Сати Спивакова

Нескучная классика. Еще не всё

Владимиру Спивакову

Художник Андрей Бондаренко

Фото автора на переплете Влад Локтев

В книге использованы фотографии Сергея Берменьева, Бориса Карафелова, Владимира Клавихо, Тимофея Колесникова, Влада Локтева, Льва Новикова, Юрия Роста, Натальи Скворцовой, Натальи Сугойдь, Бориса Сысоева, Сары Шемякиной, а также фотоматериалы из личного архива Сати Спиваковой, агентств РИА Новости, ТАСС, East News и фотобанка Vostock Photo

Автор и “Редакция Елены Шубиной” благодарят телеканал “Россия – Культура” (ВГТРК) и журнал Tatler за предоставленные материалы

© Спивакова С.З.

© ВГТРК; Телепрограмма “Камертон. Программа Сати Спиваковой” (Спивакова С.З., Лайон С., Соколов А., Вершинин Д.), Телепрограмма “Сати. Нескучная классика” (Спивакова С.З., Вершинин Д.)

© Бондаренко А.Л., художественное оформление

© ООО “Издательство АСТ”

От автора

В 2002 году я написала книгу воспоминаний, которую сознательно назвала “Не всё”… Бесчисленное множество раз за пролетевшие почти двадцать лет мне задавали вопрос: будет ли продолжение? Я отвечала – пока нет. Нет времени. Нет желания. И сейчас скажу то же самое. Книга, которую вы держите в руках, – не продолжение. Может быть, наступит момент, когда внутренний голос благословит меня написать “Всё”. Но сейчас завершена другая, очень важная для меня работа: собрание бесед из цикла “Сати. Нескучная классика”, каждую главу которого предваряет моя преамбула. Пандемия оказалась в помощь, подарив драгоценное время, чтобы отобрать именно те беседы, в которых, на мой взгляд, через разговор о музыке перед читателем предстает во множестве деталей личность каждого из героев. Также я дополнила эту череду интервью несколькими беседами из другой своей авторской программы “Камертон”, выходившей на канале “Культура” с 2005 по 2010 год. В том цикле были редчайшие встречи, с героями которых по той или иной причине мне не удалось пообщаться за десять лет существования “Нескучной классики”. Еще одна оригинальная, на мой взгляд, идея этой книги: в конце каждой главы обозначен перечень музыкальных сочинений, упоминающихся и звучавших в программах. Таким образом, читатели при желании могут легко отыскать их и послушать, составив портрет героя, сложенный из его музыкальных предпочтений. И вот все беседы, подобно драгоценным жемчужинам, нанизаны на одну нить, собраны в единое ожерелье. Остается замочек, то есть предисловие. Самым сложным оказалось написать именно его.

Телеканалу “Культура” – двадцать два года, из них ровно пятнадцать я там работаю. Вернее, не так. Я никогда не была призвана в штат канала, хоть нередко меня и называли его лицом. Все мои программы выпускались и выпускаются блестящей продюсерской компанией M-production. “Нескучной классике” 20 апреля 2020 года исполнилось ровно десять лет. Для телевидения это солидный возраст! Увы, никто из руководства канала не вспомнил про наши 311 программ. Порой мне кажется, что “Сати. Нескучная классика” существует не благодаря, а вопреки всем факторам: аварийному состоянию декораций, вечной миграции по сетке, полному отсутствию анонсов, невозможности привлечь дополнительные средства к модернизации и усовершенствованию проекта…

То, что мы до сих пор выходим в эфир, – заслуга моего верного продюсера, замечательной Марго Кржижевской, всей моей съемочной группы, которая за эти годы практически осталась неизменной. И конечно, главная заслуга – постоянный интерес зрителей не только по всей России, но и за ее рубежами…

Благодарю всех гостей моих программ, всех без исключения. У каждого из них в книге – главная роль. Я несказанно признательна этим великим людям за их доверие, искренность, за талант, за подаренную – в первую очередь мне – возможность духовного роста. Эта книга имеет свои пределы и поэтому в ней сегодня малая часть имен тех, с кем удалось побеседовать за десять лет. Дай бог, мы продолжим наши диалоги и подготовим следующую.

…Я пишу эти строки летом 2020 года, самого странного года всей моей жизни, да и не только моей. Наш мир съежился до размера жилплощади. Наши чувства, напротив, гипертрофированы до самых глубин бессонницы! Как бы дальше ни сложилась моя профессиональная жизнь на телевидении, верю и знаю, что для огромного количества зрителей “Сати. Нескучная классика” стала камертоном любви к музыке. А значит, путешествие длиной в 300 с лишним программ было не напрасным…

Майя Плисецкая

Первая гостья

Майя Михайловна Плисецкая. Одна из тех личностей, встречу и общение с которыми можно считать подарком судьбы. Драгоценным подарком! Я имела счастье и привилегию общаться с живой легендой подолгу, с глазу на глаз. Когда, начиная цикл программ “Нескучная классика”, я пригласила ее стать первой гостьей, она немедленно согласилась, добавив с теплой иронией: “Конечно, Сатенька, я буду. Я ведь понимаю, что, если начнешь с меня, у программы будет успех. Это важно!” Слуховая память навсегда сохранила неповторимый тембр ее голоса и то, как она произносила мое имя, растягивая гласную “а”: “Са-атенька”. Она как в воду глядела. Майя Плисецкая стала доброй феей, ангелом-хранителем нашей программы! Вместо послесловия к беседе с ней хочу поделиться своей статьей в журнале Tatler, которую написала в день ее кончины…

20 апреля 2010 г. Первый выпуск программы[1]

САТИ СПИВАКОВА Здравствуйте, это программа “Нескучная классика”, и веду ее я – Сати Спивакова. Наша программа поможет вам понять и полюбить классическую музыку. Как часто вы отказываетесь пойти на концерт только потому, что боитесь не понять музыку, которую там услышите. На самом деле классическая музыка просто живет по своим законам. Наша программа откроет вам некоторые музыкальные тайны, и вы убедитесь, что классика скучной не бывает[2].

Наша страна богата великими артистами. Есть люди действительно планетарного масштаба. Но даже среди них ярчайшей звездой сияет Майя Плисецкая. И сегодня Майя Михайловна Плисецкая в гостях у нашей программы. Здравствуйте, Майя Михайловна!

МАЙЯ ПЛИСЕЦКАЯ Здравствуйте, Сати!

(В ответ на раздавшиеся аплодисменты Плисецкая, сидя, приветствовала студию взмахом своих неповторимых рук. И тогда я начала программу со следующего вопроса. – С. С.)

С. С. Майя Михайловна, однажды вы мне сказали, что убеждены: жест родился раньше слова.

М. П. Конечно! Слова порой надо переводить, а жест понятен всем.

С. С. Сейчас молодежь в нашей стране уже не понимает, что мы долгое время жили в ситуации тотальной творческой несвободы. Как вам удавалось быть абсолютно свободной при той несвободе и реализовывать себя полностью?

М. П. Знаете, в России всегда все всё преодолевали. Ведь даже Пушкина цензурировали. И никуда не выпускали. Он никогда не ездил за границу, ни разу. Пушкин был, как бы сказали сегодня, невыездной. Не буду сравнивать себя с Пушкиным, но я тоже в советские годы была шесть лет невыездная. И не только я. Ну и была советская власть, мразная власть. Кто бы сейчас ни старался ее защищать, ничего не выйдет. Очень страшная власть. И хорошо, если молодые люди этого не знают. И не надо им мучить себя, отравлять свою душу и мозги.

С. С. А как вам удавалось при этой несвободе взаимодействовать с такими мастерами, как Морис Бежар, Ролан Пети, Пьер Карден?

М. П. В идеале это должно было бы случиться лет на двадцать пять раньше. Я попала к Бежару, к этому богу – создателю танца, когда мне было уже много лет. Но то, что мы сделали с ним это, – неоценимо и очень здорово. У Бежара была неординарная внешность, в нем было что-то от Мефистофеля. Светлые, почти белые глаза и в них острые черные зрачки. Они пронзали. Единственной, может быть, кто выдержал его взгляд, была я. Просто потому, что мне было любопытно. Я почувствовала в нем необыкновенную натуру.

А потом, знаете, как он показывал! Я не всегда бываю внимательна, могу забыть, не понять. Это у меня от природы… Но с Бежаром все сразу выучивала. Совершенно невероятно! Он пять балетов со мной сделал. Единственное, что оказалось трудно для памяти, – это “Болеро” Равеля.

С. С. Ида Рубинштейн, для которой написано “Болеро” и многие другие произведения, не была великой танцовщицей. Как она это танцевала?

М. П. Она была великой женщиной. Что оказалось важнее, чем быть великой танцовщицей! Она обладала вкусом и понимала настоящее искусство. И понимала, на что стоит тратить деньги. Она не бриллианты покупала и не яхты, а музыку и живопись. Если бы не ее одержимость, эти великие композиторы, которые порой бывали ленивы и не всегда мечтали с ней сотрудничать, так и не создали бы шедевров. Ведь и Равель с заказом Иды тянул и тянул. Обещал написать и делал что-то другое. Тогда она просто дала ему денег, кучу денег, в два раза больше, чем он хотел, поставив его в безвыходное положение, – ему пришлось писать. И он написал “Болеро”. Равель сам потом говорил: “Я написал шедевр, в котором нет музыки”.

С. С. Но в “Лебеде” Сен-Санса музыка, безусловно, есть. Чем ваш Лебедь отличался от других?

М. П. Мы не знаем, как поставил “Лебедя” Михаил Фокин. Сохранилось лишь несколько кадров с фрагментами танца Анны Павловой. Но в них нет ничего общего с тем, как потом его танцевали. Я сама себе все придумала. Теперь все танцуют, будто бы так и было. Но у меня “Лебедь” остался импровизацией. Я всякий раз танцевала его по-разному. Это ж даже неинтересно – два раза одинаково.

С. С. Смотрели ли вы на живых лебедей, когда начинали учить “Лебедя”?

М. П. Да! Я ходила в зоопарк, смотрела, как птица держит крыло, за пластикой его подглядывала. Лебеди могут долго стоять в арабеске, безумно долго! Смотрела и думала: вот это устойчивость!

С. С. Почему вы с такой легкостью брались танцевать абсолютно нетрадиционные для русской классической балетной школы постановки у зарубежных балетмейстеров?

М. П. Я всегда очень любила новое, неожиданное, непривычное. Потому что делать класс – это для меня было скучно. Хоть и необходимо. Так же как пианисту всю жизнь играть гаммы. И потом, понятие “модерн” в мое время воспринималось как ругательство, обозначало нечто недозволенное. А у меня есть такое в характере – плыть против течения. Мне всегда хотелось того, что нельзя, что запрещали.

С. С. Я вспоминаю, как вы описывали этот бунтарский дух в своей книге[3]. Вы тогда снимались в телеверсии “Хованщины”, и вам предложили костюм, состоящий из маленького лифа и панталон, так что живот оставался голым. Фотографию костюма вы показали Лиле Юрьевне Брик, с которой дружили, чтобы обсудить, не надо ли сделать лиф длиннее. А Лиля Юрьевна заявила, что надо его снять вообще.

М. П. Лиля никакую классику не признавала. Может быть, я ей и нравилась тем, что всё делала не по шаблону. А она, знаете, была вольных нравов, как это было модно в начале ХХ века. Я хорошо помню, в тот раз она мне сказала, что надо убрать лиф к чёрту и танцевать с голой грудью. Сегодня бы сняли балерину и полностью голой. Но тогда это было просто крамолой.

С. С. А ваша Кармен, она ближе к Бизе? К Мериме? Или это Кармен Плисецкой?

М. П. “ Кармен-сюиту” поставил кубинский хореограф Альберто Алонсо. Это было именно то новое, к чему я всегда стремилась и что у нас всегда запрещали. Но шел 1967 год. И Кармен запретили. На следующий день после премьеры вместо второй “Кармен” был объявлен “Щелкунчик”. Мне сказали: “Никакой «Кармен» больше не будет, никогда”.

С. С. Вы помните, что пережили в этот момент?

М. П. Это забыть трудно. Тот скандал в Министерстве культуры, когда Екатерина Фурцева мне сказала: “Ваша Кармен умрет”. А я ей ответила: “Кармен умрет тогда, когда умру я”. Для того времени это было восстание. Новый семнадцатый год!

С. С. Мало кто сейчас помнит, что вы танцевали в первой постановке “Спартака” Леонида Якобсона. В чем была магия этого балета? В чем вообще была магия Якобсона?

М. П. Якобсон был великий стилист, он создавал стиль в танце. Стиль эпохи. У него ведь в “Спартаке” – всё в стиле эпохи. Античные позы, положения, как на барельефах. Полупальцы, сандалии. В его постановке были эмоции, невероятные эмоции.

С. С. Майя Михайловна, а в балете “Лебединое озеро” какого лебедя вы в себе чувствовали больше? Черного или белого?

М. П. Тут необходимо маленькое пояснение. Во всех первых постановках Одиллия никакого отношения к черному лебедю не имела вообще. Это была дочь Демона, который с помощью чар сделал ее похожей на Одетту. Так Демоница смогла обмануть принца. А когда к нам стали приезжать западные балетные труппы, вдруг выяснилось, что Одиллия – это черный лебедь. Для нас это был большой сюрприз. Может быть, другие балерины и не обратили на это внимания. Ну а что, просто пачка другая, черная. Но для меня это был шок, который я до сих пор помню. Потому что это совсем другой образ. Одно дело она – Лебедь, а другое дело – Демоница. Она и вести себя должна совершенно иначе.

С. С. А кем вы были – Демоницей или Лебедем?

М. П. Я была Демоница – дочь злого гения. Почему-то считают, что черный лебедь злее белого. Это почему? Знаете, как шипит белый лебедь? Ужас, какой он злой. У нас в Литве дом у озера, к берегу приплывают лебеди и так шипят. Такие страшные!

С. С. Я где-то читала, что Сталин за несколько дней до смерти был на спектакле в Большом, когда вы танцевали “Лебединое озеро”. Это достоверный факт или легенда?

М. П. Судя по всему, наверное, был. Мне, кстати, это рассказали не так давно, два-три года назад. Я сначала не поверила. Мы ведь всегда знали, когда Сталин в театре. Знаете, как это бывало? Весь партер – люди в штатском. На каждом этаже проверяли пропуска. Я доставала пропуск из-под пачки, потому что меня не пропускали ни на другой этаж, ни в зал разогреться – никуда! В каждой кулисе эти люди стояли. Довольно страшновато было, конечно. Это сейчас рассказывать просто…

Когда мне рассказали про тот спектакль, я решила посмотреть свой старый дневник. И у меня написано: “27 февраля. Танцевала «Лебединое озеро» с Лёней Ждановым. Был удачный спектакль”. Тогда мама, мой главный ценитель, мне сказала, что из пяти моих лучших спектаклей – а я к тому времени станцевала их пятьдесят пять – этот был один из самых блестящих. Так что да, действительно, в тот день шло “Лебединое озеро”…

С. С. А может быть, как версия, это ваша Демоница довела генералиссимуса до смерти.

М. П. Может быть и так.

С. С. Известно, что балет – это тяжкий труд. Об этом снято немало фильмов. У всех в памяти кадры, когда балерина, оттанцевав, легко убегает в кулису, а там падает замертво, не в силах отдышаться. У меня ощущение, что у вас такого износа не было – вас поддерживала какая-то необыкновенная энергия.

М. П. Откуда она бралась, не знаю, но в обморок от танцев я никогда в жизни не падала. Я даже помню такой эпизод: после вариаций в балете “Раймонда” я выбежала в кулису, а там стояли две солистки, которые должны были после меня выходить. Одна из них говорит: “Господи, хоть бы подышала…”

С. С. В одном из наших разговоров вы как-то сказали: “Я была лентяйкой. Может быть, поэтому я себя так надолго умудрилась сохранить. Свое тело, свои ноги”. Вы и правда считаете себя лентяйкой?

М. П. Я вам скажу так: я всё выработала спектаклями. Не репетициями, я репетировала не так уж много, никогда себя не надрывала и никогда не делала десять раз, если можно было сделать один. Я, наверное, интуитивно копила энергию на спектакль.

С. С. А было ли у вас привычное всем чувство волнения перед выходом на сцену?

М. П. Нет, у меня не бывало такого, что я умирала от страха. Никогда! Наоборот, я любила сцену и волновалась, как лошадь на старте, чтобы выйти поскорее и – полететь, да!

Сати Спивакова. моя Майя[4]

С того момента, как пришла несуразная весть о кончине Майи Плисецкой, нет минуты, чтобы ее не было рядом в самых извилистых уголках моей памяти. Ей были к лицу любые одежды – от хитона Айседоры Дункан до конструктивистских платьев Кардена, от пачки до шлейфа, ей шло всё, кроме савана. Плисецкая – во всплывающих, ничего не значащих обрывках фраз, в словах, замечаниях, которые теперь вдруг преображаются в нечто важное, приобретают иное измерение… Стараюсь уцепиться за них, как падающий в пропасть за отвесную скалу, превращающуюся под пальцами в мягкий известняк. Не то. О ней уже столько написано, столько сказано ею самой… Плисецкую при жизни растащили на цитаты (чего стоит одно “сижу не жрамши” в ответ на вопрос о диете). Сама она слов не любила, даже стеснялась, потому что жестом можно выразить гораздо больше, чем словами. При этом каждое слово было в точку, по существу! А еще она умела слушать так, словно ничего и никого важнее вас для нее в эту минуту не существовало.

Принято считать, что доживший почти до девяноста лет человек, да еще в здравом уме и ни на что не жалующийся, – долгожитель, и его уход в мир иной – естественный поступок праведника. Но к ней неприменимы обычные “принято считать”.

Пишу о вас в самолете, дорогая, любимая моя Майя Михайловна! А где еще можно сосредоточиться и постараться установить с вами субтильную невидимую связь, как не в окружении бесконечно живых и бесконечно недосягаемых облаков? В вас было столько женского, сексуального хулиганства и ни грамма наносного пафоса матроны! Уйдя, вы будто встали в одну из своих знаменитых поз из “Кармен” – когда вы стреляете в зрителя ногой, кончиком пуанта, а потом наблюдаете за произведенным эффектом, не отводя глаз, бездонных, безмолвных, широко закрытых глаз. Вы нас видите насквозь. Мы только думаем, что видим. Уйдя, вы словно сделали свой знаменитый взмах руками на бис – и хватит с нас. Поменяв материальную оболочку, вы не дали ни малейшего шанса ассоциировать вас с принадлежностями похоронного ритуала. Ни венков, ни надгробий, ни речей, ни орденов на подушечках, ни даже музыки. Зачем? Вы и есть – сама музыка и будете вечно звучать в каждой ноте того единственного, любимого, кто теперь уже никогда не будет ходить утром на цыпочках по мюнхенской квартире, боясь вас разбудить, не рассмеется своей веснушчатой улыбкой в ответ на вашу шутку. А музыка, гениальная музыка, переживает всё: детей, славу, даже любовь, которой она рождена. Любовь развеивается пеплом, становится огнем, улетает в облака, принимающие формы и изгибы лебединых шей, а музыка продолжает жить.

Как-то мы с Майей Михайловной гуляли у пруда, в котором плавал лебедь, и она очень серьезно сказала: “Снимите программу о лебедях. Ничего, что немузыкальную. Я много смогу рассказать, я ведь очень вдумчиво изучала характер и повадки этих птиц. О, вы не знаете, какой у них характер!”

Что в ней было особенного? Постоянство. Это нечто более земное и надежное, чем верность. Духи: только Bandit, однажды подаренные Лилей Юрьевной Брик (их сняли с производства, потом стали продавать в Латинской Америке, потом они снова появились под маркой нишевого парфюма). Майя – это Bandit, и всё. Она их носила всегда. Одежда? Зачем что-то примерять, когда есть Пьер Карден? В 1995-м в Париже помню звонок: “Поедем со мной на ужин к Пьеру, я ведь не говорю по-французски, понимаю только Мaya, je t’aime[5]”. Моя помощь переводчика не понадобилась: кроме Maya, je t’aime раз пятьдесят Карден произнес за вечер только Bon appétit и Аu revoir.

Из магазинов ей были интересны разве что маленькие бутики косметики. Как-то раз мы накупили много соблазнительных баночек с кремами, сыворотками, лосьонами. Пока я старательно надписывала на коробочках, что после чего наносить, и переводила, как все это нас омолодит, она мечтательно, за бокалом красного вина, сказала: “Сатенька! Конечно же, никакие кремы не убирают морщин, но лицо женщины как сад: бывает старый и запущенный, а бывает старый, но очень ухоженный”.

Было в ней, несмотря на то, что принято называть “звездным статусом”, вечное ученичество. Помню, после репетиции с Бежаром балета “Куразука” она, усталая и отчаявшаяся, прилегла прямо в сапожках поверх покрывала кровати у меня в парижской квартире и стала, как девочка, говорить, что ей неудобен один из элементов, поставленных сегодня мэтром. “Майечка Михална, ну давайте завтра скажем, что вам так не нравится, пусть поставит этот момент иначе”. – “Вы что?! Это же Бежар! Как я могу ему сказать что-то поперек?” В ней при всей величественности было столько нерастраченной девичьей нежности, о которой, мне кажется, мало кто догадывался! Она могла играть роковую красавицу, искусительницу, но с годами становилась всё лучезарнее – как солнце, катясь по небосводу, становится всё теплее и мягче.

В те дни весь Париж ломился на бежаровскую постановку с Плисецкой и Патриком Дюпоном. Интерес публики подогревался только что вышедшими мемуарами: “Я, Майя Плисецкая”. Она нервничала и волновалась, пока из Мюнхена не прилетел ее любимый Роба – Родион Щедрин. С лихим вызовом за час до премьеры она сказала мне: “Я же прекрасно понимаю: все идут сегодня посмотреть, на что я в свои почти семьдесят лет способна”. Она была способна на главное – магнетизировать тысячи одним лишь своим присутствием на сцене. Помню ее теорию о том, что, если привести папуаса в музей, он безошибочно остановится перед главным шедевром. Она была шедевром. В “Куразуке”, как и везде. В грим-уборной сижу рядом и не могу отвернуться от нее переодевающейся: ослепительно прекрасное гибкое тело, легкие, неискореженные мозолями ступни (неужели не кокетство, а правда это ее “Всегда была лентяйкой, ноги и тело на классах и репетициях не вымучивала. Поэтому, может, я так долго танцевала?”).

Майя Михайловна! Родная! Любимая! Моя драгоценная путеводная звезда! Вы были светом, маячком! Вспоминать вас не получается: вспоминают усопших. Вспоминают о том, кого в принципе можно забыть. Тем, кто знал вас лично, вы оставили драгоценный секрет вечной красоты и гармонии, хотя эта гармония часто строилась на парадоксах и диссонансах. Мы постепенно начнем это понимать, а пока во мне только отчаянное “как же так?!”. Вы ведь всегда умели ходить со временем по разным непересекающимся улицам! И одна только мысль о том, что я больше никогда не услышу вашего неповторимого, с легкой хрипотцой голоса в телефонной трубке: “Сатенька, дорогая!” – накрывает меня сиротством посередине зябкой майской ночи, ночи месяца, носящего ваше имя.

САУНДТРЕК

Партии из балетов в исполнении Майи Плисецкой:

М. Равель. “Болеро”.

К. Сен-Санс. “Лебедь”.

Р.К. Щедрин. “Кармен-сюита” (аранжировка оперы Ж. Бизе “Кармен”).

А.И. Хачатурян. “Спартак”.

П.И. Чайковский. “Лебединое озеро”.

Р.К. Щедрин. Кадриль из оперы “Не только любовь”.

Родион Щедрин

Тропа Щедринка

Родион Щедрин как-то сказал, что в искусстве надо идти своим путем. Он может быть и коротким, и длинным, и широким, и узким, но – только своим.

Его давно уже называют живым классиком, и, не имея музыковедческого образования, я не буду рассуждать об особенностях его музыки или композиторском стиле. Но, как искушенный слушатель, скажу, что музыка Щедрина еще до личного знакомства с ним производила на меня очень сильное впечатление. В ней всегда – образность, театральность, мистика. Первое, что я в свое время услышала, был его Концерт для фортепиано с оркестром № 3, потом оригинальнейшая опера “Мертвые души”, которую я еще студенткой ГИТИСа слушала раза четыре, и симфоническая сюита “Не только любовь”. Ну и конечно, гениальная аранжировка оперы Бизе “Кармен”, известная во всем мире как “Кармен-сюита”. Думаю, Щедрин, берясь за аранжировку с благородной целью помочь своей музе, Майе Плисецкой, станцевать этот балет, даже не помышлял, что станет миссионером и подарит новое дыхание музыке Бизе, фактически продлив ей жизнь. Позже я буквально влюбилась в его сочинение для струнного оркестра “Российские фотографии”, на котором стоит посвящение моему мужу. Спиваков не раз исполнял произведения Щедрина: и “Кармен-сюиту”, и “Музыку для города Кётена”, и музыку к балету “Анна Каренина”.

Когда я впервые увидела рукопись произведений Родиона Константиновича, то была потрясена: это не нотная запись, это образец идеальной каллиграфии! Даже если ничего не понимаешь в нотах, листы этих рукописей так красивы, что их смело можно обрамлять и вешать на стену как картину!

Все долгие годы знакомства я смотрела и продолжаю смотреть на Щедрина через призму влюбленного взгляда Плисецкой. Общаться с Майей Михайловной и не любить этого мужчину было невозможно. В каждом ее слове, в каждом поступке, в каждой мысли незримо был ОН. Я не раз была свидетелем его трогательной заботы о ней, ощущала физически ее нежность и восхищение “Робой”, как Майя его называла… Пожалуй, это была самая счастливая и самая гармоничная супружеская пара, какую мне довелось встречать. В нашей беседе о творческом пути Щедрина упоминания Плисецкой, разумеется, было не избежать… Так случилось, что после ее ухода мы ни разу не виделись с Родионом Константиновичем. Смотрю на совместные фотографии из другой, далекой, счастливой жизни, и сердце сжимается при мысли: как он там, один, без своей Майи…

Разговор 2011 года

САТИ СПИВАКОВА Родион Константинович, позвольте мне начать с общеизвестных фактов. В Московскую консерваторию вы поступили сразу на два факультета: фортепианный и композиторский. На композиторском учились у Юрия Шапорина, а на фортепианном – у Якова Флиера. Правда ли, что Флиер не настаивал на том, чтобы вы были пианистом, а уговаривал идти по пути сочинительства?

РОДИОН ЩЕДРИН Не уверен, что именно уговаривал, но он действительно очень поощрительно относился к тому, что я начал сочинять музыку.

С. С. В юности, до консерватории, вы учились в Московском хоровом училище, которое возглавлял Александр Васильевич Свешников[6]. Расскажите, пожалуйста, каким был Свешников – как человек и как учитель.

Р. Щ. Вот спасибо за этот вопрос! Свешников был человек в высшей степени колоритный. Он родился задолго до революции 1917 года и раньше был регентом. Эту линию Свешников держал очень умно и тактично. Мы пели массу религиозной музыки – и Баха, и Гайдна, я уж не говорю про Чайковского и Рахманинова, – все же ее писали. Но Свешников заменял религиозные тексты другими: что-то о природе – пришла весна, солнышко светит и так далее. Но он прекрасно знал истоки этой музыки и прививал нам фундаментальные знания, скажу даже более высокопарно – любовь к этой музыке. Человек он был очень замкнутый, но исключительной точности. Каждое утро в девять ноль ноль у нас в интернате начиналась спевка. Мы прилипали к окнам в хоровом зале, потому что знали: без одной минуты девять подъедет машина. Он выходил, сразу поднимался в зал, снимал пиджак, вешал его на стул и давал тон. И мы распевались. Мы знали, что стоять лучше прямо: он не давал облокачиваться на стену. У него были такие длинные руки, и вторым и третьим пальцем он больно бил по ключице. Но он нам дал замечательное образование. Нас учили буквально всему. Даже нотописанию – это было чистописание.

С. С. Вы помните себя двадцатилетним? Тогда вы уже точно знали, что будете делать в жизни, было ясное представление о будущем?

Р. Щ. Как ни странно, я хорошо помню себя в двадцать два года. В этом возрасте я исполнил свой Первый фортепианный концерт. В двадцать три я уже окончил консерваторию, а когда ты на последнем курсе, да, ты уже точно знаешь, чем будешь дальше заниматься.

С. С. Сейчас наоборот: я часто слышу, что студенты, заканчивая Гнесинку или консерваторию, полны сомнений: идти ли в аспирантуру, куда дальше развиваться и прочее. Что бы вы им посоветовали?

Р. Щ. Есть вьетнамская, кажется, поговорка: “Если сомневаешься, не делай”. Так что, если человек сильно сомневается, идти ли путем музыканта, тем более трудным путем классической музыки, нужно все взвесить. Сейчас спрос на нее не так высок: люди хотят развлечений. Поэтому выбор, безусловно, серьезный. Но если вы все-таки решите посвятить жизнь классической музыке, держитесь, идите смелее, будьте настойчивей.

С. С. Вы где-то сказали, что автор заканчивает создание произведения на этапе его исполнения и дальше лишь наблюдает за жизнью своих произведений со стороны, как за детьми, которые выросли и ушли в самостоятельную жизнь. Ребенок может прийти посоветоваться, а симфония уже не спросит, кому, где и как ее лучше исполнить. Какой вы ощущаете отдельную от вас жизнь ваших произведений?

Р. Щ. Некоторые дети-партитуры бывают удачливые, им везет. А в какие-то сочинения веришь, надеешься, но что-то не получается. Возможно, чтобы у них все получилось, нужно время.

С. С. А бывало такое, чтобы вам хотелось взять и переписать ваше сочинение? Или поправить какие-то места? Прийти спустя годы к издателю и сказать: “Я, пожалуй, немножко переделаю”.

Р. Щ. Со мной, в общем, такого не случалось. Разве что делал небольшие коррекции. Например, у меня был скрипичный концерт, который кончался на пиано. И моя жена сказала: “Знаешь, это неэффектно, напиши все-таки другой финал”. Я послушал ее, дописал и правильно сделал.

С. С. Расскажите, пожалуйста, подробнее, как вы работаете над своими произведениями. Вы предпочитаете работать над одним и, только закончив его, приступаете к другому или над несколькими сразу? Бывало ли, что одно произведение подсказывало мысль и идею другого?

Р. Щ. Я не принадлежу к тем, кто систематизирует свое прошлое. По-разному бывало. Случалось, одному замыслу перебегал дорогу другой, я оставлял в стороне работу и возвращался к ней позднее. Мне думается, общего рецепта нет.

С. С. А вы никогда не хотели поработать в новом жанре, в новом стиле, может, попробовать себя в джазе?

Р. Щ. У меня в финале Второго фортепианного концерта слышны джазовые интонации, даже джазовая импровизация есть. Так что, видите, я тут невинность не сохранил. Джаз я тоже не обошел вниманием.

С. С. У вас огромный список сочинений. И для камерных составов, и для фортепиано. Для хора даже больше, мне кажется, чем для фортепиано. И всего три симфонии. Почему?

Р. Щ. Вероятно, этот жанр мне менее близок. Некоторое время назад я случайно нашел в интернете голландского любителя музыки, который ведет список моих сочинений, дает опусам номера. Так что у меня уже есть свой Кёхель[7], как у Моцарта. Он так тщательно все записывает! Сочинений, действительно, великое множество! Больше, чем я сам думал. К тому же в последние годы я часто откликаюсь на заказы, как делали все композиторы и в прошлом. Если бы Бах не писал каждую неделю по новой кантате, у него не было бы ни пива, ни хвороста для очага.

С. С. И Гайдн, и Моцарт, и Верди – все жили на заказы, это понятно. Но у меня ощущение, что вас всегда дополнительно будоражит в музыке еще и литературный сюжет. Расскажите про “Мертвые души”. Сейчас это уже классика советской оперы, а вот в 1977-м, когда состоялась премьера “Мертвых душ”, это было совершенно феноменальное зрелище, просто бомба разорвалась в Большом театре. Очень интересно смотреть гоголевский сюжет, положенный на оперную музыку.

Р. Щ. Эта опера из удачливых сочинений.

С. С. Как вы над ней работали?

Р. Щ. Трудно работал. Это большая глыба. Это все-таки библия для тех, кто думает, пишет и говорит по-русски. Но работой я был очень увлечен.

С. С. Это была ваша идея или тоже заказ?

Р. Щ. Нет, никакого заказа. Это было мое давнее жгучее желание, и я рад, что его выполнил. Тогда в Большом театре была на редкость изумительная постановочная группа: и Борис Покровский, и Юрий Темирканов, который ездил бесплатно дирижировать спектакли, и Ворошило был ослепительный, и художник Валерий Левенталь. Большая удача!

С. С. Еще одна ярчайшая вершина вашего творчества – “Очарованный странник” по Лескову, написанная в начале двухтысячных опера для концертной сцены.

Р. Щ. Я помню, что вы были на премьере с Владимиром Теодоровичем. А Гергиева все отговаривали от сценической версии “Очарованного странника”.

С. С. Но он рискнул.

Р. Щ. Да, рискнул и выиграл. Сделал замечательно. Так она с 2007 года и идет в Мариинке.

С. С. Родион Константинович, вы были хорошо знакомы с Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем. Расскажите, пожалуйста, о нем.

Р. Щ. Да, я его встретил, когда мне было девять лет, в городе Куйбышеве, ныне Самаре. Там Шостакович и мой отец участвовали в создании Союза композиторов Приволжья. Шостакович его возглавил, а отец был оргсекретарем и, по существу, секретарем Шостаковича. Шостакович стал моим богом – и как величайший художник, и как поразительной чистоты человек. Судя по прочитанному мной, в истории нашей культуры было только две такие личности – Чехов и Шостакович. Два гиганта этики, порядочности, обязательности, точности.

С. С. Когда вы были совсем молодым композитором, у вас не было соблазна – или опасности – попасть под влияние Шостаковича-композитора? Если был, то как вы от этого отходили?

Р. Щ. Надо все-таки верить не богу, в данном случае музыкальному, а самому себе. Мне кажется, влияние – это одно, а собственное ощущение и внутреннее слышание самого себя – все-таки другое. И это гораздо важнее. Конечно, композитору необходимо базовое образование, он непременно должен знать то, что было написано до него, даже если он стремится всё это ниспровергнуть. А верить все-таки нужно самому себе. Я на этом настаиваю.

