она сказала, что кое-кого встретила. Одного джентльмена.

– Отца Ле Клерка?

– Да.

– Ее прапрапрадед, или кто он ей там.

– Да.

– И она говорила с ним?

– Да.

– На французском? – спросил я, закатывая глаза.

– Да, она хорошо знает язык.

В его тоне прозвучал вызов, нехарактерный для него.

– Скажите, доктор, как она узнала, кто этот таинственный человек? Он счел нужным представиться?

– Она видела его портрет. В те дни я хранил его на чердаке, но они с Артемусом случайно наткнулись на него.

– На чердаке? Только не убеждайте меня, будто вы стыдились своего предка.

– Нет-нет. – Доктор всплеснул руками. – Все совсем не так. Père[129] Le Clerc не был… он был совсем не таким, каким его считали. Он не был порочным, он был целителем.

– Неправильно понятым.

– Да, именно.

– И этот бедный непонятый целитель, этот плод воображения вашей дочери стал руководить ею. А она в свою очередь стала руководить Артемусом. И в какой-то момент ваша жена, доктор, тоже стала ее последовательницей.

Если честно, просто догадка. Не было никакого свидетельства, указывавшего на миссис Марквиз, только мои собственные ощущения, то, как звук разносится по этому тесному дому: ничто из творящегося здесь в уединении не может долго оставаться тайной. Да, то был голос интуиции; но, увидев, как сник доктор, я понял, что попал в цель.

– Наверное, доктор, это был интересный курс. Главным предметом, насколько я понимаю, являлось жертвоприношение. Животных – пока они не достигли той точки, когда те уже не годились.

Его голова качалась из стороны в сторону, как маятник.

– Доктор, что сказал бы ваш драгоценный Гален? Что о жертвоприношении молодых мужчин сказал бы Гиппократ?

– Нет, – произнес он. – Нет. Они клялись мне, что мистер Фрай уже был мертв. Они клялись, что не отнимали человеческую жизнь. Никогда.

– И вы, конечно, поверили… Впрочем, вы поверили и в то, что человек может восстать из мертвых и беседовать с вашей дочерью.

– А какой у меня был выбор…

– Какой выбор? – закричал я, ударяя кулаком по спинке кресла. – Уж у вас-то! Врача, человека науки! Как вы могли поверить в такое безумие?

– Просто я…

Он спрятал лицо в ладонях. Из его горла вырвался высокий, почти женский стон.

– Не слышу вас, доктор, – сказал я.

Он поднял голову и закричал:

– Все потому, что я сам не мог спасти ее!

Затем смахнул слезы с глаз, подавил всхлип и воздел руки в молчаливой мольбе.

– Мое искусство, мистер Лэндор, оказалось бесполезным. Как я мог возражать против ее поисков средства, которое помогло бы ей излечиться?

– Средства?

– Именно это он и пообещал ей. Если она сделает то, что он просит. Она сделала, и ей стало лучше. Никто не станет этого отрицать. Припадки стали уже не такими частыми и сильными. Ей действительно стало лучше!

Я привалился к книжному шкафу, внезапно ощутив усталость. Безмерную усталость.

– Если здоровье стало улучшаться, зачем ей понадобилось человеческое сердце?

– О, ей самой оно вовсе не было нужно. Но он сказал, что это единственный способ освободиться. Раз и навсегда.

– От чего?

– От проклятья. От дара. И ведь она избавилась, разве вы не видите? Она хотела опять стать цельной, хотела жить, как другие женщины. Хотела любить.

– И для этого ей было достаточно принести в жертву… чей-то орган?

– Не знаю! Я запретил Лее и Артемусу что-либо рассказывать мне о том, чем они занимаются. Только так я мог… так я мог хранить молчание.

Он обхватил себя руками и уронил голову. О да, иногда бывает трудно наблюдать человеческую слабость. Которой, по моему опыту, в большинстве случаев оборачивается моральный распад. Слабостью. Прячущейся за силой.

– Итак, доктор, ваша проблема в том, что ваши дети продолжают втягивать других людей в свою миниатюрную дьявольскую академию.

– Они клялись, что не несут ответственности за…

– Я говорю не о Фрае, – сказал я. – Не о Боллинджере или Стоддарде. Я говорю о том, кто все еще с нами. Может, вы не знаете, что ваша дочь обручилась с мистером По и собирается за него замуж?

– С мистером По? – вскричал доктор.

Его изумление слишком естественно нарастало для наигранного. Он не мог уяснить весь смысл, поэтому пытался осознать его частями, и каждая новая часть действовала на него, как икота, сотрясала с головы до ног.

– Но мистер По был здесь, – запинаясь, сказал он. – Сегодня вечером. И никто ни слова не проронил о помолвке.

– По был здесь?

– Да! Мы мило побеседовали, затем он и Артемус перешли в гостиную, чтобы выпить чего-нибудь. О, я знаю, это против правил, – сказал он, открывая в улыбке крепкие зубы, – но считаю, что капелька алкоголя, принимаемая изредка, никому не повредит.

– Артемус тоже был здесь?

– Да, это была… это была настоящая вечеринка.

– А когда По ушел?

– Не знаю… Едва ли поздно – ему же нужно было в казарму, как и Артемусу.

Я часто гадаю, повернулось бы все по-другому, если б я с самого начала был повнимательнее. Если б, скажем, додумался расспросить о семейном портрете сразу, как только увидел его. Или если б сообразил, насколько серьезно положение Леи Марквиз, когда мне только о нем сообщили.

Или если б сразу распознал то, что увидел, когда в тот вечер вошел в дом Марквизов.

Нет, я потратил более получаса, чтобы понять, что это такое, а как только понял, наклонился к доктору Марквизу и с упреком – хотя упрекать надо было меня – прошипел, глядя ему в лицо:

– Скажите, доктор, если По ушел из вашего дома, почему его шинель висит в передней?

* * *

Единственный предмет одежды, что все еще висел на вешалке. Шинель из черной шерсти, стандартный элемент обмундирования, если не считать…

– Если не считать прорехи, – сказал я, беря шинель. – Видите, доктор? Ткань разорвана почти по всей длине плеча. Вероятно, результат того, что человек часто крался через дровяной склад.

Доктор уставился на нее. Его губы шевельнулись и замерли.

– Я уяснил одну вещь, доктор: кадеты никогда не выходят без шинели. Нет ничего хуже, чем зимним утром выйти на построение без верхней одежды, не так ли?

Я повесил шинель на вешалку. Несколько раз резко провел по ней ладонью. И спросил как можно небрежнее:

– Если мистер По не уходил, куда он делся?

В его глазах что-то промелькнуло. Крохотная искорка.

– В чем дело, доктор?

– Они… – Доктор обернулся, пытаясь сориентироваться. – Они вытаскивали сундук.

– Сундук?

– Сказали, что со старой одеждой. Выбрасывали старую одежду.

– Кто именно?

– Артемус. А Лея помогала. У них были заняты руки, поэтому я сам открыл им дверь. И они… – Он открыл дверь, шагнул на крыльцо и вгляделся во мрак, словно ожидал увидеть их там. – Я не…

Доктор повернулся ко мне, наши взгляды встретились, и он побелел. И зажал руками уши. Точно так же он сделал, когда был в саду Костюшко со своей женой. Жест человека, который хочет отгородиться от всего.

Я схватил его за руки. Оторвал их от ушей и опустил.

– Куда они его понесли? – спросил я.

Он сопротивлялся. Сопротивлялся так, будто был сильнее меня.

– Едва ли далеко, – сказал я, стараясь говорить спокойным тоном. – Едва ли они смогли бы унести сундук далеко. Наверняка он где-то рядом.

– Я не…

– Где?

Я намеревался выкрикнуть свой вопрос прямо ему в ухо, но что-то надломило мой голос, он стих до шепота. Однако крик все равно получился, так как доктор отпрянул под его натиском. Он закрыл глаза, и слова, как капли, стекли с его губ.

– В леднике.

Повествование Гаса Лэндора

37

13 декабря

Острый, как сабля, ветер дул с запада, когда мы с доктором Марквизом спешно пересекали Равнину. Деревья, раскачиваясь, со свистом рассекали воздух, над нашими головами почти кувырком летела сова, свиристель что-то бормотал, как безумный монах… Доктор Марквиз тоже бормотал, даже на бегу.

– Я думаю… думаю… нам не надо привлекать кого-то еще, правда? Дела семейные и все такое… Уверен, я смогу поговорить с ними, мистер Лэндор… когда все закончится… и все будут целы…

В общем, я не затыкал его. Я знал: его самый большой страх – что я вызову Хичкока и отряд подкрепления, а так как у меня были свои причины держать эту историю в тайне, я хранил спокойствие. Пока нам навстречу широким шагом не вышли два молодых кадета.

– Кто здесь? – в унисон закричали они.

Один из постов, на который по приказу Хичкока заступали вдвоем. На кадетах были портупеи, патронташи, поблескивали латунь и сталь.

Я почувствовал на предплечье руку доктора. Это было похоже на мольбу.

– Это мистер Лэндор, – сказал я как можно спокойнее. – И доктор Марквиз. Вышли на позднюю прогулку.

– Приблизьтесь и назовите пароль, – сказали они.

Меня уже хорошо знали на всех постах, поэтому в обычный вечер подобное требование выглядело бы как простая формальность. Однако за последнее время ситуация изменилась, и старший из часовых, ни капли не расслабившись, вздернул подбородок и ломким, наполовину мальчишеским и наполовину мужским голосом повторил приказ:

– Приблизьтесь и назовите пароль!

Я сделал шаг вперед и произнес:

– Тикондерога[130].

Он несколько мгновений пристально смотрел на меня, пока его товарищ не закашлял; после этого успокоился и мрачно буркнул:

– Проходите.

– Отличная работа, джентльмены! – обернувшись, крикнул доктор Марквиз, когда мы пошли прочь. – Зная, что вы на посту, я чувствую себя в безопасности.

В ту ночь нам встретился еще и Сезар, буфетчик из столовой. Как это ни невероятно, но он вдруг появился на вершине холма и весело помахал нам, словно мальчишка на прогулке. Мы были слишком заняты, чтобы отвечать на его приветствие. Еще две минуты – и мы стояли перед ледником, оглядывая его каменные стены и соломенную крышу, и мне вдруг вспомнилось, как По сидел наверху, а я по его указке раскладывал камешки на земле. Кто же из нас тогда знал, что искомое – сердце Лероя Фрая – лежало прямо под нами?

– Где они? – спросил я.

Я задал вопрос еле слышным шепотом, но доктор Марквиз попятился.

– Я, знаете ли, не совсем уверен… – прошептал он в ответ.

– Не уверены?

– Никогда там не был. Они нашли его много лет назад, когда играли. Своего рода склеп или… или подземелье.

– Но где это? – уже громче спросил я.

Он пожал плечами.

– Внутри, наверное.

– Доктор, ледник всего пятнадцать футов в длину и в ширину. Вы считаете, что в нем может быть склеп?

Слабая улыбка.

– Простите, но это… это все что я знаю.

Хорошо, что мы прихватили с собой фонари, а у меня в кармане лежал коробок фосфорных спичек. Открыв обитую бараньей шкурой дверь, мы замерли на пороге – когда на нас пахнуло холодом из темноты – и простояли бы так еще дольше, если б не было примера Артемуса и Леи, которые, будучи детьми, пришли сюда и нашли способ проникнуть вглубь. Неужели у нас не получится?

Однако с самого начала мы едва не попали в беду. Ни один из нас не был готов к падению вниз на четыре фута. Придя в себя и встав на ноги, мы снова подняли наши фонари и с изумлением обнаружили вокруг… только самих себя.

Мы стояли перед сияющей башней изо льда – прошлой зимой его вырубили из ближайшего пруда и сложили блоками. И вот он высился перед нами, превратившись в кривое зеркало, где наши фигуры извивались и пучились, а потускневший свет фонарей напоминал угасающее солнце.

Естественно, это был всего лишь лед. Лед, который не даст растечься сливочному маслу мистера Коззенса, который украсит десерт на столе Сильвануса Тайера, когда к нему в следующий раз придут члены консультативного совета… и да, который будет сохранять свежесть оказавшегося тут тела, пока его не предадут земле. Замерзшая вода, не более. Но это место вселяло страх! Не могу сказать, почему оно было таким пугающим. Может, из-за запаха влажных опилок. Или из-за тихого поскрипывания рассованной по всем углам соломы. Или из-за шуршания мышей в двойной стене, или из-за испарины, которая поднималась ото льда и облепляла тебя, как новая кожа.

А может, просто есть нечто неподобающее в том, чтобы из натуральной зимы заглянуть в царство рукотворной?

– Они наверняка недалеко, – пробормотал доктор, освещая своим фонарем длинную полку с топорами и подъемными захватами.

Его дыхание участилось – возможно, действие воздуха, который оказался теплее и ближе, чем я ожидал. Свет от фонаря выхватил четкие очертания ледяного плуга[131], бросив блики на его акульи зубы, и в этот момент я почувствовал себя так, будто мы висим на каком-то гигантском небосклоне, покачиваясь в потоках дыхания.

Вентиляционные отверстия в потолке тоже дышали: пронизанный светом звезд ночной воздух мягко вливался в ледник. Я сделал шаг назад, чтобы полюбоваться зрелищем… и ощутил, как нога не находит опоры. Попытался удержаться на другой, но и та потеряла опору. Я начал падать – вернее, медленно клониться куда-то. Пытался за что-нибудь ухватиться, но вокруг был только лед, и рука соскальзывала с него. А потом я сообразил, что происходит: я в буквальном смысле вылетал в трубу. И прежде чем мой фонарь разбился о стену, я успел заметить выражение на лице доктора Марквиза: там был страх, и еще участие – я точно это помню, – и еще бессилие. Уже выбрасывая в мою сторону руку, он знал, что помочь ничем не может. Я падал…

* * *

Самое забавное, что я не потерял вертикальное положение, и лишь удар о землю заставил меня опуститься на четвереньки. Я поднял голову. Вокруг были каменные стены, подо мной – каменный пол. Я оказался в каком-то коридоре, голом, поросшем плесенью, вероятно, оставшемся с тех времен, когда строился форт Клинтон, на глубине примерно футов двадцать под ледником.

Я шагнул вперед. Сделал всего один шаг – и в ответ тут же раздался звук, похожий на тихий хруст.

Я достал из кармана спички и чиркнул одной.

Я стоял на костях. Весь пол был усыпан костями. Крохотных в большинстве своем, не крупнее лягушачьих косточек у Папайи. Скелеты белок и полевок, парочка скелетов опоссумов, множество птичьих. Вообще-то определить их происхождение было трудно, потому что кости были раскиданы по полу в полном беспорядке. Они, вероятно, служили сигнализацией, так как нельзя было сделать шаг, не наступив на них.

Так что я снова опустился на четвереньки и пополз по коридору, одной рукой держа спичку, а другой осторожно отодвигая кости со своего пути. Не раз чья-то нога или чей-то череп цеплялись за мои пальцы, и каждый раз я стряхивал их, и таким вот образом – на четвереньках, то и дело отряхивая руку, – двигался дальше.

Когда первая спичка догорела, я зажег другую, поднял ее к потолку и увидел колонию летучих мышей. Они свисали, как черные кошельки, и пульсировали в дыхании. Сквозь стены я слышал множество звуков. Определить их было трудно: бормотание сменялось визгами, шипение – завываниями. Звуки были негромкими и, наверное, не производились живыми существами, но в них присутствовала некая сила; казалось, они наращиваются, как скала, складываясь в слои.

Я задвигался быстрее. Неожиданно заметил, что свет спички стал менее ярким. Что-то… что-то противостояло ему.

Я задул спичку, и меня окутал мрак. Но в десяти футах впереди я увидел пятно света, пробивавшегося сквозь щель в стене.

Более странного света, Читатель, я в жизни не видел! Холодный, как сметана, и плетеный, как сеть. Когда я подобрался поближе, эта сеть стала распадаться на лучи, а лучи – на широкие полосы, и вдруг я увидел пещеру. Пещеру, полную огня.

Огонь был на стенах: ровные ряды канделябров с зажженными свечами. Огонь был на полу: круг из факелов, а внутри круга – треугольник из свечей. Огонь почти добрался до потолка: из угольной жаровни вверх вздымалось высоченное пламя, а рядом с жаровней горела одинокая сосна, вставленная в камень. Огня было так много, света было так много, что, только пересилив себя или впав в отчаяние, можно было увидеть то, что не было светом. Например, буквы, вырезанные в основании треугольника.

И еще три фигуры, которые двигались между факелами и свечами. Невысокого монаха в серой домотканой рясе, священника в сутане и стихаре… и офицера армии Соединенных Штатов, одетого, насколько я смог определить, в форму Джошуа Марквиза.

Я прибыл как раз вовремя. Занавес частного театра семейства Марквизов только что поднялся.