С. С. Это правда, что однажды вы с Дмитрием Дмитриевичем обсуждали, партитуру какого композитора каждый из вас взял бы на необитаемый остров?

Р. Щ. Да, был такой случай. Лето 1964 года мы провели вместе в Дилижане, в Армении. Жили в Доме композиторов в соседних коттеджах: Шостакович с Ириной Антоновной и мы с Майей Михайловной. И он как-то мне говорит: “Представьте, вас отправляют на необитаемый остров. И ваши добрые палачи разрешают взять с собой одну партитуру до конца жизни. Какую вы возьмете? Отвечайте быстро, пятнадцать секунд на раздумье”. Я выбрал “Искусство фуги” Баха. А он – в ответ на мой встречный вопрос – “Песнь о земле” Малера. В 1975 году, месяца за два с небольшим до его кончины, я был у него на даче в Жуковке и, прощаясь, напомнил этот дилижанский тест: “Вы изменили с тех пор свое мнение?” – “Нет, «Песнь о земле» Малера. А вы?” – “Я тоже нет. «Искусство фуги» Баха”.

С. С. Давайте теперь перейдем от музыки к любви. Как у Пушкина: “Одной любви музы́ка уступает, но и любовь – мелодия”. Вы уж извините, но мимо Майи Михайловны Плисецкой, говоря с вами, никак не проедешь. Впрочем, и в разговоре с ней так же невозможно не говорить о вас. Не только потому, что вы муж и жена и недавно отпраздновали золотую свадьбу, но и потому, что балерина Майя Плисецкая – муза композитора Родиона Щедрина, благодаря которой появилось несколько шедевров.

Из журналистов только ленивый не вытянул из вас историю, как вы впервые не увидели, а услышали дома у Лили Брик магнитофонную запись – Плисецкая поет прокофьевскую “Золушку”. И удивились: балерина – и так чисто поет… Если что-то не так, вы меня поправьте.

Р. Щ. Всё так, правильно говорите.

С. С. И первая посвященная Плисецкой партитура – это балет “Конек-Горбунок”, поставленный в 1960 году. Ваша ранняя, но великолепная работа, в ходе которой, как вы однажды сказали, вы поймали в свои музыкальные сети редчайшую жар-птицу – Майю Михайловну Плисецкую, которая в этом балете танцевала.

Я бы хотела подробнее поговорить о создании этого балета. Для начала такой вопрос: почему Большой театр вам его заказал? Был же в репертуаре одноименный балет Цезаря Пуни. И вдруг – молодой композитор, чуть больше двадцати лет, студент Московской консерватории, пишет новый балет “Конек-Горбунок”.

Р. Щ. “ Конек-Горбунок” был написан и поставлен в XIX веке, в 1864 году. С того времени он настолько состарился, что музыки Пуни не хватало новым балетмейстерам и каждый начал разнообразить ее на свой вкус. В итоге в балете оказались фрагменты восемнадцати разных композиторов. Там была “Венгерская рапсодия” Листа, “Мелодия” – Чайковского, из “Раймонды” Глазунова. Всё на свете. И в Большом театре справедливо рассудили, что негоже показывать такой винегрет. Да к тому же в то далекое время нельзя было на сцене показывать царя, и в балете действовал абстрактный хан. И было решено: одна музыка одного композитора и на сцене – царь. За балет брались несколько композиторов. А я в это время играл свой Первый фортепианный концерт в Филармонии с Рождественским. Некто неведомый побывал на том концерте и решил, что как раз для “Конька-Горбунка” такого рода композитор был бы пригож. Мне позвонили из Большого театра и предложили прочитать либретто балетмейстера Василия Ивановича Вайнонена.

Это великий классик хореографии: “Пламя Парижа”, “Щелкунчик” с его либретто до сих пор идут везде. Я отправился к нему домой. Он был суров со мной чрезвычайно, объяснил, что́ хотел бы услышать, и дал мне испытательный срок. Сказал: “Напишите первую картину и через неделю приезжайте ко мне, сыграйте”. А я так постарался, что написал целый первый акт. Он жил далеко-далеко, на окраине Москвы. Когда мы ехали в трамвае обратно, он, прощаясь, так же сурово сказал: “А может, что и получится”.

С. С. Когда вы начали работать над балетом “Конек-Горбунок”, когда встретились с Вайноненом и ехали с ним в трамвае, вы уже знали, что балет будет посвящен Плисецкой?

Р. Щ. Видите ли, у Вайнонена был очень тяжелый характер, и в конце концов он перессорился с театром и театр пригласил другого балетмейстера – Александра Ивановича Радунского. Послушав уже готовую музыку, Радунский мне сказал: “Вы недостаточно знаете балет. Завтра давайте в десять утра в балетный класс, посмотрите, как занимаются танцоры”. Я пришел и увидел в балетном классе Майю в трико стретч. Правильно я говорю слово?

С. С. Правильно, да. Обтягивающее.

Р. Щ. Абсолютно неотразима, у нее фигура прекраснейшая.

С. С. Да что вы говорите!

Р. Щ. Представьте себе, я говорю с полным знанием дела. Конечно, я уже смотрел не столько на класс, сколько на Майю! Посвящение тогда и родилось.

С. С. Между балетом “Конек-Горбунок” и “Кармен-сюитой” прошло семь лет. Все знают “Кармен-сюиту”. Но мало кто знает, как возникла идея создания этого балета.

Р. Щ. У Майи Михайловны была идея фикс – станцевать Кармен. Она вообще человек целеустремленный, человек идеи. Она почти наизусть знала великий рассказ Мериме, даже сама сделала либретто. И первый, к кому она обратилась, был Дмитрий Дмитриевич Шостакович. Мы поехали к нему на дачу в Жуковку. Шостакович был человек очень мягкий, хотя, конечно, со стальным стержнем внутри. Он сказал: “Это интересно, я прочту, подумаю и позвоню через несколько дней”. Через несколько дней он нас пригласил приехать и сказал: “Вы знаете, я не возьмусь”. – “Почему?” – “Я боюсь Бизе. Какую бы музыку я ни написал, если зритель не услышит арию Тореадора или хабанеру, он будет разочарован и попросит деньги за билет обратно”. Это был его аргумент. Потом Майя Михайловна обратилась к Араму Хачатуряну, поскольку мы соседствовали в поселке Снегири под Москвой. А он говорит: “Что ж вы меня просите, у вас дома композитор, просите его”. Ну и тогда уже всё.

С. С. Деваться было некуда.

Р. Щ. Да. К тому же к постановке удалось привлечь кубинского балетмейстера Альберто Алонсо, а по тем временам приглашение иностранца в Большой театр было чем-то неслыханным. И у него уже кончалась виза, времени было мало, Майя Михайловна была в отчаянии. Пришлось их выручать. У Алонсо было готовое либретто, совершенно иное, чем у Майи Михайловны. Надо сказать, что довод Шостаковича – убедительный. Зрителя и в самом деле не нужно обманывать, пусть он слышит что-то знакомое. И я пошел путем транскрипции. Кстати, жанр это не новый: Бах делал транскрипции концертов Вивальди, Моцарт делал, потом Чайковский – Моцарта и так далее. Так что я не первый. Но времени у меня было мало.

С. С. Сколько?

Р. Щ. Всего двадцать дней. Но когда есть дедлайн, это всегда хорошо. И для писателя, и для композитора, и для исполнителя. Я считаю, лучшая идея, которая мне пришла, – это сделать партитуру только для струнных и ударных. Во-первых, это резко отличалось от великой партитуры Бизе, а во-вторых, в тот момент в Большом театре были потрясающие струнники и потрясающая группа ударных. А практическая сторона была для меня важна.

С. С. Все ваши балеты посвящены Майе Плисецкой. У каждого из них – особая история создания. А есть ли среди других ваших произведений те, что созданы при интересных обстоятельствах?

Р. Щ. В октябре 1958 года мы расписались с Майей Михайловной, и в следующем, 1959-м, когда подошел ее день рождения, я позвонил Лиле Юрьевне Брик, которая жила в том же самом доме, что и мы, только через подъезд, и говорю: “Лиля Юрьевна, что же ей подарить?” Она отвечает: “Да напишите ей какую-нибудь пьесу, хорошую и короткую”. И я просто за несколько часов написал пьесу, которую сейчас играют по всему миру – “В подражание Альбенису”. Ее играют и на скрипке, и на виолончели, и на трубе, и на гитаре, и на балалайке. И Майя станцевала этот номер. Один раз в зале Чайковского.

На этом сочинении стоит посвящение Майе Плисецкой, но истории написания этой пьесы никто не знает. Я первый раз рассказываю об этом публично. Вы меня раскололи.

С. С. Очень рада! Родион Константинович, я знаю о дружбе Андрея Вознесенского с вашей семьей, и, конечно, все знают его стихи о Майе Плисецкой. А еще у него есть стихотворение “Древние строки”, написанное в 1968 году. И там есть такая фраза: “В воротничке я – как рассыльный в кругу кривляк, / Но по ночам я – пес России о двух крылах”. Я была потрясена, когда узнала, что это стихотворение посвящено вам. “Я – пес России о двух крылах”!

Р. Щ. Это был величайший поэт. Ближайший, ближайший друг мой. Его уход – это огромная потеря. Сейчас наша нация ищет новых идолов. Но люди вернутся к нему с огромным почитанием и интересом, так всегда происходит немножко позже. “Древние строки” я, конечно, знаю наизусть. Он еще несколько стихотворений посвятил мне и Майе, и я ему тоже музыку посвящал. И на его стихи написал много.

С. С. И почти финальный вопрос. Только ответьте, пожалуйста, честно. Вы – признанный во всем мире композитор. Вам знаком ошеломляющий успех, когда ваше произведение принимает и публика, и критика. А бывали ли у вас самого моменты эйфории от собственной музыки? Когда слушаешь и думаешь: “Ай да Пушкин, ай да сукин сын!” – “Ай да Щедрин, ай да молодец!” Бывало ощущение упоительного счастья от того, что сам создал и только что услышал?

Р. Щ. Да, бывают минуты радости, великой радости. Когда слышишь исполнение такого класса, что сам собой доволен. Одна из таких счастливых для меня премьер состоялась в этом году: “Двойной концерт для фортепиано, виолончели и оркестра”. Два изумительных исполнителя – Марта Аргерих и Миша Майский. Премьера была в Швейцарии, в Люцерне, а потом они играли еще в нескольких странах. И когда они играли – не буду кокетничать, – я испытывал чувство, близкое к тому, что вы описали. Я действительно был доволен тем, что я сделал.

С. С. Ваш дед был священником в городе Алексине Тульской губернии. Тропинку к той церкви, где ваш дед служил, прихожане церкви назвали Щедринкой. Мне это кажется неслучайным.

Р. Щ. Возможно, и так.

С. С. Думаю, то, что вы делаете в течение всей своей жизни, – это продолжение той длинной-длинной тропинки. Теперь она стала широкой, планетарной магистралью, но по-прежнему может называться Щедринкой.

Р. Щ. Это высший комплимент, спасибо.

Саундтрек

Сочинения Родиона Щедрина:

Концерт № 5 для фортепиано. Исполняет Государственный академический симфонический оркестр; фортепиано – Денис Мацуев, за дирижерским пультом – Дмитрий Ситковецкий.

Балет “Конек-Горбунок”. Партию Царь-девицы исполняет Майя Плисецкая.

Р.К. Щедрин. “Кармен-сюита” (аранжировка оперы Ж. Бизе “Кармен”). Партию Кармен исполняет Майя Плисецкая.

Опера “Очарованный странник”. Сценическая версия в исполнении солистов, хора и оркестра Мариинского театра под управлением Владимира Гергиева.

Концерт для рояля, виолончели и оркестра. Фортепиано – Марта Аргерих, виолончель – Миша Майский.

Концерт № 6 (Concerto lontano). Фортепиано – Екатерина Мечетина.

И.С. Бах. Прелюдия до мажор (Хорошо темперированный клавир, т. 1). Фортепиано – Екатерина Мечетина.

Г. Малер. “Песнь о земле”.

Михаил Шемякин

“А друг мой – гений всех времен, безумец и повеса…”

ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ

Другу моему Михаилу Шемякину

Я где-то точно наследил,

Последствия предвижу:

Меня сегодня бес водил

По городу Парижу,

Канючил: “Выпей-ка бокал!

Послушай-ка гитары!” —

Таскал по русским кабакам,

Где венгры да болгары.

Я рвался на природу, в лес,

Хотел в траву и в воду,

Но это был французский бес —

Он не любил природу.

Мы, как сбежали из тюрьмы,

Веди куда угодно,

Пьянели и трезвели мы

Всегда поочередно.

И бес водил, и пели мы,

И плакали свободно.

А друг мой – гений всех времен,

Безумец и повеса,

Когда бывал в сознанье он,

Седлал хромого беса.

Трезвея, он вставал под душ,

Изничтожая вялость,

И бесу наших русских душ

Сгубить не удавалось.

А то, что друг мой сотворил —

От бога, не от беса, —

Он крупного помола был,

Крутого был замеса.

Его снутри не провернешь

Ни острым, ни тяжелым,

Хотя он огорожен сплошь

Враждебным частоколом.

<…>

Распахнуты двери

Больниц, жандармерий —

Предельно натянута нить.

Французские бесы —

Такие балбесы!

Но тоже умеют кружить.

1978

С Михаилом Шемякиным мы знакомы очень давно. Но еще до личного знакомства c художником в нашей парижской квартире прописались две скульптуры зеленой бронзы авторства Михаила Михайловича, два гофмановских персонажа. Одно из самых удачных приобретений в наших с мужем бесконечных блужданиях по блошиным рынкам. Позже им составил компанию жандарм на лошади из черной бронзы. Когда Шемякин со своей женой Сарой де Кэй оказался у нас в квартире, то был удивлен и одновременно обрадован встрече с ними.

Шемякин всегда был для меня человеком-загадкой. Удалось ли мне хоть отчасти эту загадку разгадать – судить читателю.

Разговор 2018 года

САТИ СПИВАКОВА Здравствуйте, Михаил Михайлович!

МИХАИЛ ШЕМЯКИН Ну, будем попроще, я живу уже пятьдесят лет там, где нет отчества, тем более я еще человек искусства. А что сказал Маяковский? “В творчестве нет отчества, ибо творчество всегда отрочество”[8].

С. С. Насколько я понимаю, вы разрешаете мне называть вас Мишей.

М. Ш. Михаил или Миша и лучше на “ты”.

С. С. Ну к этому мне не привыкать. Раскрываю сразу секрет: мы знакомы давно. И ты уж прости, но так или иначе будем говорить о музыке – не только, но и о ней тоже. И первый вопрос: когда и как пришла в твою жизнь музыка? В детстве, в юности? Что это была за музыка?

М. Ш. Оркестры военные. Я сын кавалериста, который отгрохал две войны – Гражданскую и Отечественную. Конечно, постоянные военные оркестры – тем более что это было после войны, – небольшие парады на уцелевших площадках Кёнигсберга, где я рос, где родился мой любимый писатель и композитор Эрнст Теодор Амадей Гофман. А потом я много слушал мексиканской и английской музыки, которую обожал мой отец. Вот три компонента: марш “Прощание славянки”, мексиканские песни и английские песни тридцатых, сороковых, пятидесятых годов.

Позднее пришла уже иная музыка, запрещенная в мое время. Был запрещен джаз – как говорил Хрущев, шумовая музыка, которую неприлично и не нужно слушать советскому человеку. Потом я познакомился с замечательным философом, выдающимся мистиком Яковом Семеновичем Друскиным, братом музыковеда Михаила Семеновича Друскина. А уж он меня познакомил с Шёнбергом, Веберном, Альбаном Бергом – так я впервые столкнулся с атональной музыкой[9].

До этого я очень интересовался классикой: это мой любимый Прокофьев, это мой любимый Стравинский… Однажды в 1962 году я узнал, что Игорь Федорович прибыл в Петербург. Так получилось, что мне устроили встречу с моим кумиром, и я три дня провел со Стравинским! Я пил с ним чай, я сидел в его номере, он увез мои работы, и у меня до сих пор хранится письмо Стравинского, где он великолепно отзывается о моих пейзажах. Никогда не забуду, как он их увидел – Обводный канал, мрачные такие пейзажи – и сказал: “Голубчик, вы даже не знаете, где вы будете висеть”. Я говорю: “Конечно, не знаю”. – “В Америке, в моем кабинете, но рядом с кем!” – “Опять тоже не знаю”. – “Ну, наверху будет Джордж Руо, а внизу несколько работ Пикассо, вас такая компания устраивает?”

Вот такие у меня были встречи с музыкой. К тому же я и сам часто работал с музыкальными произведениями. В 1960-х с режиссером Виталием Фиалковским в Санкт-Петербургской консерватории делал новую версию оперы “Нос”. Я создал новую концепцию – сцену в сцене. Певцы пели у меня в громадных масках: маска водружалась на плечи, а в шее оставалось небольшое пространство с окошечком, затянутым тонированной марлей, и они пели через марлю, могли видеть, двигаться и прочее. Гротескные эти фигуры очень не понравились руководству консерватории. Сразу после премьеры опера была арестована, эскизы, маски конфискованы.

С. С. Какой это был год?

М. Ш. 1967-й, но, слава богу, нас не арестовали.

С. С. В музыкальном театре яркое впечатление может произвести решение художника по костюмам, который существует с музыкой в унисон – так и случилось в вашем “Щелкунчике”. Он по-новому зазвучал, приобрел новые образы, и вдруг стало ясно, что это не просто красивая новогодняя сказка, а глубокое философское произведение, довольно страшное, на мой взгляд. В нем чувствуется дуализм…

М. Ш. Ну, Гофман – он весь такой. Я же сейчас в каком-то смысле специалист по Гофману именно в балетах. Потому что второй балет, который я сделал, – это “Волшебный орех”, история самого Щелкунчика. Раньше этот балет назывался “Принцесса Пирлипат, или Наказанное благородство”, но Гергиев не мог запомнить имя Пирлипат и все время упрямо называл ее Изергиль…

Гергиев меня долго уговаривал сделать новую версию “Щелкунчика”. Никогда не забуду эту смешную историю. Я укладываюсь обычно на рассвете, я ночная птица, поэтому, отработав что-то, включил телевизор, чтобы быстрее уснуть, и как раз попал на “Щелкунчика”. И шла там занудная такая постановка не столько для взрослых, сколько для детей, с этим маленьким мальчиком – Калкин, кажется, его играл – и девочкой Кларой. Вот они ходят, перед ними танцуют куклы, и я, засыпая на середине балета, подумал: слава богу, что я работаю над оперой. А я в этот момент – забыл сказать – делал с Гергиевым новую версию оперы “Любовь к трем апельсинам”, это моя любимая опера Прокофьева, я уже показал Гергиеву первые эскизы. И я думаю: “Вот ужас был бы работать над этими скучнейшими балетами, тем более что я небольшой любитель балета”. И вдруг буквально через полчаса меня будит Сара, моя супруга, и, зная о том, что я спросонья, как все медведи, довольно злой, она так осторожно говорит: “Ты знаешь, он попросил меня, упросил все равно тебя разбудить, он весь взъерошенный…” – “Кто взъерошенный?” – “Валера Гергиев”. Она передает трубку, и – я ушам не верю – Гергиев говорит: “Слушай, забрось «Апельсины»! Ты должен сделать мне новую версию «Щелкунчика»”. Тут я правда взревел, как разбуженный медведь: “Никогда в жизни, ты с ума сошел вообще?! Это не мое амплуа! У меня полно знакомых хороших художников, они помогут тебе сделать”. Он говорит: “Ты нужен, ты, сходи в магазин, только что вышла моя новая версия «Щелкунчика»”. И когда я прослушал, понял, что, наверное, соглашусь работать, потому что я не узнал музыки. Гергиев восстановил прежний темп, который растянули балерины, и это действительно была трагическая симфония. Он сказал: “Ты должен помочь вернуть эту музыку, чтобы она игралась постоянно, а не так, как сейчас, – только на Новый год”. И теперь мы показываем нашего “Щелкунчика” и в мае, и в октябре, и в ноябре. Он объездил уже почти все страны, включая Америку. Мне удалось за два года создать версию, которая стала нетрадиционной.

С. С. Миша, при всем моем уважении и почтении я не могу позволить вам забегать вперед и разрушить сценарий. Мы уже перескочили в конец программы.

М. Ш. Хорошо. Так вот, возвращаясь к музыке, с которой я вырос. Военные оркестры. А никаких спектаклей я не видел. Ты интеллигентная девочка, тебя водили в театры, а меня готовили к военной карьере, я проводил время на стрельбище.

С. С. И тем не менее потом оказался в Петербурге в Художественном училище.

М. Ш. Вопреки воле отца. И отец почти до самой смерти со мной не разговаривал, потому что я нарушил традицию нашего рода. Лет, наверное, восемьсот или девятьсот мои предки по отцовской линии сидели в седле, мы воины, но ни в коем случае не художники, не музыканты, и отец мой, должен признаться, к интеллигенции относился с большим презрением.

С. С. И счастье, что нарушил!.. Итак, на “Щелкунчике” в тот момент, когда тебя разбудила очаровательная Сара, которую мы все очень любим, закончился твой роман с оперой и начался роман с балетом.

М. Ш. Да, так.

С. С. Замечательно, что ты об этом рассказал. И как жаль, что фактически не сложился спектакль по “Носу” Шостаковича, это настолько твоя тема… Как я понимаю, несбывшиеся проекты сбылись в твоей голове – на выставках часто появляются эскизы к спектаклям, которых никогда не было, к прокофьевским в том числе.

М. Ш. Да-да, я часто получаю приглашения, приезжаю в какие-то города, мы обмеряем площадки, прикидываем форматы фигур, которые должны встать на сцене, – вообще, я трачу колоссальное время, делаю эскизы, а потом выясняется, что опять денег не собрали. Поэтому, когда мы делаем выставки, у меня иногда получаются целые выставочные павильончики, которые состоят из эскизов к неосуществленным спектаклям, скульптурным композициям. Их очень много. Интересно, конечно, делать эскизы, находить решение, но очень печально, что тратишь время, а реализации нет. Ну что поделать, сегодня мы, так сказать, больше думаем о физкультуре, чем о культуре, нужно с этим смириться…

С. С. Я пошла абсолютно женским путем и выяснила у Сары то, что меня волнует. Я понимаю, что заниматься творчеством, в частности скульптурой, живописью, невозможно в тишине. И мне хотелось узнать, что ты слушаешь, когда работаешь. Вот ответишь на этот вопрос, и я скажу, что ответила Сара.

М. Ш. Я всегда работаю под музыку, потому что в те годы, когда я вырастал, было запрещено выключать репродуктор. В каждой комнате были такие, как сейчас помню, темные картонные репродукторы. Это понятно: по репродукторам во время войны объявляли, когда нужно бежать в бомбоубежище, напал ли Гитлер или еще кто-то. Мы постоянно должны были слушать или одни и те же советские песни, или какие у нас достижения на полях и как плохо живется на Западе, то есть жили под голос Левитана. И теперь, когда я работаю в тишине, возникает слуховая псевдогаллюцинация – есть такое понятие. Если шумит, допустим, где-то труба отопления, слышен какой-то шум и шорох, то у меня в ушах возникает голос Левитана: “На полях Казахстана мы сегодня добились… ужасная катастрофа на юге Соединенных Штатов Америки… победа наших…” – и прочее, прочее, прочее. Поэтому, чтобы заглушить его, у меня всегда играет фоном музыка. Естественно, я не могу слушать Вагнера моего любимого, не могу слушать Бетховена, Пятую симфонию или Девятую, я просто-напросто слушаю джаз – опять же не весь; какие-то композиции Майлза Дэвиса могут помочь мне работать, так сказать, в полутишине, или, допустим, Modern Jazz Quartet – такая тихая музыка фоном, или же я слушаю песни, конечно, не гимны патриотические, – или Клавдия Шульженко поет, или Марк Бернес, или Утесов – это хороший фон, и я спокойно работаю. Сара говорила что-то другое?

С. С. Великая Сара де Кэй! Конечно, конечно, она сказала именно это! А теперь давайте поговорим о том, о чем уже вскользь упоминали. А именно о страсти к Гофману, который, насколько я понимаю, сопровождает тебя всю жизнь.

М. Ш. Да, это ни для кого не секрет, потому меня постоянно приглашают делать что-то, связанное с Гофманом. Я уже сделал три балета, авторских так называемых, когда я сам пишу сценарий или выбираю композитора. Например, к работе над “Волшебным орехом” я пригласил друга моей юности, одного из грандиозных композиторов современности – Сергея Михайловича Слонимского.

Потом я работал довольно долго в Литовском национальном театре в Вильнюсе. Замечательный театр, прекрасная труппа, члены которой поразили меня своими… размерами. Я, когда увидел балерину, подумал: неужели кто-нибудь в Мариинском театре согласился бы ее, так сказать…

С. С. Оторвать от земли?

М. Ш. Да. Они там настолько все здоровенные, но они великолепно танцуют! Мы вместе с Кириллом Симоновым, с которым делали “Щелкунчика”, сделали новую версию “Коппелии”. Театру исполнялось восемьдесят лет, и они решили открыть сезон с “Коппелии” Делиба, немножко сладенького балета, где абсолютно нет Гофмана. Первоисточник балета, новелла “Песочный человек” на самом-то деле – очень страшная вещь. С этим Коппелиусом, который охотился за глазами, довел до сумасшествия главного героя Натаниэля, и тот бросился с колокольни… Меня попросили сделать серьезную версию новеллы, и я сделал настоящую гофманиаду. Это был один из ведущих спектаклей, очень интересный, страшный по-настоящему. Разумеется, мы взяли музыку Делиба, но к моему балету и к моему либретто подходило не всё, слишком много сахара было. Поэтому коекакие более трагические куски мы с Симоновым заимствовали из других балетов Делиба. В конце моего балета Натаниэль сходит с ума, начинает есть мух, там фантомы, слепцы и прочее…

С. С. Все виды искусства так или иначе переплетаются. Скажи, пожалуйста, видишь ли ты в каких-то своих работах музыку? Вот посмотрел на скульптуры и понял, что сейчас звучит, допустим, “Лунный свет” Дебюсси или “Танец феи Драже” Чайковского?

М. Ш. Знаешь, с моей стороны было бы напыщенно и фальшиво сказать: “Да, я смотрю на свои произведения, чувствую себя гениальным мастером и вот в этой фигуре я слышу Чайковского, в этой – Баха, а в этой – Бетховена…” Нет, я гораздо проще отношусь к своему творчеству. Я больше музыку чувствую в других произведениях, особенно в произведениях архитекторов, ведь говорил кто-то, что архитектура – это застывшая музыка. Хотя в работах больших мастеров-рисовальщиков всегда чувствуется присутствие музыки. Мы обычно так и говорим: музыкальность линий.

С. С. Каким ты видишь своего идеального зрителя?

М. Ш. Это в основном зритель театров! Картинами, сложными поисками угодить публике труднее. Когда люди говорят: “Не понимаем, нам не нравится”, я отвечаю: “Это нормально”. Если вы придете, скажем, в химическую лабораторию, где вокруг написаны какие-то формулы, в ретортах что-то булькает, вы же не станете возмущаться, что не понимаете. То же самое с искусством: это не менее сложная вещь, это высшая математика. Иногда бывают очень агрессивные посетители, с претензиями, с криками: “Почему у Петра Первого маленькая голова?..” Ну что поделать, я начинаю вежливо объяснять, что я двигался от древнерусской иконы, что в скульптуре, если художник хочет показать очень высокого человека, пропорции меняются. И через некоторое время человек отходит и говорит: “Я понял, я действительно начинаю понимать”. Зритель бывает разный, но в мое время был такой лозунг – “Искусство для народа”, и в сознание людей он врезался независимо от того, понимает человек искусство или нет. Я помню, как первый раз выставили работы Пикассо в 1956 году. Боже мой, какие там были скандалы! Там стояли несчастные женщины какие-то, с растрепанными волосами, кричали: “Мой ребенок нарисует лучше!” Действительно, бывает, что дети великолепно рисуют. Но вот прошли годы, и сейчас уже работает замечательный Музей современного искусства под руководством Василия Церетели, и там идут уникальные, интереснейшие выставки, которые в мое время трудно было бы представить, их бы разнесли или просто не дали выставить. А сегодня уже растет новая молодежь, которая привыкла видеть много чего интересного, соображать.

С. С. В оркестрах инструменты делятся на деревянные и медные. Дерево ассоциируется с легкостью, а медь – воинственная, мощная. Вы, используя материалы для своих работ, проводите какие-то подобные аналогии?

М. Ш. Конечно. Каждый материал имеет свое определенное звучание и иногда требует своих размеров, особенно в ювелирном искусстве. Если невозможно сделать здоровенную серебряную вещь, значит, надо работать в миниатюре, а это совсем иное звучание. Такое, знаешь… с чем бы это в оркестре можно сравнить…

С. С. С флейтой.

М. Ш. Да, или с флейтой, или вообще с дудочкой.

С. С. Или с арфой.

М. Ш. Или с арфой. Бронза – это одно, а гранит – совершенно другое. Гранит – это глыба. Я дружил со скульптором Львом Кербелем, который создал скульптуру Карла Маркса, что напротив Большого театра. Он очень интересно рассказывал: задание было ответственным, он стал читать высказывания о Марксе и наткнулся на фразу Ленина, что Маркс – это глыба. И его осенило: он взял громадную глыбу гранита и оттуда высунулась голова Маркса. Получилось действительно грандиозное произведение. То есть материал иногда может подсказать, как с ним можно работать. Например, высунуть голову Карла Маркса из бронзы никак не выйдет, потому что бронза течет, и получится, что Карл Маркс выглядывает из киселя, как поплывшее мороженое.

С. С. Как думаешь, возможно ли поменять впечатление от балетной постановки, изменив в ней декорации?

М. Ш. Да, безусловно. Когда Гергиев меня уговаривал делать этого “Щелкунчика” несчастного, а я не хотел, он сказал: “Понимаешь, у всех спектаклей есть постановщики – хореографы, режиссеры, но, говоря о постановках, которые делал, допустим, Головин[10], мы так и говорим: «Головинская опера» или «Головинский балет». Или «балет Бенуа». Мы даже не называем хореографа, мы называем того человека, который создал костюмы, декорации, и люди идут именно на него”.

С. С. Миша, я знаю, что в вашем кармане лежит очень интересная книжка. Пришло наконец время рассказать о кропотливой работе, которую вы ведете на протяжении многих лет, – по сохранению русского языка, по его развитию или, наоборот, против его деградации[11].

М. Ш. Или против забвения, что еще страшнее. А какая именно книжка вас интересует? У меня их несколько.

С. С. Та, в которой я увидела пометки о музыкальности слов русского языка и о словах, которые как-то связаны с музыкальными понятиями и образами.

М. Ш. Вот она.

С. С. “Словарь русских народных говоров. Выпуск 41”. Это том на букву “С”.

М. Ш. У меня их сейчас сорок девять. Словарь этот задуман очень давно, первый том был издан в 1965 году. Я связан с этими, как я считаю, святыми людьми, которые разъезжают по России, собирают материал. Этим занимался и Александр Солженицын, он выпустил словарь забытых русских слов, которые, он считал, можно ввести снова в употребление[12]. Словарь был очень убористый, без всяких рисунков, и, конечно, было понятно, что он не привлечет широкого внимания. Чтобы помочь этому проекту – воскресить русский народный говор и диалекты, я встречался с одним важным человеком, который мог им заинтересоваться. Я вынул из своего бездонного кармана большой такой, толстый словарь, “Новый словарь русского языка” на полторы тысячи слов, и сказал: “Будьте любезны, найдите хоть одно русское слово вот в этом словаре”. Он долго листал, открывал на любой странице, но в словаре не обнаружилось ни одного русского слова! А ведь словарь этот считается и называется официально словарем нового русского языка.

Я хочу возродить забытые русские слова при помощи рисунков. Я разговаривал вчера с “Союзмультфильмом”. Мы хотим сделать утренние программы, где будут появляться разные персонажи, одетые в старинную одежду, а в руках у них будут какие-то предметы. И все они называются теми ушедшими словами, которые мы можем сегодня вновь ввести в обиход… Дети обожают дразнилки, и вот, допустим, у нас будет выскакивать охряпка, а к нему навстречу побежит жвака, а посредине встанет ошмыга… А потом они сделают охлебина и обирюха, будут разбивать кувшины. Заметьте, какие музыкальные слова, какое определенное звучание. А еще мы будем выпускать небольшие книжки с такими названиями, и, возможно, дети, посмотрев мои картинки, будут постепенно использовать эти слова…

С. С. Но, Миша, это же всё диалекты…

М. Ш. Которые раньше постоянно в нашем языке встречались, язык был богатый, мы его просто-напросто резко обрезали…

У меня есть такая маленькая секция, называется “Слова с музыкальным звучанием”, и здесь нарисованы ноты. Например, мы говорим “столица”, а в начале века говорили “столлиция”. Это уже получается какая-то дама в таком бархатном платье – столлиция. А вот старое русло реки называлось “старица”, и так появляются две женщины в красивых платьях: столлиция и старица.

С. С. Столлиция и старица – хорошо. Но давай от музыки слова вернемся к музыке. На тебя – и художника, и человека – большое влияние оказал Владимир Высоцкий. При этом и Шемякин на Высоцкого, viсе versa, как сказали бы французы, оказал не меньшее влияние. Расскажи, пожалуйста, про уникальную коллекцию ваших записей, изданных сначала на виниловых пластинках, а потом на компакт-дисках.

М. Ш. Мы встретились в 1970-х, в Париже. В России я Высоцкого не знал, мы жили в разных городах: он в Москве, я в Питере. Проходили по Парижу почти всю ночь и поняли, что мы, в общем-то, давным-давно друг друга знаем. Чаще он приезжал ко мне, потому что Марина жила за городом, а он не очень любил жить в том районе, такое, знаете, буржуазное место, и всегда старался как можно больше времени проводить в моей мастерской.

С. С. А где тогда была мастерская?