Но что это был за театр? Где те дикие ритуалы, что я видел в книжке у Папайи? Крылатые демоны, утаскивающие младенцев? Ведьмы на метлах, скелеты в шляпах, танцующие горгульи? Я ожидал – думаю, и хотел – увидеть Грех в чистом виде. А вместо этого обнаружил… костюмированный бал.

Один из актеров – монах – стал поворачиваться в мою сторону. Я юркнул за стену, но в последний момент в свете факела успел разглядеть под капюшоном кроличье личико миссис Марквиз.

В ней не осталось ничего от той хрупкой, улыбающейся женщины, что я знал раньше. Она превратилась в тупого прислужника, ожидающего следующей команды. И команда поступила через минуту. Поступила, как и следовало предполагать, от армейского офицера, который повернулся к ней и проговорил мягким голосом, хорошо доносившимся до меня:

– Приготовься.

Естественно, Артемус. Одетый в дядину форму. Она сидела на нем не так хорошо, как на По, однако он все равно держался с той же властностью, которая сделала из него главного по столу номер восемь.

Но если это Артемус, значит, третьей фигурой – священником со склоненной головой и опущенными плечами, медленно продвигающимся к грубо высеченному из камня алтарю – может быть только Лея.

Да, Лея Марквиз. Без колоратки, которую я оторвал.

Она заговорила – а может, говорила все это время – на удивление звучным голосом. Я, Читатель, плохо разбираюсь в иностранных языках, но готов поспорить, что ее речь состояла не из латинских, или французских, или немецких слов, и точно не из слов из другого человеческого языка. Думаю, это был совершенно новый язык, придуманный Леей Марквиз и Анри Ле Клерком.

О, я попытался бы записать его, но тогда текст выглядел бы примерно так: скралликонафахеерунау, – и ты решил бы, что это полнейшая чепуха. Так оно и было, но с одной разницей: каким-то образом эта чушь превращала в чушь все языки, и даже слова того языка, на котором говоришь почти полвека, казались случайными, как брызги грязи.

В общем, этот язык, по-видимому, имел какой-то смысл для сообщников Леи. Через несколько минут ее голос поднялся выше, и все трое одновременно повернулись и уставились на какой-то тюк, лежавший за пределами магического круга. Получается, они и на меня наложили заклятие, потому что до этого момента я не замечал этот тюк, хотя он был отчетливо виден в свете факелов. Присмотревшись, я увидел только то, что видел доктор Марквиз: ворох одежды. Из которого торчала голая рука.

Артемус встал на колени рядом с тюком. Принялся разбирать, откладывая в сторону один предмет одежды за другим… и открыл распростертое тело кадета По.

Китель с него сняли, но остальная форма осталась, и, лежа там, он напоминал претендента на похоронный салют из пяти орудий; был так бледен и неподвижен, что я готов был попрощаться с ним. Но тут по его телу прошла волна дрожи. И в этот момент я порадовался тому, что в подземелье холодно.

И ведь было очень холодно! Холоднее, чем в леднике; холоднее, чем на полюсах Земли. И достаточно холодно, чтобы в течение многих недель сохранять сердце в хорошем состоянии.

Артемус уже закатывал рукав рубашки По… открывал врачебную сумку, очень похожую на ту, что, вероятно, была у его отца. Он достал оттуда сначала жгут, потом маленький мраморный лоток… потом тонкую стеклянную трубку… потом ланцет…

Я не закричал, но Лея успокоила меня, как будто знала, что я тут.

– Шшшшшшшш, – прошипела она, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ах да, она же говорила мне, что «все образуется». И хотя я не верил в это, протестовать не стал. Даже когда ланцет Артемуса коснулся тонкой голубой вены на предплечье По. Даже когда кровь через трубку стала поступать в лоток.

Все было сделано за пять секунд – Артемус хорошо набил руку, – однако боль от надреза что-то разбередила в теле По. Вернула к жизни его ноги и плечи. Он пробормотал:

– Лея.

Его веки медленно поднялись, и взгляд ореховых глаз замер на красной струйке, через которую По истекал в лоток.

– Странно, – проговорил он.

Хотел было встать, но силы уже покинули его. Мне показалось, что я даже услышал, как они утекают, словно дождевая вода через дырку в крыше… И всякий раз, когда поток крови иссякал, Артемус затягивал жгут.

«Он умрет», – подумал я.

По приподнялся на локте. Он сказал:

– Лея.

И повторил ее имя. Произнес его настойчивее – ведь ему все же удалось найти ее взглядом. Несмотря на ослепляющий свет факелов и свечей, несмотря на скрывающее ее облачение.

А она… она уже была рядом с ним. Опустилась на колени; волосы рассыпались по плечам, на лице появилась похожая на грезу улыбка. Улыбка, которая должна была бы стать благословением, но которая подействовала на него, как самое ужасное горе. Он попытался отпрянуть – не получилось; попытался встать, но сил опять не хватило. А кровь – Артемус действительно сделал надрез в правильном месте – продолжала мерно вытекать…

Лея погладила его по взъерошенным волосам – жест искренней привязанности, – нежно провела длинными пальцами по его подбородку.

– Это не затянется надолго.

– Что? – всполошился он. – Я не… Что?

– Шшшшшшшшш. – Она приложила палец к его губам. – Еще несколько минут, и все закончится, и я буду свободна, Эдгар.

– Свободна? – слабым эхом откликнулся он.

– Стать твоей женой! Что может быть лучше? – Рассмеявшись, она подергала себя за рясу. – Только сначала мне придется избавиться вот от этого!

По таращился на нее, как будто она с каждым словом меняла очертания. Затем он понял руку, указал на стеклянную трубочку и детским голос сказал:

– Лея, но это… Что это?

Я был близок к тому, чтобы ответить ему. О да, мне очень хотелось, чтобы мой голос разнесся до самых отдаленных уголков этого холодного подземелья. Мне хотелось закричать так, чтобы услышали даже летучие мыши:

«По, ты разве еще не понял?! Им же нужен девственник!»

Повествование Гаса Лэндора

38

Сказать по правде, до меня это дошло только сейчас. Я вспомнил странные высказывания Артемуса на темной лестничной клетке: «Подозреваю, ты пока еще не отдавался? Женщине». Я повторял эти слова целыми днями, ожидая озарения, и озарение пришло, и я понял, что Артемус задал этот вопрос не из примитивного любопытства, а по поручению другой стороны: Анри Ле Клерка. Который, как и любой хороший колдун, требовал для столь грандиозной церемонии кровь только лучшего качества.

– Выслушай меня, – сказала Лея, беря По за подбородок и поворачивая его лицо к себе. – Это должно случиться, понимаешь?

Его голова мотнулась вверх-вниз. То ли он сам кивнул, то ли тут приложила руку Лея, не знаю, но кивок присутствовал. А потом По наблюдал, как она обхватила ладонями лоток с его кровью.

Он уже был почти полон, и она с величайшей осторожностью, как миску с горячим супом, понесла его к каменному алтарю. Затем, обернувшись, встретилась взглядом с остальными участниками. Подняла лоток над головой… и спокойно перевернула его.

Кровь вылилась ей на голову и ручейками потекла по лицу. Честное слово, Читатель, выглядела она комично, как будто надела на голову абажур с бахромой, однако эта бахрома прилипла к ней, словно грех, и она смотрела сквозь завесу крови и произносила слова, которые, как ни ужасно, звучали по-английски. Четко и ясно.

– Великий отец. Освободи меня от моего дара. О милостивейший из отцов, освободи меня.

Лея наклонилась над алтарем… пошарила в маленькой нише в каменной стене и достала деревянную коробочку. Думаю, то была коробка из-под сигар – вероятно, одна из тех, что использовал ее отец. Лея открыла ее и замерла, глядя в нее, а затем – как хороший учитель – протянула своим соучастникам, чтобы те тоже заглянули.

Каким же маленьким оно было, уложенное в эту коробочку! Не больше кулака, как сказал доктор Марквиз. Едва ли стоящим всех этих хлопот.

Но оно было началом всего, это сердце. И станет концом.

Изо рта Леи лился яркий поток… Я бы назвал это проклятиями. Она опять говорила на своем странном языке, но страстное произнесение согласных, жестокий привкус всех звуков наделяли ее слова глубочайшей непристойностью. Затем голос угас, и в пещере воцарилась тишина. Лея подняла сердце к потолку.

И тогда я понял, что мы находимся на грани чего-то. Понял, что больше ждать нельзя. Если собираюсь спасти По, я должен действовать, причем немедленно.

Как ни странно, не опасность заставила меня промедлить, а курьезное чувство гордости. Я не желал становиться еще одним актером в театральном представлении Марквизов. Актером, который даже не знает своей роли и имеет лишь смутное представление о сюжете…

Однако кое-что мне удалось разглядеть: в этой семейной цепочке было одно слабое звено. И если я быстро воспользуюсь им и при этом сохраню здравость рассудка, тогда, вероятно, получится выпутаться из этой ситуации, перенести По в безопасное место… и выжить.

Ох, я никогда не ощущал себя таким старым, как в тот момент, когда прятался в коридоре. Если б я нашел кого-нибудь, кто готов сделать все за меня, я не задумываясь втолкнул бы его в пещеру. Но рядом никого не было, а Лея Марквиз уже поднимала голову вверх, словно собиралась сложить белье на верхнюю полку, и одного этого движения – и всего, что оно предвещало – было достаточно, чтобы побудить меня к действию.

Я сделал три больших шага и оказался в пещере. Жар от факелов опалил лицо. Я ждал, когда они увидят меня.

Как выяснилось, ждать долго не пришлось. Через пять секунд миссис Марквиз повернула скрытую капюшоном голову. За ней повернулись и двое ее детей. Даже По, одурманенный, лишенный жизненных сил, которые вытекали из него медленным красным потоком, даже он смог чуть повернуть голову в мою сторону и прошептать:

– Лэндор…

Жар факелов не шел ни в какое сравнение с жаром взглядов, прожигавших меня насквозь. В них стоял единственный настойчивый вопрос. И я был вынужден отвечать на него. Ничто не продолжится, пока я этого не сделаю.

– Добрый вечер, – сказал я. А потом, посмотрев на карманные часы: – Простите, доброе утро.

Я старался говорить как можно более беспечно. Но все равно то был голос чужака – человека, которого не приглашали, – и Лея Марквиз вздрогнула при его звуке. Она поставила сигарную коробку на пол, шагнула ко мне и протянула руки в жесте, который сначала можно было принять за приветственный и который мгновенно превратился в вызывающий.

– Вам здесь не место, – сказала она.

Но я проигнорировал ее, уже повернувшись к стоящей рядом женщине; даже капюшон не скрывал дрожания ее губ.

– Миссис Марквиз, – нежно сказал я.

От звука ее имени в ней произошла разительная перемена. Она откинула капюшон. Она даже – ах, Читатель, представляешь, не смогла справиться с собой! – улыбнулась мне! И сразу стала выглядеть так же, как у себя дома, на Учительской улице, за карточным столом.

– Миссис Марквиз, – сказал я, – прошу, ответьте мне, кого из своих детей вам хотелось бы спасти от петли?

Ее глаза потемнели; кокетливое выражение на лице уступило место озадаченному. Она наверняка думала: «Нет, я, наверное, ослышалась».

– Не надо, мама! – закричал Артемус.

– Он блефует, – сказала Лея.

А я продолжал игнорировать их. Сосредоточил все свое внимание, все свои усилия на их матери.

– Боюсь, миссис Марквиз, ситуация безвыходная. Дело в том, что кто-то должен оказаться на виселице. Вы же сами это понимаете, не так ли?

Ее взгляд заметался. Рот приоткрылся.

– Никто не имеет права убивать кадетов и безнаказанно вскрывать их тела, да, миссис Марквиз? По меньшей мере, это создает отвратительный прецедент.

Улыбка полностью сползла с ее лица, а без нее оно стало голым. В нем не было ни следа надежды, ни радости.

– Не ваше дело! – закричала Лея. – Это наше святилище.

– Миссис Марквиз, – сказал я, разводя руками, – мне очень неприятно возражать вашей дочери, но я считаю, что маленькое сердечко – то, что было у нее в руках, – так вот, я считаю, что оно как раз мое дело. – Я постучал пальцем по губам. – И дело академии.

Я сдвинулся с места. Медленно, шаг за шагом… без четкой цели… без какого-либо страха. Меня вел звук – кап, кап… Кровь По падала на каменный пол.

– И дело это печальное, – сказал я. – Очень печальное дело, миссис Марквиз. Особенно для вашего сына, перед которым открывалась такая блистательная карьера. Но сами видите, у нас тут человеческое сердце, которое, по всей вероятности, принадлежало одному кадету. У нас тут молодой человек, которого обманом заманили и похитили… и который, если говорить по справедливости, подвергся насилию. Ведь так, мистер По?

Его лицо ничего не выражало, как будто я говорил о ком-то другом. Дыхание – я слышал его – было поверхностным и медленным…

– Так что, миссис Марквиз, – сказал я, – учитывая все обстоятельства, я оказываюсь перед очень скудным выбором. Надеюсь, вы и сами это понимаете.

– Вы забыли кое-что, – сказал Артемус, и у него на скулах заиграли желваки. – Мы превосходим вас числом.

– Разве? – Я шагнул к нему и склонил голову набок, как воробей, но мой взгляд не отрывался от его матери. – Миссис Марквиз, как вы думаете, ваш сын и в самом деле собирается убить меня? Вдобавок к тем, кого он уже убил? И вы поддержали бы его?

Она была занята тем, что приглаживала свои вьющиеся локоны – слабое эхо той кокетки, которой она всегда была. А когда заговорила, ее голос был мягким и умиротворяющим, как будто она забыла записать кого-то в свою бальную карточку.

– Только не надо, – сказала миссис Марквиз, – никто никого не убивал. Они говорили мне, они заверили меня, что никаких…

– Молчи, – прошипел Артемус.

– Нет, продолжайте, – сказал я. – Прошу вас, продолжайте, миссис Марквиз. Я настаиваю. Потому что мне нужно понять, кого из ваших детей предстоит спасать.

У нее это получилось рефлекторно: она сначала посмотрела на одного, потом на другого – как бы взвешивая, – а потом не смогла справиться с ужасом содеянного – этого взвешивания. Схватилась рукой за горло и, запинаясь, произнесла:

– Я не… я не понимаю зачем…

– О да, это очень трудное дело, правда? Если вы беспокоитесь о судьбе Артемуса и хотите, чтобы он сохранил статус кадета, тогда, возможно, стоит сделать зачинщицей его сестру. А он, так сказать, стал жертвой обмана. Во многом, как и вы, миссис Марквиз. Если выдвинуть достаточно веские обвинения против Леи, Артемус ограничится, гм, несколькими днями на гауптвахте, но останется в академии и весной получит звание и назначение. И все будет здорово! – Я хлопнул в ладоши. – Дело против Леи Марквиз. Начнем с пропавших сердец. Спросим себя: кому могло понадобиться человеческое сердце? Ну кому же еще: вашей дочери, естественно! Чтобы угодить обожаемому предку… и излечиться от болезни.

– Нет, – сказала миссис Марквиз. – Лея не стала бы…

– О да. Ей нужны сердца, и она знает, что у брата… не хватает духу. Поэтому вербует его ближайшего друга мистера Боллинджера. И ночью двадцать пятого октября отправляет мистеру Фраю записку, чтобы выманить его из казармы. Представляете, в каком он был восторге! Тайное свидание с красавицей. Он наверняка думал, что самые смелые его мечты осуществились! И был крайне разочарован, когда увидел на месте встречи Боллинджера. С петлей. О да, – сказал я, покосившись на По, – я видел, с какой легкостью мистер Боллинджер способен обездвижить противника.

– Лея, – сказала миссис Марквиз, стискивая кулак, – Лея, расскажи ему…

– Ведь Боллинджер у нас добрый друг семьи, – продолжал я, – он с радостью сделает все, о чем его попросит ваша дочь. Даже повесит человека… а потом под руководством Леи вырежет из его груди сердце. Вот только одного, я думаю, он не сделает: не станет хранить молчание. Поэтому с ним надо разобраться.

«Продолжай двигаться, Лэндор». Я держал в уме эту команду, идя по кругу из факелов и прислушиваясь к капанью крови По… и улыбаясь бледной, как полотно, миссис Марквиз. «Двигайся, Лэндор!»

– Полагаю, именно тут в дело вступает мистер Стоддард, – сказал я. – Будучи еще одним воздыхателем вашей дочери – их так много, что можно выбирать, да? Он разделывается с Боллинджером. Разница только в том, что он не собирается ждать, когда кто-то разберется с ним.

Впервые за все время По нашел в себе силы возразить.

– Нет, – пробормотал он. – Нет, Лэндор.

Но его слова заглушил голос Артемуса, разнесшийся по пещере, как порыв холода:

– Вы отвратительны, сэр.