М. Ш. Мастерская была на авеню Малакофф на выезде из Парижа, и он прямо из аэропорта сразу приезжал ко мне, и я для него уже подготавливал запрещенные книги, запрещенную музыку – у меня даже есть его письмо, где он пишет: “Мишка, Мишаня, образовывай меня, ибо я тёмен”. Он не был темным, просто в те годы на многое накладывался запрет. Вот я, например, вырастал, когда был запрещен Ван Гог, импрессионисты, они назывались представителями упадочного буржуазного искусства. Друзья из Германии присылали мне книги с репродукциями Ван Гога, Ренуара, Сезанна, и я показывал их, естественно, своим однокашникам в Художественной школе при академии Репина и был исключен за эстетическое разложение своих сверстников… Володе у меня в мастерской приходилось помучиться, потому что мое условие было поставлено сразу: “Дружба дружбой, но прежде всего мы начнем работать – ты должен петь, а я буду записывать”. Я прошел месячные курсы любителей-звукооператоров, купил профессиональную аппаратуру, два Revox’а громадных, магнитофон и микрофон для голоса, для гитары, и Володя, когда приезжал, сразу ставил в мастерской на мольберт листки с новыми песнями и начинал петь. И перепевал каждую песню по пять-шесть раз, даже старые иногда. Потом вытирал пот со лба и говорил: “Здесь я остался, здесь я остаюсь”. Вот таким образом в результате шестилетней работы родились семь пластинок, которые я потом выпустил, и интерес к ним был большой. Это действительно чистые записи, потому что в мастерской были только гитара, я и Володя. Иногда появлялся Костя Казански, как бы Высоцкий болгарского розлива, – он с нами дружил. Он нам помогал: немножко корректировал мою работу звукооператора. Так были созданы эти диски, я сделал к ним иллюстрации, сделал обложки.

Это была творческая дружба: Володя, просмотрев мои работы, иногда писал о них какие-то стихи или песни. Ему, скажем, очень понравились работы на тему “чрево Парижа”, и он создал небольшую поэму “Тушеноши”. Я в то время жил в Нью-Йорке, был занят какими-то своими выставками, а он остался ночевать в моей мастерской, натолкнулся на эти работы и, забыв о том, что у нас разница в шесть-семь часов, всю ночь не давал мне в отеле уснуть: напишет новую строчку, будит меня и читает. Я не мог, конечно, ему сказать, что время другое, потому что мне было интересно, и так я прослушал всю поэму, которая где-то часов в восемь утра уже была окончена.

С. С. Миша, а снятся ли вам образы, которые возникают в творчестве, – будь то спектакли, выставки, книги? Рождаются ли идеи во сне?

М. Ш. Во сне – нет, чаще всего просто проваливаюсь, как в яму: усталость большая. Если я чуть-чуть хвораю, тогда возникают сны, но отнюдь не приятные. А так – я редко вижу сны. Или вижу, но сразу забываю.

С. С. Это характерно для очень юных людей, с возрастом все больше помнишь.

М. Ш. А, нет, единственное, что я всегда помню, – часто летаю.

С. С. Это тоже характерно для растущего организма!

М. Ш. Правда? В эти моменты я всегда на грани сна и думаю: это же так реально, ведь нужно только сжать руки. Просыпаюсь и думаю: ага, я поймал эту тайну, сейчас встану, сожму руки и точно смогу взмыть вверх. Наверное, мы когда-то все умели летать, просто разучились.

Саундтрек

П.И. Чайковский. Балет “Щелкунчик”.

Майлз Дэвис.

Modern Jazz Quartet.

В.И. Агапкин. Марш “Прощание славянки”.

Мексиканские и английские песни 1930–1950-х.

Л. Делиба. Балет “Коппелия” в постановке Литовского национального театра.

С.М. Слонимский. Балет “Волшебный орех” в постановке Мариинского театра.

В.С. Высоцкий. Песня “Кони привередливые”.

Татьяна Черниговская

Эффект Черниговской

Черниговская – это вселенная! И я заочно, до нашего знакомства, была полностью ею покорена. С некоторыми кумирами лучше не встречаться лично: вы предвкушаете полное совпадение всех ритмов и тональностей, а человек в жизни оказывается – нет, не плохим, но совсем иным. И нет ничего хуже обманутого ожидания. С Татьяной Владимировной такого не произошло! Мы сразу совпали. Настолько, что двухчасовая беседа в студии продолжилась в интенсивной переписке по электронной почте, за которой последовала череда личных встреч. И по сей день это общение – больше, произнесу великое слово: дружба – продолжается, к сожалению, то и дело прерываемое разными бытовыми причинами. Но мы не теряем друг друга из виду.

Каждая минута, проведенная рядом с этой удивительной женщиной, дает такой заряд энергии и легкости, что я бесконечно благодарю судьбу, подарившую мне эту встречу!

Разговор 2018 года

САТИ СПИВАКОВА Татьяна Владимировна, вы доктор биологических наук и читаете курс психолингвистики, в которой, как я понимаю, изучается взаимосвязь языка, мышления, сознания. Можно ли сказать, что музыка, в частности классическая музыка, – это в некотором роде способ коммуникации и язык?

ТАТЬЯНА ЧЕРНИГОВСКАЯ Несомненно да. Я бы сказала так: у человека есть несколько языков, и я имею в виду не национальные языки, которых примерно шесть тысяч на нашей планете, а знаковые системы. Это наш вербальный язык, это, разумеется, музыка, это математика, это язык тела, то есть мимика, жесты, позы и прочее. Существует даже такая точка зрения, что язык, на котором мы говорим, появился из музыки. Что вначале было пение, ведь у нас есть естественный музыкальный инструмент – голосовые связки. Пение древнее, чем вербальный язык, со словами, и еще неизвестно, что воздействует сильнее. Сейчас существует даже раздел науки, который называется когнитивная музыкология, cognitive musicology. В Гарварде над этой проблемой работают очень мощные ученые: и физики, и физиологи, и психологи, и музыканты, конечно. И что, им заняться больше нечем? Почему вдруг они в эту область вошли? Может быть, нам удастся про это поговорить.

С. С. Я надеюсь. Кроме того, я бы хотела поговорить про феномены влияния классической музыки на мозг. Но сначала расскажите, пожалуйста, как в вашу жизнь пришла музыка?

Т. Ч. Родители! Строгие родители. Барышне из хорошей семьи полагается играть на рояле. Меня никто не спрашивал, нравится мне это или нет, и несколько раз в неделю домой приходила учительница и пила из меня кровь. Я не стала музыкантом, но не скажу, что занятия музыкой вызывали у меня какие-то дисциплинарно отрицательные эмоции, как это бывает у многих детей. Мне было ясно, что ничего из этого хорошего не выйдет, но я и по сей день считаю: родители – молодцы, что заставляли меня заниматься музыкой. Если есть хоть и плохой, но свой опыт, ты иначе слушаешь, иначе смотришь на руки.

В филармонию я обязана была ходить постоянно, были абонементы, и сидеть полагалось в определенном ряду, в определенном месте, чтобы видеть клавиатуру и руки пианиста.

В моем случае эти походы не подразумевали ничего серьезно профессионального. В отличие от моей сестры, которую учили по-настоящему и доучили почти до консерваторского уровня. Теперь она профессор-литературовед в университете и музыкой больше не занимается, но я уверена, что раннее занятие музыкой чрезвычайно важно, и у меня есть доказательства.

С. С. Попробую эти доказательства у вас получить. Вы можете вспомнить концерт, исполнителя или произведение, которое у вас с детства осталось в памяти?

Т. Ч. Есть какие-то ранние воспоминания, но я позорно не могу вспомнить ни название произведения, ни исполнителя. Меня очень сильно и сразу ударило по голове Моцартом. Потом меня стали водить в Мариинский театр, я же питерский житель, и все эти трогательные лебединые и спящие красавицы – их не забудешь. Подросткового отталкивания не было, но и серьезное осознанное желание пойти в музыкальный театр появилось только в университетские времена.

С. С. В списке произведений, которые вы предложили сегодня послушать в ходе программы, есть Иоганн Себастьян Бах, и меня это нисколько не удивило. Верите ли вы в так называемый “эффект Баха”? И в чем он заключается? Многие музыканты, композиторы и исполнители, в частности Евгений Кисин, говорили, что вся классическая музыка вышла из Баха, что ничего совершеннее никогда создано не было и не будет. Мне кажется, это можно аргументировать тем, что в музыке Баха всегда идеальный баланс между неким математическим расчетом и эмоциональной составляющей.

Т. Ч. Я не музыковед и не музыкант, поэтому это будет ответ профана, но профан в моем лице говорит, что математики или теоретические физики без Баха не должны делать и шага, потому что – вы правы – в его произведениях идеальный алгоритм. Кстати, вы знаете, что Эйнштейн был просто – грубое слово скажу – просто маньяк Баха и Моцарта. У него есть записи, неожиданные для физика. Он пишет: “Я живу в музыке”. Не в том смысле, что “землю попашет, попишет стихи” или “поработаю-поработаю, а потом послушаю на десерт”, – нет, тут абсолютно другая история. Не один раз он отмечал, что без музыки не может думать, что она для него – способ настройки на кристальное четкое “думание”. Это для нашего разговора очень важная тема…

С. С. Давайте разовьем.

Т. Ч. Эйнштейн говорил, что интуиция – священный дар, разум – покорный слуга. Необычно слышать такие слова не от поэта или музыканта, а от физика. На его взгляд, воображение и интуитивные прорывы – сильнее всего, даже сильнее знания! Потому что знание ограничено: люди знают лишь вот столько, вправо-влево – пусто, а воображение бесконечно. Это я всё к тому веду, что музыке нужно учить всех.

С. С. Потому что музыка позволяет потом использовать мозг в большей степени.

Т. Ч. Да! И я более того скажу. Я всё думала, почему Эйнштейн не расставался со своей скрипкой… Кстати, он ее Лина называл – от Вайолин (Violin). Скрипки у него менялись, но все они назывались Линами. Кто-то утверждает, что он хорошо играл, а кто-то – что чудовищно. Причем второе мне кажется более правдоподобным.

С. С. Да, говорят, он все время сбивался с ритма. Фриц Крейслер ему пенял: “Ты великий ученый, неужели не можешь досчитать до трех?”

Т. Ч. Замечательно! И вот, мне кажется, я разгадала, почему скрипка всегда была с ним, хотя мое заявление недорого стоит. Я думаю, он с помощью музыки переключал мозг на другой регистр. Это не логарифмическая линейка, на которой два плюс три и умножить на восемь, это другой режим работы.

С. С. У меня как раз есть давно назревший вопрос. Я не очень хорошо знаю математику и вообще в ней не разбираюсь. Но говорят, будто музыка и математика, эти два диаметрально противоположных явления (одно – наука, другое – искусство), тесно взаимосвязаны. Так ли это?

Т. Ч. Ваш вопрос попадает в категорию небольшого количества смертельных вопросов. Но я постараюсь выкрутиться. Дело в том, что люди ведь просто договорились, что считать наукой, а что искусством. А могли изобрести и другие коробочки, и я вовсе не уверена, что математика тогда попала бы в науку. Математика и музыка – это самые базовые, глубокие продукты и мозга, и сознания, и подсознания. Они не переводятся на другие языки. Только глупый человек, послушав гениальную музыку, способен заявить: а теперь я расскажу, про что она. Когда Феллини спрашивали, про что его фильм, он говорил: “Если бы я мог рассказать, я бы написал новеллу или роман. Вот мой фильм. Вот он, смотрите!” Так и здесь – слушайте!

Подойду к вопросу с другого бока. А что вообще такое музыка? Как ученый, я могу объяснить, как мы ее воспринимаем: звук, звуковая волна, несется, бьется о барабанную перепонку и дальше поехала по слуховому нерву и так далее. Это происходит у всех, у кого есть слух. Является ли музыка – не гениальная, любая – музыкой для, скажем, комара или мышки-норушки? Нет. Для них это просто физическое воздействие.

С. С. Звуковая волна.

Т. Ч. И для того чтобы волна стала музыкой, мозг должен быть подготовлен. Для остальных она – “сумбур вместо музыки”. Как живопись для людей, которые в Эрмитаже возле Матисса говорят: “У меня сыну четыре года, но он еще и не так рисует!” Об этом же говорила Цветаева, “читатель – соавтор”. Или могу привести такой пример. Если здесь лежит том Шекспира, но нет человека, способного его прочитать – не в том смысле, что он не знает английского, а в том, что не подготовлен воспринимать этот сложный текст, – то в этом случае том Шекспира – всего лишь физический объект с таким-то весом, толщиной, глубиной, шириной и прочими параметрами.

Откуда они взялись на нашу голову, музыка и математика? Галилей говорил: “Создатель написал книгу природы языком математики”. То есть математика – свойство мира. К музыке это имеет абсолютно такое же отношение. Иммануил Кант, лучший философ Земли, писал: “Мы не извлекаем законы из природы, а приписываем их ей и даже предписываем, потому что у нас такой мозг”, – точнее, “потому что мы такие”. Представьте, человечество доигралось до того, что люди на планете, упаси Господь, исчезли. Останутся ли математика и музыка? И я имею в виду не партитуры и тетрадки с формулами. Крупные математики мне отвечают: нет, если человека не будет, то и математики не будет. Подозреваю, что с музыкой так же, хотя я уверена, что прямо здесь, в вашей студии, большое количество людей сказали бы: нет, музыка – это сама Вселенная, она разлита во Вселенной. Но нет аргументов ни у тех, ни у других.

Это все к тому, что если людей и маленьких детей не учить музыке, то эта дверь им не откроется. Я не стала музыкантом, но, если бы музыки в моей жизни с детства не было, я уверена, что и думала бы иначе, и жизнь моя иначе бы сложилась, и, разумеется, я бы не так понимала (хотя у меня нет иллюзий, что понимаю достаточно) музыкальные произведения.

С. С. То есть всё связано.

Т. Ч. Связано, да. Но эти связи, как уже было сказано, из категории вопросов смертельных. Как если бы вы меня спросили, что такое душа. И я могла бы ответить только одно: это не предмет науки. Это не значит, что души нет, это значит, что со свиным рылом в калашный ряд мы не ходим, я имею в виду – ученые не могут этим заниматься: нет физического места, где находится душа. Это сложная история.

С. С. Ну что ж, на смертельный вопрос – убийственный ответ.

Т. Ч. Сами виноваты.

С. С. Теперь давайте поговорим о влиянии классической музыки на мозг человека. Одни аспекты влияния доказаны, иные остаются в области предположений. Не секрет, что в Италии, особенно в Венеции, как я замечала, практически каждый день где-то исполняются “Времена года” Вивальди. И ученым якобы удалось доказать, что многократное и частое прослушивание “Времен года” благотворно влияет на укрепление памяти, в частности, у пожилых людей. Вы думаете, это возможно?

Т. Ч. Думаю, что да. Попробую объяснить. Для этого мне придется сделать шаг назад. Что вообще происходит в человеческом мозге? Мозг – сложнейшая, кошмарного размера нейронная сеть. Память не является записанным текстом, к которому ты добавляешь новенькие тексты. Память – это не кладовка, не библиотека.

С. С. Не подвал, как писала Анна Андреевна Ахматова, да.

Т. Ч. Нет, это не подвал, это текст, живой текст, который все время переписывается, обновляется. За то время, что мы с вами говорим, там уже несколько раз все переписалось. Только один раз воспоминание приходит к нам в истинном виде, в следующий раз мы уже будем вспоминать тот вариант, который вспоминали до этого. Вот ведь в чем дело – информация постоянно переписывается! Трудно вообразить что-то более сложное! Когда мы приходим в этот мир, в наших генах какой-то вариант нейронной сети уже существует, однако, когда каждый из нас в свое время предстанет перед Создателем, он предъявит ту нейронную сеть, которую записал на своем мозге в процессе жизни. И этот текст зависит от того, что он слушал, с кем общался, что читал, о чем думал, куда ездил и на что смотрел. Единственное, чего мозг не умеет, – он не умеет НЕ учиться (я не беру ситуацию глубокой патологии). В моменты катастроф несчастий мозг учится каждую минуту, каждую секунду; чтобы с ним все было в порядке, он должен постоянно получать новую информацию. Если мозг не тренируется, произойдет то же, что будет с человеком, если он полгода пролежит на диване: он потом встать не сможет.

Поэтому, когда человек слушает сложную музыку – а “сложная” в нашем разговоре – это как раз характеристика классической музыки, – он тренирует нейронную сеть. Музыка может быть кристальной, изумительной, прозрачной на слух, так сказать, но это на поверхности; главное – как она воздействует на внутреннем уровне. Это ровно как с музыкой Баха: идеальный алгоритм, да, но под ним лежит что-то еще, непознанная глубина. Вот я лентяйка, ни в какой фитнес не хожу, но если бы ходила, тело было бы другим. Зато я тренирую свои мозги, таков мой выбор. Поэтому – да, от Вивальди память может укрепляться.

Если бы мы вели не такой светский и общекультурный разговор, а научный, то я бы этот теннисный мячик иначе отбила. Я бы спросила: а сравнивали ли с чем-нибудь влияние на мозг “Времен года”? С Шостаковичем сравнивали? С Аллой Пугачевой сравнивали?

С. С. Можете отбить этот мячик и у нас.

Т. Ч. Я имею в виду, что у меня было бы много вопросов, потому что у науки есть правила игры и они подразумевают, что нужно отбросить все варианты, кроме одного, доказанного. И здесь этот вариант такой: не исключено, что важен сам факт слушания прекрасной и сложной музыки – необязательно Вивальди, а, например, Скарлатти ну или кого назовем…

С. С. Но проводились исследования именно по Вивальди, рассматривали части из “Времен года” как отдельные произведения. Скажем, установили, что, когда исполняются фрагменты из “Лета” – летняя гроза, все эти бравурные фрагменты, – в человеческом мозге происходят совершенно иные процессы, чем при слушании “Зимы”.

Т. Ч. Я готова поверить, то есть не поверить, а, услышав доказательства такого рода, согласиться. Почему бы и нет.

С. С. Могу про себя рассказать маленькую историю, не знаю, будет ли она интересна – абсолютно ненаучна, но из жизни. Поскольку папа был скрипачом, а мама пианисткой, музыку я слушала еще в перинатальном периоде. Папа играл “Времена года” Вивальди и дома, репетируя, в частности, фрагмент из концерта “Зима”, маленькая часть которой, как я потом узнала, называлась “У камелька”. Она абсолютно умиротворяющая, спокойная, и понятное дело, что в трехлетнем возрасте я засыпала под эту музыку. Но сейчас, когда я ее слышу, у меня возникает полное ощущение присутствия: ощущение той квартиры, тех запахов…

Т. Ч. Так и должно быть, именно так.

С. С. Я уже не говорю, что я засыпала под музыку Джордже Энеску…

Т. Ч. Что дали, под то и засыпали.

С. С. Да, и с тех пор в любом отеле могу уснуть под звуки скрипки, когда мой муж играет, готовясь к концерту.

Т. Ч. Вы, кстати, подняли очень хорошую тему. Мы привыкли считать – и это неправильно, – что для человека все начинается с момента рождения, а вот японцы считают – с момента зачатия. Девять месяцев уже жизнь идет, и наука точно знает, что новорожденный ребенок реагирует не только на запах матери, но и на голос, потому что он его знает, он девять месяцев с этим голосом уже жил. Дети в утробе матери, к счастью, ничего не видят, но слышат очень многое. Поэтому юным дамам, которые собираются производить детей на свет, нужно сказать: слушайте хорошую музыку, смотрите на цветы, на горы, на реки, на водопады и прочие красоты. Это не периферийные вещи, они имеют очень мощное воздействие.

И всех детей, повторюсь, очень желательно учить музыке, и начинать нужно как можно раньше. Это увеличивает пластичность мозга. Пластичность – это способность учиться, то есть способность образовывать новые связи в нейронной сети. Музыка это делает как ничто другое, потому что она подразумевает очень тонкий анализ: этот фрагмент отличается от того частотой на миллиметр или этот кусочек должен прозвучать раньше того кусочка. Это тонкие, ювелирные вещи. У детей, которые рано начинают учиться музыке, гораздо легче идет чтение и письмо, а когда они становятся бабушками и дедушками, то на несколько лет отодвигают от себя Альцгеймера.

С. С. Хотелось бы поговорить о том, что научно доказано и обозначено как “эффект Моцарта”.

Т. Ч. Как раз в продолжение того, о чем мы беседуем. Действительно, есть такой термин и есть работы, доказывающие, что дети, которые слушают Моцарта, умнее. У них даже IQ выше. Правда, я скептически отношусь к IQ.

С. С. Я тоже. Но, как я понимаю, считается, что тональная система, тональный звуковой ряд музыки Моцарта наиболее близок к тембровой окраске человеческого голоса.

Т. Ч. И тональная система, и, я думаю, совершенство структуры. Я сейчас говорю не про эстетику и эмоции, а именно про то, как построены музыкальные произведения. Музыка… ну нет, ее боги писали, человек на это не способен, это что-то совсем из других миров. Как ученый, я, конечно, не должна так говорить, но мы же не знаем: может быть, музыка и есть Вселенная. Я понимаю, что это звучит легкомысленно, но я-то говорю серьезно.

С. С. Мне это очень важно было услышать. Татьяна Владимировна, как и чем отличается мозг человека, владеющего инструментом или занимающегося музыкой, от мозга человека, этими умениями не владеющего? И как те и другие относятся к понятию времени?

Т. Ч. Давайте начнем со времени. Я прочла у одного философа, что музыканты со временем находятся в интересных отношениях, для них время – как желе: они его могут сжимать, могут растягивать, время для музыкантов не такое, как мы привыкли. Это, кстати, отдельный, очень интересный разговор. В XXI веке вопрос стоит так: всегда ли время течет в одну сторону, без перерывов и с одинаковой скоростью. Ведь еще сто лет назад человека, задавшего этот вопрос, посчитали бы просто сумасшедшим, потому что время – это измерение. Но если мы почитаем Пруста или Бергсона, посмотрим на свою собственную жизнь, мы увидим, что есть минута, которая длится полгода, а есть полгода, которые длятся как пять минут, и всё – впустую. Ведь так?

С. С. Конечно.

Т. Ч. Значит, это очень сложная субстанция. Один пианист мне рассказывал: “Пока я выхожу на сцену и иду к роялю, у меня внутри проигрывается вся пьеса, которую предстоит исполнить”. Я слышала подобное и еще от нескольких музыкантов. Это что же происходит, как такое может быть? Я спрашиваю: “Что, всегда?” Он отвечает: “Нет, не всегда, но если этого не происходит, то выступление будет неудачным”.

С. С. То есть за пятнадцать секунд проигрывается двадцатипятиминутная пьеса.

Т. Ч. Да, за что купила, за то продаю.

С. С. А я могу представить, как это происходит.

Т. Ч. Не так давно я спрашивала об этом Дениса Мацуева. Он сказал: “Видите ли, я с такой скоростью иду к роялю, что ничего не успеет проиграться. Но с самого утра у меня в голове крутится музыка, которую мне предстоит играть, то есть я весь день живу внутри этого музыкального пространства”. Музыкальное пространство – оно же и время!

Я думаю, та неожиданная привязанность Эйнштейна к музыке, невозможность для него жить вне музыки тоже связаны со временем. Во всяком случае, я бы сказала так: если мы не будем детей рано учить музыке, мы не только потеряем Ростроповичей и Спиваковых, мы потеряем и Эйнштейнов. Их мозг будет формироваться иначе, он не будет готов к нетривиальным ходам. То есть если человек будет работать на заводе Форда на конвейере столетней давности, тогда все в порядке, ему этого не надо, просто крути одно и то же, и всё. Но если речь идет о ненавистном мне слове “креативность”, то музыка – это очень мощный, разворачивающий сознание и подсознание инструмент развития мозга.

С. С. Кстати, мне часто доводилось видеть, что не музыканты, но писатели, актеры работают, а фоном у них – классическая музыка.

Т. Ч. Я сама знаю таких людей. Один из моих шефов, старый врач-психиатр, ни строчки не мог написать, если не звучала классическая музыка. А у меня – наоборот, и мне ужасно жалко. У меня много всякой музыки дома, а времени отдельно ее слушать нет. Я столько времени сижу за компьютером, вот пусть бы музыка звучала фоном, убила бы двух зайцев. Но ничего из этого не выходит. Я думаю, здесь дело в том, что музыка мне навязывает – в данном случае именно навязывает – не мой ритм. Вероятно, у меня есть какой-то биоритм думания или писания, который я не могу соотносить с другими ритмами. Это дешевое объяснение, прямо вам скажу, доказать я его не могу. Но то, что мне не удается насладиться божественной музыкой параллельно с другим делом, – это факт. Я должна ей отдаться на полную катушку. Может быть, я могла бы что-нибудь вышивать под музыку, но я не вышиваю. Эти важные, значительные пространства у меня входят в конфликт.

С. С. Вы словно просите какую-то индульгенцию, говоря, что даете дешевое объяснение. Сейчас я у вас попрошу индульгенцию. Объясните, пожалуйста, что такое взаимосвязь правого и левого полушария мозга. И допустимо ли какое-то влияние музыки на эти взаимосвязи?

Т. Ч. О, я бы только мечтать могла о таком вопросе! Это ровно то, о чем я собиралась говорить. Ваш предыдущий вопрос был про мозг музыкантов. У музыканта – не только профессионала, но и у подготовленного слушателя, но не того, кто изредка слушает музыку, жаря омлет, – задействовано гораздо большее количество зон мозга. Это ювелирно, гораздо более тонко и изящно настроенный инструмент, чем мозг даже очень умного, интеллектуального, но не владеющего вот этим бриллиантовым, скажем, наследием человека.

Теперь про правое и левое полушария. На заре всех исследований, когда в 1980-е годы Нобелевская премия была получена Роджером Сперри за исследования правого и левого полушарий, считалось, что правое полушарие – это эмоции, музыка, выражение лица, чувствительность к интонации, понимание шуток и дальше по списку. А левое полушарие – оно такое серьезное, отвечает за язык, математику и так далее. Это всё правда. Но, как выяснилось позже, а уж сейчас-то точно подтверждено, отнюдь не вся правда. Потому что есть разная математика и есть разная музыка. Если это математика типа арифметики, где главное счет, тогда – да, задействовано левое полушарие мозга. Но если это геометрия, тригонометрия, то подключается правое! Когда Эйнштейн отошел в лучший мир и стали исследовать, анализировать его мозг, то оказалось, что и извилины у него не такие, как у обычного человека, и еще очень большая перемычка – так называемое мозолистое тело, – через которую правый и левый мозг общаются друг с другом. По-латыни она называется corpus callosum. В научных статьях так прямо и пишут: с таким мозгом он не мог не стать Эйнштейном. А я думаю, что дело вот в чем. Эта перемычка говорит о том, что, занимаясь научной работой, он залезал в то мозговое пространство, где живет искусство, и поэтому он – Эйнштейн.

У людей, которые занимаются музыкой – это я уже не метафорически говорю, а буквально, – другие нейронные связи, гораздо более высокого класса нейронная сеть. Больше связей – следовательно, сложней текст. Это значит, что соединяются вещи, которые, не будь этих связей, не соединились бы никогда. Еще хуже скажу: музыка влияет на количество и на качество того, чем занимаются нейротрансмиттеры всякие: дофамин, мелатонин, серотонин…

С. С. Мы уже входим во врачебную область. Но не убьют же вас врачи: это еще с древности известно…

Т. Ч. И на здоровье, пусть убивают, мы с легкостью справимся, я с врачами всю жизнь имею дело, с ними можно договориться – с умными, во всяком случае. Так вот, меня всегда поражает: музыка, такое божественное возвышенное явление, вдруг начинает влиять на качество серого и белого вещества, на концентрацию и выплескивание этих серотонинов, мелатонинов и дофаминов. Как-то не ждешь этого от нее. Все же происходит не буквально: послушал Моцарта – вот тебе дофамин. Но это факт: кто живет внутри классической музыки, имеет более высокого качества мозг.

С. С. Теперь другой вопрос – останемся в пространстве ваших музыкальных пристрастий. Меня восхитил и удивил тот факт, что в вашем выборе для музыкальных вставок значится балет Иржи Килиана[13]“Шесть танцев” на музыку Моцарта. Откуда интерес к современной хореографии?

Т. Ч. Расскажу. Я была в Осло. Там недавно построили новый Оперный театр. Он изумительно выглядит – как айсберг, нависающий над Осло-фьордом. Друзья и коллеги спросили: “Как вы относитесь к современной хореографии? Пойдемте в театр!” Я и сама занималась хореографией, поэтому пристально ею интересуюсь. Но я ничего не знала об Иржи Килиане. Мы пришли в театр, и от того, что стало происходить на сцене, мне просто снесло крышу. Вот до чего дошел антропогенез, подумала я. До чего можно доразвиваться! Не может человек двигаться так, как двигаются эти танцоры, они нарушают законы природы. Позы, в которых они застывают, невероятны – они должны упасть, есть земное притяжение, почему они не падают?! Эти прыжки, эти невероятные жесты, эти наклоны! Я подумала: боже, это совершенство. А что же у них должно делаться в голове? Вернувшись домой, я стала читать литературу на тему “мозг танцовщика”. Прямо в “Гугле” набрала dancers brain, именно brain, не mind, а brain[14]. Боже милостивый, что я там нашла! В мозгу танцовщика происходит сложнейшая работа: он должен держать равновесие, чутко улавливать и ритмы, и мелодию, позиционировать себя в пространстве – не только в ограниченном пространстве сцены, но и среди других людей.

С. С. А концентрация? А координация?

Т. Ч. Это огромная работа! Поэтому бытовое мнение, будто балерины прелестны, но глупы (это я шучу, естественно), не имеет никакого отношения к жизни, и это подтверждают интервью, которые берут, например, у Дианы Вишневой. Танцовщики – тонкие и глубокие люди, у них такое вытворяет нейронная сеть, что еще неизвестно, у кого она сложнее: у физика или у танцора. И я говорю только про технику, а еще есть эмоции, гигантские пласты сознательной и подсознательной работы. Чем больше человек прочел, тем изысканнее его танец, это же не акробатика, это искусство. Заметьте, если посмотреть на то, что происходит в мозгу математика, который видит изящно доказанную теорему, и человека, который слушает великолепное исполнение гениальной музыки или смотрит на “Даму с единорогом” в музее Клюни, то мы увидим примерно одинаковую картину. Из этого интересный вывод: мозг реагирует на прекрасное как таковое, независимо от того, наука это или искусство. Включается какой-то особый механизм при встрече с великолепным. Ведь когда мы слушаем Святослава Рихтера – это же божественно, никаких восторженных слов говорить нельзя, нужно скромно сесть и слушать молча.

С. С. И впитывать… А скажите, пожалуйста, почему некоторая музыка может вводить людей в транс? Чем это обусловлено?

Т. Ч. Я не специалист, но скажу, что думаю. Дело в общем ритме. Внутренние ритмы человека начинают совпадать с ритмом музыки физиологически. Мы говорим пока о западной музыке, но есть же другие типы музыки – индийская, китайская. У меня нет к ним ключа.

С. С. Индийская или китайская музыка – это совершенно другое, они построены на другой тональной системе.

Т. Ч. Вот именно. То есть в этом случае мы попадаем в ритмы, более глубинные, чем определенный музыкальный стиль или тип.

С. С. Или провоцирующие другую физиологическую реакцию, потому что в любом случае это звуковая волна.

Т. Ч. Да, конечно, звуковая волна, но, как мы уже говорили, нужно знать, что с ней делать. Вероятно, мы попадаем на ее крючок, как во время медитации. Не стану развивать эту мысль, но медитирование требует от человека войти в особое состояние.

С. С. И все мантры основаны на абсолютном музыкальном звукоряде, тональном, но…

Т. Ч. Но другом.

С. С. Кардиограмма этой тональности практически не движется, она повторяется.

Т. Ч. Что становится лишним аргументом в пользу того, что классическую музыку поймешь лишь тогда, когда будешь к ней готов: надо иметь ключик, выучить азбуку!

С. С. Мы часто говорим: “Я послушал симфонию, и у меня поползли мурашки”. Что значит это выражение – “поползли мурашки”? Физиологическая, тепловая реакция организма?

Т. Ч. Это так, но можно я отвечу совсем с другого бока? Год назад я была у далай-ламы, и нас представляли его святейшеству. Я вне этого мировоззрения, я не истеричка и не неврастеник и ни в какое особое состояние не впала. Однако, когда он меня взял за руку, у меня по телу пошла горячая волна. Если бы мне о таком рассказали, я бы не поверила, сказала бы: “Оставьте, попейте валерьянки”. Но это было со мной, клянусь, что говорю правду. И, разумеется, объяснить это я никак не могу.

С. С. Конечно, подобное бывает не только от музыки…

Т. Ч. Когда влюбляешься – что творится?!

С. С. Ну, это тема для другой программы.

Т. Ч. Да, но это все говорит о том, что существуют нематериальные вещи, которые явно как-то влияют на материальное, в том числе на наше тело.

С. С. Существуют ли музыкально-психологические тесты, способные выявить особенности характера человека или обогатить его психологический портрет? Например, вот этот человек предпочитает Пуччини, поэтому он сангвиник, или, наоборот, он предпочитает Вагнера, и, значит, он холерик.

Т. Ч. Не хочу брать на себя такую ответственность, я не практический психолог. Может быть, такие тесты и есть, но они не вызывают особого доверия. Я вообще к тестам плохо отношусь. Но по вкусам человека, безусловно, можно определить, какого он типа личность.

С. С. Музыка обладает возможностью психологического воздействия на человека. Недаром же некоторые политические лидеры использовали того же Вагнера, чтобы подогреть патриотические чувства. А может ли музыка лечить?

Т. Ч. Уверена, что может. В психотерапии существует такое направление, как музыкальная терапия. В психологии есть термин “имплицитное научение”, то есть скрытое, неявное. Эксплицитное научение – это когда нам буквально называют вещи и объясняют: “Это называется «часы», а это называется «серьга». Формулы там, Present Perfect”. А в состоянии имплицитного научения мы находимся постоянно. Не стоит думать, что мы учимся только в классе. Мы учимся каждую минуту, поэтому я своих студентов призываю не смотреть плохие фильмы, не общаться с плохими людьми, не слушать плохую музыку, не читать плохие книги. Ты же яд в себя впускаешь. От несвежей, плохой еды существуют таблетки, а если что-то плохое в мозг попало, его оттуда не вынуть: даже если это плохое забылось, в мозгу оно осталось навсегда. Сильный гипнотизер легко докажет, что все это там лежит.

С. С. Я читала, что медицинский эффект музыки использовался с древности. Эскулап, к примеру, лечил ревматизм даже не музыкой, а звуком громкой трубы. Оказывается, и в наше время – не знаю, есть ли научное доказательство или от лукавого, – некий американец по имени Роберт Шофлер прописывает определенную музыку от определенных болезней. Меня это, честно говоря, рассмешило: от одних болезней нужно прослушать все симфонии Чайковского, от других – все увертюры Моцарта, а также оду “К радости” Бетховена и вокальный цикл “Лесной царь” Шуберта, хотя сама по себе музыка очень страшная.

Т. Ч. Это любопытно, я про него ничего не знаю.

С. С. Его метод называется “музыкальная фармакология”.

Т. Ч. Интересно, пациенты его там не убили, он жив еще?

С. С. Не знаю, видимо, жив. А вот какие факты о воздействии музыки я нашла, когда готовилась к нашей встрече. Правда, речь пойдет не о мозге, а о воде, но человек ведь почти на девяносто процентов состоит из воды. Японский ученый Масару Эмото помещал воду в определенную музыкальную атмосферу и научно доказал, что классическая музыка…

Т. Ч. Меняет структуру воды, да?

С. С. Да! Если звучит Моцарт, то в воде образуются кристаллы правильной и красивой формы, а если, скажем, рок, то кристаллы приобретают формы неправильные, дикие и некрасивые.

Т. Ч. Я слышала о таких вещах. Не знаю, насколько это достоверно. Как ученый, я должна бы сказать: “Это болтовня, такого не может быть”. Но я так не отвечу, потому что тут должны разбираться физики, и на самом глубоком уровне. И если бы вдруг у физиков получилось это доказать, я бы в обморок не упала от возмущения: всё возможно, просто мы очень мало знаем про мир.

С. С. Татьяна Владимировна, скажите, пожалуйста, а как среди ваших музыкальных предпочтений появился Густав Малер?

Т. Ч. Ну как. Услышала и была сбита с ног. Невероятная, потрясающая музыка, чего там говорить. Отвечу относительно просто: когда смотришь “Смерть в Венеции” и там звучит Малер, то мурашки бегут по каждой клетке тела, разве нет?

С. С. Татьяна Владимировна, у меня осталось еще много незаданных вопросов, хочется говорить с вами еще, но формат программы не позволяет, пора двигаться к коде. Я благодарна вам за то, что вы неоднократно упоминали о факторе божественности, о факторе Создателя, о факторе космоса. Думаете ли вы, ученый, что рукой, сознанием, вдохновением гениальных композиторов зачастую двигала высшая сила, что это был Всевышний?

Т. Ч. Отвечаю вполне серьезно: думаю, что да. Не могу себе представить – именно музыка ярче всего это показывает, – что на такие взлеты способен человек. В Сколково обещают: мы заложим в искусственный интеллект такие алгоритмы, что он будет писать, как закажешь. Вот не будет.

С. С. Скажу вам как жена скрипача и как человек, интересующийся историей скрипки. Те инструменты, что были сделаны в XVII веке, вырезаны вручную великими мастерами, несмотря на все технологии, на химические и лазерные исследования слоев дерева, лака, в точности повторить нельзя. Все равно новые инструменты звучат не так.

Т. Ч. Ну вот и ответ.

С. С. В самом начале беседы мы говорили про Баха. Он обладал, видимо, особой структурой мозга, которая точно рассчитывала формулу, балансирующую рациональный и эмоциональный компоненты. А надо сказать, что он писал на заказ, и писал много. Вынужден был служить кантором и каждую неделю должен был представить новое произведение. И под каждым своим сочинением ставил три буквы: SDG – Soli Deo Gloria – “Одному Богу слава”.

Спасибо вам огромное за увлекательную, поучительную и обогащающую нас всех беседу, спасибо, что вы были героиней программы “Нескучная классика”.

Т. Ч. Спасибо вам, это для меня большая честь.

Саундтрек

И.С. Бах. Месса си минор. Мюнхенский баховский хор и Мюнхенский баховский оркестр. Дирижер Карл Рихтер. Солистка Герта Теппер.

В.А. Моцарт. Соната № 8 ля минор. Исполняет Святослав Рихтер.

Балет “Шесть танцев” на музыку В.А. Моцарта. Нидерландский театр танца. Хореограф Иржи Килиан.

И. Брамс. Симфония № 3. Берлинский филармонический оркестр. Дирижер Герберт фон Караян.

Шарль Азнавур

Аспирин любви

Шарль Азнавур еще при жизни стал легендой. Но для каждого, в ком течет армянская кровь, это не просто певец-легенда. Его голос – часть ДНК всех моих соотечественников. И я не исключение.

Хорошо помню: мне семь лет. Родители вернулись с гастролей во Франции (в те годы лучшие армянские музыканты приглашались диаспорой в гастрольные туры) и привезли невероятные трофеи: двенадцать бокалов с видами Парижа, две куколки в костюмах танцовщиц Moulin Rouge в прозрачных коробках, лак для ногтей в пузатой бутылочке “Диор”, красный брючный костюм, который не налез на мою пышную попу (до сих пор помню свои сдавленные рыдания), мамина шубка искусственного меха под серо-белую норку и главная ценность – кассетный магнитофон из серебристого металла величиной с лист А4 с несколькими кассетами в придачу. На дворе ноябрь 1969 года, все еще слушают музыку на бобинах… И первое, что раздалось из этой волшебной серебряной книжки, был хрипловатый мужской голос, поющий La boheme на непонятном мне языке.

Моя мама, всегда шедшая против течения, душившаяся духами “Каменный цветок”, когда все душились “Красной Москвой”, после поездки по Франции решила, что дочь ее непременно должна говорить на французском, а не на модном тогда английском. Конечно, я сразу согласилась: ведь у меня появилась мечта – понять, о чем поет тот голос. Кто тогда знал, что французскому суждено в будущем стать моим вторым языком!

А любовь к Шарлю Азнавуру осталась со мной навсегда. Уже будучи замужем, в начале 1990-х, я оказалась в Париже, когда Азнавур давал серию концертов с Лайзой Минелли в Пале де Конгре, Парижском дворце конгрессов. На концерте я настолько была потрясена, что слышу Азнавура вживую, что, выпив в антракте коньяка и поймав кураж, решила подойти и поцеловать певцу руку. Как? Почему? Я как будто сама с собой поспорила… Помню, как шла на ватных ногах, как в огромной комнате стоял маленький усталый человек (на сцене он всегда казался больше), как в состоянии транса я выдвинулась из массы народа и кинулась к его руке, бормоча что-то на несовершенном французском. Он боязливо отпрыгнул, на лице не было ни улыбки, ни ярости, только удивление.

Спустя десять лет меня познакомили с ним в Москве в компании армянских друзей. Когда я рассказала ему о том своём порыве, он грустно улыбнулся: “Даже не сосчитать, сколько армянских женщин и мужчин кидались целовать мне руки, говоря, что благодаря моим песням выучили французский язык”. Я почувствовала себя такой банальной, такой глупой… Однако жизнь приготовила мне подарок настоящего общения: впоследствии мы не раз встречались, говорили.

В жизни Азнавур был совершенно не похож на человека-легенду. Невысокий армянский мужчина, немного усталый, с печальным взглядом и тихим голосом. Он всегда внимательно слушал собеседника, иногда шутил, но юмор его тоже был каким-то тихим. Казалось, он постоянно погружен в себя, как будто бережет силы. В тот его приезд, когда мы записывали это интервью, я встретила его на ступенях отеля “Арарат Хаятт”, где он любил останавливаться (в частности, потому, что внизу в ресторане готовили отменную долму, а на крыше была маленькая армянская часовня). Он стоял на морозе, глаза слезились от ветра. Я кинулась его обнимать, а он тихо, как ребёнок, попросил: “Пойдём со мной в магазин. Мне надо срочно купить себе шапку, иначе я заболею. Боюсь, не смогу объясниться”. Шапку мы нашли быстро. Никто даже не узнал в этом скромном пожилом человеке великого певца.

Когда появилась программа “Нескучная классика”, Шарль Азнавур еще раза три приезжал в Москву. Но мне так и не удалось пригласить его в студию. Менеджер его за годы сменился, с новым я была не знакома, а привозящий продюсер плевать хотел на все мои мольбы. Ему нужен был сиюминутный эффект, и он предпочел программу “Вечерний Ургант”. И все же моя надежда еще раз поговорить с Шарлем Азнавуром в кадре ушла только в тот день, когда его не стало. Однако голос его по-прежнему звучит во всех моих плей-листах, его песни по-прежнему врачуют душу и заглушают боль. “Вечная любовь – это когда навсегда”. Pour toujours.

Разговор 2005 года, программа “Камертон”

САТИ СПИВАКОВА Мне запомнилось прочитанное где-то ваше высказывание: “От двадцати до тридцати лет певец выходит на сцену, чтобы показать себя. С тридцати до сорока он идет к зрителю, чтобы себя выразить. А после сорока пение для артиста становится поиском вдохновения”. Вы и сейчас так считаете?

ШАРЛЬ АЗНАВУР Да, я часто говорю что-то спонтанно, прекрасно зная, что особого значения сказанное не имеет и уже назавтра будет забыто.

С. С. И все же, когда вы сегодня выходите на сцену, что именно вас к этому побуждает, подталкивает?

Ш. А. Ну уж во всяком случае не тот факт, что я нужен публике. Нет, публика требуется мне самому. Значит, основная мотивация – это счастье находиться на сцене.

С. С. Вот так просто?

Ш. А. Да, так просто. И иметь возможность принести людям то, что я построил сам… построил с помощью слов, разумеется, поскольку для моих конструкций нет другого строительного материала. Мне всегда несколько неловко, когда я приезжаю в такие страны, как ваша, где люди не понимают текстов, но, слушая мои песни, интуитивно что-то улавливают. Думаю, если у тебя получается вызвать эмоцию, заставить почувствовать, уловить нечто – причем в ситуации, когда язык помочь не способен, – это означает, что ты достиг настоящего успеха.

С. С. Как рождаются ваши песни? Сначала приходит музыка или слова?

Ш. А. Слова, конечно. Но я знаю, что в основе всегда лежит музыка, и чаще всего пою мелодии, которые написал сам. Правда, я довольно критичен к себе, и если понимаю, что музыка недостаточно хороша для сцены, что сам я не сумел найти правильную мелодию, то обращаюсь к другим композиторам. А у них нередко возникают трудности: тексты у меня самые что ни на есть сложные, длинные. В них огромное количество слов. Но ведь я выучил язык не для того, чтобы его “укорачивать”. Я выучил язык, чтобы им пользоваться.

С. С. Сколько дней вы смогли бы прожить не сочиняя? Или не слушая музыку? Вообще без музыки?

Ш. А. Да я, честно говоря, музыку больше не слушаю. Или слушаю очень мало. Я слушаю радио, а там передают музыку разную, от классики до современной музыки других стран, новые французские песни и так далее. Но сам я давно не беру в руки диск и не ставлю его в проигрыватель; для меня это потеря времени. Так что я больше не выбираю музыку. С выбором покончено.

С. С. Однако в жизни, как мне кажется, вам не раз приходилось делать выбор. И очень серьезный. Например, уйти от Эдит Пиаф. Расскажите о ней!

Ш. А. Она была сильной. Ох, сильной! И всех, кто оказывался в ее орбите, заставляла соблюдать свой собственный закон. Заметьте, все, кому это не нравилось, могли уйти. Но ведь никто не ушел! Все мы остались! Потому что, представьте себе… мы хорошо чувствовали себя в этом милом рабстве.

С. С. Но в итоге вы все-таки ушли?

Ш. А. Но сколько же лет прошло, пока я собрался уйти! Долгие годы я провел в ее фарватере и даже живя у нее! И ушел просто потому, что должен был оторваться от Эдит, в противном случае я бы никогда не сделал карьеры.

С. С. Она поняла, что вы должны лететь на своих собственных крыльях, или так вас никогда и не простила?

Ш. А. Вероятно, простила… Я уходил не один раз, хотя никаких склок между нами никогда не бывало. Только однажды в Соединенных Штатах поспорили из-за театральной пьесы… Перечить ей было нельзя: я должен был сказать, что она права, а я сказал наоборот, и она меня выгнала. Ну что, сел на корабль и отбыл. И в первый же день на борт пришла от нее телеграмма: “Я уже по тебе скучаю!” Понимаете?.. Это была дружба совершенно особого рода, по-французски она называется очень красиво – “влюбленная дружба”. То, что до любви не доходит, но тем не менее полностью привязывает вас к человеку. “Влюбленной дружбой” можно дружить и с мужчиной! Почему нет? В этом нет ничего сексуального. Это нечто иное.

С. С. В ваших песнях, как я заметила, публику больше всего привлекает боль, печаль, меланхолия. В чем источник этой боли? Откуда она?

Ш. А. Это не печаль. Это рана. Да нет, сам-то по себе я человек веселый! И люблю жить забавно! Но как-то так выходит, что ни одного дня я не засыпаю без проблем. Во-первых, у меня проблемы с семьей. Которая вообще-то семья беспроблемная! Но я всё беспокоюсь о детях: что они будут делать, кем они станут? А жена обзывает меня дураком. Она говорит: “Будут работать, как все остальные!” Нет! Я – глава семьи и потому принимаю на себя всё, что происходит с моими детьми.

С. С. Вы ими гордитесь?

Ш. А. Да ведь все отцы гордятся своими детьми. Мы их любим. Никто из них не сидит сложа руки. Николя занимается исследованиями в области неврологии, и я этим очень горжусь, потому что ничего в этом не понимаю. Таким коридором мне не пройти. Катя захотела петь и теперь поет. А я ей ведь даже не помогал. Чтобы петь у меня, она в свое время на общих основаниях прошла прослушивание. Представляете себе? Теперь она работает над песнями к диснеевским мультфильмам, и что там у нее происходит, не знаю, я с компанией Диснея никогда не работал. Миша… А вот Миша пока себя ищет, он еще не нашел настоящего дела, в которое мог бы влюбиться. Мы с ним время от времени это обсуждаем. Он единственный, с кем я говорю о Профессии.

Видите, вот они, проблемы. Любая мелочь, пустяк может меня поцарапать. Скажем, всё то, что происходит в Армении, меня ранит! И за многие другие страны я переживаю, страны, в которых я был и которые пережили много горя, как Камбоджа.

Я, конечно, выгляжу человеком невозмутимым и достаточно холоден в общении. Но этот стиль был выработан специально, в целях самозащиты.

С. С. Нечто вроде панциря?

Ш. А. Да, это панцирь. Однако не стоит слишком увлеченно проверять его на прочность.

С. С. Насколько я понимаю, вы скорее поющий актер, а не лицедействующий певец. Всякий раз, в каждой песне вы показываете маленький спектакль. Скажите, все ли песни адресованы каким-то реальным личностям или это абстрактные образы? Когда вы поете “Моя волнующая любовь” или “Немодные радости” и танцуете на сцене, вы воображаете кого-нибудь рядом с собой, как в песне – “щека к щеке”?

Ш. А. Моя жена танцевать не любит. И она не немая, как героиня “Волнующей любви”. Не страдает излишним весом, как героиня другой моей песни. Кстати, ни одна из моих жен излишним весом не обладала. Автора не надо напрямую связывать с его произведением. Бесспорно, в песнях есть некоторые автобиографические строки. Строки! Но не автобиографические истории. Сам я не гомосексуалист, хотя и пою песню “Как они говорят”. Так что нет, ни в коем случае!

С. С. В прессе вас не раз упрекали в том, что ваши тексты слишком сложны и непонятны публике. А другие критики, напротив, сетовали на намеренную доступность и популярность ваших песен. Как вы к этому относитесь?

Ш. А. Знаете, критики – это такой народ… я бы даже назвал их “народец”. Конечно, песни должны быть доступны. Странно было бы писать песни, которые публика не воспринимает сразу, немедленно. Так вот, всё, что беспокоит “народец”, – это еще ничего. Но вот то, что беспокоит интеллектуалов, – это уже серьезно. А я давно начал их беспокоить, потому что стал говорить вещи, которые в “начальной школе” не стоило бы говорить. И должен был бы находиться, по их мнению, в стаде агнцев и барашков, а вместо этого пошел в загон к волкам. Этого мне и не простили. По-моему, не прощают до сих пор.

С. С. А вы в свою очередь критиковали их в своих песнях?

Ш. А. Бывало, но это критика совсем легкая! Легкая! Я не говорю про них и сотой доли того, что они про меня наплели. Я никогда их не оскорблял, а они писали про меня: “Лучше бы ему быть счетоводом”, “Азнавур – непродаваемый товар” и “…с таким же успехом можно петь деревянной ногой”. Я-то никогда не называл их калеками. И всю жизнь оставался маленьким человечком, который мало что знает. По-моему, я и теперь не изменился, но интеллектуалы ко мне переменились. Недавно встретился с представителями Французской академии, причем они сами стали искали этой встречи, когда узнали, что последнюю мою книгу[15]написал я сам, без помощи профессионалов… Ну, как писатель я, конечно, далек от совершенства, но в книге все-таки был свой стиль, свой почерк, и это удивило людей. А мне сильно помогло в понимании ближнего своего.

С. С. Что вы почувствовали? Вам был приятен этот реванш или было горько?

Ш. А. Я все это воспринял с юмором! А им юмора никогда не хватало. Об этом ни одна газета не написала – вот вам и недостаток юмора!

С. С. По-вашему, юмор – это панацея от всех бед?

Ш. А. Нет, не только он. Если у вас болит голова, вы идете в аптеку, покупаете аспирин, и это успокаивает боль. С искусством все в точности так же: когда вам очень плохо, вы идете в кино, в театр, читаете книгу или слушаете музыку, и это вас успокаивает. Я всегда говорю: “Мои песни – это аспирин любви”. Да, именно аспирин любви! У вас проблемы? Ну давайте, послушайте мои песни, и вы убедитесь, что именно об этих проблемах я и пою, и поймете, что вы не одиноки!

Саундтрек

Песни Шарля Азнавура:

“Mon еґmouvant amour” (“Моя волнующая любовь”).

“Les Plaisirs Demodes” (“Немодные радости”).

“Comme ils disent” (“Как они говорят”).

“Une vie d’amour” (“Вечная любовь”).

“La bohème” (“Богема”).

Алла Демидова

Зачарованный голос

Меня с ранней юности интересовала взаимосвязь музыки и слова, влияние одного искусства на другое. Можно ли услышать музыку в ритме стиха? Уверена, что да. Что сильнее воздействует – стихи или все-таки музыка? Недаром артисты и чтецы часто выбирают музыкальное сопровождение на своих вечерах поэзии. Но как тогда быть со ставшими уже легендой вечерами поэтов-шестидесятников, когда один голос Ахмадулиной или Вознесенского без всякого музыкального сопровождения собирал тысячные залы?

Есть поэты, стихи которых сравнимы с музыкой по силе и глубине. Одним из таких поэтов была великая Анна Ахматова. Необходимость снять программу о музыке в поэзии Ахматовой, об отсылках к конкретным музыкальным опусам, о музыкальности структуры ее поэзии казалась мне очевидной. Анна Ахматова сама назвала свою “Поэму без героя” “тонущей в музыке”. Думаю, эти слова можно отнести ко всему ее творчеству. Возьмите томик Ахматовой, откройте наугад любую страницу, прочтите любое стихотворение, и вы услышите Баха, Моцарта, Шостаковича, Стравинского, Шумана.

У меня не возникало даже сомнений, кого приглашать в качестве гостя. Ахматову читают очень многие. Но есть Алла Сергеевна Демидова – и все остальные. Да простят мне другие чтецы, это не значит, что Ахматову читать никто не умеет, но Алла Сергеевна удивительным образом растворяется, ассимилирует в стихах и доносит Ахматову до каждого из нас. Демидова не читает, она околдовывает, шаманит, ворожит.

В 1987 году группа представителей интеллигенции, вошедших по личной просьбе Раисы Горбачевой и с благословения Дмитрия Сергеевича Лихачёва в состав Советского фонда культуры, задумала организовать первый за всю историю СССР благотворительный концерт. Среди этой азартной группы подвижников были Владимир Спиваков и Владимир Васильев. Обсуждение концепции концерта проходило в жарких спорах на кухне удивительной женщины Иветты Вороновой (впоследствии ее стараниями родился и процветал фонд юных дарований “Новые имена”). Там же наметили основную идею и название концерта “Премьера премьер”: всё должно было исполняться в тот вечер впервые, будь то произведение или интерпретация. Мой вклад в общее дело заключался лишь в том, что я вовремя напомнила: “Совсем недавно наконец издан целиком ахматовский «Реквием», и, конечно, вы должны пригласить читать его Аллу Демидову”. Дальше последовал коллективный звонок Алле Сергеевне, получено согласие, позже придумано музыкальное оформление – Шостакович и Бах. Так впервые со сцены в декабре 1987 года прозвучал “Реквием” Ахматовой в исполнении Демидовой.

С того дня я часто бывала рядом с Аллой Сергеевной – на концертах, в поездках, на ее премьерах и спектаклях коллег, даже в местах, не связанных с искусством, как, например, однажды в салоне красоты. Но всякий раз застенчивость, с которой я безуспешно борюсь с юности, не позволяла мне сказать ей лично: “Дорогая Алла Сергеевна! Я люблю вас! Я вами восхищаюсь! Я преклоняюсь перед вашим Даром! Я вас читаю и слушаю! Вы – уникальная артистка!”

Ну вот. Наконец сказала! Пусть и со страниц книги.

Разговор 2014 года

САТИ СПИВАКОВА Алла Сергеевна, здравствуйте! В 2004 году вышла ваша книга “Ахматовские зеркала”[16]. Опровергнете вы или подтвердите мое ощущение, что на протяжении всей жизни роль музыки в жизни Анны Ахматовой постепенно возрастала?

АЛЛА ДЕМИДОВА Стихи Ахматовой – с их ритмом, мелодией – это уже музыка… Думаю, она довольно рано нащупала свою тему. Она ведь сожгла свои самые ранние стихи, свою самую раннюю “музыку”, а начиная с 1912 года и – самый пик – в 1913-м, 1914-м, – это уже Ахматова, которую мы знаем. Недаром все писали о трагической ноте ее поэзии, хотя тогда, в ранних стихах, вроде бы трагическая нота не звучала. Но тем не менее умные критики нашли. И это аукнулось только года с 1940-го, когда Ахматова отмечала: “У меня даже появился другой почерк” (ну и будем говорить – другая музыка). Мне кажется, что на Ахматову, если уж рассуждать о музыке, самое сильное влияние оказал Артур Лурье, с которым у нее в 1910-х, а потом в 1920-х годах был роман. Лурье, кстати, сочинил музыку к ее “Поэме без героя”[17], которую она писала почти всю жизнь, с 1940 года и до конца жизни.

С. С. “ Поэма без героя” насквозь пропитана музыкальными образами, так?

А. Д. Ахматова говорит о поэме, что сначала написала ее как бы во сне, а потом – как либретто балета. Но само либретто уже предполагает музыку… Вообще, поэт без музыки – это не поэт.

С. С. Кажется, в “Поэме без героя” есть посвящения музыкантам и прямые отсылки к музыкальным произведениям: в третьем посвящении, например, “Полно мне леденеть от страха, лучше кликну Чакону Баха…”.

А. Д. “…А за ней войдет человек… Он не станет мне…”

С. С. “…милым мужем…”

А. Д. “Но мы с ним такое заслужим, / Что смутится Двадцатый Век”.

С. С. Музыкальные образы постоянно присутствуют и когда Ахматова пишет про свою ближайшую подругу Ольгу Глебову-Судейкину. Она в стихах окутана музыкой…

А. Д. Да. “А та, что сейчас танцует, непременно будет в аду”, – говорится в стихотворении “Все мы бражники здесь, блудницы…”. С одной стороны, абсолютно открытая поэзия и открытая душа, а с другой стороны, все закрыто. Как бывает у Ахматовой.

С. С. Вы ведь много раз со сцены читали целиком всю “Поэму без героя”?

А. Д. Не много, но несколько раз. Первый раз это было, по-моему, с Евгением Колобовым (гениальный был дирижер) в “Новой опере”. Мы с ним встретились где-то в Париже, и он сказал: “Давайте что-нибудь вместе сделаем?” И я предложила: “Давайте «Поэму без героя»”. А он прочитал, звонит мне и говорит: “Я там ничего не понял”. Ну, пришлось кое-что объяснять. Кто? Зачем? Что? Как? Кстати, может быть, отсюда возникла книга “Ахматовские зеркала”, потому что мне пришлось как бы расшифровывать для него текст Ахматовой.

С. С. Что еще, помимо встречи с Колобовым, послужило отправной точкой для написания этой книги?

А. Д. Не только непонимание Колобова, но и собственное непонимание. Поэма притягивает как магнит, ее хочется разгадывать, хочется понять, что там скрыто. Я довольно давно для себя начала разыскивать информацию об Ахматовой. Например, материалы какого-нибудь симпозиума по одному стихотворению Ахматовой где-нибудь в Кембридже. Английского я не знаю, но мне переводили по моей просьбе, то есть по крохам собирала, а иногда что-то интуитивно постигала.

С. С. Мне интересен финал “Поэмы без героя”.

А за мною, тайной сверкая

И назвавши себя – “Седьмая”,

На неслыханный мчалась пир,

Притворившись нотной тетрадкой,

Знаменитая Ленинградка

Возвращалась в родной эфир.

А. Д. Это прямая ассоциация с Седьмой симфонией Шостаковича, которая впервые исполнялась в блокаду. Но, может быть, это и сборник “Седьмая книга” Ахматовой.

С. С. Вот об этом и спорят до сих пор.

А. Д. Нет, даже не надо спорить, потому что тут и то и другое, как всегда бывает у Анны Андреевны, такой многослойный образ. Может быть, что-то еще другое, и третье, и десятое было за этой “Седьмой”.

С. С. А вы помните стихотворение “Музыка”, которое Ахматова посвятила Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу?

А. Д. Дословно не помню, оно короткое, но очень емкое[18].

С. С. Ирина Антоновна Шостакович неоднократно рассказывала, как Ахматова приезжала к ним в Дом композиторов в Репино, когда издавала сборник “Бег времени”, говорила, как все собирают посылочку Бродскому, который тогда находился в ссылке, сетовала, что ей как раз не дают издать “Поэму без героя”. Они ведь были знакомы с Дмитрием Дмитриевичем еще с довоенной поры. Вам не кажется удивительным, что, несмотря на это, Шостакович никогда не прикоснулся к ахматовскому творчеству?

А. Д. Это как раз очень хорошо можно понять: музе Шостаковича Цветаева ближе, по-моему. Как и Саша Черный, например. Это такая, коротко говоря, рваная музыка, рваная поэзия, с неудобными углами. А Ахматова гармонична во всем, даже в своем трагизме. Или вспомним портрет Ахматовой работы Модильяни. В такой позе – лежащей – никак нельзя представить Цветаеву. Цветаева ходок, Цветаева энергична. Так же различны и их черновики. По словам Лидии Гинзбург, “Ахматова записывала стихи уже до известной степени сложившиеся, а до этого она долго ходила по комнате и бормотала (жужжала)”. Возникшие при этом “жужжании” стихи она, записав, лишь немного исправляла. А черновики Цветаевой – это несколько страниц в столбик, синонимы, варианты, всё перечеркнуто, и всё это в поисках одной рифмы. Совершенно другой подход и другая музыка. Понятно, кто ближе Шостаковичу.

С. С. Но у поэзии Ахматовой был свой великий интерпретатор. Изданные соответственно в 1912 и 1914 годах сборники “Вечер” и “Четки” – две книги Ахматовой, после которых она проснулась знаменитой. При этом, как известно от нее самой, ранних стихов она стеснялась настолько, что даже “прятала под диванные подушки номера журналов, где они впервые были напечатаны”.

А. Д. Как ни странно, вот на них-то и обратил внимание Сергей Сергеевич Прокофьев и написал невероятный, божественный вокальный цикл на стихи Ахматовой, из девяносто восьми стихотворений он выбрал пять. Стихи Ахматовой оказались созвучны его жизни: в то время у него умер ближайший друг и он расстался с любимой женщиной. Финальная, пятая песня цикла – “Сероглазый король” – маленький музыкальный шедевр.

С. С. Алла Сергеевна, как вы считаете, можем ли мы обойти стороной это мистическое совпадение: и Анна Ахматова, и Сергей Прокофьев скончались 5 марта (правда, в разные годы: Прокофьев в 1953-м, Ахматова в 1966-м). Верите ли вы в кармические связи в искусстве?

А. Д. Я абсолютно убеждена, что кармическая связь существует, и не только в искусстве. Мне очень интересны такие круги судьбы, узлы судеб, их много; если припомнить, 5 марта и Сталин тоже умер… То есть тут хороший узел. Над ним можно подумать, попробовать его раскрутить.

С. С. Алла Сергеевна, вы когда-нибудь встречались со Львом Гумилевым?

А. Д. Да. Первый случай был такой: в конце 1980-х годов мы с Володей Спиваковым и “Виртуозами Москвы” выступали с “Реквиемом” в Ленинграде в Большом зале филармонии, и я – представьте! – увидела, что в зале сидит… Ахматова (Гумилев очень был похож на мать в старости). После концерта мы должны были возвращаться в Москву. Я тороплюсь, запихиваю в дорожную сумку концертное платье. Вдруг идет Лев Николаевич Гумилев, и я по своей актерской привычке буффонить, чтобы сразу снизить серьезность разговора, начала тараторить: “Ах, как я боялась, дрожала как заячий хвост, когда вас увидела!” “Стоп, Алла, я сам дрожал как заячий хвост, когда шел сюда, потому что я терпеть не могу, когда актрисы читают Ахматову, тем более «Реквием». Но вы были хорошо одеты”, – сказал он мне. Надо заметить, что это был не просто комплимент женщине. Когда мы в 1987-м читали первый раз “Реквием” с Володей Спиваковым, все музыканты за моей спиной были в смокингах, с этими белыми пингвиньими манишками! А я долго думала, в чем же читать, ведь это про ГУЛАГ, невозможно в вечернем платье, но в то же время невозможно в телогрейке, потому что это все-таки концертное исполнение. И я вспомнила, что у Лили Юрьевны Брик (в свое время ее заваливал посылками Ив Сен-Лоран) был костюмчик: тафтовая юбка – а тафта всегда на сцене воспринимается немножко мятой – и бархатный узкий казакинчик. Я попросила его у наследников Брик и надела. Костюм был действительно очень точен: воспринимался как концертный и вместе с тем узкий бархат смотрелся словно бы вдовьим. Поэтому слова Гумилева “Вы хорошо были одеты” дорогого стоили… Потом, конечно, я была на всех его лекциях в Москве, и однажды даже была у него дома в Ленинграде. Помню, он говорит: “Мы покурим на кухне?” “Да, да, конечно”, – отвечаю. Вдруг кто-то пришел на кухню, стал жарить яичницу. Я спрашиваю: “У вас большая семья?” – “Нет, мы с женой”. – “А это кто?” – “Да это же коммунальная квартира”, – сказал Гумилев… Вот так и жил сын великих поэтов до последнего дня в коммуналке.

С. С. Вы не раз проводили циклы авторских концертов поэзии Ахматовой…

А. Д. Да, я практически каждый год читаю Ахматову и на радио, и в концертах. В программе “Поэзия Серебряного века” без Ахматовой нельзя, даже если от Блока до Бродского выстроить гамму, все равно Ахматова – это очень сильная нота, мимо которой не пройти. Вот откуда это симфоническое звучание нашей поэзии в двадцатые годы.

С. С. Как-то ассоциируете себя с Анной Андреевной?

А. Д. Нет. Это невозможное сравнение. Я ее не видела, не знала, хотя в юности и была возможность. Но по лености, по молодости не очень-то любишь стариков, даже гениальных.

С. С. То есть могли бы познакомиться с Ахматовой, но в силу обстоятельств с ней не встретились. Я обожаю придуманное ею слово, которое уже стало, мне кажется, частью русского языка – “невстреча”. Есть ощущение, что у Ахматовой как раз с композиторами, с тем же Стравинским и с многими другими современниками, был целый ряд невстреч.

А. Д. О невстречах я бы не стала говорить, может быть, ей просто не хотелось с ними знакомиться.

С. С. А как вам замечательная, реальная история о создании стихотворения “Слушая пение”? Анна Андреевна, находясь в больнице имени Ленина в Гавани, в Ленинграде, услышала по радио певицу, исполнявшую “Бразильскую бахиану” № 5 Эйтора Вила-Лобоса. После чего написала эти гениальные стихи.

А. Д. Галина Павловна Вишневская попросила меня читать это стихотворение на одном из своих юбилеев в Большом театре. Но в этот день я должна была быть в отъезде, и меня просто записали на пленку. Вишневская очень дорожила этим стихотворением. Очень. И настаивала, чтобы оно прозвучало на юбилее, а мне настолько нравится запись “Бахианы” в исполнении Вишневской, что у меня каждый концерт кончается голосом Галины Павловны.

Женский голос, как ветер, несется,

Черным кажется, влажным, ночным,

И чего на лету ни коснется —

Всё становится сразу иным.

Заливает алмазным сияньем,

Где-то что-то на миг серебрит

И загадочным одеяньем

Небывалых шелков шелестит.

И такая могучая сила

Зачарованный голос влечет,

Будто там впереди не могила,

А таинственный лестницы взлет.

Саундтрек

С.С. Прокофьев. Романс “Сероглазый король”. Исполняет Тамара Синявская. Фортепиано – Зинаида Коган.

И.С. Бах. Чакона из партиты ре минор. Исполняет Яша Хейфец.

Д.Д. Шостакович. Симфония № 7. Государственный академический симфонический оркестр. Дирижер Евгений Светланов.

Э. Вила-Лобос. “Бразильская бахиана” № 5. Исполняет Галина Вишневская.

А. Вивальди. “Адажио”, А. Ахматова. “Ночное посещение”. Камерный оркестр “Виртуозы Москвы”. Исполняет Владимир Спиваков. Стихотворение читает Алла Демидова.