– Вот и всё, – сказал я, улыбаясь миссис Марквиз улыбкой доброго дядюшки. – Дело против Леи Марквиз. Думаю, вы согласитесь, что все не так уж плохо. И пока не найдут мистера Стоддарда, боюсь, все это останется лишь вероятным объяснением. Конечно, – громче добавил я, – я готов к тому, что меня поправят. Так что если я ошибаюсь…

И вот теперь впервые за все время я встретился взглядом с Артемусом.

– Если я ошибаюсь, – продолжал я, – пусть мне об этом скажут. Потому что, видите ли, я обязан передать властям только одного человека. Все же остальные смогут поступать, как им нравится. Ну, а что до меня лично… – Я скользнул взглядом по факелам, горевшей сосне, угольной жаровне, по пламени, вздымающемуся почти до потолка. – …Что до меня лично, то я пожелал бы вам отправиться в ад.

Мы подошли к той части пьесы, над которой я был не властен. Ремарка: входит Время.

Да, Время, которому предстояло навалиться на Артемуса Марквиза и давить на него, пока он не увидит стоящий перед ним выбор. И, словно усиливая драматизм ситуации, его плечи стали клониться, а кожа на гордых щеках повисать складками… И когда он заговорил, даже его голос зазвучал бледно.

– Идея принадлежала не Лее, – дрожащим голосом произнес он. – Это была моя идея.

– Нет!

Лея Марквиз с горящим взглядом и выставленным вперед, как рапира, указательным пальцем двинулась на нас.

– Не допущу!

Обхватив рукой в стихаре голову брата, она оттащила его в сторону, к факелам, и завела с ним разговор. Вероятно, примерно такой же, как подслушал По: мерное бормотание, прерываемое громким шепотом.

– Погоди минуту… то, что он делает… разделить нас…

О, я мог бы позволить им продолжать, но Время уже покинуло сцену, и власть над пьесой (я ощутил это как легкий зуд) снова перешла ко мне.

– Мисс Марквиз! – громко произнес я. – С вашей стороны было бы разумно предоставить брату говорить самому за себя. Как-никак, он кадет первого класса.

Сомневаюсь, если честно, что они услышали меня. Но оторваться друг от друга их заставила тишина. Теперь был слышен только ее голос, и чем больше она говорила, тем, думаю, яснее становилось, что он уже готов ступить на свой путь. И ей только и остается, что наблюдать, как он идет по нему.

Именно в тот момент, когда ее рука крепче обхватила его за шею, именно в тот момент, когда в ее голосе зазвучала настойчивая просьба, Артемус сделал свой выбор – шагнул от сестры прочь и выпрямился. И всепожирающее пламя жаровни высветило на его лице решимость.

– Я убил Фрая, – сказал он.

Его мать согнулась, как будто получила удар ножом в живот. Издала стон.

– Я убил и Рэнди, – добавил он.

Лея же… Лея не издала ни звука. Она помертвела: руки повисли, как плети, на лице не дрогнул ни один мускул. И лишь одинокая слеза скатилась по белой, словно мел, щеке.

– А Стоддард? – спросил я. – Как он оказался причастен?

Я никогда не видел Артемуса таким беспомощным. Он замахал руками, как неумелый фокусник, и сказал:

– Стоддард был моим сообщником, если хотите. Он запаниковал. Запаниковал и сбежал.

Сколько же всяких оттенков было в его голосе… и с каким противным лязганьем они бились друг о друга… Я потратил бы много дней, пытаясь настроить его на нужный лад. Но этих дней у меня не было.

– Итак, – сказал я, потирая руки. – Звучит просто замечательно, не так ли?

Для подтверждения я повернулся к миссис Марквиз, которая уже успела опуститься на колени. Ее голову опять закрывал монашеский капюшон, и в складках грубой коричневой рясы человека видно не было; остался только голос, слабый и хриплый:

– Не надо, – шептала она, – не надо.

Не думай, Читатель, что я не испытывал жалости. Но пойми: одновременно у меня в ушах стоял звук капающей крови. Крови По, все еще падающей на каменный пол. Я был готов на все, чтобы остановить это.

– Да, да, – сказал я. – Осталось сделать… да, думаю, осталось сделать только одно: представить доказательства. Мисс Марквиз, я буду всемерно благодарен вам, если вы передадите мне свою маленькую коробочку.

Но она уже забыла, где коробочка! Какой же безумной она выглядела, когда оглядывалась по сторонам, шарила взглядом по темным углам и ярко освещенным пятнам… И нашла ее там, где меньше всего ожидала: у себя под ногами.

Снова открыв ее, она с ледяным удивлением посмотрела на содержимое. Затем перевела взгляд на меня. Пройдет еще много времени, прежде чем я смогу забыть этот взгляд. Взгляд загнанного зверя, когда со всех сторон лают гончие. Но от звериного этот взгляд отличала одна особенность: в нем все же теплилась искра надежды, как будто где-то рядом был путь к спасению.

– Пожалуйста, – сказала она. – Оставьте нас в покое. Все почти закончилось. Все почти…

– Все закончилось, – тихо сказал я.

Миссис Марквиз попятилась: один шаг, два шага. Она уже отказалась от идеи избавиться от меня. Теперь ею владела другая: бежать.

Что она и сделала. Рванула к каменному алтарю, не выпуская коробку из рук.

Я испугался, что она уничтожит ее, это последнее доказательство, бросит в жаровню, или спрячет за камнем, или еще что-то с ней сделает. Однако едва я двинулся за ней, путь мне преградил Артемус.

И мы сцепились в полнейшей тишине, точно так же, как в гардеробной, когда он нападал на меня с саблей Джошуа Марквиза. На этот раз никакого сомнения в том, кто одержит верх, не было.

Да, юность одолевала преклонный возраст, и Артемус теснил меня, причем, как я вскоре понял, в определенном направлении. Не могу сказать, когда эта мысль пришла ему в голову, но, лишь почувствовав спиной жар, я догадался, куда меня толкают: прямо в пасть жаровни.

Как странно было смотреть в глаза Артемуса и ничего в них не видеть – ничего, кроме отражения бушующего огня. Откуда-то рядом до меня доносились глухие причитания миссис Марквиз и мольбы Леи, но сильнее донимал треск огня – тот уже гладил мою спину и подбирался к коже.

Ощущал я огонь и в ногах: горели напряженные мышцы. Сопротивление казалось бесполезным, так как расстояние между мной и пламенем быстро сокращалось. Огонь уже подпалил волосы на шее. Я понимал это по глазам Артемуса; я видел, что он готовится к последнему усилию.

А потом безо всякой явной причины Артемус вдруг отпрянул. Я услышал, как он вскрикнул. Посмотрел вниз и увидел тело кадета четвертого класса По.

Истекая кровью, он дополз до нас и вцепился зубами в левую щиколотку Артемуса Марквиза. Укус получился глубоким и болезненным. По выполнял единственную работу, что была ему по силам: работу якоря. Он стремился пригвоздить Артемуса к земле.

О, Артемус попытался стряхнуть его, но воля По, кажется, возросла обратно пропорционально его слабости, и он не отступал. А Артемус, понимая, что нас двоих ему не одолеть, предпочел расправиться с более слабым противником. Он замахнулся кулаком и собрался ударить По в голову.

Но не успел. Потому что я уже наносил свой удар. Мой правый кулак врезался ему в скулу, а левый доделал начатое ударом в подбородок.

Артемус повалился, но По не выпустил его, и, когда тот попытался встать, навалился всем весом и прижал к полу. К этому моменту я схватил один из факелов, поднес его к лицу Артемуса и держал так, пока на его лбу не засверкали капельки пота.

– На этом все, – процедил я сквозь стиснутые зубы.

Собирался ли он возражать, сказать не могу, потому что ему помешал новый звук. Какой-то хрип, свидетельствовавший: что-то не так.

Лея Марквиз стояла у каменного алтаря. Ее глаза были огромными, как блюдца, щеки были замазаны чем-то похожим на глину. Да, она стояла там и хваталась рукой за горло.

Сразу стало ясно, что сделала Лея. Она отважилась на финальный ход. Обезумев от желания обрести новую жизнь, она до последней буквы следовала инструкциям Анри Ле Клерка, и ее поступок оказался тем, чего я меньше всего ожидал, хотя, вероятно, должен был ожидать в первую очередь. Вместо того чтобы отдать сердце, она съела его. Проглотила целиком.

Повествование Гаса Лэндора

39

В общем, думаю, произошло следующее: даже ради Анри Ле Клерка полностью она все-таки проглотить его не смогла. Что-то помешало. И сердце застряло у нее в горле… и перекрыло доступ воздуха. Ее колени подогнулись… она стала оседать… и повалилась, как куча хвороста.

Артемус и я, двадцать секунд назад горевшие желанием убить друг друга, бросились к ней. За нами уже спешила миссис Марквиз, стуча каблучками по полу. За ней полз По. Все мы собрались вокруг распростертой на полу Леи Марквиз и таращились на бледное лицо, заляпанное кусками сердца, и на вылезшие из орбит глаза.

– Она не может… – выдохнула миссис Марквиз. – Не может…

«Дышать» – вот слово, которое у нее никак не получалось найти. Лея же Марквиз вообще не произносила ни слова, она даже не могла кашлянуть. Она издавала лишь высокий тоскливый свист, как птица, заточенная в дымовой трубе. Умирала у нас на глазах.

По обеими руками обхватил ее голову.

– Умоляю! Господи, умоляю, скажи, что нам делать!

Так как Господа рядом не было, мы делали то, что могли. Я приподнял ее, и миссис Марквиз стала бить ее по спине, а По шептал ей на ухо: помощь идет, помощь уже здесь. Подняв голову, я обнаружил, что Артемус стоит над нами и в руке у него тот самый ланцет, которым он вскрывал вену По.

Артемус ничего не говорил, ничего не объяснял, но я сразу понял, что он намерен делать. Собирался рассечь горло сестры, чтобы открыть доступ воздуха.

Он навис над ней, опершись коленями на пол по обе стороны от нее. Какой же свирепый у него был взгляд… как же страшно поблескивало лезвие… Я отлично понимал, почему миссис Марквиз попыталась забрать у него ланцет.

– Это единственный шанс, – мрачно произнес он.

Кто мы такие, чтобы спорить? У Леи Марквиз уже посинели губы и кончики пальцев; на лице еще жили только глаза, которые метались вверх-вниз, как навесы на сильном ветру.

– Поторопитесь, – прошептал я.

Когда Артемус примеривался, его рука дрожала. Его голос тоже дрожал, когда он наизусть повторял слова из отцовского учебника.

– Щитовидный хрящ, – бормотал он. – Перстневидный хрящ… эластический конус…

Наконец его палец остановился. Наверное, и сердце тоже.

– Господи, – простонал он. – Прошу, помоги.

Несильное нажатие – и лезвие вошло в шею сестры легко, как щуп в жидкость.

– Горизонтальный разрез, – прошептал он. – На полдюйма.

Вокруг лезвия выступила кровь.

– Глубина… на полдюйма.

Быстрым, как молния, движением Артемус вытащил ланцет и всунул в разрез указательный палец. В горле Леи послышалось странное бульканье, словно вода полилась по трубам. Потом, когда Артемус оглядывался по сторонам в поисках трубки, которую можно было бы вставить в трахею, капелька крови медленно расширилась до пятна.

И на этом кровь не остановилась; пятно расширялось. Кровь сочилась через разрез и ровной струйкой текла по белой, как мрамор, коже Леи.

– Столько крови не должно быть, – процедил Артемус.

Однако она продолжала течь, словно бросая вызов человеку и медицине; она волнами выплескивалась наружу, окрашивая шею Леи. Бульканье становилось все громче и громче…

– Артерия, – выдохнул Артемус. – Неужели я?..

Кровь была везде, она булькала и пузырилась. Охваченный отчаянием, Артемус со слышимым хлопком выдернул палец из разреза, и капли крови с его руки западали на пол, как бусинки…

– Мне нужно… – Его речь прервал всхлип. – Мне нужно… пожалуйста… что-нибудь, чтобы перевязать…

По уже рвал сорочку, я рвал свою, миссис Марквиз раздирала свое платье… а в центре этой суеты лежала Лея. Абсолютно неподвижная, если не считать потока крови, который не оскудевал, не заканчивался.

И вдруг она открыла рот. Чтобы отчетливо произнести три слова:

– Я… люблю… тебя…

Думаю, это многое говорит о Лее Марквиз – ведь каждый из нас мог решить, что эти слова относятся к нему. Однако она на нас не смотрела. Она нашла свой путь – наконец-то – и с улыбкой наблюдала за тем, как идет по нему, и свет в ее глазах угасал, пока там не осталось ничего.

* * *

Мы стояли на коленях в полном молчании, будто миссионеры на чужом берегу. Я увидел, как По прижал руки к вискам… И в тот момент, поддавшись импульсу, я не стал утешать его, а задал вопрос, который давно скрежетал у меня в голове, как песок:

– Это все еще самая возвышенная тема в поэзии?

Он перевел на меня невидящие глаза.

– Смерть красивой женщины, – зло сказал я. – Это все еще самая благородная тема для поэта?

– Да, – сказал он.

И припал к моему плечу.

– Ох, Лэндор… Я не перестану терять ее. Снова и снова.

Я даже не понял, что он имеет в виду. Тогда мне было не до этого. Но я чувствовал, как ритмично вздрагивает его грудная клетка. Я обнял его… на несколько секунд… еще на несколько… А он все рыдал, без слез, без шумных всхлипов, и у него внутри все переворачивалось.

Миссис Марквиз, напротив, контролировала свои эмоции лучше, чем мы. По пещере разнесся ее спокойный звонкий голос:

– Так не должно было случиться. Ей предстояло стать женой… И матерью, да.

Думаю, это слово – «матерью» – что-то разбередило в ней. Она попыталась зажать его во рту, но оно прорвалось сквозь пальцы. Криком.

– Матерью! Как я!

Она прислушалась к тому, как затихало эхо, потом с глухим горловым стоном рухнула на тело дочери. И забила по нему кулачками.

– Нет! – закричал Артемус, оттаскивая ее.

Но этого ей было мало. Ей хотелось колошматить тело дочери. И она так и сделала бы, если б сын не удержал ее.

– Мама, – шептал он, – мама, остановись.

– Мы старались ради нее! – вопила она, падая на неподвижное тело. – Всё ради нее! А она берет и умирает! Ужасная девчонка! Ужасная! Ради чего? Если она не… ради чего все это?

Она отодвинула с лица Леи волосы, стерла кровь с белой шеи и поцеловала безжизненную руку. И разрыдалась.

Разве есть на свете, Читатель, более поразительное зрелище, чем такая глубокая скорбь? Я поддался ему. Вероятно, поэтому долго не слышал звук над своей головой.

– Мистер Лэндор!

Я поднял голову.

– Мистер Лэндор!

Первым моим порывом было рассмеяться. Меня так и подмывало рассмеяться. Потому что явился мой спаситель… и звался он капитаном Хичкоком.

– Спускайтесь сюда! – крикнул я.

Моему голосу потребовалось несколько секунд, чтобы пролететь по коридору и подняться вверх по трубе. В ответ сверху спросили:

– Как нам вас найти?

– Вы не найдете! – крикнул я. – Мы сами найдем вас.

Я подхватил По под мышки, поставил его на ноги и спросил:

– Готовы?

Одурманенный болью, тот плохо понимал, где находится, и уставился на свою руку.

– Лэндор, – пробормотал он, – меня можно перевязать?

Я взглянул на рукав своей рубашки, разорванный на полосы. Эти бинты я предназначал для Леи, но они вполне могли сойти и для него. Я забинтовал его рану как можно туже. Затем, закинув его другую руку себе на плечи, стал продвигаться к двери. Но нас остановил голос, тихий и умоляющий:

– Ты думаешь…

То была миссис Марквиз, которая с робким видом указывала на каменный алтарь, где сидел Артемус.

И не один. Он успел подтащить к себе тело Леи, положил ее голову на колени и смотрел на нас с вызовом, который был красноречивее любых слов. В обращенном ко мне лице его матери читалась же лишь мольба.

– Мы вернемся за Леей позже, – сказал я. – Я должен доставить мистера По к…

«Доктору». Это слово застряло у меня в горле, потому что звучало как шутка, и миссис Марквиз, кажется, сразу поняла ее. Я ни разу не видел у нее столь ослепительной улыбки. И это означало, что улыбка подпитывается всеми человеческими чувствами – таким мощным взрывом чувств, что я не удивился бы, если б взрывной волной ей снесло зубы.

– Пошли, Артемус, – сказала она, следуя за мной и По в коридор.

Сын следил за ней пустым взглядом.

– Пошли, дорогой, – повторила она. – Ты же знаешь, мы не можем… мы больше ничего не можем для нее сделать, ведь правда? Мы устали, правда?

Должно быть, она сама понимала, как слабо звучат ее слова. Артемус не отвечал ей.

– Послушай меня, дорогой, я не хочу, чтобы ты переживал. Мы поговорим с полковником Тайером, слышишь? Мы всё ему объясним. Он поймет… что все это недоразумение, дорогой… А что, ведь он наш давний и близкий друг, он знает тебя с… Он никогда бы… Ты слышишь меня? Ты закончишь академию, дорогой, обязательно!