Теодор Курентзис

Воин мечты

В 2003 году Владимир Спиваков предложил молодому греческому юноше, последнему ученику великого Ильи Мусина, стать главным приглашенным дирижером Национального филармонического оркестра России. С тех пор я с интересом слежу за творчеством удивительного человека – Теодора Курентзиса.

Пожалуй, ни один из классических музыкантов в нашей стране да и за ее пределами не вызывал за последнее десятилетие такого шквала эмоций, бурных и полярных. Есть обожатели, есть хулители – равнодушных нет. Конечно, этому есть объяснение. Любая публичная фигура – это сумма объективных качеств. Курентзис не просто обладает огромным музыкальным талантом, он наделен даром зажигать своими идеями людей, с которыми работает. Он ни на кого не похож, и эта непохожесть привлекает одних, раздражает других. Внешность, образ мыслей, а также способ облекать эти мысли в только ему одному присущие речевые обороты (русским языком он овладел в совершенстве, не избавившись от характерного обаятельного акцента) – всё это складывается в единый неповторимый образ. Вспоминается фраза Жана Кокто: “Культивируй в себе черты, за которые тебя упрекают, – это и есть ты”.

Съемки нашей программы совпали со временем перемен в творческой судьбе Курентзиса. Негласно было известно, что он со своим оркестром MusicAeterna решил покинуть Пермь, где за время работы ему удалось создать один из важнейших полюсов отечественной классической музыки, и возвращается в Санкт-Петербург, где прошли первые годы его жизни в России. Но официально об этом говорить еще было рано, поэтому, когда мы переходили от рассуждений о музыке к злободневности, мне приходилось проплывать между Сциллой и Харибдой. Как в детской игре: да и нет не говорите.

После нашей беседы у меня осталось чувство недосказанности и неразгаданности… Кто же он на самом деле? Музыкальный энтузиаст? Гениальный мистификатор? Мечтатель? Идеалист? Теодор Курентзис как-то сказал, что музыка для него – это лестница, ведущая в небеса. Красивый образ. И даже если у этой лестницы крутые ступени, хочется пожелать Теодору никогда с нее не спускаться.

Разговор 2019 года

САТИ СПИВАКОВА Теодор, рада тебя видеть в студии программы “Нескучная классика”. Буддисты говорят, что имя – это судьба. “Теодор” значит “дар божий”. Расскажи, пожалуйста, почему тебе дали это имя и ощущал ли ты его влияние на свою жизнь?

ТЕОДОР КУРЕНТЗИС Меня назвали так, потому что имя моего дедушки со стороны отца – Теодор. У нас имя передается от деда. И какая-то связь со святым, в честь которого человек окрещен, мне кажется, точно есть. Да и у людей с одинаковыми именами бывают общие черты. Зависимость от имени чем-то похожа на астрологию: она существует, хотя это сложно объяснить.

С. С. Да, согласна, имя играет важную роль в становлении человека и в его самоощущении; бывает, имя даже мешает, а энергия сопротивления дает интересный результат.

Т. К. Вот поэтому артисты часто меняют имя: хотят освободиться от привычного взгляда на самих себя. Люди привыкли на себя смотреть глазами других – родителей, общества. Новое имя помогает абстрагироваться, дает свободу, новое начало. Например, настоящее имя Бруно Вальтера[19] – Бруно Шлезингер.

С. С. Тебе имя помогало в поиске себя и гармонии с окружающим миром или пришлось искать способ с этим именем договориться?

Т. К. По-гречески мое имя – Теодорос. На родине я произношу его именно так. Таким видят меня родители, они мне многое дали, я их уважаю. Но мне хотелось эту пуповину немножко перерезать. Поэтому в России я стал Теодором.

С. С. Хорошо тебя понимаю, у меня похожая история. Мне дали древнее ассирийское имя – Сатеник. Из уважения к своим родителям я это имя не меняла, но как только стала везде писать Сати, а не Сатеник, стала чувствовать себя совсем иначе. Хотя когда я приезжаю в Армению, меня называют Сатеник – да еще с таким армянским акцентом, как ты сейчас с греческим произнес “Теодорос”.

Еще вопрос про Грецию. С каким богом греческой мифологии ты мог бы себя ассоциировать?

Т. К. С богом я не могу себя ассоциировать. Это богохульство. Даже для язычников.

С. С. Хорошо, спрошу иначе. Оставим богов в стороне. Мифы – это истории, написанные людьми. С каким героем греческих мифов ты мог бы себя сравнить?

Т. К. Я знаю и люблю многих персонажей древнегреческих легенд, но не ассоциировал бы себя ни с кем из них.

С. С. А я бы, например, сказала, что ты спокойно, без кастинга, пройдешь на роль Прометея.

Т. К. Прометей – очень важный для меня персонаж…

С. С. Давай теперь вернемся на землю. Как и когда ты понял, что хочешь стать музыкантом, и почему решил ехать учиться именно в Россию, в Ленинград, ведь Европа была ближе? Выбор был сделан, потому что ты узнал про Илью Мусина?

Т. К. Да, на выбор это повлияло, но не только это. Шли 1980-е, потрясающие годы, когда перевороты происходили по всему миру. Начал появляться хай-тек и техно, этот новый романтизм, андеграунд, стали говорить: наступает новая эра. Я много путешествовал по Западной Европе и встречал потрясающих людей.

Но с Россией меня связала любовь к тому, что называется “русская душа”. На афинские фестивали приезжали разные оркестры, но, когда мы слушали русский оркестр – помню, к примеру, светлановский, – сразу чувствовалось другое звучание. Мы не могли понять, чем они отличаются. А другой была эмоциональность! Мы очень любили русскую музыку и всегда старались найти записи. Европа меня не вдохновляла своей хладнокровностью.

С. С. Прагматичностью, наверное.

Т. К. Протестантизмом, скажем так, скучной дисциплинированностью в плохом смысле этого слова. Тогда я узнал о Мусине. Когда я приехал в Петербург, это был самый прекрасный момент моей жизни. Я увидел совершенный мир, где все чудеса, в которые мы верили, все эти внутренние романтические истории, которые мы представляли, когда мечтали о музыке и искусстве, существовали на самом деле. Оказалось, есть место, где люди еще верят, что искусство может поменять человечество – красота спасет мир! Этот дух витал в Санкт-Петербурге, несмотря на всю хаотичность и сложность тех времен. Здесь я встретил массу людей, вечно влюбленных в Россию, которые не могут жить без России.

С. С. Если почитать, что о тебе пишут в прессе, создается образ везунчика, баловня судьбы. Но если копнуть глубже, получается, что ты всю жизнь идешь и живешь вопреки. Перед тобой одно за другим возникают препятствия, и ты их проходишь, в результате оказываясь победителем. В 1999 году произошла знаменитая история с конкурсом Прокофьева, где тебя не пропустили на второй тур и Илья Мусин даже вышел из жюри и выступал с протестом по телевидению, потому что очень в тебя верил! Ты был для него как поздний любимый ребенок. Закончив учиться у Мусина, ты не остался в Петербурге, потому что чувствовал неприятие, ревность старших коллег. Так ли это?

Т. К. Знаете, приоритеты меняются, и это закономерность жизни. Я согласен, что я везунчик, но я по молодости был дураком, и мне стыдно за это. Теперь я понимаю, что люди, оказавшие мне противодействие, действовали мне на благо.

Передо мной действительно закрылись все двери. И не только в Петербурге, но и в моей собственной стране, у меня даже паспорта не было, чтобы вернуться в Грецию! Но у меня была любовь, вера в сердце. И я благодарен всем людям, которые создавали мне сложности, потому что я очень многому научился. Самое интересное, что недавно я встретился с человеком, который меня сильно тогда не любил. Мы попросили друг у друга прощения, я имел возможность лично его поблагодарить за те времена, и теперь мы в очень благостных отношениях. Это красивая история, когда люди, которые долго считались врагами, становятся твоими благодетелями, извиняются перед тобой, и ты их благодаришь.

Кто знает, если бы мне тогда, в Петербурге, помогали, я, может, никогда не уехал бы в Москву и не стал тем, кем являюсь сейчас. Не хочу сказать, что я особенный. Однако я стараюсь познать самого себя и делать что-то хорошее для других людей.

С. С. Ты своим примером подтверждаешь мнение, что для того, чтобы личность состоялась, нужен не только большой талант и трудолюбие, но и умение преодолевать препятствия.

Т. К. Может быть.

С. С. В твоей жизни сначала был Петербург, потом Москва, затем Новосибирск, потом Пермь. Каждый раз появляется новый круг, новый дом. Скажи, ты по внутреннему ощущению странник, путешественник? Тебя не пугает необходимость каждый раз начинать на новом месте с чистого листа?

Т. К. Что делать, такова наша жизнь. Конечно, у меня есть мечта о своем доме, семье, детях. Мы – воины мечты, и мы стремимся к ней. Но необходимо постоянное обновление, нужно идти вперед, что-то делать.

С. С. Помнишь цикл Малера “Песни странствующего подмастерья”?

Т. К. Да. Мечта в принципе включается на отзвук рая, который в нас живет.

С. С. В Новосибирске ты оказался в начале 2000-го и в 2004-м создал там оркестр, который до сих пор существует. Он называется MusicAeterna[20]. Ты сам придумал это название?

Т. К. Да, когда мне было восемнадцать лет, еще в Греции. Это был маленький ансамбль, мы играли сами для себя, а потом, когда пришлось собирать новый оркестр, я предложил это же название.

С. С. И одновременно с MusicAeterna ты создаешь хор The New Siberian Singers[21]. Помню, в начале 2000-х ты горел идеей аутентичного исполнения музыки в соответствующих условиях, мы с тобой даже спорили, можно ли их воссоздать, эти условия, при которых в XVII–XVIII веках исполнялась барочная музыка. Ты заражал своими идеями!

В короткий срок тебе удалось создать коллектив с высоким качеством исполнения. Вы быстро стали известны, с вами стали выступать знаменитые западные солисты. Как ты работал с музыкантами, что ты им объяснял?

Т. К. Это особая система: сама база, философия моей работы немножко отличается от других.

С. С. Рассказывай, это самое интересное!

Т. К. Мне кажется, все начинается с того, чего ты хочешь достичь во время исполнения. Успех – это одно. А я хочу прочувствовать именно это смыкание, когда находится ключик, который правильно подходит к двери и открывает ее.

С. С. А куда дверь открывается?

Т. К. На свет, в микроклимат рая. Это как ад и рай на одном столе. Ощущение, что смотришь телевизор и меняешь канал. Да, просто нужно нажать правильную кнопку в правильное время и попасть на правильную программу. Это всё на одном столе, и нужно правильно поменять свой угол зрения, чтобы видеть вещи глубже, и тогда люди чувствуют энергию пространства, совершенно другой простор.

Есть в искусстве такие люди, как Алла Демидова, которая просто выходит на сцену, начинает говорить – и включается вертикаль, меняется простор биоэнергетический. Музыканты тоже должны обладать чувствительностью к этим сигналам. Они не станут шикарными музыкантами, если будут делать только то, чего хочешь ты, но сами ничего в этом не поймут. Я стараюсь добиться понимания изнутри, через беседы, объясняю, что дело не только в том, как ты будешь играть, но и почему ты играешь. И тогда, мне кажется, получается найти ключик и открыть заветную дверь.

С. С. Насколько я понимаю, для тебя важным музыкальным инструментом является человеческий голос – у тебя много программ с вокалистами. Сколько реквиемов ты уже продирижировал? Реквием Моцарта, реквием Верди, немецкий реквием Брамса. Для тебя важна эта форма?

Т. К. С точки зрения формы реквием – это холодный жанр, траурная оратория. Секвенция[22] о Страшном суде и трагедии смертного человека. Сама секвенция как прием мне не очень интересна, но композиторы вкладывают в нее то, что мне важно, – переживания человека, одиноко кричащего во Вселенной: “Боже, прости меня, спаси меня от вечной смерти, спаси от пустоты, от того, что я опять один, как миллион лет был один, это страшно!”

С. С. Продолжаем путешествовать по тем местам, где ты создаешь свой мир, свою среду. Что нашел молодой греческий мужчина в древнем уральском городе Перми? Из отзывов прессы создается впечатление, что ты там посланец Бога на Земле. Я бывала в Перми и встречала людей, которые молятся на тебя, обожают и говорят о тебе с восторгом.

Как тебе работалось там сразу после приезда и как работается сейчас? Ты создал замечательный Дягилевский фестиваль[23], который стал Меккой и для многих западных музыкантов, и для русской публики, которая едет в Пермь специально на этот фестиваль. Что ты чувствуешь к этому городу? Как себя в нем ощущаешь?

Т. К. В самом начале было нелегко. В Перми не существовало сильной музыкальной традиции, была только балетная.

С. С. Да, Пермское хореографическое училище…

Т. К. …а помимо него, только филармонический оркестр. Но сейчас – я не хочу быть аррогантным – пермская публика самая лучшая, самая понимающая публика в России.

А Дягилевский фестиваль создан не мной, он существовал до меня. Конечно, мне и моим музыкантам, оркестру и хору, обеспечили тогда все условия. Ко мне приехали многие москвичи, питерцы, иностранцы, получился чуть ли не единственный интернациональный оркестр. И мы по мере сил постарались выполнить свою миссию.

С. С. Это было почти десять лет назад, да?

Т. К. Да, восемь лет. И в последние годы то и дело возникали препятствия. Менялись власти, у нас не было оркестровой базы – мы до сегодняшнего дня репетировали в полуразрушенном спорткомплексе, на пятом этаже без лифта, там бегают крысы, воняет канализацией, нет туалетов. Здание, которое вообще-то должно принадлежать городу, купили евангелисты, и наверху играли в футбол, а мы слушали их молитвы… Вы говорите, будто я был там богом и царем, – ничего подобного.

С. С. Я говорю, что создается впечатление, что ты главный человек в городе. В этом нет ничего плохого.

Т. К. Может быть, и так – для культурной элиты. Не хочу никого обвинять, но есть люди, которые просто некомпетентны в искусстве… Понимаете, я человек слова и соблюдаю договоренности. А если мы договариваемся об одном, а происходит другое – пожалуйста, продолжайте без меня. У нас была договоренность, что будет новое здание оперы…

С. С. Ты говорил в одном интервью, что, если до 2020 года не построят новую сцену, ты уедешь из Перми…

Т. К. Да, война за эту сцену идет еще с 1960-х годов. Был конкурс проектов, победило архитектурное бюро Дэвида Чипперфильда. Действительно шикарный проект! Начали строить. Сначала изменилось место строительства, потом меняли подрядчиков, потом захотели другого архитектора… Такая история. Может быть, это российская действительность, к которой все привыкли, но с Теодором Курентзисом так дело не пойдет. Извините, я человек слова и порядочный человек, и поэтому, может, делаю не много, но делаю, сколько в моих силах, моя совесть чиста.

С. С. Теодор, мне кажется, как бы дальше ни сложилось, будешь ли ты продолжать работать в Перми или нет, там уже создана лаборатория современного зрителя. Насколько я понимаю, для тебя это очень важно, как ты сам говоришь, это была твоя миссия. Расскажи, пожалуйста, что такое для тебя “идеальный зритель”?

Т. К. Будущее в искусстве зависит именно от зрителя, а не от исполнителя. Вот есть мудрец, который изрекает какую-то истину, и есть человек, который слушает и ничего не понимает, – тогда зачем нужен мудрец? Способность понимать открывает эти ворота, и ты наполняешься новыми знаниями.

Нужна определенная база, чтобы понимать музыку. Каждый раз в начале постановочного периода мы с певцами прорабатываем одно и то же по сто раз, потом с оркестром, потом с режиссером, мы проходим этот подготовительный период как беременность, без которой ребенок не родится. Вот представьте: мы с вами поставим сейчас запись оперы Вагнера “Тристан и Изольда”, сядем и станем слушать – все четыре часа. Из них занимающие по времени около часа фрагменты нам понравятся, а остальные три часа нам будет скучно, реально скучно: и мне, музыканту, и всем людям, неискушенным в искусстве. А потом мы почитаем либретто, поговорим о композиторе, о положенной в основу легенде, а затем послушаем эту музыку снова – с совсем иным эффектом.

То есть для восприятия музыки нужен осознанный опыт, а не только звук, который в одно ухо входит, из другого выходит…

Музыка – это не просто сладострастные мелодии и гармонии, навевающие ассоциации, какая у нас хорошая была бабушка и какие она вкусные пекла пирожки. Так, в бедном ассоциативным смысле, музыка работает в киноиндустрии. А музыка Вагнера или Шёнберга требует для освоения времени. Поэтому в разговоре со зрителем будущего каждое твое следующее слово должно быть более точным, ювелирно точным, потому что ты чувствуешь, что первое слово, которое ты произнес, он уже освоил. Искушенный зритель дает тебе возможность к развитию. Бывает, артисты говорят: зачем мне биться головой об стену, публика все равно ничего не понимает. С этого начинается деградация артиста и деградация искусства в целом. А нужно стремиться к взаимопониманию. Разумеется, всё, что я скажу, слушатель воспримет по-своему, то есть все равно неизбежен некий перевод от моего сознания – к сознанию другого, но, когда произойдет абсолютное совпадение, мы услышим ангелов. Хотя, может, такого и не бывает…

С. С. Очень редко.

Т. К. Как бы то ни было, важнее всего для меня – стремиться к тому, чтобы восстановить этот язык коммуникации в искусстве через понимание освоенной информации. Поэтому лаборатория – главный метод нашей работы. А оркестр – это и есть такая лаборатория. То же самое я делаю сейчас в Германии. В Штутгарте и во Фрайбурге.

С. С. То есть ты стремишься к некоей синергии.

Т. К. Концерт – это и есть синергия. Главный посыл тут – не “вы себе сидите, а я спою или сыграю”, а “мое пение, моя музыка не имеет смысла без вашего слуха, вашего восприятия”. Это и есть искусство.

С. С. А какой способ общения с оркестром или с хором во время работы над произведением для тебя предпочтителен – жест, слово или, быть может, интуитивно направляемая энергия?

Т. К. Всё вместе. Это опять о синергии. Интуиция – великая вещь, особенно когда она совпадает с интуицией другого человека. Вся наша цивилизация построена на общем пульсе интуиций разных людей, который впоследствии начинают трактовать как национальные черты.

С. С. А всегда ли ты четко следуешь нотам или в состоянии полного погружения в музыку можешь немного отойти от оригинального текста и внести что-то свое?

Т. К. Партитура от композитора – это определенный план действия. Когда ты его реализуешь, ты попадаешь в разные микроклиматы. Есть такие композиторы, как Густав Малер, который пишет всё очень определенно, а есть Брамс, который указывает: форте, но у тромбона одно звучание форте, у скрипки – другое звучание. Но Малер при этом никогда не пишет метроном, он сам дирижер и понимает условность, в которой находится музыкант. Мне кажется, четкость партитуры все-таки важна на первом этапе, а потом ты должен почувствовать вибрации момента и начать дышать материалом, знать, как использовать правильно этот кислород в разных условиях.

С. С. Как-то в интервью ты сказал, что чувствуешь себя композитором. Ты имел в виду, что, когда ты дирижируешь, ты музыку как бы заново пишешь?

Т. К. Нет, дело немного в другом. Я начал дирижировать, когда понял, что мое видение музыки, то, как я ее чувствую, очевидно только для меня, никто ее больше так не видит. Этим я и определяю свой талант, если он есть. Мне хотелось передать, как музыка звучит внутри меня, чтобы кто-то другой почувствовал так же. А ведь я не хотел стать маэстро, я вообще мечтаю о мире без правителей, оркестре без дирижеров, церкви без священников… Осваивая профессию дирижера, я потерял время, которое мог бы уделить написанию собственной музыки. Сейчас я пишу редко, где-нибудь на отдыхе. Я бесконечно занят планированием наперед – сегодня идет большая битва с концертными планами до 2022 года, но я решил освобождать три месяца в году, чтобы заниматься только композицией. В принципе, мое чутье и интуиция в композиции музыки отражаются на моей дирижерской работе, я как ассистент композитора могу не просто тупо читать, что написано, а понимать, что хотел выразить композитор, могу что-то поменять.

С. С. Уже третий год ты выступаешь в Зальцбурге, и, как я понимаю, Зальцбург тебя принял, ты там на особом положении. В прошлом году ты продирижировал все симфонии Бетховена, что до этого дозволялось сделать только Арнонкуру и Пааво Ярви[24]. В чем, по-твоему, заключается феномен этого маленького города, почему он до сих пор остается особым местом, где можно исполнить музыку и она будет слышна по всему миру, всей планете?

Т. К. Сто лет назад был учрежден Зальцбургский фестиваль, куда собирались великие личности, лучшие музыканты. Здесь, среди чудесной природы, в городе, где родился великий Моцарт, родилась великая традиция. И в наши дни на фестивале собираются самые выдающиеся представители музыкального мира. Естественно, это очень большая ответственность.

С. С. Ты боялся выходить на эту сцену?

Т. К. Нет-нет, нисколько. Мне было интересно открыть Зальцбургский фестиваль с пермским оркестром. Я люблю Россию и счастлив, что впервые коллектив из российской провинции вместе с Венской филармонией открывал Зальцбургский фестиваль. Это что-то сюрреалистическое, психоделический сон, ставший реальностью! Никогда такого не было раньше! Мы сыграли музыку Моцарта с большим успехом. Для меня очень важен тот факт, что пермяки в Австрии исполняют Моцарта, в Германии – Вагнера, открывают концерт в честь юбилея Бетховена.

С. С. Раз ты заговорил о снах, вопрос не из мира музыки: а на каком языке ты видишь сны?

Т. К. А вы уверены, что во сне существует язык?

С. С. Да, говорят, что тот язык, на котором ты видишь сны, и является внутренним языком твоей души. Я, например, вижу сны по-русски, очень редко на французском, никогда на армянском, хотя я армянка, родилась в Армении, но языком моей матери был всегда русский, дома со мной говорили по-русски. Может, ты вообще не слышишь речь во сне, а только музыку?

Т. К. Нет, я думаю по-русски очень часто… Не хочу сейчас в психоаналитика играть, но обратите внимание: когда пытаешься транслировать сон с помощью языка, понимаешь, что язык сна – неуловимый язык.

С. С. Если ты наконец найдешь время и начнешь писать музыку, в каком месте на земле ты почувствуешь себя в гармонии с самим собой, в полном симбиозе с окружающей средой?

Т. К. А вы уверены, что если я скажу, то не отниму силы у этого места?

С. С. Можешь не называть его, просто скажи, существует ли оно?

Т. К. Существует. Давайте я назову два места…

С. С. …чтобы запутать следы!

Т. К. Нет-нет. Потому что надеюсь, что они окажутся важны и для других людей. Я хотел бы, чтобы другие люди почувствовали то, что там почувствовал я. Первое место, где я рекомендовал бы побывать всем, это Старый город в Иерусалиме. Внутри, в крепости.

С. С. Согласна с тобой.

Т. К. А второе невероятное место силы, к сожалению, только для мужчин, это Афон. Там тебе дается возможность пересмотреть все жизненные ценности, перестать волноваться о цене вопроса и начать переживать о его ценности. Это был последний вопрос?

С. С. Нет, предпоследний.

Т. К. Спрашиваю потому, что перед тем как уйти из студии, хотел бы кое-что сказать. Не столько для эфира, сколько лично вам. Но и для всех зрителей, конечно. Мы часто обманываемся в оценке своей роли, своего значения в мире музыки. Нам делают пять комплиментов, и мы начинаем в них верить, предаваясь иллюзии, будто представляем из себя что-то особенное. Так мы становимся совсем смешными и глупыми, тратим время, чтобы говорить о себе, и не успеваем поблагодарить людей, которым многим обязаны. Вы не сказали ничего про эту историю, поэтому я должен ее рассказать.

…Я хочу поблагодарить вашего мужа, Владимира Спивакова. Когда я приехал в Москву из Петербурга, откуда меня практически выгнали, для меня начались нелегкие времена. Вообще не было работы, я был просто ноль, ниже нуля. Многие люди отзывались обо мне негативно, наверняка они были правы. В то время я был безумец все-таки и дурак. Но Владимир Теодорович протянул руку помощи такому упертому молодому человеку, дал мне работу в Москве в качестве второго дирижера в Национальном филармоническом оркестре. Другой бы спокойно нашел предлог этого не делать, а он сделал. Я всегда буду благодарен Спивакову, потому что, если б не он, у меня, может быть, потом ничего бы и не получилось.

С. С. Я очень тебе благодарна за эти слова. Владимир – возможно, потому, что он Теодорович, – всегда делает то, что считает нужным, никогда не ждет благодарности, но сам всегда благодарен тем, кто помогал ему.

Но финал у нашей программы все равно будет другой. Последний вопрос очень короткий, я не могу его не задать. Десять лет назад в программе “Камертон” я уже спрашивала тебя: боишься ли ты чего-нибудь, и до сих пор помню твой ответ. Ты тогда сказал: “Да, боюсь. Боюсь себя и боюсь Бога”. Как бы ты ответил на этот вопрос сегодня?

Т. К. Молодец, Теодор, правильно сказал! Сегодня повторю то же самое: да, боюсь себя и Бога. Но страх божий – это другой страх, а себя боюсь, и очень сильно.

Саундтрек

Постановки и концертные выступления под руководством дирижера Теодора Курентзиса:

Г. Перселл. Опера “Королева индейцев”. Пермский театр оперы и балета. Режиссер Питер Селларс.

В.А. Моцарт. Реквием. Оркестр Musica Aeterna Ensemble. Хор The New Siberian Singers.

Г. Малер. Симфония № 3. Оркестр Дягилевского фестиваля.

П.И. Чайковский. Симфония № 5. Симфонический оркестр Юго-Западного радио Германии.

Фанни Ардан

Не убегай из-под дождя!

Мы познакомились с Фанни Ардан в 2005 году, когда Владимир Спиваков пригласил ее выступить в концерте-постановке оратории “Жанна д’Арк на костре” Артюра Онеггера по поэме Поля Клоделя (созданной в 1934 году по заказу Иды Рубинштейн для нее самой). Ставил ораторию в Доме музыки Кирилл Серебренников. Это было первое для него прикосновение к музыкальному материалу в качестве режиссера. Кирилл как ученик ходил за Володей, вникая в тонкости сложной партитуры, открывал для себя законы драматургии в музыке, что на сегодняшний день привело его ко многим взятым вершинам в оперной режиссуре.

Но вернусь к моей героине, к Фанни Ардан. Я всегда восхищалась ею как актрисой, особенно ее работой в “Соседке” Франсуа Трюффо, в “Каллас навсегда” Франко Дзеффирелли и в киноленте Франсуа Озона “8 женщин”. Но в момент знакомства я и подумать не могла, не смела, что Фанни станет человеком, слово которого будет для меня камертоном в минуту принятия важных творческих решений! Так в 2014 году меня раздирали сомнения и страх, стоит ли пробовать реанимировать из руин актерскую профессию (я представляла, как сожрут меня критики, как будут снисходительно взирать коллеги по театральному цеху – диплом значения не имеет, меня не было в профессии тридцать лет! – и самый “страшный” страх – справлюсь ли я с волнением, оставшись один на один с публикой). Я рассказала Фанни о предстоящем проекте и своих сомнениях. Она, сидя напротив на низеньком диванчике с сигаретой в одной руке (Фанни постоянно бросает курить, но, находясь в моем обществе, нет-нет да и схватит сигарету и жадно закуривает) и с бокалом красного вина в другой, аж подпрыгнула, взметнулась вверх с хриплым призывом своего неповторимого голоса: “Vas-y!!! Вперед! Наплевать на всех! Это необходимо прежде всего для тебя самой! Если ты в глубине души знаешь, что ты актриса, ты должна пройти этот путь. Жизнь одна! Не важно, хорошая ты актриса или плохая, будет в зале тысяча человек или три старушки, но ты должна это делать для себя самой, для своих детей, для самоуважения, для того, чтобы чувствовать, что ты живая, а не живой труп! Потом придут новые проекты. В твоем случае отказываться нельзя ни от чего! Главное, начать с нуля этот путь, на который ты со своим багажом так и не ступила! Поверь мне!” И она меня убедила!

Я могу говорить о ней долго. Мы действительно стали близкими людьми за эти годы. В каждый ее приезд в Москву или мой приезд в Париж мы всегда выискиваем время, чтобы просто посидеть вдвоем, поговорить обо всем на свете. Эти встречи для меня – огромная ценность. Фанни – один их моих идеалов. Женщина во всем! В ней – необыкновенная порода, естественность, страсть, нежность и незащищенность… Я обожаю ее фатализм героини великих романов: “Я уже умерла и живу после смерти, воспринимая каждый день как подарок!”; “Мой единственный капитал, мой люкс – это свобода: от клише, от чужого мнения, от необходимости продавать имя за деньги”. Ардан никогда не снималась в рекламе косметики или одежды, никогда не зарабатывала на своей узнаваемости; никогда не делала пластических операций, никогда не держала язык за зубами из политкорректности, никогда не скрывала своей слабости, никогда не боялась плакать или громко смеяться в общественных местах. Однажды мы ужинали в очень респектабельном парижском ресторане. Был теплый майский вечер. Нас было четверо, и мы так отчаянно веселились, что официант даже сделал нам замечание, дескать, наш смех мешает другим клиентам. О!! Надо было видеть реакцию Фанни – она стала смеяться еще громче.

Фанни Ардан покоряет раз и навсегда своей одержимостью и умением рисковать, глубиной и искренностью в жизни и в профессии. Она не боится быть самой собой. Обожаю ее знаменитую фразу: “Смерть все равно придет за мной. Но я выйду к ней навстречу на высоких каблуках и с бокалом вина…” (Кстати, я никогда не видела ее без каблуков.)

Разговор 2015 года

САТИ СПИВАКОВА Добрый вечер, дорогая Фанни. Мы с тобой редко говорили о твоем детстве. Сегодня у меня появилась возможность о нем спросить. Какая музыка сопровождала твое детство?

ФАННИ АРДАН Во-первых, я росла с дедушкой и бабушкой, дедушка играл на скрипке, а бабушка – на фортепиано, они часто приглашали кого-то из друзей, и тогда в доме звучали трио Бетховена, Шуберта…

Ну а во-вторых, я выросла в Монако. Кинозалов и театров тогда было немного, и я каждое воскресенье ходила на концерты. Я смотрела балеты и слушала оперы, даже когда была совсем маленькая. Дома у моих родителей было множество пластинок. По воскресеньям, утром, когда никто никуда не торопился, бабушка любила слушать радиостанцию France-Musique. Детство мое прошло под звуки классической музыки.

А позже, уже в юности, в мою жизнь пришла песня. Я сразу полюбила популярную музыку, особенно песни о любви. Мне очень нравилось, что за три минуты можно рассказать целую историю. Как в пьесе…

С. С. Я когда-то читала интервью с тобой в Le Monde, где ты отвечала на вопросник в духе “китайского портрета”. На вопрос, если бы вы были художником, то каким, ты ответила – Караваджо; если бы режиссером, ты сказала – Вонгом КарВаем; если бы инструментом, ты сказала – фортепиано. Почему фортепиано?

Ф. А. По моему мнению, фортепиано само по себе – целый оркестр. Очень многое можно высказать, показать с помощью фортепиано. Или даже аккордеона.

С. С. А ты сама не пробовала играть?

Ф. А. На фортепиано? Пробовала, но у меня не было таланта.

С. С. Продолжая вопросник Le Monde: если б ты была композитором?

Ф. А. Это напоминает вопросы типа “Что бы вы взяли с собой на необитаемый остров?” Я бы… Я очень люблю Баха. Мне кажется, в любой жизненной ситуации – грустно человеку или весело – в Бахе есть что-то утоляющее и радость, и печаль.

С. С. Это невероятно, то, что ты сказала. Многие великие музыканты, в том числе Евгений Кисин или Гленн Гульд, считали и считают, что Бах написал всю музыку и, как бы она ни развивалась, всё начинается с Баха и к нему в итоге приходит.

Но давай продолжим разговор о музыкальном мире Фанни Ардан. Итак, в семнадцать лет ты отправилась в самостоятельную жизнь, перебралась в Париж. Что, кстати, слушали во Франции в то время?

Ф. А. Что мы тогда слушали? Продолжая традицию дедушки и бабушки, я слушала радио France-Musique, оно познакомило меня с музыкой, которую я бы сама никогда не услышала на концерте. Вообще, я должна признаться – прости меня – на концертах я часто скучаю…

Со временем я поняла, что больше всего меня привлекает традиционная музыка. Помню, один из первых дисков, которые я купила, была запись песен русских цыган. Это еще был винил! Я ставила эти диски все время, без конца, пока они не заигрывались окончательно!

Мне очень нравились инструменты Центральной Европы: дудук, гусли, все, что берет за душу. Я люблю слушать музыку за работой. Принимая ванну, валяясь в кровати, могу все время слушать одну и ту же мелодию. Когда появились компакт-диски, после окончания отрывка я все время нажимала клавишу “воспроизвести”, и так до бесконечности. Я, вообще, если влюбляюсь во что-то, то маниакально, и так во всем: если я что-то знаю, то знаю очень хорошо. Что касается современной музыки, я заигрывала с ней, мне хотелось понять, почему это все не вызывает у меня никаких эмоций.

С. С. Значит, современная симфоническая музыка тебя не волнует?

Ф. А. Да, видимо, оттого, что все резко изменилось во время Второй мировой войны и стало невозможно писать музыку просто для выражения чувств, надо было понять мир, надо было передать его так, как умеет передать его математика. И что-то исчезло: невинность, чистота, искренность… И поэтому одновременно с современной классической музыкой я слушала музыку мира. В моих пристрастиях уживалось всё: музыка высокогорных плато Албании и португальское фадо. В них мне открывалось то, что присуще душе и сердцу человека, который много страдал; и одновременно меня влекла другая музыка – Берлиоз.

Я очень любила русскую музыку, потому что русские композиторы были новаторами в области современной музыки, но при этом сохраняли сильный эмоциональный заряд. Страстно увлеклась Шостаковичем. Прочла многое о его жизни, потому что, слушая его музыку, я знала, чувствовала, что в ней содержатся тайные коды, что ее надо расшифровывать, что эта музыка обращена не только к сердцу, но затрагивает кучу других вещей.