– Уже иду, – ответил Артемус.

В его голосе присутствовала любопытная легкость – правильнее было бы сказать ясность, – и это, думаю, стоило рассматривать как первый сигнал. Второй был таким: вместо того чтобы начать подниматься, он устроился поудобнее. Подтянул Лею ближе к груди. И только тогда я понял, что Артемус прячет от нас. Ланцет, которым он недавно вскрывал горло сестры, торчал теперь у него в боку.

Кто знает, когда он это сделал? От него я слышал лишь тихое кряхтение. Никаких речей или вспышек ярости… никаких резких движений… вообще никакой суеты. Думаю, он просто хотел уйти. Медленно и спокойно.

Наши взгляды встретились, и осознание того, что происходит, промелькнуло между нами в потоке взаимопонимания.

– Скоро буду, – более слабым голосом сказал он.

Возможно, человек в свои последние минуты более внимательно присматривается к миру вокруг себя. Я предполагаю это потому, что Артемус в своих страданиях первым из нас поднял глаза к потолку. И прежде чем я проследил за его взглядом, уже чуял запах. Ошибки не могло быть: так пахнет горящее дерево.

Это стало для всех самым большим сюрпризом – то, что у этого помещения, по сути вырубленного в скале, имелся самый обыкновенный деревянный потолок. Кто знает, что здесь было в давние времена? Тюремная камера? Погреб? Пивная? Зато можно с уверенностью сказать, что в этом помещении никогда раньше не было столь жаркого и яростного огня, что устроили Марквизы. Ведь строители знали, что огонь не дружит с деревом.

И вот сейчас потолок, терзаемый пламенем из жаровни, обугливался и потрескивал – и прогибался. Когда балки треснули, с неба посыпался не снег, а лед. Вниз полетело все содержимое ледника Вест-Пойнта. И не кубиками вроде тех, что плавали в лимонаде полковника Тайера, нет, – а пластами, пятидесятифунтовыми блоками, которые весили как мраморные и при падении издавали такой же звук. Сначала они падали медленно, выдалбливая куски каменного пола…

– Артемус. – В голове миссис Марквиз, которая стояла в коридоре и наблюдала за действом, снова звучало пусть и слабое, но напряжение. – Артемус, ты должен пойти с нами! Быстрее!

Не знаю, понимала ли она, что происходит. Прошла в помещение и наклонилась, чтобы ухватить сына за ноги и потащить к выходу, но тут огромный кусок льда упал в нескольких футах от нее. Осколки брызнули ей в лицо, на мгновение ослепив, затем упал еще один кусок, уже ближе, и вынудил ее отступить. Я схватил ее за руку и втащил в коридор, а она, почти смирившись, лишь шептала его имя:

– Артемус…

Наверное, она думала, что лед перестанет падать. Думала, вероятно, что в том месте, где сидит ее сын, ему ничего не угрожает. Следующая порция льда показала ей, как сильно она ошибалась. Первый кусок задел его по голове – сотрясение мозга – и повалил на бок. Следующий ударил в живот, еще один обрушился на ноги. Артемус еще был жив и завопил, но его крик звучал всего несколько секунд, прежде чем новый кусок льда угодил ему в лоб. Даже с расстояния в двенадцать футов я расслышал, как треснул череп. И после этого удара Артемус уже не издал ни звука.

А его мать выбрала именно этот момент, чтобы вновь обрести голос. Я, Читатель, думал, что она уже излила свою скорбь, но оказалось, что горя так много, что оно только и ждет возможности вырваться наружу. Его могло остановить лишь нечто неожиданное, зрелище, несравнимое со скорбью. Так и случилось. Сквозь падающие куски льда мы увидели медленно поднимающуюся фигуру.

«Артемус, – помню, тогда подумал я, – поднялся для своего последнего боя». Но тот лежал там, где и упал. Фигура же, которая поднималась – как пьяница, пытающийся оторваться от пола, – эта фигура была одета не в военную форму, а в облачение священника.

Наконец она выпрямилась во весь рост на каменном полу. И шагнула к нам. Мы увидели каштановые волосы, мы увидели румяные щеки и голубые глаза, устремленные на огонь. В общем, мы увидели, как Лея Марквиз поднялась и двинулась к нам.

И то было не просто видение. То были плоть и кровь. Кровь. Одну руку она протягивала к нам, другой же зажимала разрез на шее. И из ее раненого и задохнувшегося тела вырвался крик, который просто не мог бы издать ни человек, ни животное.

Однако он нашел отклик – у По. Они вместе запели самый настоящий гимн ужаса; их нарастающий вопль разбудил летучих мышей; зверьки метались, бились о стены, проносились между нами и путались в волосах.

– Лея!

Хотя По был слаб, он все же ринулся к ней. Стал отталкивать меня, но когда это не получилось, решил обойти. А когда не получилось и это, попытался перелезть через меня! Он был готов на все, лишь бы добраться до нее. На все ради того, чтобы умереть вместе с ней.

Да и миссис Марквиз была готова на все: ее ничего не интересовало, кроме дочери. Поэтому я удерживал их обоих. Не спрашивая себя, зачем я это делаю, обхватил обоих и потащил прочь. Они были слишком слабы, чтобы сопротивляться, но все же мешали мне, из-за чего мы двигались по коридору очень медленно и еще некоторое время могли видеть в проеме видение женщины.

– Лея!

Понимала ли она, что происходит? Знала ли, что бросило ее на камень… что навалилось на нее сверху… что придавило ее в минуту возрождения? Ничто в ее беззвучном крике не свидетельствовало о понимании. Ее просто раздавливало, вот и всё. Раздавливало так же неумолимо, как летучих мышей, десятки их, визжащих, зажатых между льдом и камнем перед открывшейся дверью к Смерти.

А лед все продолжал падать, блок за блоком… погребая под собой факелы и свечи… раскалывая голову Леи… бросая ее из стороны в сторону в холодной ярости.

Все это происходило с такой стремительностью, что через минуту лед завалил проход в пещеру и стал вываливаться в коридор. А мы медлили, зачарованные этим страшным зрелищем, всё еще не веря в ужасную кару. Лед падал. Падал с глухим грохотом. Падал в холодной дымке. Падал, уничтожая потомство Марквизов. Падал, как смерть.

Повествование Гаса Лэндора

40

С 14 декабря по 19 декабря

А потом, как мне кажется, произошло финальное чудо. Земля над нами даже не дрогнула. Не была поднята тревога, ни один кадет не был выдернут из сна. Ничто не изменило обычный распорядок дня академии. При первых проблесках рассвета, как и в любое другое утро, армейский барабанщик вышел на сборную площадку между Северными и Южными казармами и по сигналу офицера по личному составу стал бить в барабан, и этот звук ширился и расцветал, пока не разнесся над Равниной и не достиг всех ушей – кадетов, офицеров, солдат.

Пока я не увидел, как бьют в барабан, я не понимал, насколько сильно устал. Когда я слушал барабанную дробь из своего номера в гостинице мистера Коззенса, для меня это всегда звучало как внутреннее пробуждение; может, как пробуждение совести. Но на остаток этой ночи совесть задержала меня здесь, в караульном помещении Северных казарм, где я коротко доложил о событиях капитану Хичкоку, а потом как можно тщательнее все это записал. Почти все.

Это были последние записи, что мне предстояло передать Хичкоку, и он принял их со всеми подобающими церемониями. Сложил пополам и спрятал в кожаный футляр, чтобы в должное время передать полковнику Тайеру. Затем кивнул мне, что следовало бы понимать как «хорошая работа». После этого мне ничего не оставалось, как отправляться в гостиницу.

Однако у меня был один вопрос. Один, но я должен был получить на него ответ.

– Полагаю, доктор Марквиз?..

Капитан устремил на меня вежливый и ничего не выражающий взгляд.

– Не понимаю.

– Тот, кто сказал вам, где мы. Я подозреваю, что это был доктор Марквиз. Так?

Он покачал головой.

– Боюсь, нет. Дорогой доктор так и сидел у ледника, когда мы пришли туда. Стонал и скрежетал зубами и ничего толком объяснить не мог.

– Тогда кто?

На лице Хичкока появилась тень улыбки.

– Сезар, – ответил он.

Что ж, если б я не был в тот момент так взбудоражен, возможно, догадался бы сам. Я задавался вопросом, почему буфетчик оказался на Равнине в такой поздний час. Но разве мне могло прийти в голову, что Сезар – такой любезный, такой обходительный – и есть тот самый агент, которому было поручено следить за Артемусом Марквизом? Что, проследив его до ледника, а потом, увидев там меня и доктора, он отправился прямиком к командиру и поднял тревогу?

– Сезар, – сказал я, хмыкнув и почесав в затылке. – Да, капитан, вы непостижимы…

– Спасибо, – ответил он с характерной для него иронией.

Однако в нем поднималось нечто иное, совсем не ироничное, нечто, что требовало выхода.

– Мистер Лэндор, – сказал Хичкок.

– Да, капитан?

Наверное, он решил, что если отвернуться, то сказать это будет легче, однако для него это все равно оказалось пыткой.

– Хочу отметить, что если… если крайние обстоятельства данного дела заставили меня… Скажу иначе: если я когда-либо из-за несдержанности усомнился в вашей… в вашей честности или компетенции, я… я очень…

– Спасибо, капитан. Я тоже прошу прощения.

Дальше мы пойти уже не могли, потому что неизбежно поставили бы друг друга в затруднительное положение. Так что просто кивнули. И пожали руки напоследок. И расстались.

Выйдя из караульного помещения, я увидел, как барабанщик отбивает подъем. Из казарм доносились первые звуки, возвещающие о наступлении нового дня. Парни скатывались с матрасов, хватали форму. Все начиналось сначала.

* * *

Выбравшись из ледника, миссис Марквиз предприняла поразительный шаг: она не прилегла. Груз скорби вынуждал ее сохранять вертикальное положение. Она отказалась от сопровождения и с какой-то известной лишь ей целью бродила по территории. Когда двое кадетов третьего класса возвращались с дежурства, к ним обратилась женщина в серой монашеской рясе и с похожей на оскал улыбкой на лице и спросила, не могли бы они помочь ей «поднять детей». Это займет всего минуту, заверила она их.

Однако речи о том, чтобы в ближайшее время поднять тела, не было. Предстоял многодневный труд. А пока нужно было заняться другими делами. Работа – таков был ответ доктора Марквиза на скорбь. Перед подачей заявления об отставке он еще в официальном статусе напоследок перевязал раны кадету четвертого класса По. Измерил пульс молодому человеку и объявил, что тот потерял не больше крови, чем при медицинском кровопускании.

– Возможно, это даже пошло ему на пользу, – сказал доктор Марквиз.

Сам доктор, судя по виду, пребывал в добром здравии. Я впервые видел его таким румяным. Побледнел он лишь один раз: когда проходил мимо жены. Они отшатнулись друг от друга, но и нашли друг друга. Их взгляды встретились; они обменялись кивками, как давние соседи на улице. Мне тогда показалось, что я смог разглядеть проблеск будущего, лежащего перед ними. Не светлого будущего, нет. На доктора из-за его действий наложили запрет занимать военные должности, и хотя ему наверняка удастся избежать (в свете прежних заслуг) трибунала, в гражданской жизни за ним постоянно будет тянуться шлейф прошлого. Они так и не реализуют мечту миссис Марквиз вернуться в Нью-Йорк – еще повезет, если удастся найти место на фронтире в Иллинойсе, – но выживут и будут редко, если вообще будут, говорить о своих погибших детях; будут относиться друг к другу с мрачной любезностью и с полнейшим спокойствием ждать закрытия жизненного счета. Во всяком случае, я это так представил.

* * *

По уложили в кровать в палате Б-3, в той же самой, где лежали Лерой Фрай и Рэндольф Боллинджер. При иных обстоятельствах он, возможно, и порадовался бы шансу связаться с духами умерших – и даже написал бы стихотворение о переселении душ, – но сейчас заснул глубоким сном и проснулся, как мне рассказывали, только когда занятия подходили к концу.

Мне самому удалось поспать часа четыре, прежде чем в мою дверь постучал один из прихвостней Тайера.

– Полковник Тайер настоятельно просит о встрече.

Мы встретились в артиллерийском парке, среди мортир, осадных пушек и полевой артиллерии, в том числе множества трофейных пушек, захваченных у британцев и отмеченных надписями с указанием поля битвы. Я представил, какой был бы грохот, если б мы дали залп одновременно из всех орудий. Однако они пребывали в полной тишине, которую нарушало хлопанье наполовину спущенного флага.

– Вы прочитали мой доклад? – спросил я.

Полковник кивнул.

– У вас… не знаю, если у вас вопросы…

Его голос зазвучал глухо и сурово:

– Боюсь, никаких, на которые вы, мистер Лэндор, могли бы ответить. Я хочу понять, как мог все эти годы близко общаться и сидеть за одним столом с человеком, знать его семью почти так же, как свою, и при этом не подозревать обо всей глубине их отчаяния.

– Они очень хорошо всё скрывали, полковник.

– Да, – сказал он, – знаю.

Мы шли на север, к Колд-Спринг, которая текла сквозь испарения, поднимавшиеся над литейным заводом Говернора Кембла. К Кроу-Нест и Булл-Хиллу, к видневшимся за ними расплывчатым очертаниям хребта Шаванганк. И все это соединял Гудзон, широкий и спокойный в бледном зимнем свете.

– Их нет, – сказал Сильванус Тайер. – Леи и Артемуса.

– Да.

– Мы никогда не узнаем, зачем они всё это сделали. И даже что именно они сделали. Никогда не узнаем, где закончилось одно преступление и началось другое.

– Верно, – согласился я. – Хотя у меня есть некоторые идеи.

Он слегка наклонил голову.

– Я весь внимание, мистер Лэндор.

Я рассказывал не спеша. По правде говоря, и сам только сейчас получил полное представление о деле.

– Вскрывал тела Артемус, – сказал я. – Уверен; я своими глазами видел, как он работает. Прирожденный хирург, даже несмотря на то что совершил. В общем… ситуация с его сестрой была трудной…

– Да.

– Готов спорить, именно Артемус изображал из себя офицера. Именно он, вероятно, отослал прочь рядового Кокрейна от тела Лероя Фрая.

– А что Лея?

Лея. Один звук ее имени заставил меня заколебаться.

– Ну, – сказал я, – я практически уверен, что в тот вечер она была у таверны Бенни Хевенса. С Артемусом. Предполагаю, что она следила за По, чтобы выяснить, не состоит ли он со мной в сговоре. И убедившись, что состоит…

Что она сделала? Этого я не знал. Возможно, она решила избавиться от него. И ради этого ускорить претворение в жизнь своего плана. Или она решила любить его… полюбить сильнее за то, что он предал ее.

– По всей видимости, – добавил я, – это Лея подложила бомбу под дверь Артемуса. Чтобы отвести подозрения от брата. И, возможно, именно она подложила сердце в его сундук, чтобы запутать нас.

– А их мать и отец?

– О, от доктора Марквиза им не было никакой пользы. От него они требовали только молчания. Что до миссис Марквиз, она, вероятно, открывала двери или зажигала свечи, однако я не могу представить, чтобы она связывала крепкого молодого кадета или набрасывала ему петлю на шею.

– Да, – сказал Тайер, проводя рукой по подбородку, – это, думаю, была работа мистера Боллинджера или мистера Стоддарда.

– Похоже, что так.

– Учитывая все обстоятельства, могу предположить, что Артемус убил мистера Боллинджера, чтобы не допустить оповещения властей. И что мистер Стоддард сбежал, чтобы не стать новой жертвой.

– Да, я предполагаю то же самое.

Тайер вгляделся в меня, как будто я был вечерним небом.

– Вы очень скрытны, мистер Лэндор.

– Давняя привычка, полковник. Прошу прощения. – Я щелкнул каблуками. – А теперь нам остается дождаться того, что скажет мистер Стоддард. Если мы его найдем.

Возможно, Тайер услышал в моих словах упрек, потому что в его тоне появились оборонительные нотки.

– Вы оказали бы нам огромную услугу, – сказал он, – если б согласились встретиться с эмиссаром главы инженерных войск, когда тот прибудет сюда.

– Конечно.

– И дать ему полный отчет для официальной следственной комиссии.

– Естественно.

– Таким образом, мистер Лэндор, я объявляю ваши договорные обязательства полностью выполненными и освобождаю вас от контракта. – Он наморщил лоб. – Думаю, это не вызовет у вас недовольства.

«И у капитана Хичкока», – подумал я. Но язык придержал.

– Надеюсь, – добавил Тайер, – вы не откажетесь принять нашу благодарность, по меньшей мере.

– О, полковник, я был бы рад ее заслужить. Ведь… – Я потер висок. – Ведь можно было спасти жизни, если б я был проницательнее и стремительнее. И моложе.