С. С. Знаю, что ты также любишь Вагнера. Это же очень неоднозначная личность…

Ф. А. А я люблю неоднозначных людей. Мне нравятся люди, далекие от непогрешимости. Нравятся творческие люди, которые страдают. Я не люблю людей, которые идут по жизни, не отклоняясь от прямой линии. Одни достоинства, никаких недостатков – это ужасно скучно.

С. С. Фанни, а какая музыка сопровождает твою жизнь сегодня?

Ф. А. Меня всегда привлекала мрачная музыка, рисующая черным по черному, из-за которой человек чувствует себя еще более одиноким в горе, в боли, в любовном разочаровании, испытывает чувство брошенности, покинутости. Я обращалась к музыке, чтобы проверить, одна ли я такая. И оказывалось, что таких, как я, еще много. Я слышала это даже в Моцарте. Все говорят “божественный Моцарт”, а в нем есть столько щемящей боли! Или, например, Оффенбах: принято считать его веселым композитором, а мне от его музыки становилось грустно. И я всегда выбираю музыку с повторами, которая привязывается, преследует человека, как наваждение. Мне нравится арабская музыка, мне нравится, когда какая-то тема развивается до бесконечности. Так мог сочинять Гендель, Пёрселл, Вивальди или Бах… Я думаю, в наваждении, в обсессии мы оказываемся лицом к лицу с собой. Я всегда искала именно этого. Никогда не стремилась к музыке легкой! Ведь даже если вы поставите увертюру к опере “Дон Жуан” Моцарта, это музыка ликующая, жизнеутверждающая, но все-таки в Моцарте гораздо более энергии и азарта, чем милосердия.

С. С. Может ли музыка лечить от горя, от ран?

Ф. А. Вылечить кого-то – нет. Но может не дать человеку сойти с ума. Дать ему понять, что он не одинок, вот в этом сила искусства, не только музыки – живописи, литературы, поэзии. И тогда внезапно вся мука, которую мы храним в душе, оказывается разделенной, мы обнаруживаем, что мы не одиноки.

С. С. Еще один из любимых твоих композиторов – Малер. Почему?

Ф. А. Малер – это гармония и дисгармония. Мелодия, притаившаяся среди хаоса. Как будто голос звучит среди руин… Нужно внимательно вслушиваться. В песнях Малера, например, в его “Песнях об умерших детях”, в его Adagietto, написанных в начале ХХ века, есть некое предчувствие наступающей трагической эпохи. Это великая тайна: мы можем объяснить, почему какая-то музыка не нравится, но не знаем, почему другая вызывает любовь.

С. С. Да, это правда. А теперь вопрос не о музыке: ты прекрасна и в замечательной форме. Что ты делаешь для ее поддержания? За пятнадцать лет нашей дружбы ты не прибавила ни грамма… и от тебя нельзя оторвать глаз.

Ф. А. Я не вижу себя такой. Но я вижу твою доброту. Думаю, что я просто очень люблю жизнь – и одновременно не боюсь умереть. Знаю, что человеческий век краток, но хочу жить, несмотря ни на что. И потом, секрет в том, что я живу в мире искусства. Это – невероятный шанс. У меня есть теория, о которой я часто спорю с другими людьми, и мало кто со мной соглашается, но я в нее верю: я считаю, что искусство занимает место, оставшееся в жизни человека “вакантным” после любви. Возьми Шуберта: если бы его любовь оказалась счастливой, если б состоялась его личная жизнь, он бы не сочинил такую музыку. Я не имею в виду, что человек, стремящийся служить во славу искусства, должен обязательно сидеть в темнице и оплакивать свою судьбу, нет, но я уверена, что жизнь создана для любви. А когда любовь не соответствует жизни по уровню, по интенсивности, вступает искусство. Потому, когда люди, причастные к искусству, хотят меня убедить, что они и артисты, и великие любовники, я им не верю. Это неправда. Это почти никогда не сочетается. Либо одно, либо другое… А искусство притаилось и ждет. На низком старте. И бросается вперед, и спасает вас.

С. С. Мы почему-то никогда не говорили о твоей встрече с режиссером Франко Дзеффирелли. Расскажи, как он выбрал тебя на роль в фильме “Каллас навсегда”? И как шла работа над ролью?

Ф. А. Мне кажется, что Франко Дзеффирелли, который хорошо знал Марию Каллас, работал с ней как режиссер, с самого начала четко представлял, что играть певицу должна актриса из стран Средиземноморья – гречанка или сицилианка. Ни в коем случае не англо-саксонская актриса, не американка, не с севера Европы. Я – часть средиземноморской культуры, ведь я выросла на Лигурийском побережье[25]. В начале работы над фильмом Франко хотел взять на роль Каллас знаменитую оперную певицу. Но понял, что оперной певице невозможно влезть в шкуру другой оперной певицы. А актриса вполне может войти в мир этого персонажа. Тогда он задумался о работе со мной, хотя поначалу считал, что я слишком француженка, но потом он мне поверил, потому что кино, театр – это всегда вопрос доверия.

Доверие придает человеку крылья, как Икару. Вдруг кто-то в тебя поверил, и то, на что ты был не способен, становится возможным благодаря этой вере. Когда Дзеффирелли предложил мне эту роль, я подумала: он хорошо знал Каллас, а значит, я могу позволить себе рисковать и фантазировать, ведь он рядом и в случае чего скажет: “Это годится, это не годится”. И я решилась на эту роль, так как верила в него, а он верил в меня. А потом Франко попросил меня выучить наизусть все вокальные фрагменты из “Мадам Баттерфляй”, из “Тоски” или из “Кармен”, вошедшие в сценарий, для того чтобы совпадали движения губ, чтоб я могла сыграть так, будто действительно пою. И я начала всё это учить. Мои соседи чуть не написали петицию с требованием выгнать меня из дома, потому что я пела арии Каллас сначала с наушниками, а потом сама – a memoria, по памяти, как говорят итальянцы.

Меня часто спрашивали: “Ты, наверное, прочитала много книг о Каллас?” Нет, я ничего не читала, это меня не интересовало, но я до бесконечности слушала ее записи, я впитывала ушами глубокие вдохи, всхлипы или совсем короткие вдохи, прерывания голоса, которые давали указания на движение чувств.

С. С. Чем привлекал тебя этот персонаж?

Ф. А. Тем, что в известном смысле Каллас служила для меня образцом. Интересна не ее жизнь – жизнь девушки, у которой был очень красивый голос, которая была толстой, потом стала худой, в которую влюбился Онассис… Это все ерунда. Главное то, что она была артисткой, стремящейся к абсолюту. Не позволяла себе ни в чем надеяться, как говорится, на авось. Когда мне предложили сыграть эту роль, у меня появился шанс воплотить актрису, женщину, которая жила точно так, как считаю нужным жить я.

Особенно меня поразило, что, когда в фильме Каллас предлагают спеть партию Кармен под фонограмму, используя прежние записи ее голоса, она отказывается, говоря: “Если и было в моей жизни что-то, так это то, что я всегда была честна”. Честность, возможность сказать: да, это я, с моим горем, с моей силой и моей слабостью, но это я – вот это для меня очень важно. И Каллас была именно такой. Она всегда говорила: то, что я делаю сейчас, – это только репетиция для будущего. Ничто никогда не бывает завоевано раз и навсегда.

С. С. От чего, как ты думаешь, она умерла? От болезни, от невозможности жить без сцены?

Ф. А. Есть такое французское выражение: “смерть души” (la mort de l’âme). Физически человек не умирает, он здесь, он встает по утрам, идет обедать, ходит по магазинам, разговаривает с людьми. Но внутри он уже умер, потому что умерла душа. Думаю, у Каллас было хрупкое здоровье, возможно, больное сердце. Но порой, когда человек полностью одержим какой-то страстью, он плюет на болезнь. А тут наоборот, когда вдруг у человека умирает душа, тело уже не может сопротивляться. Похоже, что было так. Я в это верю.

С. С. Недавно я посмотрела твой фильм “Навязчивые ритмы”[26]. Можешь объяснить, почему ты выбрала этот сюжет? И еще один вопрос: кому посвящен этот фильм?

Ф. А. Я не скажу, кому посвящен фильм, но этот человек знает о посвящении. Мне хотелось показать абсолютную любовь. Здесь мне представляется прямая связь с музыкой, недаром героиня фильма – талантливая виолончелистка. Музыка, на мой взгляд, – это обязательное стремление к абсолюту. Музыкант играет либо фальшиво, либо точно. Я хотела рассказать о том, как кончается любовь, оттого что в ней исчезает абсолют… И о том, как все это пережито героиней, которая требует от жизни того же, чего требует от искусства, то есть абсолюта, а его не существует, мне кажется.

С. С. Печальная история. Давай поговорим на более легкую тему. Я знаю тебя больше десяти лет, и меня всегда поражало, что великая Фанни Ардан обожает и мастерски умеет свистеть! Как ты этому научилась?

Ф. А. Я свистела всегда. Помню, в детстве отец говорил: “Хочешь свистеть, иди в сад”.

С. С. В России говорят: если свистеть дома, не будет денег.

Ф. А. Видимо, поэтому у меня их никогда и не было! Я постоянно насвистываю. Я даже однажды начала свистеть в Эрмитаже в Санкт-Петербурге, пока мне на плечо не легла чья-то тяжелая рука и меня не оттащили в сторону, потому что, оказывается, свистеть – это проявление неуважения. Меня высаживали в Париже из такси, потому что водители говорили, что свист приносит несчастье. Я свистела всегда, и не только потому, что мне было весело…

С. С. Ты часто повторяешь, что твоя единственная роскошь – не деньги, а свобода выбора и для тебя свистеть не страшно: ты деньгами не дорожишь. А как ты выбираешь мелодии, которые насвистываешь?

Ф. А. Я начинаю свистеть прежде, чем успеваю подумать. Это может быть песенка, а может – и оперная ария… Первое, чему я научила своих дочерей, – свистеть и не убегать из-под дождя. Возможно, ни то, ни другое и не пригодится им в жизни. Но это значит: “Постой, подумай хорошенько, проживи мгновение”. Не убегай из-под дождя.

С. С. Попробуем перебросить мостик к началу нашей беседы: если бы ты была музыкальным фрагментом, то каким? Что бы ты просвистела?

Ф. А. Я была бы фрагментом из Вивальди. Nisi Dominus, маленький отрывок, который называется Cum Dederit. Это повторяющаяся навязчивая музыкальная фраза, ее может исполнять и инструмент, и голос в самом разном темпе. Когда умру, пусть это сыграют или просвистят на моих похоронах.

Саундтрек

И.С. Бах. Концерт для двух скрипок ре минор. Оркестр Французского телевидения и радио, дирижер Пьер Капдевиль. Солисты Иегуди Менухин, Давид Ойстрах.

Д.Д. Шостакович. Симфония № 9. Венский филармонический оркестр. Дирижер Леонард Бернстайн.

Р. Вагнер. Увертюра к “Тангейзеру”. Чикагский симфонический оркестр, дирижер Георг Шолти.

Г. Малер. Симфония № 5. Оркестр Люцернского фестиваля, дирижер Клаудио Аббадо.

Дж. Пуччини. “Тоска”. Театр Ковент-Гарден. Исполняет Мария Каллас.

Кинофильм “Каллас навсегда”. Режиссер Франко Дзеффирелли. В роли Марии Каллас – Фанни Ардан.

Кинофильм “Табор уходит в небо”. Режиссер Эмиль Лотяну.

А. Вивальди. Cum Dederit (Nisi Dominus).

Гия Канчели

“Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…”

Гии Канчели не стало в сентябре 2019 года.

У меня, как ни странно, были с ним весьма неоднозначные отношения. Началось это давно, наверное, в конце 1980-х. Моя ближайшая подруга случайно познакомилась с Канчели в Тбилиси, между их семьями завязалась дружба, продлившаяся до последней минуты его жизни. Благодаря этой дружбе мы с Володей оказались в близком круге Канчели. Но лично не дружили, хотя очень друг друга уважали. Никогда не забуду, что именно Гия привел нас в 1990 году в дом к гениальному Сергею Параджанову.

Между мной и Гией Канчели навсегда остался один болевой узел. Сейчас, когда его не стало, наверное, пришло время о нем рассказать, чтобы не нести в себе чувство вины за несдержанность. Хотя если я и виновата, то лишь в той мере, в какой может быть виновата молодая, влюбленная жена, воспринимающая любую обиду в адрес супруга в масштабе греческой трагедии. Итак. С момента нашего знакомства Гия, бывая в Москве, часто заезжал к нам, в старую квартиру в Брюсовом переулке, сидел вечерами на кухне за чашкой чая, подолгу разговаривая с Володей о музыке. И постоянно перечислял, что он написал или пишет для Гидона Кремера, Юрия Башмета и других коллег Спивакова. Однажды я, не выдержав, сказала: “Гия! Вы, сидя у нас на кухне, бесконечно рассказываете о музыке, которую пишете для других! Почему бы вам наконец не написать что-то для Спивакова?” Муж испепелил меня взглядом и ушел в комнату. Он ненавидит просить – никогда, никого, ни о чем! Может быть, по-этому сочинений, посвященных ему, совсем немного. Гия же, не моргнув, ответил: “Все, кому я посвящаю свои сочинения, сперва исполняют мою музыку, уже написанную, а твой муж ни разу не играл ничего из моих сочинений…” Вскоре мы встретились в Париже на концерте. Канчели был с супругой. Не понимая, что творю, я прижала их за кулисами в угол, схватив под руку еще не отошедшего от концерта Спивакова, и сказала: “Гия! Беру вашу Люлю (так все называли его жену) в свидетели: Володя исполнит ваше сочинение уже этим летом, но, пожалуйста, если это произойдет, пообещайте, что вы напишите что-то специально для него!” Короче, я фактически взяла с него клятву, мы вчетвером взялись за руки и по-детски ими потрясли. Летом Спиваков действительно исполнил сочинение Канчели (“V&V. Для скрипки, записанного голоса и струнных”) на своем фестивале в Кольмаре. Гия был в зале. Мы замечательно провели пару дней до и после концерта. Володя еще несколько раз исполнил это сочинение Канчели – не потому, что ждал обещанного, просто оно ему нравилось.

Спустя несколько лет мы встретились в Нью-Йорке, в большой шумной компании в русском ресторане. Помню курьез: ресторанный пианист узнал вошедшего Гию и, конечно, заиграл песенку из “Мимино”. Гия стал морщиться, ворчать себе в усы: “Написал столько симфоний, концертов, сюит, а меня все везде терзают этой читой-гритой…” Я парировала: “Гия, ну так и у Равеля была такая участь. Судя по воспоминаниям, его бесило, что самым знаменитым сочинением все считали «Болеро», которое он написал из-под палки для Иды Рубинштейн и в котором одна мелодия”. И тут Гия произносит: “Я сейчас, кстати, пишу скрипичное сочинение для Гидона Кремера…” Я не сдержалась! Слезы брызнули из глаз! Что я ему тогда наговорила, уже и не вспомню. И что он не сдержал обещание, и это на его совести, и что, если он не хочет ничего писать для Спивакова, это его право, но вовсе не обязательно рассказывать, что он опять пишет для другого скрипача… Помню только, что Канчели очень рассердился, что муж рассердился на меня не меньше, что вечер был испорчен окончательно и что никогда больше я Гию ни о чем не просила. Спиваков, однако, продолжал исполнять его музыку, пусть и нечасто. А Гия по-прежнему звонил нам и приветствовал меня по телефону двумя шутливыми армянскими эпитетами, которые я, из соображений приличия, не решусь тут озвучить. Конечно же, мы давно простили друг другу тот нью-йоркский инцидент.

Прошло много лет. В августе 2019 года мы отдыхали на море. Программа юбилейного концерта Володи была уже решена. Я вдруг поняла, что муж изо дня в день играет одну и ту же неизвестную мне мелодию. “Что это?” – “Я хочу сыграть на юбилейном концерте «Тихую молитву» Гии Канчели”. – “Зачем? Юбилейный концерт мы выстроили как автопортрет, он так и называется. Откуда в твоем автопортрете музыка Гии?” – “Хочу!” И всё! Концерт состоялся 28 сентября. Спиваков играл “Тихую молитву”, люди в зале плакали (это не преувеличение, а факт, оставшийся на кадрах телехроники). Вероятно, это был последний раз, когда музыка композитора звучала со сцены при его жизни… И уже не важно, что звучала она в исполнении музыканта, который так и не вдохновил композитора на отдельное посвящение. Гии не стало через три дня. И я до сих пор думаю: кто “сверху” подсказал мужу играть именно “Тихую молитву” в тот праздничный вечер? Откуда на него снизошло это прозрение?

Разговор 2007 года, программа “Камертон”

САТИ СПИВАКОВА Гия, в книге “Диалоги”[27]я прочитала, будто вы считаете, что пользуетесь у судьбы некоей безнаказанностью, поскольку, с одной стороны, вы человек веселый и благополучный, не испытываете недостатка в благах земных, у вас замечательная семья, чудные дети, внуки, потрясающая жена, изумительные друзья, которые с вами идут по жизни, а с другой стороны – вы пишете музыку трагического звучания, которая вызывает щемящее чувство если не безысходности, то глубокой печали. Откуда этот диссонанс, это несовпадение?

ГИЯ КАНЧЕЛИ Можно я отвечу словами Пушкина? “Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать”. Понятие “мыслить” объяснять не надо, каждое разумное существо мыслит. А что касается страдания… Мне кажется, Александр Сергеевич вкладывал в это понятие чрезвычайно широкий смысл. Мне как-то неловко говорить, что я всю жизнь страдаю, но если вы можете представить себе счастливого человека, который в то же самое время страдает, то это я. Это парадоксально и, вероятно, немножко непонятно. Видимо, во мне очень развито чувство сострадания. Не только к близким, но и ко всему, что происходит вокруг нас. И чем больше прибавляется жизненного опыта, тем сильнее это чувство обостряется. Может быть, поэтому моя музыка бывает довольно печальной, грустной, а порою трагичной.

С. С. Это чувство страдания и сострадания как некое состояние души появилось у вас в какой-то определенный момент?

Г. К. Нет, мне кажется, это органическая часть моего характера.

С. С. Даже когда вы мальчиком бегали по улицам Тбилиси, у вас внутри было это ощущение печали?

Г. К. Детство – это особый мир. Конечно, у нас все время происходили драки с ребятами с соседней улицы, и, если они заканчивались не в нашу пользу, я очень переживал. Но детство – это не время печали, она пришла позднее. Даже если люди растут в одинаковой среде и окружении, получают похожее воспитание, вырастают-то они всегда разными. Каждый человек индивидуален. Я заметил, что крупные личности – композиторы, артисты, я сейчас не о себе говорю, – очень похожи бывают на ту музыку, что они пишут или исполняют. Походка, тембр голоса, ритм разговора – это все соответствует музыкальному стилю индивидуума.

С. С. Значит, можно сказать, что Гия Канчели человек несуетный, неторопливый?

Г. К. Думаю, да.

С. С. А любимый темп? Как бы вы себя выразили через темп?

Г. К. Я пишу медленную музыку. На эту тему расскажу один случай, который произошел в Гамбурге, когда впервые мое сочинение собирался играть Гидон Кремер. Я большое сочинение написал для него, оно длится больше сорока минут, называется Lament (“Жалобы”). И после первого захода, когда мы оказались в артистической комнате, он мне сказал: “Впервые в жизни я вдруг почувствовал, что ритм биения моего сердца, мой пульс абсолютно не совпадает с пульсом музыки”. И меня это начало немножко тревожить. Гидон говорит: “Не беспокойтесь. Я с этим справлюсь”. И, естественно, он с этим справился, но вот тот темп, который был указан с помощью метронома, был, видимо, предельно медленный.

С. С. Вы ставите всегда точные указания темпа. Для вас, насколько я понимаю, важен хронометраж исполнения произведения?

Г. К. Не столько хронометраж, сколько соблюдение медленного темпа с начала до конца, потому что многие дирижеры начинают правильный темп, быстро об этом забывают и предлагают свой темп, к которому постепенно и переходят. И как только это происходит, форма разрушается, становится уже как бы не моей.

С. С. Гия, а еще я знаю, что вы, как никто, цените и любите тишину во всех ее проявлениях. Как сказал однажды Райнер Мария Рильке: “Слушайте тишину, она окружает вещи”. Вам очень важны паузы, которые должны предшествовать рождению музыки. Вы часто говорите, что и в зале вам важна тишина, та тишина, которую несет публика, в которой публика существует.

Г. К. Да, я ее называю звенящей тишиной. За много-много лет я научился различать тишину – она бывает разная. И когда наступает так называемая звенящая тишина, мне кажется, тогда натягиваются нити между залом и сценой, и это бывает прекрасно. Но это зависит от исполнителя.

С. С. Неужели вы не любите шум аплодисментов?

Г. К. Я больше люблю тишину, которая воцаряется после окончания сочинения. Она длится всего несколько секунд. И вот чем дольше эта тишина длится, тем ценнее вознаграждение судьбы. Аплодисменты – это вторично, тем более что моя музыка не располагает к бурным аплодисментам. Я никогда не забуду истории, случившейся в Лейпциге, в незадолго до того возрожденном концертном зале Гевандхаус. Курт Мазур, руководивший Гевандхаус-оркестром, через Альфреда Шнитке обратился ко мне с просьбой написать сочинение, посвященное сорокалетию победы Советского Союза над Германией, понимая, что в моей музыке не будет победных фанфар. Я выбрал строки нескольких великих поэтов – Шекспира, Гёте, Пушкина, Галактиона Табидзе и посвятил сочинение детям, которые погибли во время Второй мировой войны. “Светлую печаль” исполнял Мазур с оркестром и хор мальчиков церкви Святого Фомы, это была премьера. Музыка закончилась, повисла тишина, пролетели те несколько секунд, за которые я бываю благодарен судьбе, а тишина все длилась, и мне уже как-то стало не по себе. Я не понимал, что происходит… Пока Мазур не сошел с пульта, аплодисменты не начались. Потом мне преподнесли аудиокассету с записью. Мне неловко об этом говорить, но, вернувшись в Тбилиси, я решил с помощью секундомера проверить, сколько длилась эта пауза. Она длилась сорок семь секунд. Сорок семь секунд тишины – это уже страшновато. Но это и было главным вознаграждением… я даже не знаю за что… За труд?! За страдание?..

С. С. Гия, в вашей книге я прочитала еще одну интересную вещь. Вы говорите, что, сочиняя, не стараетесь никого удивить и не ставите себе каких-то особых задач, просто хотите, чтобы в процессе работы самому не стало скучно. Вам в жизни приходилось скучать? Знакомо это чувство?

Г. К. Не знаю. Может быть, нет, потому что у меня времени не бывает скучать. Когда я говорил, что я счастливый человек, я имел в виду, что у меня всегда была работа. Я все время писал музыку. Если не для себя, то для фильмов или для спектаклей, и это продолжается по сей день. Хотя я бы с удовольствием поскучал, наверное. Мне так хочется иногда ничего не делать! Но у меня ничего не получается: даже если я не работаю, где бы я ни находился, я все равно думаю… представляю…

С. С. Вы не можете освободиться от себя.

Г. К. От предстоящей работы. Она держит меня в постоянном напряжении. Конечно же, я от этого устаю. Но я бы не хотел, чтобы это напряжение, хотя бы на время, пропадало.

С. С. Каким образом человека, который занимался с юности музыкой, занесло на геологический факультет Тбилисского университета?

Г. К. Понимаете, я не то чтобы с большим удовольствием учился в музыкальной школе. Меня мой педагог с неимоверными усилиями перетаскивала из класса в класс, однако, окончив семилетку, я рискнул сдавать экзамены в музыкальное училище на теоретическое отделение, и на первом же экзамене срезался. Через год мне предстояло заканчивать среднюю школу, а в то время ввели специальную форму для студентов-геологов. Она была очень красивая, и этот факультет вдруг стал очень модным в Тбилиси.

С. С. То есть вас привлекли исключительно внешние признаки?

Г. К. Нет, еще был очень близкий для меня человек, супруга моего дяди, по образованию геолог, и, когда с музыкой было как бы покончено, она настояла на том, чтобы я сдал экзамены на геологический факультет. А! Мне даже не пришлось сдавать экзамены, потому что я школу окончил на медаль, надо было пройти только собеседование. Но, перейдя на третий курс, я решил серьезно заняться музыкой.

С. С. Что значит “я решил серьезно заняться музыкой”? У вас к этому было предрасположение? Ведь если я сейчас захочу писать музыку, у меня ничего не получится.

Г. К. С юности я был увлечен джазом, который обожаю и по сей день, и моей юношеской мечтой было когда-нибудь встать перед биг-бэндом. Я довольно прилично играл на фортепиано.

С. С. По слуху?

Г. К. Да, по слуху, конечно. В той же книге я пишу, что моя любовь с музыкой началась не с Баха или Моцарта, а с Эллингтона и Эллы Фицджеральд. Но для осуществления этой мечты нужно было окончить консерваторию, получить базовое образование. Я начал готовиться по теоретическим предметам частным образом, впервые в жизни серьезно отнесся к каким-то наукам. А потом в моей жизни появился Джансуг Кахидзе. Мы подружились, и я начал писать симфоническую музыку, но с джазом меня и сейчас связывает увлечение и любовь. Кахидзе – гениальный дирижер, благодаря ему я почувствовал, что такое симфонический оркестр, что можно выразить с его помощью, и постепенно перешел на эти рельсы. И для меня всё, кроме так называемой тембровой драматургии, которую я в своей музыке стараюсь проповедовать, перестало существовать. Потому что я считаю, что именно тембровая драматургия делает музыку слушаемой. Этому я научился у Веберна, в его музыке драматургия тембров доведена до невероятных высот.

С. С. Коль скоро разговор зашел о симфонической музыке, мне хотелось бы узнать, почему вы остановились на Седьмой симфонии, назвали ее “Эпилог” и больше симфоний не писали?

Г. К. Мне всегда было неловко свои опусы большие называть симфониями…

С. С. Почему?

Г. К. Ну хотя бы потому, что я был знаком с настоящими симфониями. Четырехчастными, классическими, романтическими. И прекрасно понимал, что после исполнения моих симфоний, длящихся не более двадцати – двадцати пяти минут, начнутся разговоры, что это вообще не симфонии.

С. С. Но у Моцарта тоже есть очень короткие симфонии.

Г. К. Тем не менее так и говорили. После премьеры моей оперы “Музыка для живых”, постановку которой мы осуществили вместе с режиссером Робертом Стуруа, точно такие же пошли разговоры – что это не опера, хотя там полный симфонический оркестр, поют солисты и хор мальчиков, там балет танцует, и это все длится на протяжении восьмидесяти минут. Но я на эти разговоры никогда не обращал внимания, меня это не смущало. И все-таки существуют определенные модели – шесть симфоний Петра Ильича, девять симфоний Бетховена и так далее. Так что я хотел на шестой остановиться. И именно после исполнения этой Шестой симфонии в Праге мне позвонили, пригласили в Пражскую филармонию и от имени оркестра попросили написать для них еще одну, седьмую симфонию. Я согласился, но решил назвать ее “Эпилог”, чтоб больше их не писать. Хотя у меня появились потом сочинения, которые по длительности больше, чем мои симфонии, по сорок, сорок с лишним минут. Я, конечно же, мог бы их назвать “восьмой симфонией”, “девятой симфонией”, однако не стал и очень доволен тем, что у меня их семь.

С. С. Но ведь симфония определяется не длительностью, а именно формой, нет?

Г. К. Мне кажется, она определяется содержанием. Если музыка настолько многообразна, что человек, слушая опус и сопереживая, может прожить целую жизнь, уже не имеет значения, как выстроена форма. Я-то старался, чтобы в одночастной форме скрыто сосуществовало и классическое сонатное аллегро, и медленная часть, и быстрая, и реприза, и кода. Возможно, для слушателя это получалось неявно, завуалировано, и все же со временем разговоры о том, что мои сочинения – не симфонии, пошли на убыль.

С. С. Да бог с ними, с разговорами, мне важно было понять, почему вы сами себе поставили такой запрет. Вот Петр Ильич, мне кажется, написал всего шесть симфоний просто потому, что вскоре его не стало. А у Шостаковича их целых пятнадцать. Знаете, многие воспринимают ваши симфонии как некий цикл. Насколько я понимаю, это не так?

Г. К. Что ж, их можно назвать и одной симфонией, которая состоит из семи частей.

С. С. Так говорят про Малера: десять симфоний как десять глав грандиозной философской поэмы.

Г. К. Если угодно. Все это не очень принципиально.

С. С. Вы не раз говорили, что музыку не надо объяснять словами, ее надо чувствовать. К сожалению, наши музыковеды многим отбили вкус к классической музыке, объясняя, что вот тут гром, а тут пошел дождь, пытаясь вложить конкретный смысл в такое абстрактное явление, как музыка. Вопрос такой: откуда же берутся довольно определенные, практически программные названия многих ваших произведений? Скажем, не просто молитвы, а “Утренние”, “Дневные”, “Ночные”? Или “Ушел, чтобы не видеть”, “Оплаканный ветром”. Название приходит, когда вещь сложена уже?

Г. К. Название чаще всего связано с душевным состоянием определенного времени. Предположим, “Ушел, чтобы не видеть”. В 1991 году я уехал из Тбилиси, получив на год стипендию Немецкой академии искусств, и был счастлив, потому что в это время у нас воцарился режим, к которому у меня было резко отрицательное отношение. Завершилось все, если помните, гражданской войной и большими неприятностями. С ситуацией на моей родине и было связано название “Ушел, чтобы не видеть”. А что касается “Молитв”, то однажды попалась мне такая брошюра, где было написано: утренние, дневные, вечерние, ночные молитвы. Вот и всё.

С. С. С молитвами мне понятно. А почему ваша знаковая Четвертая симфония, написанная в 1974 году, названа “Памяти Микеланджело”?

Г. К. Тогда приближался юбилей Микеланджело, и Министерство культуры СССР предложило нескольким авторам – я не знаю, кому еще, – как-то отреагировать…

С. С. Министерство культуры СССР так интересовалось творчеством Микеланджело?!

Г. К. В репертуарной комиссии Управления музыкальных учреждений Министерства культуры работал музыковед Константин Константинович Саква, который в самом начале моего творческого пути обвинил меня в подражании композиторам, которых я ни разу в жизни не слышал. Но этот же человек, спустя десяток лет, стал инициатором написания Четвертой симфонии. Она была исполнена, как обычно, сперва в Тбилиси, а потом в моем любимом Большом зале Московской консерватории довольно успешно.

С. С. Так просто? А мне почему-то представлялось, что Четвертая симфония, которая стала одной из вершин вашего творчества, носит знаковое название. Вы, признаюсь, чем-то напоминаете мне Микеланджело. Он говорил, что создать скульптуру несложно: нужно взять глыбу мрамора и отсечь все лишнее. И вам очень свойствен этот минимализм; с годами крепнет ощущение, что вы в музыке отсекаете, отказываетесь сознательно от всего лишнего, стремясь к совершенной простоте.

Г. К. Сати, мне кажется, что вопрос названия сочинения – проблема довольно условная. Когда я писал Четвертую симфонию, я и не думал, что смогу отобразить в этом сочинении творчество великого гения. Тем более что в подлиннике Микеланджело я увидел гораздо позже. Возможно, тот факт, что опус должен быть приурочен к юбилею Микеланджело, подспудно на меня влиял, но… После этого я написал Пятую симфонию, которую посвятил памяти своих родителей, и я даже где-то признавался, что, если поменять местами названия, ничего, наверно, не изменилось бы.

Другое дело “Стикс” – название, которое абсолютно точно соответствует содержанию музыки. Эту симфоническую поэму я для Башмета написал, а название придумал Гидон Кремер, когда я почти ее заканчивал.

А недавно в Афинах была премьера моего нового сочинения, которое я назвал греческим словом “Капоте”, то есть “Однажды”. Я был председателем конкурса молодых композиторов в Афинах, и там был обязательным текст, и все чтецы то и дело произносили: “Ка́поте”, “Ка́поте”, “Ка́поте”. Я спросил, что это значит, и мне ответили: “Однажды”. Мне понравилось слово, и я назвал свое сочинение “Капоте…” – с тремя точками. Вы правы, мои названия оставляют впечатление программности, но сам процесс называния для меня довольно условен.

С. С. Гия, а правда, что ваши родители не любили или не понимали вашу музыку? Хотели вами гордиться, но в полной мере им это не удавалось?

Г. К. В известной мере правда. Недавно Валентин Сильвестров, мой друг, один из крупнейших композиторов современности, написал о том, как после исполнения моей Первой симфонии в Тбилиси отец мой у него спросил: “Скажите, молодой человек, из моего сына что-нибудь получится или нет?” Значит, папа сомневался. Ну а мама… В то время, когда начали меня играть, она уже была прикована к постели и не могла ходить в концерты. Но она по газетам следила за радиопрограммами, и, когда передавали мою музыку, мама обзванивала всех родственников, просила сесть около радиоприемников и слушать. И вот объявляли: такой-то автор, такое-то произведение. Через полминуты она выключала радио и говорила: “Это слушать невозможно”. Думаю, у нее было очень правильное отношение к моей музыке. Так и должно быть. Потом, когда меня начали больше играть, папа, может быть, и поверил, что не напрасно выделял из своего скудного профессорского бюджета деньги на моих частных репетиторов.

С. С. Гия, а еще я слышала, что в западной прессе вас, как и, например, Арво Пярта, называют религиозными философами от музыки, мистиками…

Г. К. Я это именую обоймами. Вы, Сати, молоды и не помните, но в годы моей молодости существовала в Советском Союзе такая обойма: Хренников, Хачатурян… На Западе сейчас вместе упоминают Альфреда Шнитке, Соню Губайдулину, меня, Арве Пярта, Сильвестрова, и это тоже какая-то обойма.

С. С. Софью Губайдулину и Сильвестрова не называют мистиками. Мистиками называют в основном вас и Пярта. Но мой вопрос не о том. Ярлыки вешают на всех. Вы человек религиозный; считаете ли вы, что откровения действительно случаются?