– Вы спасли хотя бы одну жизнь. Мистера По.

– Да.

– Только он едва ли поблагодарит вас за это.

– Так и есть. – Я сунул руки в карманы, покачался с мыска на пятку. – Что ж, ничего страшного. Ваше вышестоящее руководство, полковник, должно быть довольно. Надеюсь, вам удалось потеснить вашингтонских шакалов.

Он внимательно посмотрел на меня. Вероятно, прикидывал, серьезно я или нет. Наконец сказал:

– Полагаю, мы выиграли отсрочку приговора. Лишь отсрочку.

– Но не могут же они закрыть академию из-за…

– Нет, – ответил Тайер. – Но они могут прекратить мои полномочия.

Ни намека на протест. Ни тени эмоций. Он констатировал факт так же бесстрастно, как если бы прочитал об этом в утренней газете.

Никогда не забуду, что сделал полковник в следующий момент. Он придвинул лицо к жерлу колоколообразного ствола восемнадцатифунтовой пушки… и застыл в этом положении на целые полминуты. «Подбивает пушку сделать свою работу», – подумалось мне.

Выпрямившись, Тайер потер руки.

– Стыдно признаться, мистер Лэндор, что когда-то я тщеславно считал себя незаменимым для выживания академии.

– А сейчас?

– Сейчас я считаю, что она может выжить и без меня. – Он медленно кивнул и распрямил плечи, став чуть выше. – И выживет, думаю.

– Послушайте, полковник, – сказал я, протягивая руку, – надеюсь, что в первом пункте вы ошибаетесь.

Тайер пожал мне руку. Нет, не улыбнулся, но губы его слегка дрогнули.

– Я и раньше ошибался, – сказал он. – Но не насчет вас, мистер Лэндор.

* * *

Мы стояли у восточного входа в таверну Бенни и смотрели на другой берег реки. Нас разделял примерно ярд.

– Пэтси, я пришел сказать, что все закончилось. Работа окончена.

– И что из этого?

– Ну, мы можем… мы можем продолжить, вот что. Как раньше. Больше ничего не помешает, все закончилось, все…

– Нет, Гас. Остановись. Мне нет дела до твоей работы. Мне нет дела до чертовой академии.

– Тогда что?

Несколько мгновений Пэтси молча смотрела на меня.

– Посмотри на себя, Гас. Они превратили твое сердце в камень.

– Камень… камень может быть живым.

– Тогда дотронься до меня. Только раз, как ты делал это раньше.

Как я это делал раньше… Что ж, задача была невыполнимой. Пэтси, должно быть, тоже поняла это, потому что в ее глазах отражалось сожаление, когда она отвернулась.

– Прощай, Гас.

* * *

Еще до окончания следующего дня рядовой Кокрейн перевез в коттедж в Баттермилк-Фоллз мою одежду и вещи. Я улыбнулся, когда он отдал мне честь. Лейтенант Лэндор! Затем Кокрейн хлестнул поводьями гнедого, и спустя минуту фаэтон академии скрылся за вершиной холма.

Следующие несколько дней я провел в одиночестве. Корова Агарь так и не вернулась, дом словно не признавал меня. Жалюзи, связка сушеных персиков, страусиное яйцо – все они смотрели на меня так, будто пытались понять, кто я. Я устало бродил по комнатам, стараясь ничего не потревожить, больше стоял, чем сидел, ходил на прогулки и возвращался при первых признаках сильного ветра. Я был один.

А потом, девятнадцатого декабря, в воскресенье, ко мне заявился гость: кадет четвертого класса По.

Он налетел, как грозовая туча, и мрачно застыл на пороге. Каждый раз, вспоминая об этом, я четко вижу порог.

– Я все знаю, – сказал По. – Все знаю о Мэтти.

Повествование Гаса Лэндора

41

А теперь, Читатель, история:

Жила-была в гудзонских горах юная девица не старше семнадцати лет. Высокая и красивая, грациозная в каждом движении, нежная и безмятежная. Она приехала в этот отдаленный уголок, чтобы помочь отцу жить, а вместо этого наблюдала, как умирает мать. Оставшись вдвоем, она и отец жили в маленьком домике, стоявшем на высоком берегу Гудзона. Коротая время, отец и дочь читали друг другу, играли в шарады и загадки, ходили на долгие прогулки в холмы – девушка обладала крепким здоровьем – и вели тихую и спокойную жизнь. Но не настолько тихую, чтобы никому не удавалось проникнуть в душу девушки, наполненную тягостным молчанием.

Отец любил свою дочь. Он позволял себе верить, что она – утешение, ниспосланное ему Господом.

Но на земле много других дел, кроме утешения. Девица начала тихо тосковать по обществу. И, возможно, так и тосковала бы впустую – отец после долгой и успешной карьеры в городе превратился в отшельника, – если б ее не пожалела богатая кузина умершей матери, жена банкира из расположенного неподалеку Хаверстроу. У женщины не было своей дочери, поэтому она привязалась к девушке, решив, что из этого красивого создания, наделенного врожденной грацией, можно вылепить нечто еще более прекрасное – нечто, что прославит эту женщину.

* * *

В общем, эта женщина, вопреки возражениям отца, увезла девушку и стала водить ее по званым обедам. А когда пришло время, взяла с собой на бал.

Бал! Дамы в шелках, муслине и мехах. Джентльмены во фраках и с прическами в стиле римских императоров. Столы, ломящиеся от тортов и пирожных с заварным кремом. Блеск винных бокалов. Скрипичная музыка и кадриль. Шорох платьев, трепет вееров. Красавцы в военной форме с латунными пуговицами, готовые отдать жизнь за единственный танец.

Девушка никогда о таком не мечтала – может, потому, что не знала о таком? – но с воодушевлением восприняла и примерку платьев, и упражнения в этикете, и уроки танцев под руководством французских учителей. А когда отец мрачнел, видя ее в новом образе, она смеялась, делала вид, будто рвет платье, и снова и снова клялась ему в том, что он – ее единственный мужчина.

Наступил день бала. Отец гордился своей дочерью, когда она садилась в ландо. Она помахала ему на прощание и уехала к тетке в Хаверстроу. Оставшуюся часть вечера отец представлял, как она кружит в танце по паркетному полу и у нее от волнения пересыхает во рту. Он представлял, как будет расспрашивать ее, когда она вернется, как потребует подробного рассказа о том, что она делала и видела. Представлял, как со всей возможной любезностью спросит у нее, когда она намерена покончить со всеми этими глупостями. Время шло. Она не возвращалась. Полночь, час ночи. Изнемогая от тревоги, отец взял фонарь и вышел на дорогу, но и там не увидел дочери. Он уже собирался сесть на лошадь и спешить в Хаверстроу – сунул ногу в стремя, – когда она появилась. Девушка в легких туфельках брела по дороге, являя собой олицетворение рухнувших надежд.

* * *

От красивой прически не осталось и следа, волосы висели неопрятными прядями. Платье из лиловой тафты превратилось в клочья, из-под которых виднелась нижняя юбка; рукава с буфами, фасон которых так нравился девушке, были сорваны с плеч и едва держались на лифе.

И повсюду была кровь. На запястьях, в волосах. И там… ее было так много, что она казалась ей свидетельством позора. Девушка отказалась, когда отец предложил помыть ее. Отказалась она и рассказывать ему о том, что произошло. Несколько дней вообще не разговаривала.

Потрясенный ее молчанием, обезумев от горя, отец отправился к кузине жены (которую уже успел обругать самыми грязными словами), чтобы узнать о событиях того вечера. Та рассказала ему о троих мужчинах. Молодых, с военной выправкой, представительных мужчинах, которые появились из ниоткуда. Никто не мог вспомнить, чтобы приглашал их или даже был знаком с ними. У них были великолепные манеры и культурная речь, одеты они были дорого, хотя одежда сидела плохо, и создавалось впечатление, что она с чужого плеча. Одно не вызывало никаких сомнений: их восторг по поводу такого большого количества дам вокруг. Они вели себя, сказал один гость, так, словно их выпустили из монастыря.

Особый интерес у них вызвала одна дама – та самая девушка из Баттермилк-Фоллз. Не обладая хитростью, присущей более искушенным сверстницам, она сначала радовалась этому вниманию. Но потом поняла, куда может завести это внимание, и отгородилась от них привычным для нее молчанием. Однако молодых людей это не обескуражило; все трое сохраняли бодрость духа и преследовали ее, куда бы она ни пошла. А когда девушка вышла на воздух, устремились вслед за ней.

Они так и не вернулись в бальный зал. Не вернулась и девушка. Чтобы не появляться перед хозяйкой окровавленной и в разорванном платье, она отправилась домой пешком.

Вскоре телесные раны зарубцевались. Но душевная так и продолжала кровоточить, и девушка впала в еще более глубокое молчание. Настороженное, как будто она прислушивалась в ожидании, что на дороге прогрохочут колеса.

* * *

Ее чело было ясным и безмятежным, ее преданность отцу не ослабевала, она не стала менее внимательной, однако во всех ее действиях присутствовала эта настороженность. Чего она ждала? Отец то и дело замечал признаки этого состояния, как знакомое лицо, мелькающее в толпе, но он не мог дать ему названия.

Бывало, он приходил домой и видел, что она стоит в гостиной на коленях с закрытыми глазами, и ее губы беззвучно шевелятся. Она всегда отрицала, что молится – знала, как мало значения он придает религии деда, – но каждый раз после этого становилась все более замкнутой, и у отца появлялось неприятное ощущение, будто он прервал ее на середине разговора с кем-то.

Однажды она удивила его тем, что предложила отправиться на пикник. «То, что надо, – подумал он, – чтобы расшевелить ее». Какой же это был замечательный день! Солнечный, безоблачный, с легким ветерком, играющим над горами. Они упаковали ветчину и устрицы, и приготовленный на скорую руку пудинг, и персики, и немного малины от фермера Хесмена, а потом спокойно все это ели, сидя на утесе с видом на реку, и отцу казалось, что призраки отступают от них.

Девушка собрала тарелки и столовые приборы в корзинку – она с детства отличалась аккуратностью. Затем помогла отцу подняться на ноги, заглянула ему в лицо и обняла.

Он был слишком удивлен, чтобы ответить на ее объятие. Он смотрел, как она идет к краю утеса. Она устремила взгляд на север, на восток, на юг. Обернулась и, просветлев и улыбнувшись, сказала:

«Все будет хорошо. Все образуется».

После этого подняла руки над головой, выгнулась, как ныряльщик, и, не отрывая от отца взгляда, прыгнула вниз. Даже не посмотрев, куда прыгает.

Тело унесла река. Потом уже отец стал рассказывать соседям, что его дочь сбежала с мужчиной. Ложь, в которой таилась правда. Ведь она действительно сбежала. Бросилась ему на шею с открытым сердцем, как будто это и в самом деле было концом ее дней. Знала, что он будет ждать ее.

И вот что можно еще сказать о смерти девушки: теперь ничто не мешало отцу придерживаться идеи, которая без его ведома постепенно формировалась у него в голове.

Однажды утром он открыл томик Байрона – открыл именно потому, что ей нравились его стихи, – и нашел там цепочку. Эту цепочку она сжимала в руке в ту ночь, когда вернулась с бала. Сорвала ее с шеи одного из тех мужчин, что напали на нее, и сжимала так крепко, что она отпечаталась на ладони. И расставалась с этой цепочкой, только когда отца не было рядом.

Какова же причина, почему она хранила этот мрачный символ между страницами самой любимой книги? Наверное, только одна: девушка рассчитывала, что он найдет его там. И воспользуется им.

На цепочке висела ромбовидная латунная пластина, а на пластине был выгравирован герб. Герб Инженерного корпуса.

Почему они не могли быть кадетами? Трое молодых людей, появившихся из ниоткуда, в плохо подогнанной одежде, голодные до женщин. И с идеальным алиби на тот случай, если кто-то станет задавать вопросы. Они были в казармах всю ночь! Кадеты не покидают территорию академии без разрешения…

Но один носил с собой свою погибель. Латунную пластинку с инициалами Л. Э. Ф.

Найти владельца оказалось легко. Имена кадетов Вест-Пойнта находились в публичном доступе, и только у одного кадета были такие же инициалы: у Лероя Эверетта Фрая.

* * *

Отец случайно услышал это имя – его кто-то упомянул в таверне Бенни Хевенса. Этот самый Лерой Фрай был одним из множества – правда, самым неприметным – кадетов, волочившихся за буфетчицей. Вечер за вечером отец ходил в таверну в надежде увидеть его. Пока не встретил.

Жалкий тип. Хилый, бледный, с рыжими волосами и длинными тощими ногами. Никто не подумал бы, что он может представлять угрозу.

Отец целый вечер внимательно наблюдал за этим кадетом, но так, чтобы этого никто не заметил. Уходя домой, он уже знал, что будет делать.

И каждый раз, когда его одолевали сомнения в правильности решения, каждый раз, когда отец начинал переживать за свою душу, он понимал, что беспокоиться уже не о чем. Господь забрал ее. Господь больше не вправе что-либо требовать от него.

Матильда – так ее звали; ласково – Мэтти. У нее были каштановые волосы, а цвет глаз самого бледного голубого оттенка иногда менялся к серому.

Повествование Гаса Лэндора

42

В свой прошлый визит кадет четвертого класса По приходил как посетитель художественной галереи. Душа нараспашку, перемещался от жалюзи к страусиному яйцу, оттуда – к персикам, разглядывал все это…

На этот раз он заявился как вершитель. Широкими шагами пересек комнату, швырнул шинель на каминную полку, не заботясь о том, куда она упадет, повернулся спиной к литографии с греческим видом, которая ему никогда не нравилась, сложил на груди руки… и устремил на меня взгляд, требующий, чтобы я заговорил.

Я и заговорил. С удивившим меня самого спокойствием.

– Отлично, – сказал я. – Теперь вы все знаете о Мэтти. Какое отношение это имеет ко всему остальному?

– О, – сказал он, – очень даже непосредственное. И вы сами об этом отлично знаете.

Он медленно обошел комнату, оглядывая каждый предмет. Затем откашлялся, выпрямил спину и сказал:

– А вам не интересно, Лэндор, как я все это выяснил? Вам не интересно узнать всю последовательность моих умозаключений?

– Интересно. Конечно.

Он вгляделся в меня, словно не поверил мне. Потом опять стал обходить комнату.

– Я, знаете ли, начал с довольно удивительного факта. В леднике было всего одно сердце.

Он помолчал – ради драматического эффекта, думаю, и в ожидании моей реакции. Не дождавшись ее, продолжил:

– Сначала я обнаружил, что не могу вспомнить ничего из того, что происходило в том адском подземелье. Все как бы скрыто… благотворной амнезией. Но шли дни, и ко мне возвращались подробности странного ритуала. Я пока еще побаиваюсь анализировать весь… весь тот ужас…

Сейчас его тоже охватил страх. Он замолчал, чтобы справиться с собой.

– Если я и не мог прямо взглянуть на это, то, по крайней мере, мог ходить вокруг, как любопытствующий, и позволить своему сознанию воспринимать все, что я вижу. И в процессе этого прощупывания обнаружил, что то и дело возвращаюсь к этой загадке… к единственному сердцу. Давайте предположим, что оно принадлежало Лерою Фраю. Отлично, тогда где сердца остальных? Сердца животных с фермы? Сердце Боллинджера? И где… где остальные элементы анатомии Боллинджера? Ведь их нигде нет.

– Куда-нибудь спрятали, – предположил я. – Для будущих церемоний.

Медленная мрачная улыбка. Какой бы замечательный преподаватель из него получился!

– Ах, видите ли, я не верю, что они предназначались для будущих церемоний, – сказал По. – Предполагалось, что та церемония будет последней. Разве не очевидно? Поэтому остается неприятный вопрос: где остальные сердца? А потом я сделал второе и, вероятно, не связанное открытие. Я сделал его, пока… – Он замолчал, дожидаясь, пока спазм отпустит горло. – Пока просматривал письма Леи. Так как я отказался от чести присутствовать на поминальной службе, воспоминания о нашей любви были единственным, чем я мог почтить ее память. Читая письма… эти рассуждения о любви, я наткнулся на стихотворение, что она написала для меня. Возможно, единственный сохранившийся образец. Вы, Лэндор, наверное, помните его, я вам его скопировал. Прочитав эти строки еще раз, я сообразил – впервые, в чем со стыдом признаюсь, – что это стихотворение, вдобавок к другим своим достоинствам, акростих[132]. Вы заметили, Лэндор?

По достал из кармана свернутые в трубочку листки. Когда он их развернул, в воздух поднялся слабый аромат ирисового корня. Я сразу увидел, что первая буква каждой строчки обведена несколько раз и выделяется.

Это ты мою жизнь снова в жизнь превратил.

Дай же слиться навеки с тобою!

Горних помыслов полные, ясных светил

Абсолюта достигнем мы двое,

Расцветая единой судьбою!

– Мое имя, – сказал По. – Оно бросалось в глаза, но я его не заметил.