Г. К. Если кому-то кажется, что религия – это область мистики, то я ничего против не могу иметь. Часто говорят еще об определенной духовности моей музыки, чего я тоже не понимаю, потому что мне кажется, что “Песни Гурре” Шёнберга и музыка Баха одинаково духовны и “Симфония псалмов” Стравинского – одно из самых высокодуховных произведений. На мой взгляд, хорошая музыка всегда бывает духовной и в ней можно найти какие-то элементы мистики. А ярлыки, которые появляются в западной или отечественной прессе, не имеют значения. Они бывают так же условны, как и названия сочинений. В моем случае.

С. С. Я сейчас сделаю неожиданную модуляцию. Общаясь с вами, я не воспринимаю вас как композитора, который написал музыку к фильму “Мимино”. Мне важнее, что вы написали “Стикс”. Когда вы писали песенку про птичкуневеличку “Чито-грито”, могли ли вы предполагать, что она станет, как сейчас говорят, хитом десятилетия?

Г. К. Естественно, не предполагал! Везде, где только могу, я говорю, что ее написал Данелия. Знаете, это Глинки, по-моему, слова, что музыку создает народ, а мы только занимаемся аранжировкой. Данелия в этом случае и выступал в роли народа. Он принадлежит к той категории режиссеров и музыкально мыслящих личностей, которые добиваются всеми правдами и неправдами того, чего хотят. Он бесконечно мне тыкал пальцем по клавиатуре и говорил: “Я хочу это, я хочу это!” Так что он эту песню написал, я просто ее привел в порядок, поэтому этот грех можно с меня снять.

С. С. Я вас в грехе-то не обвиняю, я просто считаю, что мы и сами не знаем, как наше слово отзовется.

Г. К. Слово слову рознь. Вот, например, музыка, написанная к фильму того же Данелии “Не горюй!” или к его же фильму “Слезы капали”. Это музыка… Я ведь очень многому научился у тех людей, с которыми меня свела судьба. И Данелия, как и Роберт Стуруа, один из тех, у кого я не только научился, но и продолжаю учиться по сей день. И вот сейчас Данелия снимает новый мультфильм “Ку! Кин-дза-дза”. Я писал музыку к фильму, а сейчас он будет, значит, истязать меня в связи с этим мультфильмом. И, с одной стороны, я предвкушаю эти мучения, а с другой – я счастлив, что меня судьба опять с ним свела.

С. С. Сейчас, когда мне уже немало лет и я счастлива, что знаю Канчели по совершенно другим сочинениям, честно признаюсь в своем грехе. Мне было лет, наверно, шестнадцать, когда я первый раз увидела вас гуляющего в раздумьях по Дилижану, где находился Дом творчества композиторов. Мне сказали, кто вы. Я смотрела на вас с восхищением: это тот самый человек, который написал волшебную мелодию, которую все поют, не понимая даже, что означают слова. А выясняется, что во всем виноват все-таки Данелия?

Г. К. Да.

С. С. Тот же самый, который при исполнении “Маленькой Данелиады” выдавал себя за автора текстов.

Г. К. Это шуточная история. Я эту пьесу написал по мотивам музыки из фильмов “Кин-дза-дза” и “Слезы капали”, меня Гидон Кремер попросил. Там музыканты по ходу дела несколько раз должны пропеть “ку”. Данелия в Москве слушал ее два раза. Один раз ее играл Гидон Кремер с “Кремератой Балтикой”[28], а один раз Володя Спиваков с “Виртуозами Москвы”. Данелия присутствовал и в Большом зале консерватории, и в Доме музыки. И Кремер, и Спиваков попросили его подняться, и он имел “наглость” встать и кланяться всему залу за две буквы – “ку”.

С. С. Еще и автографы давал!

Г. К. Да, а Резо Габриадзе в Тбилиси мне сказал: “Между прочим, одна буква его, а вторая моя. Я тоже ведь автор сценария «Кин-дза-дза». Так что буква «к» – его, а «у» – это моя буква!”

С. С. Мне вспомнилось сейчас, как Иосиф Бродский на вопрос, каково ему живется в Америке, ответил: “Америка – это продолжение пространства”. Для вас Бельгия, где вы довольно давно живете, – это тоже продолжение пространства, общего пространства культуры?

Г. К. Это продолжение вот того Дилижана, о котором вы упоминали. Я в Дилижане написал шесть симфоний, приезжал туда в течение двенадцати лет, если не больше.

С. С. Скажу не без гордости: это вклад Армении, моей родины, в ваше творчество.

Г. К. Разумеется! Дилижан остался для меня каким-то особенным местом, и он существует и будет существовать, пока я буду жив. Но Седьмую симфонию я писал уже в Боржоми, там тоже построили Дом творчества. Музыку, которую я писал для себя, не прикладную музыку, я всегда сочинял, уезжая из дома. И вот начиная с 1991 года я как бы нахожусь в домах творчества. Должен с благодарностью упомянуть Берлин, где я пробыл четыре года. А с 1995 года я работаю в Доме творчества, который находится в Бельгии. Но все остальное, что происходит в моем сознании, по-прежнему связано с Тбилиси. Словно я как жил, так и живу на моей улице и в моем доме, но работаю вне дома, как бывало до 1991 года.

С. С. Следующий вопрос опять хочется начать с цитаты, наверное, своих слов не хватает. Когда вы возвращаетесь в Тбилиси, вы находите тот самый “город, знакомый до слез”, тот, который вы знали, где еще есть адреса, по которым звучат голоса – родные, незабытые?

Г. К. Пожалуй, нет. Многое изменилось, многое ушло, и ушло навсегда. Но не будем забывать, что и пришло многое. Может быть, немножко странное для меня, но новое и прекрасное. Скажу без ложной скромности, что ни на одном континенте почти не осталось залов, самых лучших залов, где мне не довелось бы слушать свою музыку. Но Большой зал Московской консерватории для меня особенный по многим причинам. И уже много лет я трепещу в ожидании того, что его поставят на ремонт. И каждый раз с этим залом прощаюсь, как в последний раз, ведь если его поставят на ремонт, я могу уже не дождаться окончания этого ремонта. Мне немало лет.

С. С. Мы все знаем, сколько вам лет, – не так уж много!

Г. К. Нет, нет, много. Что-то уходит, и что-то приходит, а что-то не меняется, остается прежним. Так и мой родной город Тбилиси, так и моя страна. Я часто бываю в Тбилиси, намного чаще, чем раньше, по нескольку раз в год. Я никогда не чувствовал себя эмигрантом. Потому, наверное, что при советской власти люди, уехав на Запад, уже не могли вернуться, а теперь вернуться ничто не мешает.

С. С. Да, то трагическое время, к счастью, ушло.

Г. К. Недавно я был в Петербурге, у меня там шли концерты. Бывал в Екатеринбурге, в Нижнем Новгороде, в Ереване, в Баку. Бываю в Москве, часто бываю в Тбилиси. Продолжаю свою обычную жизнь.

С. С. Продолжаете пространство… Гия, ни для кого не секрет, что у состоявшегося композитора появляются заказы. По заказам писали музыку все великие композиторы прошлые, современные. Когда вам впервые заказали сочинение?

Г. К. Если говорить о серьезных формах, я имею в виду симфоническую музыку, то я уже рассказывал – это была Четвертая симфония по заказу Министерства культуры СССР. Пятую мне заказало музыкальное издательство “Ширмер” (G. Schirmer Inc.) в Нью-Йорке. Правда, я слову “заказ” предпочитаю слово “предложение”. Шестую я написал для открытия нового здания Гевандхауса в Лейпциге, к двухсотлетию этого концертного зала. Тогда и Альфред написал специально для этого события симфонию. Седьмая симфония – я уже рассказывал – написана по предложению (видите, я говорю “по предложению”, а не “по заказу”) Пражской филармонии. А потом, когда я уехал в Берлин и в связи с событиями в Тбилиси решил продлить свое там пребывание, я получил предложение от оркестра “Амстердамская симфониетта”, которым тогда руководил Лев Маркиз, и написал “Ушел, чтобы не видеть”. С тех пор все сочинения, а я написал, по-моему, опусов двадцать – двадцать пять, созданы по предложениям разных коллективов, и фестивалей, и оркестров. Почему я называю это предложениями? Потому что меня не ограничивали ни во времени, ни в составе оркестра, я чувствовал и чувствую абсолютную свободу.

С. С. Мне кажется, вы вообще всё пишете для себя.

Г. К. Конечно же, музыка, которую я пишу не для спектакля или не для фильма, написана для себя самого.

С. С. Для композитора сочинения – это своего рода дети, да? Скажите, а когда вам случается услышать произведение спустя много лет, не возникает ощущения, что ребенок вырос и разочаровал так, что хочется от него отказаться?

Г. К. Мне неловко это говорить, но не возникает. И знаете почему? Только потому, что каждое свое сочинение я довожу в меру своих возможностей до определенного предела, определенной кондиции. Уже начинаются первые репетиции, даже премьеры, а я порой все еще что-то дописываю, поправляю, уточняю. Когда я чувствую, что улучшить ничего не могу, что в нем нет ничего лишнего, тогда я считаю, что оно закончено. Сейчас, слушая музыку, написанную двадцать – тридцать лет тому назад, я понимаю, что не напрасно столько страдал и мучился, не напрасно исправлял и сокращал, потому что мне за нее не стыдно. Кстати, у меня и дети такие: они уже выросли, и я что-то за ними не замечаю тех качеств, которые меня бы, допустим, не устраивали. Вот поэтому я счастливый человек.

С. С. Пока вы сочиняете у клавиатуры, вы внутренним слухом слышите будущее произведение целиком. Потом наступает момент, когда оркестр приступает к воссозданию этого сочинения. Бывает так, чтобы то, что вы слышали своим внутренним слухом, точно совпадало с тем, что вы услышали вживую?

Г. К. Вы, наверное, хотите спросить, бывает ли так, что не совпадает?

С. С. Нет. Я понимаю, наверняка бывает, что не совпадает, но для этого вы и сидите на репетициях – чтобы свести исполнение со своим замыслом. И слава богу, что исполнители могут сами у живого композитора в зале обо всем спросить.

Г. К. Отвечая на ваш вопрос, вынужден вернуться к Большому залу Московской консерватории. Абсолютно всё становится ясно в этом зале, все тембральные просчеты, все неточности, если они существуют, выходят на поверхность. В любом другом, даже самом прекрасном зале недочеты как-то сглаживаются. Так что этот зал для меня – строгий контрольный пункт. Здесь выясняется, что даже при определенном опыте могут проскользнуть какие-то ошибки. Если я слышу, что какая-то группа выделяется больше, чем надо, значит, требуется это слегка приглушить. Ну и прочее подобное… Я бы не хотел написать сочинение, к которому не имел бы претензий. Мне кажется, это нормальный процесс.

С. С. Гия, а вам никогда не хотелось самому дирижировать?

Г. К. Нет, никогда у меня не было такого желания. Наверное, потому, что вся моя жизнь прошла рядом с Джансугом Кахидзе. И я прекрасно понимал, что ничего похожего у меня никогда не получится. Потому что это абсолютно другая область, другая сфера искусства.

С. С. Я нередко замечала, что в иных артистических профессиях – у актеров, музыкантов – интуиция порой играет первостепенную роль, выводит куда-то, куда разумом зайти нельзя. А в сочинении музыки? Как вам кажется, бывает такое, что опыт, знания, то есть сознательное, подавляет подсознание, не дает рисковать, не дает вырваться за пределы привычных навыков?

Г. К. Я как-то остерегаюсь того, чтобы разум преобладал над интуицией. Сам я сочиняю больше интуитивно, чем рационально. Да, обычно есть определенный план, определенный музыкальный материал, но я не могу умозрительно выстроить будущую вещь с начала до конца и полностью полагаюсь на интуитивное мышление. Недавно написал сочинение для двух скрипок и струнного оркестра под названием Ex Contrario, “доказательство от противного”. Скрипач Павел Верников и оркестр Hortus Musicus под управлением эстонского дирижера Андреса Мустонена сыграли его в Италии. Длится сочинение тридцать минут и, на мой взгляд, отличается от всего, что я писал до сих пор. Его появление точно связано с интуитивным мышлением.

С. С. Часто повторяют фразу Булгакова “Рукописи не горят”. А партитуры горят? Вопрос, разумеется, не буквальный. Вы сохраняете то, что вами же было отбраковано при работе над конкретным сочинением?

Г. К. Нет, почти нет. Однако иногда пользуюсь тем музыкальным материалом, который когда-то написал для того или иного спектакля, предположим, Роберта Стуруа. Эти спектакли отжили свое, почти позабыты. И если мне кажется, что какой-то материал или тема сегодня могут прозвучать актуально, я возвращаюсь к ним и использую. Может быть, это связано и с тем, что с возрастом, с жизненным опытом появляется уверенность в себе или, к сожалению, даже самоуверенность, на второй план отходит фантазия, смелость, желание рисковать, вот и прибегаешь к наработкам. К тому же раньше я столько не писал, а сейчас приходится заканчивать одно сочинение и тут же начинать следующее. И это бесконечный процесс, а работать в ущерб качеству не хочется.

С. С. Прочитала, что вы мечтаете написать произведение, которое бы по форме, по содержанию, по пронзительности хотя бы отдаленно напоминало последние песни Шуберта. То есть вы стремитесь к тому, чтобы прийти к совершенной прозрачности, чистоте, к тому, чтобы звучала одна струна, одна важная вам тема?

Г. К. Я это называю сложной простотой. Сложную музыку я никогда не писал, и на протяжении нескольких последних десятилетий двигаюсь не в сторону уплотнения, что обычно свойственно композиторам, а в сторону упрощения, и ничего с этим не могу поделать. Да, у меня действительно есть это непонятное желание довести сочинение до предельной простоты, но это совсем не значит, что его потом легко исполнить. Напротив, чем оно проще, тем труднее приходится исполнителю. Казалось бы, и репетициито не нужны, можно с ходу с листа все сыграть. А потом выясняется, что проблем даже больше, чем при исполнении технически сложной музыки.

С. С. В каких-то старых своих программах я грешила всякого рода играми. Рискну задать вам игровой вопрос. Если бы вы были музыкальным инструментом, то каким?

Г. К. Я начал со слов Пушкина и, с вашего позволения, закончу строчкой из Омара Хайяма: “Ад и рай – это две половинки души”. Мне хотелось бы быть инструментом, который находится на границе ада и рая, полностью не принадлежа ни одной стороне, но стремится в рай. Существует такой инструмент?

С. С. Надо подумать. Гия, вы считаете, что это эпилог, а у меня еще есть вопрос на постскриптум. Как по-вашему, что такое вдохновение и от чего оно зависит?

Г. К. Боюсь, прозвучит слишком тривиально, но, по-моему, вдохновение – это труд. Неимоверный труд. И отпечаток красоты в душе человека… Я завидую людям, которые знают, что такое вдохновение. Я не знаю. Чгитем[29].

С. С. Спасибо. Мадлобт[30].

Саундтрек

Сочинения Гии Канчели:

“Светлая печаль”.

“Lament” (“Жалобы”).

Ex Contrario для двух скрипок и малого оркестра (2006).

“Малая Данелиада”.

Симфония № 4 “Памяти Микеланджело”.

Симфония № 5 “Памяти родителей”.

Симфония № 7 “Эпилог”.

“Abii Ne Viderem” (“Ушел, чтобы не видеть”).

“Оплаканный ветром”.

“Музыка для живых”.

“Стикс”. Концерт для альта, хора и оркестра.

Cа`pote. Для аккордеона и малого оркестра.

Музыка к фильмам “Мимино”, “Слезы капали”.

Ирина Антонова

Только первый слой

Слова “Ирина Александровна Антонова – великая женщина” – общее место. Но для меня лично близкое знакомство с ней просто бесценно. Она научила меня многому, сама того не подозревая. Она может быть порой сурова, может отпугивать некоей, ею самой установленной дистанцией, но за этой суровостью я всегда ощущаю внимание и нежность.

Вот только один эпизод. Как-то я приехала в десять утра на прием к Антоновой по важному вопросу. Меня просили не опаздывать, поскольку Антонова прилетела ранним рейсом из Амстердама, а в 10:45 у нее уже была назначена встреча в министерстве. Ирина Александровна встретила меня, сидя во главе своего длинного стола. Перед ней – стакан крепкого чая с лимоном, она идеально причесана, в строгом костюме, с ниточкой жемчуга на шее! Отчитывает стажера за опоздание и дерзость. Затем, извинившись, просит немного подождать и на идеальном французском отвечает что-то по телефону про картины Боннара (кажется, на проводе был Музей современного искусства Парижа), затем просматривает и подписывает несколько писем на немецком, отдает секретарю ряд поручений. Наконец очередь доходит до меня. Я начинаю со слов: “Не хочу отнимать много времени, понимаю, вы с самолета, устали…” – и вижу в глазах Антоновой как будто острое лезвие: “Я? Я никогда не устаю!”

Вот это был урок! Урок силы духа, воли, интереса к жизни, королевского достоинства. Никогда не жаловаться, никогда не давать себе послабления! Я преклоняюсь перед этой удивительной женщиной!

Разговор 2012 года

САТИ СПИВАКОВА Ирина Александровна, как-то вы сказали: “Музыка неизменно меня утешает, вдохновляет и насыщает энергией”. Мне известно, что ваша мама была пианисткой и музыка с юности была для вас неотъемлемой спутницей жизни. Каковы ваши первые музыкальные впечатления?

ИРИНА АНТОНОВА Мама постоянно играла дома. Романтиков в основном, Шопена, Шуберта, но она играла и Бетховена, конечно. И эта музыка была в ушах.

С. С. А вас музыке не учили? В интеллигентных семьях это было принято.

И. А. Нет, как-то так получилось, что не учили.

С. С. Но тем не менее вас водили на концерты, в консерваторию, и музыка органически вошла в вашу жизнь.

И. А. Да, особенно через отца, который не был музыкантом, но музыку очень любил. Он из Петербурга, рабочий парень, электрик – и ходил на концерты Шаляпина, покупал билеты. У него был непонятный для меня интерес к современной музыке. Например, мы слушали с ним квинтет Шостаковича в Политехническом музее, когда сам Шостакович был за фортепиано. Не могу сказать, что меня тогда впечатлило. Эта музыка была для меня все-таки очень сложной.

С. С. Существует замечательная запись пьесы композитора-романтика Шумана “Блюменштюк” в исполнении Святослава Рихтера, где вы сидите рядом с Рихтером, как муза, и переворачиваете страницы. Значит, вы читаете партитуры?

И. А. Ну немножко, я старалась. И он мне помогал: у нас код специальный образовался.

С. С. Именно благодаря вашей дружбе с великим пианистом родился фестиваль “Декабрьские вечера”. Как возник этот фестиваль?

И. А. В 1981 году Святослав Теофилович пригласил меня во Францию, он много лет проводил летний фестиваль в Туре. На меня это произвело большое впечатление, и уже после концертов я его спросила: а почему, собственно говоря, в Туре, почему не в Москве? Он задумался и сказал: “А где там?” – “Вот, например, в Пушкинском музее, в Белом зале”. И он вдруг согласился. Этот разговор происходил в конце июня – Турский фестиваль проходит в конце июня – начале июля, а уже в декабре состоялся первый концерт нашего фестиваля.

С. С. Вы это сразу решили – декабрь и только декабрь?

И. А. Декабрь придумал Рихтер. Сказал: “Пусть фестиваль будет в декабре”. Я спрашиваю: “Как мы его назовем?” – “Декабрьские вечера”. Я говорю: “Название «Декабрьские» какое-то царапающее и не очень созвучное с музыкой”. – “А вы что предлагаете?” – “А я предлагаю – «Дары волхвов»”. – “Почему волхвов?” Я отвечаю: “Ну как же! Ведь музыканты, которые принимают участие, одаривают нас музыкой”. Он подумал немного и говорит: “Знаете, Ирина Александровна, это не плохо, но нас не поймут”. Так и остались “Декабрьские вечера”.

С. С. Вы уже тогда понимали, что фестиваль – это стратегически важный для музея шаг? К вам стала приходить новая публика, желающая слушать музыку и не очень готовая к восприятию живописи.

И. А. Да, это и была наша задача! Идея просто предоставить зал музея для концертов, как это делается во всех музеях мира, казалась мне не слишком интересной. Хотелось, чтобы родилось созвучие разных искусств. Натуре Рихтера это было близко, он любил такое. Пластические искусства и музыка, конечно, говорят на разных, но созвучных языках. Я всегда считала: кто-то лучше слышит, кто-то лучше видит, но один помогает другому. Нельзя иллюстрировать музыку картинами, но можно выстроить какой-то параллельный ряд, отталкиваясь от которого человек получит некие новые импульсы.

С. С. И тогда это созвучие обретает масштаб.

И. А. Причем иногда неожиданный. Удивительно, мы показали графику Матисса, только графику, почти без цвета, и он отзывался буквально всему ХХ веку. Что бы ни играли – Прокофьева или Бриттена, – он работал рядом, потому что это язык ХХ века[31]. Еще более неожиданная связь возникла, когда мы сделали другой ряд – камерные произведения Бетховена и офорты Рембрандта, мастера крупных форм[32]. Симфония большой картины, “Ночного дозора”, например, – и вдруг камерное творчество. Но они, представьте, где-то перекрещивались.

С. С. Потому что у Бетховена даже камерная музыка очень плотная по своему составу. И масштабная.

И. А. Да, да, конечно.

С. С. Мне кажется, одной из значимых вех в истории “Декабрьских вечеров” был концерт с тенором Петером Шрайером в 1986 году.

И. А. Спасибо, что вы это вспомнили. Это был замечательный концерт.

С. С. Скажите, пожалуйста, Ирина Александровна, насколько сильно в образном плане взаимодействуют русская музыка и русская живопись, а также русская музыка и зарубежная живопись.

И. А. Они взаимодействуют всегда, только с большим или меньшим успехом. Как раз первый наш фестиваль был посвящен русскому искусству[33]. Мы сначала пошли по иллюстративному пути, от которого тут же отказались. Понимаете, в картинах, скульптурах чаще всего снимается только верхний, сюжетный слой.

С. С. Вы имеете в виду “Опять двойка!” или “Не ждали”.

И. А. Да, и я не отрицаю, что это важно для понимания любого художника, будь то Рембрандт или Решетников, – автор картины “Опять двойка!”. Обычно знакомство так и начинается. Я помню, как впервые пришла в Третьяковскую галерею. Больше всего меня поразила васнецовская “Алёнушка”. Юная дева сидит над ручьем, задумалась… Трогательно до слез. Часто зритель и удовлетворяется этой трогательностью – первым слоем, только содержанием, сюжетностью, какой-то социальной внутренней линией. Но ведь пластические искусства предполагают снятие слоев. Если это великое произведение, то слои бесконечны. И музыка тоже требует постепенного углубления, познания, понимания. Конечно, в ней страшно важен этот первый эмоциональный слой: она потрясает или оставляет равнодушным. Но потом мы входим в музыку, и она заставляет нас делать попытки еще раз послушать, и еще, и еще.

С. С. Если много лет назад вас тронула до слез “Алёнушка” Васнецова, то сейчас – я где-то читала – вы каждый раз плачете перед картинами Вермеера. Так ли это?

И. А. Ну не каждый раз, конечно. Но такой случай в моей жизни был. Во время моего первого визита в Америку, в 1963-м аж году. Я пришла в галерею Фрика, о которой ничего не знала, тогда Америка для нас была еще достаточно закрыта. И вдруг в коридоре – даже не в основных залах, а там такие есть вокруг бассейна коридоры – неожиданно увидела картину Вермеера “Офицер и смеющаяся девушка”. Я и не подозревала, что она находится в Коллекции Фрика! Картина изображает бордель, ничего особенного не происходит: пришел офицер, за столом на фоне карты сидит юная дева. Слева окно открыто и падает свет. И больше ничего. Девушка немного глуповато улыбается. А лица офицера даже не видно, на нем огромная черная шляпа. Я никогда не смогу объяснить, что меня так потрясло. Это чистая музыка!.. Понимаете, за ним – целый мир, и солнце вот так падает… а он пришел получить свою долю радости и счастья в этот дом. Всё это там есть – и в том ковре с яркими цветами, который лежит на столе, и в позе офицера, в этой роскошной шляпе, которая очень поэтична, немного напоминает о романтических мушкетерах, хотя он, разумеется, не мушкетер, но век ведь тот же. И она – женственная, нежная, доверчивая… Нет, не могу рассказать.

С. С. Да я заслушалась уже, как вы рассказываете.

И. А. И слезы потекли очень сильно.

С. С. А от какой музыки текут слезы?

И. А. О, я вообще-то совсем не слезлива, должна вам сказать. Даже в очень тяжелых ситуациях не плачу, но музыка – как раз то, что способно вызвать слезы. Иногда это связано с настроением…

С. С. …а иногда с какими-то воспоминаниями. И музыка способна вызвать катарсис.

И. А. Конечно! Конечно.

С. С. Я знаю, что вы любите Вагнера.

И. А. Я несколько раз была в Байройте на вагнеровском фестивале[34], слушала всё “Кольцо”, а также практически все оперы, кроме одной, самой любимой, “Тристана и Изольды”. Не попадала как-то. Там представление начинается в пять-шесть вечера и идет до двенадцати ночи, с перерывом на обед или ужин. Я могу слушать Вагнера сколько угодно, могу сидеть до утра.

С. С. Мне кажется, к Малеру вы все-таки позже пришли, чем к Вагнеру.

И. А. Да, конечно.

С. С. А с кем из живописцев у вас ассоциируется Малер?

И. А. Пожалуй, найду ассоциацию с графическим творчеством Матисса. Что-то такое… не то чтобы абстрактное, но и не материальное. Именно графика, а не плотная живопись. Хотя у Малера есть и “плотная” музыка.

С. С. А вот Вагнер – это очень плотная музыка.

И. А. Согласна. Но это не значит, что мне нравится только такая.

С. С. Вам нравится и Шопен, и Моцарт.

И. А. Конечно, конечно.

С. С. Я спросила про Малера не без задней мысли. Мне известно, что вы знакомы лично с Бернардом Хайтинком.

И. А. Да, он мне даже подписал и подарил пластинку со своим исполнением Малера. Как блестяще Хайтинк дирижирует Первую симфонию Малера!

С. С. А какую музыку вы можете порекомендовать современным молодым художникам для личностного и творческого роста?

И. А. Я не музыкант и могу опираться только на свое понимание, чувствование музыки. Мне кажется, очень важен Прокофьев. И, конечно, Шостакович тоже. Во всяком случае, для моего поколения они были важны. Мне очень нравится Губайдулина. Я была на концерте в Консерватории, где исполняли ораторию “Семь последних слов Христа” Гайдна и одноименное сочинение Губайдулиной. И мне Губайдулина настолько понравилась, больше Гайдна! У него дивная музыка. Но в этом концерте Губайдулина почему-то была выше. Это же личное впечатление…

С. С. Проверено в программах, что Гайдн и Моцарт монтируются практически с любой современной музыкой. С Шостаковичем, со Шнитке, со всей нововенской школой… А как вы считаете, Ирина Александровна, для того чтобы понимать и знать живопись, нужно музыкальное образование и знание классической музыки?

И. А. Может быть, специального образования не надо, но если получится по жизни, то это хорошо. Не повредит ни в коем случае. Но надо много слушать музыки. Вот в этом я убеждена.

С. С. На “Декабрьских вечерах”, которые проводятся уже больше тридцати лет, как-то представлено драматическое искусство?

И. А. Все-таки драматургия – не самая главная часть “Декабрьских вечеров”. Это в первую очередь фестиваль музыки и пластического искусства. Однако иногда мы делаем и такое. Скажем, у нас был фестиваль, связанный с британской музыкой и искусством. Мы тогда сотрудничали с Лондонской национальной галереей и представляли их картины, а Сергей Юрский читал английскую поэзию, Шекспира в частности. Иногда мы приглашаем балетных актеров. Владимир Васильев ставил на вечерах несколько камерных, можно сказать, спектаклей. Ну и поэзия звучит всякого рода. На “Декабрьских вечерах”, посвященных Пастернаку, его и свои стихи читали и Вознесенский, и Ахмадулина, и Евтушенко. И была соответствующая выставка живописи того времени.

С. С. Позвольте мне вернуться к Рихтеру. Всегда ли вы были с ним на одной волне в музыкальных вкусах? Или бывали случаи, что вы не совпадали, у вас было свое мнение, а у него свое?

И. А. Я не смела, Сати, иметь свое мнение рядом со Святославом Теофиловичем.

С. С. Вы никогда с ним ни о чем не спорили?

И. А. Спорила главным образом о художественной стороне нашего фестиваля. О выставках. Вот тут у нас бывали споры, безусловно. Надо вам сказать, он прекрасно разбирался в искусстве, но я тем не менее не всегда могла согласиться с живописным рядом, который он предлагал в качестве параллели к музыке. Иногда мы вместе старались найти решение. Что было страшно привлекательно для меня – это его активность. Он не говорил: “Вот музыка – это мое в программе, а живопись – это ваше”. Нет-нет, он охотно выслушивал мои пожелания, особенно по части приглашения разных музыкантов, всегда был очень внимателен к моему мнению.

С. С. Надо все-таки напомнить для слушателей, которые тогда либо не родились, либо были еще совсем маленькими, что в Музее имени Пушкина в рамках “Декабрьских вечеров” было исполнено “Всенощное бдение” Рахманинова, которое было запрещено везде. Исполнялись и Шнитке, и Стравинский – вещи достаточно одиозные для того времени и не всегда дозволяемые в официальных программах концертных залов.

И. А. За Стравинского, кстати, мы получили взыскание. Мне позвонили и спросили: “Это правда, что у вас исполнялся Стравинский?” – “Да, правда”. – “Разве вы не знаете, что его не играют в Большом зале консерватории?” Я сказала, что не знала, но меня потряс этот “аргумент”.

С. С. Мне известно, что вы часто приходите в музей первая и уходите из него последняя. Наверное, оставшись одна в музее, вы ходите по залам, проходя мимо своих самых любимых полотен. Каждое из них что-то вам говорит. Звучит ли в этот момент в подсознании какая-то музыка?

И. А. Кажется, нет. Слишком велика сила исходящей от картин пластической энергии. Смею думать, что, несмотря на многие и многие десятилетия, проведенные в музее, я не потеряла способности воспринимать то излучение, связанное с художественными работами, которое, на мой взгляд, без всякой мистики, обязательно существует в музее.

С. С. А мистика все-таки есть, хотя вы в нее не верите?

И. А. Да, в мистику я не верю, но какая-то энергия, которой нет объяснения, действительно существует. Знаете, есть такое понятие, как музейная усталость. Человек пришел, довольно поверхностно пробежал через залы, но буквально через двадцать – тридцать минут он, не понимая причины, чувствует усталость. Он не знает, что хотя он смотрел вроде бы не очень внимательно, но на него пристально посмотрело художественное произведение, какая-то картина или скульптура. Вот что дает эту энергию. На вас наваливается время. Наваливается история – от Древнего Египта до нашего времени. Это мир, в который погружаешься, когда входишь в музей. Особенно если в нем никого нет.

С. С. Для меня очень дорого ваше убеждение в том, что музыка каждый раз звучит по-новому в зависимости от того, кто ее исполняет и в каком вы настроении. Вы рассказывали, как в Париже вам однажды прислали билеты на концерт Караяна, дирижировавшего Пятую симфонию Чайковского, и вы даже расстроились, сказав: “Боже мой, да я же знаю ее наизусть”. Но, придя на концерт, услышали эту симфонию совершенно по-новому, словно это было другое произведение…

И. А. Да, потрясена была! Это удивительно!

С. С. Дорогая Ирина Александровна, мы говорили сорок минут, но у меня ощущение, будто я, по вашему же выражению, сняла только первый слой. Я могу столько же и еще столько же проговорить с вами и все равно не наговорюсь, а главное, каждый раз столько у вас узнаю. Спасибо огромное за то, что вы есть и что были сегодня героиней программы “Нескучная классика”.

И. А. Спасибо вам!

Саундтрек

Р. Шуман. “Блюменштюк”. Исполняет Святослав Рихтер.

Ф. Шуберт. “Спокойно спи” из цикла “Зимний путь”. Исполняет Петер Шрайер, фортепиано – Святослав Рихтер.

Р. Вагнер. Опера “Гибель богов”. Спектакль Байрейтского фестиваля. Режиссер Патрис Шеро, дирижер Пьер Булез. Исполняет Гвинет Джонс.

Г. Малер. Симфония № 1 ре мажор. Симфонический оркестр Консертгебау. Дирижер Берндард Хайтинк.

Дж. Россини. Опера “Золушка”. Исполняет Чечилия Бартоли.

П.И. Чайковский. Симфония № 5 ми минор. Берлинский филармонический оркестр. Дирижер Герберт фон Караян.

Гидон Кремер

Миражист

Гидон Кремер – безусловная величина на современной музыкальной сцене. Помимо неоспоримых достоинств – безупречного стиля и блистательной техники, в самой его личности есть нечто большее – интеллектуальное начало скрипача-философа картезианского склада ума.

Наше знакомство состоялось благодаря моему супругу. Гидон Кремер и Владимир Спиваков, будучи практически ровесниками, шли, как говорят о лошадях на скачках, ноздря в ноздрю, сменяя друг друга на первых местах в музыкальных конкурсах. В 1969 году они вместе отправились на Монреальский международный конкурс исполнителей, где Спиваков получил первую премию, а Кремер – вторую. Спустя год, на Международном конкурсе имени Чайковского, проходившем в Москве, лауреатом первой премии стал Кремер, а Спиваков занял второе место. Абсолютно полярные по эмоциональному складу музыканты, они всегда относились друг другу с большим уважением, хотя друзьями никогда не были. Учились они тоже у разных педагогов. Гидон Кремер занимался у Давида Ойстраха, а Спиваков – у Юрия Янкелевича.

Сегодня такая деталь, как профессиональная ревность между двумя педагогами, вызывает улыбку, а в то время составляла серьезную проблему для их учеников. Например, подопечным Янкелевича было запрещено проникать на занятия к Ойстраху. Я помню рассказы замечательной скрипачки Татьяны Гринденко во время съемок программы “Нескучная классика”, посвященной памяти ее педагога профессора Янкелевича. По ее словам, Юрий Исаевич с большим трепетом, словно к родным детям, относился к ученикам. Очень живо интересовался их личной и повседневной жизнью – с кем общаются, чем увлекаются, с кем дружат. Когда у Татьяны Гринденко – о ужас! – завязался роман с учеником Давида Ойстраха Гидоном Кремером, она до последнего скрывала сей факт от Янкелевича. Они тщательно оберегали свои отношения, долго прятались… не от родителей или законных супругов, которых не было, а от педагога. Только когда роман скрывать стало совсем невозможно, Гринденко пришла к Юрию Исаевичу с повинной головой.