Он осторожно свернул листки и убрал обратно в карман, ближе к сердцу.

– Возможно, вы сами догадаетесь, что я сделал дальше. Будете отгадывать, Лэндор? Я сделал копию другого стихотворения, того… с метафизическим содержанием, которое вы так ругали. И прочел его по-новому. Взгляните сами, Лэндор.

Он достал полноформатный лист бумаги, тот самый, на котором писал в моем гостиничном номере. Текст занимал почти в два раза больше места, чем письмо Леи.

– Я не сразу сообразил, – признался По. – Сначала пытался брать первые буквы всех строчек, и ничего не получалось. Но как только выбросил строчки с отступом, послание стало ясным как день. Взгляните-ка, Лэндор.

– Сомневаюсь, что в этом есть надобность.

– Я настаиваю, – сказал он.

Я склонился над бумагой, овевая лист своим дыханием. Если б я обладал более живым воображением, то сказал бы, что тот дышал на меня в ответ.

Меж черкесских садов благодатных,

У ручья, что испятнан луной,

У ручья, что расколот луной,

Атенейские девы внезапно

Ниц упали одна за одной.

Там скорбела навзрыд Леонора,

Содрогалась от воплей она.

И взяла меня в плен очень скоро

Диких глаз ее голубизна,

Эта бледная голубизна.

«Леонора, ответь, что с тобою?

Почему столь безудержный плач?

Почему столь неистовый плач?»

«Дьявол правит моею судьбою,

Беспощаден, всесилен, всезряч.

Ад смыкается над головою —

Мой растлитель, судья и палач

Мой извечный, навечный палач!»

Ураган вдруг поднялся могучий,

Ураган демонических крыл.

Мрак нездешний клубящейся тучей

Во мгновение нас обступил.

Ей кричал я надсадно, хрипуче:

«Не смиряйся!» – всем сердцем молил;

«Не сдавайся!» – истошно молил.

Року мерзостному уступая,

Не вняла моим крикам она.

Липким саваном тьма гробовая

Скрыла всю. И осталась сталась одна,

Абсолютную ночь пробивая,

Бледных глаз ее голубизна,

Их смертельная голубизна.

– «Матильда умерла», – проговорил По. Позволив тишине прогнать отзвук его слов, он добавил: – Недвусмысленное послание. Опять прячущееся на видном месте.

Я ощутил призрак улыбки на своих губах.

– Мэтти всегда любила акростихи, – сказал я.

* * *

Я чувствовал на себе его взгляд. Слышал, что он пытается справиться со своим голосом.

– Вы ведь сами это увидели, да, Лэндор? Вот поэтому вы пытались убедить меня в том, что в стихотворении надо кое-что переделать. Заменишь ключевые буквы – и все пропало. Вы очень хотели, чтобы я его переписал – это послание с Елисейских полей[133].

Я развел руками и ничего не сказал.

– Конечно, – продолжал По, – у меня было только имя и намек. Но вскоре я обнаружил, что не только. Еще два дополнительных текста, представляете, Лэндор! Позвольте показать их вам.

Он достал из кармана еще листки и разложил их на столе.

– Вот это… это записка, что я нашел в руке Лероя Фрая. Вы, Лэндор, проявили беспечность, оставив ее у меня. А это другая записка, мне, помните?

Это было оно, Читатель. То, что я написал, чтобы очистить совесть, хотя знал, что очистить ее нельзя.

МУЖАЙТЕСЬ

– Я нашел ее на днях, – сказал По. – В саду Костюшко, прямо под нашим секретным камнем. Благородный порыв, Лэндор, он делает вам честь. Но, боюсь, гораздо сильнее меня поразила форма ваших букв. Заглавные буквы, как вам известно, так же уникальны – и так же изобличительны, – как и строчные.

Его указательный палец двигался от одной записки к другой.

– Видите? М, А, Т и У. Практически идентичны буквам в записке Лероя Фрая.

Брови По удивленно взлетели вверх, как будто он только сейчас сделал открытие.

– Представляете, каково было мое изумление… Неужели обе записки писал один и тот же человек? Как такое может быть? С какой стати Лэндору писать Лерою Фраю? И какое отношение эти записки имеют к дочери Лэндора? – Он помотал головой, издал квохчущий звук. – Так уж случилось, что в тот вечер я коротал время в заведении Бенни Хевенса. Там присутствовала и la divine Пэтси; зная о ее врожденной любви к правде, я счел совершенно естественным спросить у нее, что она знает о… о Мэтти.

Он остановился у моего кресла. Положил руки на спинку.

– Кроме этого вопроса от меня ничего и не потребовалось. Она рассказала мне всю историю; во всяком случае, все, что знала. О трех безымянных мерзавцах – и в самом деле «плохая компания», как говорил Лерой Фрай. – Он убрал руки с кресла. – Вы же пришли к ней, да, Лэндор? В тот день, когда умерла Мэтти. Вы взяли с нее клятву, что она все сохранит в тайне, а потом рассказали эту ужасную повесть. И ведь она хранила ваш секрет, Лэндор, надо отдать ей должное. Пока не решила, что эта тайна убивает вас.

Теперь я понимал, каково это – быть на другой стороне, оказаться в шкуре доктора Марквиза и слушать, как кто-то вытаскивает на свет твою тайную жизнь… Не так уж страшно, как я ожидал. Есть даже нечто приятное.

Усевшись на плетеный диванчик из клена, По уставился на мыски сапог.

– Почему вы мне не рассказывали? – спросил он.

Я пожал плечами.

– Это не та история, которую мне нравится рассказывать.

– Но я мог бы… я мог бы утешить вас, Лэндор. Я мог бы помочь вам так же, как вы помогли мне.

– Сомневаюсь, что меня можно утешить. Конкретно в этом вопросе. Но все равно я благодарен вам.

Ненадолго смягчившись, По опять обрел былую жесткость. Он встал, сцепил за спиной руки и снова заговорил:

– Уверен, вы сами видите, что это дело становится все любопытнее. Молодая женщина, которую вы, Лэндор, любите всем сердцем, говорит посредством поэзии. С какой целью? Я задал себе этот вопрос. Почему она пожелала дать знать о своем существовании именно мне? Чтобы заявить о преступлении? О преступлении, в которое напрямую вовлечен ее собственный отец? Что ж, тогда я сделал то, что сделали бы вы. Я принялся заново анализировать все свои предположения, начиная с первого. Вы сформулировали это лучше всего. «Какова вероятность того, – спросили вы, – чтобы у двух разных людей в одну и ту же ночь октября возникли злобные планы в отношении Лероя Фрая?» Только в данном случае у нас не люди, а стороны.

По склонил голову набок, с огромным терпением ожидая моего ответа. Не получив его, он сокрушенно вздохнул и ответил за меня:

– Мала. Вероятность очень мала. К совпадениям такого рода логический анализ неприменим. Если только… – Он поднял палец к потолку. – Если только мы не видим, что одна сторона зависит от другой.

– По, вам придется выражаться яснее. Я не так образован, как вы.

Он улыбнулся.

– Эта ваша склонность к самоуничижению… Вы ведь совершенно не жалеете себя, правда, Лэндор? Тогда позвольте изложить это следующим образом. А что, если одна сторона просто ищет мертвое тело? Она никуда не торопится, готова ждать, когда появится шанс. И вот ночью двадцать пятого октября такой чудесный шанс выпадает. Для этой стороны – условно отнесем к ней Артемуса и Лею – для этой стороны личность мертвого человека не важна. Лерой Фрай как таковой для них ничего не значит. Это мог быть и чей-то троюродный брат – им все равно. Им годится любое тело – главное, чтобы у него было сердце. Единственное, на что они отказываются идти, – это убивать ради сердца. А вот другая сторона жаждет – и готова – убить. И убить конкретно этого человека. Почему? Может быть, месть, Лэндор? Среди мотивов этот может похвастаться самой древней родословной, и я добровольно заявляю, что за последние несколько недель и сам желал смерти как минимум двум людям.

Она стала кружить вокруг меня – точно так же, как я в гостиничном номере кружил вокруг него, а до него – вокруг множества других, плетя свою паутину вокруг виновных. У него даже голос зазвучал так же, как у меня: ритмичные подъемы и падения, мягкий нажим при утверждениях. «Мое почтение!» – подумал я.

– А теперь перейдем, – сказал По, – к другой стороне, умышляющей против Лероя Фрая. Давайте условно отнесем к ней, гм, Огастеса. Хотя этой стороне и помешали совершить свое смертоносное деяние, она все же успешно завершила его и теперь крадется обратно в свой замечательный домик, стоящий, скажем, в Баттермилк-Фоллз. Огастес находит утешение в том факте, что ему удалось скрыться незамеченным. Однако он испытывает самый настоящий шок, когда его на следующий же день вызывают в Вест-Пойнт. Он вполне обоснованно мог заключить, что его собираются арестовать, так, Лэндор?

«Да, – хотелось мне сказать. – Да». Он бы так считал. И всю дорогу до Вест-Пойнта возносил бы молитвы Богу, в которого не верит.

– Едва ли нам дано осознать, – продолжал По, – какое потрясение испытала вторая сторона, к которой мы условно причислили Огастеса, когда она узнала, что за прошедшие несколько часов тело умершего было страшным образом осквернено. Это преступление не только обеспечило Огастесу великолепное прикрытие для его преступления, но и побудило руководство Вест-Пойнта обратиться к нему за помощью в поиске злодеев. Какой удивительный поворот событий! Огастес, наверное, думает, что сам Господь встал на его сторону…

– Сомневаюсь, что у него есть такие иллюзии.

– Ну, Бога или дьявола, но чей-то промысел сработал ему на пользу, потому что ниспослал Сильвануса Тайера, ведь так? Нашего Огастеса ставят во главе расследования смерти Лероя Фрая. Дают карт-бланш в перемещении по всей территории Вест-Пойнта. Он наделяется официальными полномочиями и получает все пароли и отзывы. Он вправе идти куда угодно и беседовать с кем угодно. Он получает возможность затянуть петлю на шее других жертв и нанести удар, когда представится шанс. И все это время вторая сторона, этот самый Огастес, играет роль блестящего следователя, чьи непогрешимая интуиция и врожденный интеллект позволяют ему раскрывать те самые преступления, которые он сам и совершил.

Он перестал кружить. Его глаза поблескивали, как рыбья чешуя.

– И в результате его хитрости несчастная первая сторона, к которой мы причислили Артемуса и Лею, навсегда останется в памяти как сторона убийц.

– О, – воскликнул я, – нет никакого «навсегда». О них забудут, как и обо всех нас.

Все притворство, все недомолвки исчезли в одно мгновение. Сжав руку в кулак, По подошел ко мне. Уверен, он был готов ударить, но в последний момент схватил то оружие, каким лучше всего владел: слова. Наклонился надо мной и стал гневно цедить, с нажимом произнося каждое слово:

– Их не забуду я. Я не забуду о том, что вы вываляли их имена в грязи.

– Они и сами отлично справились, – сказал я.

По отступил на шаг, разжимая и сжимая кисть, как будто и в самом деле ударил.

– Не забуду я и того, как вы всех нас выставили дураками. В частности, меня. Меня вы сделали полным идиотом, да, Лэндор?

– Нет, – сказал я, глядя ему в глаза. – Вы стали тем, в чьи руки мне предстояло отдать себя. Я понял это в тот момент, когда познакомился с вами. И вот мы здесь.

Так как По нечего было сказать на это, он промолчал. Сел на диванчик, свесил руки и уставился в никуда.

– Ах, какой же я плохой хозяин! – воскликнул я. – Позвольте угостить вас виски, По.

Он едва заметно дернул головой.

– Не переживайте, – сказал я, – вы будете следить, как я разливаю напиток. Я даже отопью первым. Ну так как?

– В этом нет надобности.

Ему я налил на два пальца, а себе даже больше. Помню, не без интереса наблюдал за собой. Отметил, к примеру, что рука совсем не дрожит. Что не пролилось ни капли.

Я отдал ему его стакан, сел и стал греться виски в тишине. Такая же тишина обычно устанавливалась между нами в гостиничном номере, когда все темы иссякали, виски был почти выпит, и нам больше нечего было делать и не о чем говорить.

Однако на этот раз я не мог допустить, чтобы молчание затянулось. Я должен был нарушить его.

– По, если вы хотите услышать от меня, что я сожалею, то да, я сожалею. Хотя сомневаюсь, что «сожалею» способно все передать.

– Мне не нужны ваши извинения, – напряженно сказал он, крутя стакан в руке и наблюдая, как свет из окна рассыпается на всполохи. – Вы могли бы кое-что прояснить для меня? Если вас не затруднит.

– Совсем не затруднит.

Краем глаза По поглядывал на меня, изучая. Возможно, прикидывал, как далеко можно зайти.

– Записка, что нашли в руке Фрая, – сказал он. – Что должен был думать Фрай? От кого он ее получил?

– От Пэтси, естественно. Он был влюблен в нее. Я проявил беспечность, не забрав у него записку, но, как вы сами говорите, очень спешил.

– Овца и корова – тоже ваших рук дело?

– Конечно. Я знал, что, если мне предстоит убить еще двоих, придется вырезать у них сердца – чтобы все выглядело как работа сатанистов.

– И прикрыть себя, – добавил По.

– Именно. А так как у меня не было опыта Артемуса, пришлось сначала практиковаться на других образцах. – Я отпил немного, задержал виски во рту и проглотил маленькими глотками. – Хотя, должен признаться, ничто не может подготовить человека к вскрытию себе подобных.

Я имел в виду звук пилы, раздирающей человеческую плоть. Треск костей, движения мертвого тела. Размеры заключенного в оболочку сердца. Это совсем не простое дело, нет… и совсем не чистое.

– И, естественно, это вы подложили коровье сердце в сундук Артемуса, – сказал По.

– Да, – признался я. – Но Лея перехитрила меня. Взяла и подбросила под дверь ту бомбу. Устроила для брата великолепное алиби.

– Ох, но вы все равно смогли бы вытрясти признание из Артемуса, не так ли? В обмен на оправдание его сестры. Вероятно, именно для этого вы отправились в ледник в одиночку, вместо того чтобы вызвать капитана Хичкока. Вам же не была нужна истина; вам нужен был приговор.

– Вообще-то, – сказал я, – если б я потратил время на то, чтобы сходить за Хичкоком, то, возможно, не успел бы спасти вас.

По немного подумал над этим. Уставился в стакан. Облизнул губы.

– И вы допустили бы, чтобы Артемуса повесили за ваши преступления? – спросил он.

– Думаю, нет. После поимки Стоддарда я придумал бы что-нибудь. Во всяком случае, мне нравится так считать.

По допил виски, а когда я предложил ему еще, удивил меня отказом. На этот раз, подозреваю, он хотел полностью контролировать себя.

– Вы узнали о причастности Боллинджера из дневника Фрая? – спросил кадет.

– Конечно.

– Значит, все эти страницы с расшифровкой, что вы каждое утро подавали капитану Хичкоку?..

– О, то были настоящие записи, – сказал я. – Просто нескольких отрывков не хватало.

– И в пропавших отрывках присутствовало имя Боллинджера? И Стоддарда?

– Да.

– Боллинджер, – произнес По. – Он… Когда вы… Он признался вам?

– Да, под давлением. И Фрай тоже. Оба они вспомнили ее имя. Даже вспомнили, в каком платье была Мэтти. Они рассказали мне много всякого, а вот сдавать товарищей не стали. Мол, ничто не заставит их пойти на такое.

«Не скажу, – говорили они так, будто их подготовили к такой ситуации. – Не скажу…»

– В общем, – хмыкнул я, прогоняя воспоминание, – они сэкономили бы мне массу времени и сил, если б сказали, но, думаю, им не позволял… джентльменский кодекс.

По совсем сник.

– Только Стоддарду, – пробормотал он. – Кажется, только Стоддарду удалось избежать вашего правосудия.

* * *

И в этом моя вина. Мне хотелось так сказать, но я не сказал. Можешь мне не верить, Читатель, но из всего, что я совершил во имя любви и ненависти, из всего, о чем сожалею и что хотел бы исправить, есть одно, что ставит меня в тупик. То, что я раскрыл свои карты. Что, найдя имя Стоддарда в дневнике Фрая, я прямиком отправился в столовую с единственной целью: взглянуть на человека, которого скоро убью. Я отметил его точно так же, как одним давним вечером отметил Фрая. Только теперь уже не мог подавлять свои чувства, как раньше. Стоддард поднял глаза, встретился со мной взглядом и… понял, что ему конец. И сбежал.

* * *

– Вы правы, – сказал я. – Стоддард сбежал, и у меня нет ни желания, ни сил преследовать его. Надеюсь только, что до конца своей никчемной жизни он будет оглядываться.

Вот тут По внимательно посмотрел на меня. Думаю, пытался найти того человека, которого когда-то знал.

– Их поступок ужасен, – сказал он, обдумывая каждое слово, ощупывая его, как расшатавшуюся штакетину в заборе. – Отвратительный, дикий поступок, но ведь вы, Лэндор… вы представитель Закона.

– К черту закон, – спокойно сказал я. – Закон не спас Мэтти. И не вернул ее. Сейчас для меня закон, божий или человеческий, ничего не значит.

По рубанул рукой воздух.

– Но ведь после того, как вашей дочери нанесли увечья, вы могли напрямик обратиться к руководству Вест-Пойнта. Вы могли изложить свои претензии Тайеру, с его помощью добиться признания…

– Мне не нужны были их признания, – сказал я. – Я желал им смерти.

По поднес стакан к губам, понял, что там пусто, и поставил его. Откинулся на спинку.

– Что ж, – мягко произнес он, – я благодарю вас за то, что просветили меня, Лэндор. Если не возражаете, у меня остался еще один вопрос.

– Ради бога.

Он заговорил не сразу. Пока стояла тишина, я понял, что мы подошли к кульминации чего-то.

– Почему вы выбрали меня? – спросил По. – Почему из всех – именно меня?

Нахмурившись, я уставился в свой стакан. Наконец произнес:

– Так как вы тепло относились ко мне, вы никогда не увидели бы истины.

Он кивнул, несколько раз подряд, и каждый раз его подбородок опускался чуть ниже.

– А я ее увидел. И что дальше?

– Что ж, это зависит от вас, По. Исходя из того, что вы пришли один, могу предположить, что вы никому ничего не рассказали.

– А если рассказал? – мрачно спросил он. – Вы слишком хорошо замели следы. У меня всего-то и есть, что пара записок, которые мог написать кто угодно, да нелепое стихотворение.

Оно все еще лежало на столе, это стихотворение. Поперек него шли линии сгиба, жирные буквы словно подскакивали с листа. Я медленно провел пальцем по краям бумаги.

– Сожалею, – сказал я, – если вынудил вас плохо думать о нем. Уверен, Мэтти оно понравилось бы.

По издал смешок, больше похожий на кашель.

– Конечно, оно ей понравилось, – сказал он. – Это она написала его.

Я вымученно улыбнулся.

– Знаете, По, я часто жалею о том, что в ту ночь на балу она не встретилась с вами. Она тоже любила Байрона. Она была бы рада слушать вас. О, не сомневаюсь, вы могли бы заговорить ее до смерти, но, с другой стороны, в ваших руках она была бы в безопасности. И кто знает… может, мы и стали бы семьей.

– А не тем, чем являемся сейчас.

– Да.

По прижал руку ко лбу.

– Ох, Лэндор, – сказал он, – вы полностью разбили мне сердце, причем так мастерски… что с вами никто не сравнится.

Я кивнул. Отставил стакан, встал и сказал:

– Тогда можете отомстить.

Я чувствовал, что его взгляд следует за мной, когда я подошел к камину, сунул руку в мраморную вазу и достал старый кремневый пистолет. Провел рукой по гладкому металлу ствола.

По приподнялся и тут же плюхнулся обратно.

– Пистолет не заряжен, – настороженно произнес он. – Вы сами говорили, что с ним можно только наделать много шума.

– С тех пор я зарядил его пулями из арсенала Вест-Пойнта. С радостью сообщаю, что он в рабочем состоянии. – Я протянул его ему, как протягивают ценный дар. – Будьте любезны.

Его взгляд заметался.

– Лэндор…

– Сделаем вид, что это дуэль.

– Нет.

– Я не шевельнусь, – сказал я, – так что не волнуйтесь. Когда закончите, можете просто бросить его… и закройте за собой дверь.

– Лэндор, нет.

Я опустил руку с пистолетом. И, сделав над собой усилие, улыбнулся.

– Дело в том, По, что я не пойду на виселицу. За свою карьеру я повидал слишком много казней. Тело всегда падает слишком медленно, петля затягивается не сразу. Шея никогда не ломается полностью. Человек может висеть часами, прежде чем умрет. Если вам непринципиально, я бы предпочел… – И снова протянул ему пистолет. – Я прошу вас о последней услуге.

Он вскочил и прикоснулся к шомполу под стволом. Затем, очень медленно, словно этот момент уже отпечатался в его воспоминаниях, покачал головой.

– Лэндор, это путь труса, вы и сами знаете.

– Я и есть трус.

– Нет. Вы кто угодно, только не трус.

Мой голос зазвучал слабо. Слова с трудом выбирались из горла.

– Вы окажете мне милость, – прошептал я.

Никогда не забуду, с какой нежностью По посмотрел на меня. Он терпеть не мог разочаровывать.

– Видите ли, Лэндор, я не ангел, чтобы раздавать милости. Вы должны обсуждать этот вопрос с уполномоченными лицами. – Он положил руку мне на предплечье. – Очень сожалею, Лэндор.

Он взял свою шинель (все еще рваную на плече) и тяжелым шагом подошел к двери. Обернувшись, взглянул на меня, так и стоящего с пистолетом в руке, в последний раз и сказал:

– Я буду хранить…

Но не смог закончить фразу. Слов не хватило? И у кого, у златоуста По!

– До свидания, Лэндор. – Вот и все, что он сказал в конце.

Повествование Гаса Лэндора

43

С декабря 1830 года по апрель 1831 года

Правда в том, Читатель, что я действительно трус. Иначе я сделал бы это, как только за По закрылась дверь. Последовал бы примеру древних греков и римлян, которые гасили свои свечи при первых признаках скандала. Но я не смог.

И я задался вопросом, а нет ли определенного смысла в том, что меня пощадили. И тогда постепенно пришел к идее изложить историю всех моих преступлений как можно подробнее в документе, и пусть правосудие само прольется на меня дождем.

В общем, начав, я уже не мог остановиться. Я работал днем и ночью, как литейный завод Говернора Кембла, и совсем не переживал из-за того, что отдалился от людей. Гости только отвлекали бы меня.

О, изредка я все же выходил из дома – чаще всего к Бенни, причем днем, чтобы не сталкиваться с кадетами. А вот с Пэтси я сталкивался поневоле, и она каждый раз, как всегда на людях, приветствовала меня с холодной вежливостью. И это было, с учетом всех обстоятельств, лучшее, на что я мог рассчитывать.

Именно во время своих посещений заведения Бенни я узнавал о По, который стал здесь любимым посетителем. Однажды после рождественских каникул он, как мне рассказали, развернул свою последнюю кампанию против Вест-Пойнта. Правда, кампания была очень тихой и заключалась в том, чтобы вообще не появляться на занятиях. Не являться на уроки французского или математики. В церковь или на построения. На переклички или развод караулов. Пропускать все, что можно пропустить, игнорировать любой отданный приказ… Идеальный образчик неподчинения.

Не прошло и двух недель, как По получил желаемое: трибунал. Он практически не защищался и в тот же день был уволен из рядов армии Соединенных Штатов. Сказал Бенни, что едет прямиком в Париж, где собирается подать маркизу де Лафайету петицию о том, чтобы его направили в польскую армию. Трудно представить, как он смог бы добраться туда – у него было не более двадцати четырех центов, когда он покинул Вест-Пойнт; к тому же он отдал Бенни свое последнее одеяло и бóльшую часть одежды в счет долгов. Когда его видели в последний раз, он просил подвезти его одного возчика, направлявшегося в Йонкер.

Однако у него все получилось. Ему удалось оставить после себя наследие в виде маленькой местной легенды.

Никто из завсегдатаев таверны Бенни не видел, как это произошло, так что за достоверность я поручиться не могу, но история утверждает, что в один из последних дней в академии По было приказано явиться на учения при оружии и в портупее. Ну, он так и явился – при оружии и в портупее. И ничего кроме. Он стоял на Равнине, голый, как лягушка. Бенни говорит, что По хотел похвастаться перед Вест-Пойнтом своей южной стрелкой[134]. Что до меня, то я думаю, что он, вероятно, таким вот образом показывал, что нужно внятно формулировать мысли. Если все так и было на самом деле, в чем я сомневаюсь: По всегда плохо переносил холод.

Больше я о нем не слышал, и мы больше не виделись. В конце февраля, однако, я получил подписанную его рукой вырезку из «Нью-Йорк америкен». Там было написано следующее:

«Печальное событие. Вечером в четверг мистер Джулиус Стоддард был найден повешенным в своей комнате на Энтони-стрит. Записки найдено не было, и никто не видел, чтобы в квартиру кто-то заходил или выходил оттуда. Сообщается, что миссис Рейчел Гарли, соседка мистера Стоддарда, слышала, как тот на повышенных тонах разговаривал с каким-то джентльменом. Несчастный мистер Стоддард поддерживал лишь респектабельные связи, а некоторые предметы, найденные у него, указывают на то, что недавно он был кадетом Военной академии Соединенных Штатов».

Я прочитал эту статью бессчетное количество раз, и каждый раз меня одолевали новые вопросы. Неужели По был тем самым джентльменом, с которым Стоддард вел разговор на повышенных тонах? Не По ли набросил ему на шею веревку и повесил на стропилах, а потом незаметно выскользнул из квартиры? Мог он сделать такое – в память о старой дружбе?

Я этого не узнаю.

Вскоре я получил еще один пакет, надписанный его рукой. И опять ни письма, ни записки. Небольшой томик в желто-сером переплете: «Поэмы Эдгара А. По» – вот и все, что было в пакете.

Томик был посвящен Кадетскому корпусу Соединенных Штатов, что я счел это шуткой, пока Слепой Джаспер не рассказал мне, что По каким-то образом ухитрился заполучить половину этого корпуса в подписчики. Набралось около ста тридцати одного кадета, и каждый отстегнул доллар с четвертью за привилегию увидеть стихи По напечатанными.

Стало быть, правильно говорят: еще ни один кадет не упустил шанс растратить свое жалованье. Но готов спорить: они были разочарованы. В чертовой книжке не было ни строчки о Локке. Джек де Виндт сказал, что видел, как кадеты швыряли свои экземпляры с Джис-Пойнта. Без сомнения, спустя века эти книжки будут найдены на дне Гудзона среди костей утонувших моряков.

Я заметил еще кое-что – эпиграф. Слова некоего Рошфуко. «Tout le monde a raison». Мне пришлось перерыть весь дом в поисках старого французского словаря Мэтти, а когда я его нашел, то быстро перевел фразу.

«Все правы».

Я так и не могу решить: либо это самая замечательная вещь, что я когда-либо слышал, либо самая ужасная. Чем дольше я размышляю над ней, тем дальше она уходит от меня. Но я не могу не воспринимать ее как личное послание от него. Что бы оно, черт возьми, ни значило.

* * *

Примерно в марте я принял первого за долгий срок гостя, зовущегося Томми Корриганом. Он был среди двух сотен ирландцев, которые в одну из ночей восемнадцатого года вломились в вигвам Таммани. Ирландцы здорово устали от того, что их не пускают на выборы, и скандировали «Долой туземцев!» и «Эммитта в конгресс!», ломали мебель, срывали светильники и вообще устроили большой переполох. Томми, как ни печально рассказывать, случайно получил ножевую рану от своего же и умер до наступления рассвета. Но я помню, как он разбил одно окно стулом, а потом мизинцем скидывал осколки один за другим. Изящным жестом. Странно, что я вспомнил об этом через столько лет, но именно в потоке воспоминаний он и прибыл. И остался недели на три. Изводил меня, требуя шенди[135].

Следующим был Нафтали Джуда, старый вождь, который когда-то выиграл десятки тысяч долларов в Научно-медицинской лотерее и однажды подарил мне кем-то выброшенное пальто из овечьей шерсти. Сказал, что хочет забрать его. Сказал, что оно понадобилось его жене, так как у нее сносилась подкладка.

Спустя день появился олдермен Хант, умерший семь лет назад, а на следующий день – моя покойная матушка, которая вошла с таким видом, будто она здесь хозяйка, и принялась убираться с того места, где закончила Пэтси. На следующий день был мой старый лабрадор-ретривер. На следующий день – жена; она так увлеклась тюльпанами, что почти не уделяла мне внимания.

Думаю, необходимость развлекать такую толпу должна была бы вызвать у меня тревогу, но, видишь ли, у меня появился совершенно новый взгляд на время. Оно вовсе не жесткое и фиксированное, как мы привыкли думать, а мягкое и гофрированное, и под сильным давлением складывается… так, что люди из различных поколений оказываются рядом, вынуждены стоять на одной и той же земле и дышать одним и тем же воздухом, и уже нет смысла говорить «живой» или «мертвый», потому что никто полностью не живет и не умирает. Лея что-то изучает у ног Анри Ле Клерка, По пишет стихи вместе с Мэтти Лэндор, а я… я беседую с олдерменом Хантом, и Нафтали Джудой, и Клодиусом Футом, который, как и прежде, убеждает меня в том, что он ограбил чертову почту Балтимора, а не Рочестера.

Они не занимают много места, все эти гости, и дают мне спокойно работать. В общем-то меня радует, что они занимаются теми же делами, что и при жизни. Что не поют в божественном хоре. Не горят в адском пламени. Уж больно много дел. И мне интересно, останутся ли они здесь, когда меня не станет. Может, я даже присоединюсь к ним, и мы на все времена будем вместе…

И, наверное, с нами будет и Мэтти. Вполне возможно. Во всяком случае, от этого мне легче думать о конце. Который наступает сейчас.

Эпилог

19 апреля 1831 года

Работа окончена. Все, что можно, записано, осталось правосудие.

Я откладываю перо. Оставляю свою рукопись в глубине ящика стола, за рядом чернильниц. Первый, кто зайдет в дом, ее не найдет. Нет, чтобы найти, понадобится кто-то более любопытный. Но рукопись обязательно найдут.

Я машу своей жене, просеивающей золу в камине. Желаю доброго дня олдермену Ханту и Клодиусу Футу. Чешу за ухом лабрадора-ретривера.

Снаружи прекрасная погода. Первый теплый день года: зимний свет золотится пыльцой, тюльпанные деревья окутаны розовой дымкой, стайка малиновок летает над лугом. Думаю, лучше покидать мир тогда, когда он предстает во всей своей красе. Потому что можешь быть уверен: твое сознание ясно.

Я иду той же дорогой, которой мы когда-то шли вместе с Мэтти. Стою на том же утесе и смотрю вниз, на реку. Даже с такой большой высоты можно разглядеть, как величаво несет себя Гудзон. Зимняя корка уже сброшена, и с севера прибывает вода, пенясь у берегов.

Думаю, мне придется уйти вот так, с открытыми глазами, глядя вниз. Потому что, Мэтти, у меня нет твоей веры. Я не могу упасть к Нему в объятия – ведь я не знаю, ждет ли Он… не знаю, ждет ли меня кто-нибудь. Разве не это я всегда заявлял? Мы закрываемся, как магазины, и к нам больше никто не приходит. Никто даже не вспоминает названия улицы.

И вот я здесь. Скажи мне, дочка. Своим голосом. Скажи. Скажи, что ждешь меня. Скажи, что все образуется. Скажи.

Благодарности

Как того требует долг перед историей, я должен отметить, что в те времена, когда академией руководил Сильванус Тайер, ни один кадет не был убит и даже серьезно ранен. На страницах книги оказались такие исторические фигуры, как Тайер, Хичкок, Кембл и другие, но я ввел их в чисто вымышленный ряд событий, как и Эдгара Аллана По, который, насколько мне известно, убивал только на бумаге.

Я проштудировал много источников, но самым полезным был «Eggnog Riot»[136] Джеймса Эгню. Возможно, единственный роман (помимо моего), чье действие происходит в Вест-Пойнте XIX века. (Salut[137] духу полковника Эгню.) Я благодарен за помощь Эбби Йохельсон из Библиотеки Конгресса, историку Военной академии США Стиву Гроуву и военному историку Уолтеру Брэдфорду. Все исторические ошибки – моих рук дело, не их.

Особая благодарность Марджори Брэмен, великолепному редактору, которая поняла мою историю лучше, чем я сам; моему издателю Майклу Маккензи, самому трудолюбивому человеку в шоу-бизнесе; и моему агенту, Кристоферу Шеллингу, который, как минимум, еженедельно своим смехом помогает мне воспрять духом. Мой брат, доктор Поль Байяр, pro bono[138] консультировал меня по медицинским аспектам. Мать, Этель Байяр, помогала мне критическим взглядом; отец, подполковник в отставке Луи Байяр (выпускник Вест-Пойнта 1949 года), дал свое благословение. Дон сделал все остальное.

Литературно-художественное издание

TOK. НАЦИОНАЛЬНЫЙ БЕСТСЕЛЛЕР. США

Байяр Луи

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО

Ответственный редактор Д. Субботин

Редактор Г. Буровин

Менеджер проекта А. Крылова

Художественный редактор С. Костецкий

Технический редактор О. Лёвкин

Компьютерная верстка Е. Киселевой

Корректор Р. Низяева

В оформлении использована иллюстрация:

polygraphus / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

Страна происхождения: Российская Федерация

Шығарылған елі: Ресей Федерациясы

Дата изготовления / Подписано в печать 16.05.2022. Формат 84x108^1/32.

Гарнитура «Lazurski». Печать офсетная. Усл. печ. л. 26,88.

Тираж экз. Заказ

Примечания

1

Атеней – изначально: святилище Афины.

2

Здесь и далее: за исключением обозначенных случаев, перевод стихов выполнен Г. Буровиным.

3

Пресвитерианство – направление протестантизма, основанное на шотландской версии кальвинизма.

4

Олдермен – в США обычно член муниципального совета или другой ключевой муниципальной структуры.

5

Караковая масть – самый темный оттенок гнедой (коричневой) масти.

6

Агарь – библейский персонаж, служанка и наложница Авраама, изгнанная из его дома вместе с рожденным от него сыном Измаилом.

7

Речь идет об Итане Аллене (1738–1789) – одном из известных участников Войны за независимость США (1775–1783); его дочь была матерью Хичкока и составила имя сына из имени и фамилии своего отца.

8

Карпиодес – рыба из отряда карпообразных.

9

Имеется в виду парк в Нью-Джерси.

10

Таммани-Холл – влиятельная нью-йоркская организация Демократической партии, каковая партия являлась в то время доминирующей в США. – Прим. пер.

11

Коронер – здесь: должностное лицо, устанавливающее характер подозрительной смерти.

12

Баптизм – направление протестантизма, исторически основанное, по всей видимости, на английской разновидности кальвинизма (пуританства); между баптизмом и пресвитерианством есть целый ряд принципиальных расхождений, наиболее известным из которых являются разные точки зрения на спасение посредством глубокой веры (баптисты верят в него, тогда как пресвитериане считают, что Бог изначально избрал всех людей, кому предстоит спастись, и всех, кому нет).

13

Для лучшего понимания реалий следует учесть, что академия была основана как военно-инженерная, для выпуска специалистов соответствующего профиля, которые работали не только в военной, но и в гражданской сфере; фактически она выступила первым политехническим высшим учебным заведением страны.

14

Слово «милиция» здесь употреблено в значении «гражданское ополчение с функцией внутренних сил правопорядка».

15

Джон Генри Итон (1790–1856) – военный министр США в 1829–1831 гг.

16

Европейский дух (фр.).

17

Имеется в виду Генри Клей-старший (1777–1852), госсекретарь США в 1825–1829 гг.; младший Клей (р. 1811) погиб в 1847 г. во время Американо-мексиканской войны.

18

Бенедикт Арнольд (1741(1740)–1801) – участник Войны за независимость США, переметнувшийся к англичанам и пытавшийся сдать им форт Вест-Пойнт, ключевую стратегическую точку войны. – Прим. пер.

19

Робиния – род древесных растений семейства бобовых, для которых Северная Америка является родиной.

20

Методизм – течение в протестантизме, выделившееся в конце XVIII в. из англиканской церкви; методисты придерживаются комплекса практик смирения плоти и духа, частью которого является воздержание от алкоголя.

21

Для лучшего понимания реалий следует иметь в виду, что класс (ранг) кадета и хронология его обучения обратны друг другу, т. е. четвертый класс – это первый год (курс), и наоборот.

22

Страдательный залог – грамматическая глагольная форма, подчеркивающая, что предмет мысли является не субъектом действия, а объектом.

23

Дело (фр.).

24

Флип – исторический английский горячий коктейль из пива, взбитого яйца и крепкого алкогольного напитка, с добавлением сахара и пряностей. – Прим. пер.

25

Сарсапарель (смилакс) – род вьющихся кустарников, преимущественно тропических.

26

Епископальная церковь – одна из конфессий англиканства.

27

Северо-западный проход – морской путь между Атлантическим и Тихим океанами через Северный Ледовитый; его много раз пытались найти мореплаватели, а впервые пройден полностью он был экспедицией Р. Амундсена в 1903–1906 гг. – Прим. пер.

28

Бурбон (основным сырьем для изготовления является кукуруза, а не «европейские» зерновые) часто воспринимается как американский национальный вид виски, однако в целом, учитывая все особенности производства, это довольно отличные друг от друга напитки.

29

Рутбир (корневое пиво) – шипучий напиток из корневой коры и других частей растений (например, лозы упоминавшегося выше смилакса), в наши дни преимущественно безалкогольный.

30

Чайльд-Гарольд – главный герой поэмы Дж. Г. Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда», «байронический тип».

31

Пер. В. Левика.

32

Джон Саклинг (1609 – после 1641) – английский поэт, представитель близкой ко двору династии Стюартов «школы кавалеров».

33

Псал. 50:12 и 50:19 соответственно.

34

Перси Биши Шелли (1792–1822) – великий английский поэт-романтик, друг Байрона, муж М. Шелли, автора романа «Франкенштейн, или Современный Прометей».

35

«Poison», с одной «s», по-французски и по-английски пишется одинаково (произношение разное) и означает «яд».

36

Генрих (Антуан-Анри) Жомини (1779–1869) – швейцарский военный теоретик.

37

Ален Рене Лесаж (1668–1747) – французский писатель-сатирик, автор одного из самых известных плутовских романо, «История Жиль Бласа из Сантильяны» (См. далее по тексту).

38

Имеется в виду шотландский писатель и поэт Тобиас Джордж Смоллетт (1721–1771), переводчик книги на английский.

39

Квакеры – члены Религиозного общества друзей, объединяющего представителей различных протестантских и близких протестантизму конфессий, а также внеконфессиональных религиозных групп.

40

Любовные послания (фр.).

41

«Сонет к науке». Пер. В. Брюсова.

42

Джон Мильтон (1608–1674) – великий английский поэт, прежде всего известный как автор поэмы «Потерянный рай»; оказал определенное влияние на романтизм, который развился более чем через столетие после его смерти.

43

И вот (фр.).

44

Маленькой загадки (фр.).

45

Вероятно, имеется в виду один из ключевых поэтов английского классицизма Александр Поуп (1688–1744).

46

Общество… (кого-то или чего-то; англ.).

47

От лат. Jesus Hominum Salvator – Иисус, спаситель человеческий.

48

В оригинале Pawpaw (произносится «Попо», что делает забавной реакцию Эдгара). В Америке так называют «банановое дерево», азимину трехлопастную, распространенную в восточной части США, чьи плоды употребляются в пищу и используются как лечебное средство; название «pawpaw» происходит, возможно, от слова «папайя», что продиктовано сходством плодов.

49

Ок. 4,8 км.

50

Тинтернское аббатство – руинированное аббатство в Уэльсе, ставшее одним из символов британской романтической поэзии благодаря знаменитой элегии великого поэта-романтика У. Уордсворта (1770–1850).

51

Эдмунд Берк (1729–1797) – британский политический деятель и мыслитель, один из первых идеологов традиционного консерватизма.

52

Скво – женщина у североамериканских индейцев.

53

На самом деле вайандоты – те же гуроны, но отселившиеся в другие места.

54

Дункан Файф (1768–1854) – один из ведущих краснодеревщиков Америки XIX в. – Прим. пер.

55

Ок. 65 кг.

56

Ок. 174 см.

57

«Истинный красный дракон» (фр.) – один из гримуаров, сочинений Средневековья или Нового времени о вызове демонических сил для осуществления разного рода задач; книга также известна как «Великий гримуар». – Прим. пер.

58

Перечислены типографские форматы: соответственно в половину, четверть и одну двенадцатую типографского бумажного листа.

59

«Картина непостоянства злобных ангелов и демонов» (фр.).

60

Разумеется (фр.).

61

«Речи дьявола» (фр.).

62

Стихарь – просторная туника, элемент богослужебного облачения.

63

Анджей Тадеуш Бонавентура Костюшко (Косцюшко; 1746–1817) – национальный герой Польши, участник Войны за независимость США, проектировщик комплекса укреплений Вест-Пойнт.

64

Здесь: «Мы заменяем им родителей» (лат.).

65

Дидрих Никербокер – псевдоним американского писателя Вашингтона Ирвинга (1783–1859); слово «никербокер», образованное от соответствующей фамилии, являлось прозвищем коренных нью-йоркцев, прежде всего нидерландского происхождения.

66

«Уэверли, или Шестьдесят лет назад» – дебютный роман В. Скотта.

67

Живые картины (фр.); сценический жанр, в котором разыгрываются сюжеты существующих или вымышленных произведений изобразительного и прикладного искусства.

68

Линия Мэйсона – Диксона – установленная в 1767 г. граница, решившая долгий спор между рядом восточных территорий, прежде всего Мэрилендом и Пенсильванией; до Гражданской войны 1861–1865 гг. воспринималась как отделяющая северные штаты от рабовладельческого Юга.

69

И вот (фр.).

70

Ок. 178 см.

71

Великого томления (фр.).

72

Во все горло (фр.).

73

Ночной горшок (фр.).

74

Сара Джозефа Хейл (1788–1879) – американская писательница и борец за права женщин.

75

Имеется в виду Джон Локк (1632–1704), оказавший значительное влияние на развитие современной теории познания и классической версии идеологии либерализма.

76

Пер. Р. Дубровкина.

77

Имеется в виду город Саратога-Спрингс на востоке штата Нью-Йорк, минерально-водный курорт.

78

В критический момент (фр.).

79

Гражданской поэзии (фр.); т. е. поэзии с ярко выраженной гражданской позицией.

80

Божественной (фр.).

81

Теодолит – угломер, использующийся в различных работах, связанных с измерением параметров ландшафта.

82

Имеется в виду принцип классической драмы, основанный на исследовании поэтики Аристотелем: единство действия (четкий сюжет без значительных ответвлений), единство места (компактное пространство действия), единство времени (единый компактный и прямой временной отрезок). – Прим. пер.

83

В данном случае Колумбия (Коламбия) – символ США, женщина, олицетворяющая свободу и независимость страны (один из вариантов ее изображения можно увидеть на фирменной заставке киностудии «Коламбия пикчерз»).

84

Груши, тем или иным образом вымоченные в бренди, – достаточно популярный на Западе десерт.

85

Гален (129 – ок. 216) – древнеримский врач и теоретик медицины.

86

Пер. К. Бальмонта.

87

Фрэнсис Бэкон (1561–1626) – английский философ, государственный деятель и естествоиспытатель.

88

Строки из стихотворения английского поэта Томаса Грея «Сельское кладбище»; пер. В. Жуковского.

89

Талия – муза комедии и, шире, вообще веселых жанров.

90

Невероятно (лат.).

91

Амософское общество – кружок, где кадеты развивали такие навыки, как сочинительство, публичные выступления, участие в дискуссиях и пр.; неточность автора, так как кружок существовал в 1816–1823 гг., впоследствии войдя во вновь образованное Филоматическое общество с похожими целями самосовершенствования.

92

Шарль Луи де Секонда, барон де Ла-Бред и де Монтескье (1689–1755) – французский философ и политический мыслитель эпохи Просвещения.

93

Западный фронтир, или же просто фронтир, – линия освоения Дикого Запада.

94

Эммануэль Сведенборг (Сведберг; 1688–1772) – шведский ученый и изобретатель, известный прежде всего как мистик и теософ.

95

Аллювиальный – намывной.

96

Заботы, любви к ближнему (лат.).

97

«Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо» (лат.); Публий Теренций Афр (195/185–159(?) до н. э.) – древнеримский комедиограф.

98

Атропа (Атропос) – в древнегреческой мифологии старшая из трех богинь судьбы – мойр.

99

Дословно «Каменистое одинокое место» (англ.).

100

Паника (фр.).

101

Мононгахила – сорт ржаного виски.

102

Душа (лат.).

103

Зефир – греческое (а позже и поэтическое) название западного ветра.

104

Жильбер дю Мотье маркиз де Лафайет (1757–1834) – французский и американский военный и политический деятель, участник Великой французской революции и Войны за независимость США, соратник и друг Вашингтона.

105

Имеется в виду новый роман В. Скотта.

106

Сэмюэл Тэйлор Кольридж (1772–1834) – великий английский поэт-романтик.

107

Дэниел Бун (1734–1820) – американский первопоселенец и охотник, ставший героем фольклора – Прим. пер.

108

Центральной Европы (нем.).

109

Перводвигателем (лат.).

110

Здесь: возлюбленного (ит.).

111

Чистая доска (лат.).

112

Имеются в виду нашивки погон армии США, где звезда соответствует генеральским званиям, орел – полковничьему, а листок и прямоугольная планка – более низким офицерским.

113

Себялюбия (фр.).

114

Принцип (лат.).

115

Рил – тип традиционного танца, распространенный в Ирландии и Шотландии. – Прим. пер.

116

Анапест – стихотворный размер, в котором интервальное ударение падает на каждый третий слог; все стихотворение написано анапестом («Меж черке́сских садóв благода́тных»), а в имени Леонора словесное ударение совпадает с анапестовым.

117

Секстина – стихотворная форма: шесть строф по шесть строк, в каждой строфе одинаковый набор рифм, но неодинаковое их расположение.

118

Настороже (фр.).

119

Кадм – в древнегреческих мифах основатель Фив, обращенный в конце жизни в змея.

120

Родина (фр.).

121

Озерная школа – условная группа поэтов-первопроходцев английского романтизма, ядро которой составляли уже упоминавшиеся Вордсворт и Кольридж, а также Роберт Саути (1774–1843).

122

Уильям Каллен Брайант (1794–1878) – американский поэт-романтик, многолетний главный редактор газеты «Нью-Йорк ивнинг пост».

123

Мальчишкой (фр.).

124

Нужно сражаться, сын мой. Всегда сражаться… (фр.)

125

Театральной выходке (фр.).

126

Оссининг – город в штате Нью-Йорк, где на берегу Гудзона расположена тюрьма строгого режима Синг-Синг, открытая за несколько лет до описываемых событий.

127

«Ромео и Джульетта», акт III, сцена I. Пер. Т. Щепкиной-Куперник; по-английски эта фраза Меркуцио («But ’tis enough, ’twill serve») звучит гораздо более узнаваемой в потоке обыденной речи.

128

Пеммикан – вид сухих консервов из измельченного сушеного мяса и жира с различными добавками.

129

Отец (фр.).

130

Тикондерога – форт и населенный пункт на северо-востоке штата Нью-Йорк. – Прим. пер.

131

Имеется в виду приспособление, с помощью которого на конной тяге раскалывают лед, прокладывая в нем борозды.

132

Акростих – стихотворение, в котором строго определенные буквы в каждой строке (как правило, начальные) складываются в узнаваемые слова, а также осмысленные высказывания.

133

Елисейские поля (Элизиум) – в древнегреческой мифологии часть загробного мира, чьи обитатели пребывают в вечном блаженстве. – Прим. пер.

134

Игра слов: «Вест-Пойнт» по-английски означает «западная стрелка» (в данном случае стрелка – береговой клин).

135

Шенди – пиво с лимоном, лимонным соком или лимонадом.

136

«Эгг-ноговый бунт» (англ.). Эгг-ног – «хмельной гоголь-моголь», напиток из яиц и молока с добавлением крепкого алкоголя; 24–25 декабря 1826 г. кадеты Вест-Пойнта, упившись им, учинили беспорядки.

137

Привет (фр.).

138

Безвозмездно (лат.).

Content

Луи Байяр
Всевидящее око

Завещание Гаса Лэндора

Повествование Гаса Лэндора

1

Повествование Гаса Лэндора

2

Повествование Гаса Лэндора

3

Повествование Гаса Лэндора

4

Повествование Гаса Лэндора

5

Повествование Гаса Лэндора

6

Повествование Гаса Лэндора

7

Повествование Гаса Лэндора

8

Повествование Гаса Лэндора

9

Повествование Гаса Лэндора

10

Повествование Гаса Лэндора

11

Повествование Гаса Лэндора

12

Повествование Гаса Лэндора

13

Повествование Гаса Лэндора

14

Повествование Гаса Лэндора

15

Повествование Гаса Лэндора

16

Повествование Гаса Лэндора

17

Повествование Гаса Лэндора

18

Повествование Гаса Лэндора

19

Повествование Гаса Лэндора

20

Повествование Гаса Лэндора

21

Повествование Гаса Лэндора

22

Повествование Гаса Лэндора

23

Повествование Гаса Лэндора

24

Повествование Гаса Лэндора

25

Повествование Гаса Лэндора

26

Повествование Гаса Лэндора

27

Повествование Гаса Лэндора

28

Повествование Гаса Лэндора

29

Повествование Гаса Лэндора

30

Повествование Гаса Лэндора

31

Повествование Гаса Лэндора

32

Повествование Гаса Лэндора

33

Повествование Гаса Лэндора

34

Повествование Гаса Лэндора

35

Повествование Гаса Лэндора

36

Повествование Гаса Лэндора

37

Повествование Гаса Лэндора

38

Повествование Гаса Лэндора

39

Повествование Гаса Лэндора

40

Повествование Гаса Лэндора

41

Повествование Гаса Лэндора

42

Повествование Гаса Лэндора

43

Эпилог

Благодарности

Примечания