Гидон Кремер – один из значимых для меня музыкантов, чьи графики до сих пор не совпали с расписанием “Нескучной классики”. Тем ценнее для меня наш разговор в рамках программы “Камертон”, состоявшийся в 2006 году в Мюнхене.

Наша съемочная группа поселилась в гостинице, расположенной неподалеку от концертного зала, где предстояло выступать Кремеру. С неба неторопливо сыпались крупные хлопья снега, задавая неспешный темп нашей беседе. Горел теплый, уютный свет. Гидон был в прекрасном расположении духа. Очень внимательный, очень тактичный. Говорить с ним было легко и безумно интересно.

Отбирая интервью для этой книги, я с грустью поняла, что многие из них откорректировало время. Наверняка за годы, минувшие с момента выхода передачи “Камертон”, в жизни Гидона Кремера тоже произошло много перемен, осуществилось множество новых творческих проектов, но смысл беседы, как мне кажется, отнюдь не устарел, поскольку говорили мы о вечном: о музыке, о любви, о жизни. Потому разговор этот созвучен и сегодняшнему дню. Не знаю, созвучен ли он сегодняшнему настроению Гидона Кремера… но смею надеяться, что да…

Разговор 2006 года, программа “Камертон”

САТИ СПИВАКОВА Здравствуйте, вот мы и в Мюнхене. В эфире программа “Камертон”.

ГИДОН КРЕМЕР Хорошее название!

С. С. Гидон, читая вашу книгу “Обертоны”[35], в самом начале я обратила внимание на фразу, которая меня зацепила. “Только человек, не поддающийся вирусам предрассудков, способен радоваться собственной жизни”. Но, вероятно, это ощущение приходит не сразу. Вот сегодня вы уже можете сказать, что наслаждаетесь жизнью?

Г. К. Я даже не помню, что такие умные слова написал, и, говоря о предрассудках, просто цепляюсь за вашу фразу. Недавно на одной из улиц Будапешта недалеко от концертного зала, где должен был выступать вечером, я натолкнулся на табличку на доме: “Институт исследования предрассудков”. Этот институт был основан Питером Устиновым. И я подумал, какая дерзкая, но правильная идея. Потому что предрассудки, безусловно, являются огромным препятствием на пути к пониманию друг друга. Я не помню, чтобы я писал, что человек, который свободен от предрассудков – счастлив.

С. С. От вируса предрассудков.

Г. К. От вируса предрассудков, да. Спасибо за цитату. Но я уверен, что и во мне еще сидят предрассудки. И что того состояния нирваны, или счастья, о котором все буддисты мечтают и к которому стремятся, я еще не достиг. Не знаю, удастся ли его познать. Ведь размышлять о предрассудках легче, чем их преодолевать.

С. С. Вы понимаете направление, в котором следует идти, чтобы достичь этого состояния счастья или нирваны? Насколько я понимаю, даже если музыкант выходит на сцену и, как кажется со стороны, добивается совершенства и полной гармонии, он редко бывает собой полностью доволен. Все равно внутри точит червь сомнения – что-то недоработано, недоделано, недовысказано… И этот червь отравляет потом радость от достигнутого. Я знаю немало ваших коллег, которые на вопрос, как прошел концерт, с уверенностью отвечают: замечательно. Другие же артисты – и вы, безусловно, в их числе – даже про себя не произносят слово “замечательно”, но знают цену тому, что им удалось свершить на сцене.

Г. К. Этим небольшим вопросом-монологом вы обозначили сразу столько разных тем, и все они резонируют, каждая по-своему. Начнем с того, что состояние счастья на сцене по определению сомнительно, потому что сцена требует от артиста высочайшего напряжения, собранности, концентрации. Казалось бы, заниматься любимым делом, причем заниматься, пытаясь “дойти до самой сути”, – это и есть счастье. Но это не состояние счастливой расслабленности и уж никак не нирваны. Великий Мравинский описывал сцену как своего рода гильотину. Сцена – это вечный вопрос, вечное испытание. К тому же описанная вами “банка с червями” в концертной деятельности открывается часто, потому что если ты по-настоящему творчески относишься к делу, то это дело неразрывно связано с вопрошанием. Можно ли сделать по-другому? Можно ли сделать лучше? Как это было субъективно, как это было объективно? Володя Спиваков где-то цитировал своего отца, который говорил: “Для того чтобы выжить, надо быть в десять раз лучше других”. Мне папа говорил то же самое чуть ли не слово в слово. Такое, если хотите, проклятье. Хотя задумано было как воспитательный метод, призванный подвигнуть на невероятные свершения и заставить осознать реальность того, что в нормальной нашей среде, со всей этой закулисной возней, и травлей, и прочим, нужно быть лучше, чем просто хорошим. И этот яд, этот своеобразный вирус был и инъекцией на выживаемость, и он же провоцировал постоянное недовольство. Поскольку что и как бы я ни делал, как бы ни старался (может быть, у Володи было похоже), папа считал, что надо было сделать еще лучше. И я часто думаю, что вот это тоже осталось во мне и как частичка стремления к недостижимому совершенству, и как небольшая (или большая) травма.

С. С. Быть может, я не права, но эта рефлексия, съедающая артиста изнутри, уходит корнями в советскую почву, в те времена, когда учились и вы, и Володя, и вся ваша плеяда. Я беру конкретно музыкальную среду. Несмотря на то что вам давали потрясающее образование, вас же сразу психологически ломали, программируя только на победу. Вас программировали на социалистическое соревнование, на то, что, если тебя посылают на конкурс, ты обязан привезти медаль. Вы говорили про своего папу, а я вспомнила Володину маму, которая горделиво заявляла, что никогда не хвалила своего сына, но всегда говорила ему: можно играть лучше. Но это же ужасно.

Г. К. Безусловно. А ведь кроме папы и мамы есть еще и педагоги… Недавно мне рассказали душераздирающую историю про одного очень хорошего московского педагога (я сейчас без имен), который своему ученику, недостаточно подготовленному, по мнению того педагога, к уроку, не только весь урок твердил: ты не умеешь заниматься, так дело не пойдет, но сделал еще один ход, самый, я бы сказал, тонкий.

С. С. Иезуитский.

Г. К. Иезуитский, да. В классе этого педагога ученикам всегда раздают шоколадки… ну как в цирке лошадкам – сахар. И вот педагог своему ученику – а речь о маленьком ребенке, – высказав сомнения в его дееспособности и показывая свое недовольство, в конце урока говорит: посмотри, там в шкафу сегодня нет шоколадки. Уверяю вас, с ребенком на всю жизнь останется это ощущение: если не будешь стараться, то и шоколадки не будет. С одной стороны, это выдающийся педагогический трюк, с другой, человеческой, – страшное унижение, низведение ребенка до уровня циркового животного.

Да, нас программировали на победу, на медали и прочее, но и мы тоже воспитывались на таких виртуальных шоколадках, не важно, что они собой представляли. Возникает вопрос: нужно ли проходить через эти психологические страдания, через этот ужас, чтобы становиться музыкантом? Может ли музыкантом быть только человек травмированный, ненормальный, стремящийся к одним победам?

С. С. У меня такое ощущение, что на Западе артисты спрограммированы иначе.

Г. К. Сравнивать советскую систему и западную не имеет смысла, они далеки друг от друга. А если вспоминать прошлое, то время, когда мы учились… Да, было много того, что нас уродовало, было многое, чему мы сопротивлялись, и в этом сопротивлении обретали силу. Другой школы у меня нет – возможно, это тоже травма советских времен, но хорошая травма, скажем так. Школы, благодаря которой я вырос с ощущением, что музыка – это не просто профессия, это служение, это дело, которое нужно людям. И я обязан нести этим людям добро, а не просто получать от своего дела удовольствие или добиваться с его помощью признания и славы…

Возвращаясь к одному из аспектов вашего вопроса, могу сказать, что есть у меня, конечно, коллеги, которые вполне счастливы едва ли не каждым своим выступлением, даже не задумываясь о том, каково было его, назовем это так, качество. Тут выявляются два полюса нашей работы: с одной стороны, это служение, постоянное вопрошание в стремлении сделать ее как можно лучше. А на другом полюсе – артисты, которые, благодаря тому, что они научены играть, зарабатывают себе славу и в первую очередь думают о раскрутке, о том, как бы им импозантно выглядеть в глазах публики, как возвыситься по сравнению с другими музыкантами. Их не смущает эта мышиная возня, тараканьи бега, поскольку внешние признаки успеха налицо: овации, поздравления, гонорары растут, фотографии множатся – они везде: в газетах, на троллейбусах и трамваях, даже на стенах домов. И им кажется, что они занимаются своим делом прекрасно и дальше идти не нужно и некуда.

С. С. Это напоминает, скорее, ситуацию в шоу-бизнесе…

Г. К. Ничего не поделаешь, шоу-бизнес проник в наши ряды и стал для многих самым лучшим транспортным средством для продвижения вперед. Я не хочу сказать, что классической музыкой должны заниматься только те, кто принадлежит к узкому кругу и разбирается в тонкостях, не дай бог; но другая крайность – навязывание классической музыки в ее облегченном варианте широкому кругу населения, определенная коммерциализация музыки. Это тоже, конечно, неверный путь.

С. С. В продолжение этой темы. Не так давно праздновалось 250-летие Моцарта, и вы принимали участие в знаменитом гала-концерте в Зальцбурге, который потом транслировался по всему миру. Скажите, а вам не кажется, что даже с Вольфгангом Амадеем немножечко переборщили, что и из его юбилея сделали коммерческий продукт? Только и слышно было: “Моцарт, Моцарт, Моцарт!”

Г. К. Ну как с этим не согласиться!

С. С. Было ощущение, что его имя написано уже не только на конфетах, а на салфетках, кружках и даже банках с консервами. Бедный Моцарт начал напоминать Санта-Клауса.

Г. К. К Моцарту эта вакханалия никакого отношения не имеет. Ни к скоротечности его жизни, ни к его страданиям, ни к творческому наследию – истинному богатству на все времена. Просто мы живем в эпоху, когда народу, маркетингу, всем тем, кто читал или не читал Карла Маркса, количество важнее, чем качество. И если на Моцарте можно подзаработать, то для этого выискиваются любые способы. Артисты не всегда принимают в этом участие, но… некоторые примазываются. А делать это можно по-разному. Можно выпускать к юбилею диски (поскольку звукозаписывающей компании в этот момент выгодно их распространять) и денежку заработать. Или можно упростить композитора до ресторанного уровня и под мотивчик Моцарта с аппетитом пожирать фазана.

С. С. Или перенести мелодию Моцарта на рингтон мобильного телефона.

Г. К. Да, на телефон! В общем, с Моцартом можно делать всё что угодно. От конфет до самолетов.

Что же до концерта в Зальцбурге, то для нас с Башметом получить приглашение на нем выступить – это была, разумеется, большая честь. Концерт планировался за два года до юбилея, хотя, как всегда, в последний момент кто-то из артистов поменялся. Мы с Юрой тоже знали о концерте заранее, но встретились, к сожалению, минут за пятнадцать до первой репетиции. А ведь мы не так часто играли Кончертанту[36]вдвоем, наверное, раз пять за всю жизнь, с другими партнерами я играл ее гораздо чаще. На концерте хотелось слиться, оказаться в диалоге друг с другом. Но перед первой репетицией мы не успели даже настроить инструменты, потому что прилетели с разных концов мира. И то, что мы услышали, нас никак не порадовало. Несмотря на то что это была Венская филармония, всё было достаточно традиционно. Потом мы поработали, настроились друг на друга, и к генеральной репетиции чувствовали себя получше, а перед концертом собрались. Концерт передавался вокруг глобуса: он был продан, кажется, в тридцать стран. Не знаю, как Юра, но я субъективно не люблю такие ситуации, когда оказываешься в огнях рампы и знаешь, что вот сейчас на тебя все смотрят. Это как Уимблдон для теннисистов: миллионы наблюдают за твоим самым сокровенным. Это очень страшно.

С. С. Страшнее, чем Уимблдон.

Г. К. Наверное. Я, кстати, записи трансляции не видел, спросить некого толком и никакого суждения о сыгранном у меня нет, я только знаю, как это было трудно. Возможно, об этом и говорить не стоило, но я хотел подчеркнуть, что рынок вокруг Моцарта очень большой, однако все зависит от того, что сами исполнители делают на пользу или во вред автору. Когда относишься к музыке честно, то не важно, смотрят тебя миллионы или пятьдесят человек, исполнять Моцарта – это всегда испытание, ведь ты взаимодействуешь с гениальной партитурой, уже много раз кем-то замечательно сыгранной; существуют ее гениальные записи, с которыми можно сравнить свою игру. И не хочется оказаться в последних рядах или пробить совсем мимо. Как сказал поэт: “…пораженья от победы ты сам не должен отличать”.

Вот поэтому пребывание на сцене – это и есть некая неизвестная величина. Существует, скажем, удостоверение Героя Советского Союза или удостоверение ветерана войны, а удостоверения, что ты чего-то уже добился на сцене, не существует. Ты каждый вечер должен заново это доказывать. И вот это “заново” и есть самое сложное: никогда не знаешь, в каком ты выйдешь состоянии, а публика-то и не должна этого знать, она идет тебя слушать в надежде, что ты будешь лучшим. И если состояние неубедительное, остается только вызывать духов, чтобы совсем не оплошать ни перед собой, ни перед музыкой. Ведь ты служишь тем звукам, которые схвачены в партитуре, и тем авторам, которые ее написали.

С. С. Вот что мне очень интересно: это пресловутое волнение, охватывающее исполнителя на сцене, – представим, что вы владеете самогипнозом или изобрели таблетки, от которых волнение на один раз исчезает. Как вам кажется, результат будет лучше или, напротив, что-то уйдет?

Г. К. Позвольте мне привести аналогию. Известно, что есть такие бактерии, которые необходимы организму, а есть бактерии, которые вызывают болезнь. Так же и волнение: есть состояние нервное, которое вас собирает, помогает сосредоточиться, а есть нервозность, которая отвлекает. Их надо уметь различать и пытаться контролировать. Конечно, все равно найдутся какие-нибудь отвлекающие детские ножки в первом ряду партера, или прожектор лопается и создает невероятный шум, даже движение партнеров, дирижера отвлекает от нот. Я описал это в книге “Обертоны”, посвятил целую главу тому, что всякое случается на сцене. Приходится придумывать себе какую-то фишку, свой индивидуальный способ борьбы с неизбежными “отвлечениями”. Сценический страх – это одно из “отвлечений”, нездоровых, ненужных, но всех нас посещающих. Совсем избавиться от него нельзя. Недавно у меня была смешная история, которую расскажу тоже без упоминания имен. Одна очень талантливая молодая коллега, игравшая со мной, в кругу друзей рассказала: в двенадцать лет она решила, что не будет бояться, и всё – ей неизвестно чувство страха. Это было искреннее заявление, по-своему наивное: она еще настолько юная, что недалеко от этих двенадцати лет ушла. Но действительно, ее выступления казались настолько естественными, она просто купалась в своем таланте и умении обращаться с инструментом. Однако как-то раз на нашем совместном выступлении я почувствовал, что сегодня она немного волнуется, чего я не ожидал. На следующий день я спросил: “Как же так? Я вчера почувствовал ваше волнение”. И она без капли юмора ответила: “Это же от вас передалось!”

Я, как вы сейчас, рассмеялся ей в ответ, но заподозрил, что могло быть и так. Потому что я, увы, не свободен от этого. К счастью, есть некоторые способы борьбы со сценическим страхом, и в первую очередь – настройка на звук, на музыку. Когда не даешь себя отвлечь посторонним мыслям, страх съеживается, становится меньше.

С. С. Скажите, а у вас бывало ощущение, что вы устали от профессии?

Г. К. Сати, я хронически устал! Я так устал, что даже передать не могу. С одной оговоркой: я не устал от профессии, я устал от образа жизни, который я веду, от бессонных ночей, от всей той обузы, которая идет вместе с профессией, но не касается игры на скрипке или изучения новых сочинений. Я устал от ответственности за тридцать молодых – в возрасте от девятнадцати до тридцати с небольшим – исполнителей, составляющих оркестр “Кремерата Балтика”. Как Маленький принц Экзюпери был в ответе за свою прекрасную розу, так и я в ответе за них: это моя прекрасная роза. Вы не представляете, сколько административной работы я делаю, у меня нет полагающегося штата.

С. С. Обычно штат только мешает.

Г. К. Штат мешает, да, но на него можно было бы что-то сваливать, а я многим занимаюсь сам. И я устал от этих размышлений, как разобраться с делами, устал от переездов, от одиночества, от отсутствия причала, уюта и прочего, и прочего. Но я не устал от музыки. И поэтому я уже много лет руковожу фестивалем в Локкенхаусе[37], в этом году фестиваль будет справлять двадцатипятилетний юбилей. И это такая работа!.. Программа фестиваля окончательно утверждается за двадцать четыре часа до концерта, хотя всю эту кухню я готовлю в течение года, чтобы можно было предложить публике двадцать разных программ за двенадцать дней. Там я и организую, и играю, и приветствую, и тусуюсь, и в результате сплю не больше, чем на гастролях, четыре – пять часов. Но как бы я ни устал, стоит мне сесть за пульт, начать играть концерт Шостаковича – и я тут же просыпаюсь. Музыка меня возвращает к жизни, а так я просто еле стою на ногах.

То же бывает и после каждого концерта: поначалу адреналин еще как-то воздействует, но через час я падаю с ног. В иные вечера усталость даже преобладает над потребностью поделиться с публикой звуками, эмоциями. Но будем считать их исключениями, на концерт я обычно все-таки иду с желанием, чтобы единение с музыкой свершилось. Я не говорю, что вдохновение посещает всегда. Но скорее оно посещает тех, кто к этому как-то подготовился. И я вижу с ужасом, сколько моих коллег даже не готовятся к этой встрече, потому что им лень, или они ведут такой образ жизни, или просто считают, что это не важно: не сегодня, так завтра они отработают свое. Обидно, что они занимаются этой профессией, за их талант, за то, что такое возможно. Глядя на них, еще лучше понимаю, что сам должен вести себя по-другому.

С. С. Мы сейчас говорили про образ жизни музыканта, и мне вспомнилось, как трепетно вы пишете о Давиде Федоровиче Ойстрахе, о том, что он был человеком, который, в отличие от многих звезд, откровенно не соблюдал дистанции, не использовал этот способ себя оберегать и отстраняться. Наоборот, он был открыт, доступен. То есть не только музыкой себя сжигал, но еще и тем, что был всегда на расстоянии вытянутой руки для тех, кому он был нужен.

Г. К. Я не стал бы это абсолютизировать, потому что, наверное, и Давид Федорович имел свои рамки. К несчастью, очень многое о нем я понял гораздо позже. Так часто бывает, когда люди уходят, мы вдруг ловим себя на том, что проглядели нечто важное… Для нас, студентов, он был доступен, это совершенно ясно. Он интересовался нашей жизнью, хотел каждому помочь. Но он был в почетных рядах самых респектабельных, самых выдающихся артистов нашей страны. И его, конечно, терзали бесконечные обязательства, которыми он крайне редко разрешал себе пренебрегать. Он как подлинный советский человек был…

С. С. …немножко рабом.

Г. К. Пожалуй. И был сильно зависим от властных структур, даже более зависим, чем другие коллеги, которым – тому же Славе Ростроповичу или Святославу Рихтеру – удавалось быть по-своему в стороне.

Возвращаясь к вопросу служения и дистанции: находясь в сильных тисках системы, Давид Федорович сохранял при этом человечность. С необычайной душевной щедростью, теплом общался и со своими коллегами, и со студентами, и с иностранными коллегами – это всё была как бы его семья. Он не купался в лучах славы, нет, он ими делился. И, наверное, от него и мне, и тем, кто имел счастье учиться в его классе, передалась важная мысль: мы занимаемся своим делом не для себя, а чтобы делиться с другими.

Насколько для этого нужно быть отстраненным, не знаю. У каждого свой настрой, своя необходимость. На сцене ты один противопоставлен оркестру, залу. Ты должен быть в контакте с музыкой и партнерами. А больше тебя, как говорил Гленн Гульд, ничто не должно отвлекать. Когда Гленна Гульда спросили, не тоскует ли он по сцене, по славе (как известно, в последние годы жизни он не играл в больших концертах), он ответил, что отношения артиста с партитурой – это отношения один на один. Вот оно, то понимание одиночества, с которым я солидарен. Вот мы: скромные исполнители и партитура, мы на службе у авторов.

Нынче – на маркетинге, на раскрутке – всё ставится с ног на голову, исполнители становятся важнее, чем композиторы, на афишах большими буквами пишутся имена исполнителей, а авторов забывают подчас даже упоминать. Это страшно. Таня Гринденко, моя коллега и верный друг, эту ситуацию очень точно описала. “Ты понимаешь, Гидон, – сказала она, – мы живем во времена портных. Люди буквально поклоняются Армани, Версаче. А кто они, в конце концов? Да они обыкновенные портные!” Нет, я понимаю, что модельеры – тоже творческие люди, своего рода композиторы, и немного утрирую. Но исполнители – это на самом деле портные на службе у тех, кто создает музыку, а рынок делает из них королей, причем часто эти короли голые, так как сказать им, по сути, нечего. Они питаются пищей, которую им предоставляют авторы, но при этом так довольны собой, будто они и в самом деле Шостаковичи или Моцарты.

С. С. Вы упоминали работу с партитурой. Скажите, когда вы берете новую партитуру, вы любите с чистого листа ее услышать и представить полностью, слитком, или вы ориентируетесь на тех, кто исполнял ее до вас, переслушивая записи, чтобы потом создать свою собственную версию?

Г. К. Это напоминает мне другую историю – я сегодня на всё отвечаю цитатами – опять про молодую коллегу.

С. С. Как много у вас молодых коллег!

Г. К. Да, да. Так вот, когда ей задали вопрос, как она готовится к концертам, она ответила: “Да очень просто, я слушаю много разных записей, выбираю лучшие из них, и интерпретация создается”. Другой мой коллега, замечательный виолончелист, возмутился. “Возможно, мы тоже этим грешим, – сказал он, – но заявить об этом так откровенно – это же просто бесстыдство, признание в полной своей несостоятельности!” И действительно, нельзя представить себе, что все новое создается только на том, что уже было создано. Таким образом готовится только американский салат из полуфабрикатов, Grande cuisine[38] из них вы не создадите… А я стараюсь не стать жертвой моих самых выдающихся впечатлений, не впасть в эпигонство. В классе Давида Федоровича Ойстраха были студенты, которые хотели сделать всё, “как Давид Федорович”. Я уверен, что в классе Юрия Исаевича тоже такое было. Но на самом деле поистине большими талантами у великих педагогов вырастают не те, кому казалось, что нужно стать маленьким Ойстрахом, а те, кто идет своей дорогой, делает всё по своему ощущению, по своему наитию. Важно понять, что имитацией ничего невозможно добиться.

С. С. Имитаторство, упаси боже! Нет, мой вопрос был не про имитацию. Я имела в виду именно образцы классических произведений. Мне известно, что вы часто являетесь первым исполнителем и вдохновителем многих новых произведений.

Г. К. Но я тоже веду речь о классике. Скажем, в последние годы я совершил свой маленький индивидуальный подвиг. Собрал последние силы, чтобы снова записать всего Баха. Наметил в сезоне для этого время и стал заново приближаться к сочинениям, которые уже лет двадцать не играл. Такая вот творческая наглость: одна запись всего цикла трех сонат была осуществлена двадцать пять лет тому назад, и я решил вдруг, что надо еще раз это сделать, не задумываясь о том, насколько иначе это будет звучать, насколько это будет интересно. А рынок, конечно, переполнен записями выдающихся интерпретаторов этих произведений. Да если бы я стал все это слушать, я бы, наверное, отказался от своей затеи! Нет, я хотел послушать лишь несколько образцов, которых я еще не знал, понять, чем они интересны. В частности, я натолкнулся на малоизвестные записи румынского композитора, дирижера и скрипача Джордже Энеску. Они поразили меня не только своей грамотностью и мастерством, а тем, что в них чувствуется личность человека.

Это то, о чем когда-то говорил Давид Федорович: “Ты должен идти своим путем”. Таков был его посыл: ты должен искать сам, найти свое прочтение и сделать всё на свой лад. Не знаю, как у меня получилось: я не судья своим записям, тем более что я их никогда не слушаю. Но знаю, что вложил в эту запись всего себя, мне хотелось оставить их, как свою подпись, и надеяться, что они могут кому-то пригодиться.

Путешествуя с мыслью записать заново сонаты Баха, я понял и другое: когда ты общаешься с Бахом, ты никогда не бываешь одинок. Ты пытаешься подняться на другой уровень отношения к музыке, к жизни, и это очень притягательно. В разъездах мне действительно очень часто бывает одиноко, как и моим коллегам. Но одно дело – отвлекаться от одиночества болтовней с приятелем за бутылкой, а другое – вести беседу. Беседовать можно и с партитурой, и с литературой, кино, театром. И я стараюсь где возможно урвать мгновения для этих бесед, потому что без них совсем плохо.

С. С. Обратила внимание, что вы пишете всё от руки. Это достаточно редкий сейчас случай.

Г. К. Увы, писать от руки мы постепенно отвыкаем. Мы перестаем писать письма. Письмо умирает. И все же я должен сказать спасибо своему мобильному и своему терпению, потому что немного научился им управлять. Я не хожу в друзьях у компьютера и совсем не брожу по интернету. Но на этом телефоне я написал огромное количество текстов, даже, в частности, серьезные тексты к публикации Баха. Не скрою, этот коммуникатор несчастный хочется иногда бросить в угол! Он забирает время нормального человеческого общения у меня и у моих друзей, я постоянно должен в нем что-то делать, как будто добавочный офис вторгся в мою жизнь. Он не дает мне поспать ночью, а когда я просыпаюсь ранним утром, затемно, я строчу в нем мейлы. Это ужасно. Я себя ненавижу. Так жить нельзя.

С. С. А во время концертов вы тоже с телефоном?

Г. К. Нет, что вы, вокруг концертов заниматься делами или общаться я не могу. Но есть люди, которые умеют. Поражаюсь таланту Гергиева: он разговаривает между актами по телефону и даже дает интервью. Значит, это возможно. Но я признаю свою бездарность в этом смысле.

С. С. Вы пишете книги по-немецки. А думаете вы по-немецки?

Г. К. Хороший вопрос. Я сам его себе задаю. Кто же я на самом деле? Где моя родина? Но сперва о книгах.

Манускрипт, из которого выросли мои книги[39], пятнадцать лет тому назад был написан по-немецки, потому что это мой первый родной язык – я вырос в немецкоговорящей семье. Мама, бабушка, дедушка – все говорили по-немецки. Мама родилась в Германии, где живет и сейчас. Дедушка провел в Германии большую часть жизни, а бабушка из Берлина. “Осколки детства”[40], первые главы писались по-немецки еще и потому, что это был язык детства и ассоциации детства легко входили в текст.

Возвращаясь к теме родины и задумываясь над этим понятием, скажу, что если конкретная, фактическая родина – это место, где ты родился, то такая родина у меня одна. Это Латвия, я уроженец Риги, где провел первые восемнадцать лет жизни – годы становления, самые важные для каждого человека. Тридцать лет не говоря на латышском языке, с созданием “Кремераты Балтики”, я опять на нем говорю. Иногда мне не хватает слов, но все равно я почти свободно говорю по-латышски. Бывает еще так называемая историческая родина, ее я вижу в Германии, откуда происходит одна часть моей семьи, но и на Балтике, наверное, потому, что мой папа Балтику никогда не покидал, хотя он еврейского происхождения, но он балтиец. Существует и духовная родина…

С. С. И родина по языку, языковая…

Г. К. Да, духовная, языковая родина – это Россия, потому что русским языком я пользовался больше, чем любым другим языком в своей жизни. И к русской культуре я привязан больше всего, хотя я в какой-то степени европеец. Мне очень жаль, что я свой манускрипт не написал по-русски. Сейчас, когда я пишу о Москве, о московских годах, я понимаю, что мне с самого начала надо было писать по-русски и не мучиться над исправлениями, над дописыванием текста и, главное, над переводом. Сколько с переводчиками пришлось бороться! Ефим Эткинд, замечательный филолог, с которым мы подружились в последние годы его жизни, однажды в дружеской беседе, когда я жаловался, как мне трудно в межъязыковом пространстве, сказал: “Гидон, у вас та же проблема, что и у Набокова”. Мне было и приятно, и смешно это слышать, и как бы не по адресу, потому что у меня нет графомании и я не собираюсь быть писателем, просто я хотел поделиться тем, что пережил, не только звуками, но и словами. Сейчас, когда я с вами разговариваю и вроде бы чувствую себя в стихии русского языка совершенно свободно, мне, прежде чем я произнесу фразу, на ум приходят английские слова и слова из других языков. Очень странно, кстати, что, когда мне не хватает слов в разговоре по-латышски, я никогда не ищу их в русском или немецком, а только в английском, хотя английским владею намного хуже. Как будто латышский и английский записаны на одном канале.

С. С. Да, это своеобразная загадка. Однако при вашей любви к звукам музыки, к звукам речи в ваших текстах часто проскальзывает, что больше всего вы любите тишину. Почему?

Г. К. Из тишины рождается звук. Перед тем как сыграть какую-то фразу, ее надо услышать в себе, в своей внутренней тишине, иначе трудно ее выразить так, как хочется. Если отвлечет что-то, звуки мобильника или неверное вступление в ансамбле или в оркестре, не сможешь сыграть так, как хочешь.

Тишина у меня, правда, ассоциируется не только со звуками, но и с покоем медитации, который нисходит в японских садах, садах камней. Когда уходишь как бы за горизонт, когда нет ни времени, ни пространства… Тишина – это вот такая вечная категория, которую и не всегда в себе найдешь, потому что кругом много суеты и шума. Мы теперь часто говорим про экологию, но мы даже не замечаем, насколько важна экология и в звуковом пространстве. Ведь нам буквально внедряют звуки, которые мы не хотим, но вынуждены слушать. В ресторанах, в кафе, в самолетах, всюду. Они несутся из громкоговорителей, из наушников, из телевизора. Поэтому я ценю тишину: найти ее – это как найти бриллиант, который светится своей глубиной в разных ракурсах.

С. С. Вы один из тех музыкантов, кто сознательно открывает миру современных композиторов, до которых многие, я убеждена, не доросли. Но благодаря таким, как вы, эта музыка дошла до слушателя, была записана, воспринята или не воспринята, но она ожила. Ведь музыкальный текст, написанный на бумаге, ничто без исполнителя. Как вам кажется, кто же из многих останется в вечности, а кого забудут? Альфред Шнитке, Эдисон Денисов – их музыка точно перескочит столетия. А другие композиторы? Услышат ли их музыку по-новому?

Г. К. Не мне судить, рассудит история.

С. С. Но должны же у вас быть какие-то ощущения.

Г. К. Я старался быть нужным многим композиторам. И я счастлив, что в “Кремерату Балтику” пришло столько авторов и оркестр увидел, как возникает музыка. Через современных авторов легче понять и классику, ведь род людской не сильно изменился. По сравнению с египетскими пирамидами те триста лет, что существует классическая музыка, это маленький-маленький эпизодик в истории планеты, а значит, даже Шуберт и Моцарт – современные композиторы.

Встречая по-настоящему творческого человека, довольно быстро начинаешь понимать, каковы истоки его творчества: математические, эмоциональные, фольклорные; принадлежит ли он к какой-то школе. Когда я имею дело с живым автором, в первую очередь спрашиваю его, как следует играть его музыку. Один автор точно слышит каждую ноту и говорит, что́ не так исполнено. Другому сыграешь десять фальшивых нот – и ничего, и ты понимаешь, что можно играть его музыку не совсем точно, создавая свою интерпретацию. Импульс может быть важнее, чем точность в нотах, если уловишь, почему эта музыка написана.

С. С. И можешь взять не пять нот, а только четыре.

Г. К. Безусловно. Я очень люблю авторов, которые не пишут лишних нот. Как не писал их Шуберт, к примеру. У одних, еще здравствующих авторов, есть только те ноты, которые нужны, и их хочется играть. А у других – нагромождения в духе так называемых школ новой сложности, вроде Новой венской школы. Боюсь я этих всех школ. Кажется, это Эйнштейн говорил, что всего, чего он добился, он добился не благодаря школе, а вопреки. Сам я тоже состоялся и благодаря, и вопреки школе. Было желание стать пионером, но желание быть школьником длилось до первой двойки, а потом быстро прошло. Однако я не преуспел бы в поисках своего пути, если б не класс Давида Федоровича, не Московская консерватория и даже та школа, которую мне дал папа, та школа, которую дал мой первый учитель. Без них я бы растерялся в хаосе жизни. Анархия не идет на пользу при поиске своего индивидуального пути. Этот поиск продолжается и сейчас, я все еще учусь.

С. С. Возможно, я утрирую, а может быть, нахожусь под впечатлением вашей книги или погоды сегодняшней, но меня не покидает ощущение, что любой концерт, который вы часто называете творческим актом, любое отыгранное произведение дается вам с болью, как рождение ребенка. Словно внутри, на душе у вас натерта такая трудовая мозоль. Вы не из тех исполнителей, что искрятся, как шампанское, а скорее, миссионер, служитель искусства. Это я вот к какому вопросу подвожу. Вы с необычайной страстью играете произведения Астора Пьяццоллы. Откуда берется эта ни с чем не сравнимая страстность, этот полный разгул эмоций, вроде не свойственные “горячим” балтийским парням? Тем более человеку, которому хорошо известен немецкий “орднунг”, который считает своей родиной прохладную Прибалтику. Как родилась интерпретация Пьяццоллы, которая сейчас считается эталоном?

Г. К. Пьяццолла – это целая глава из моей жизни, спасибо, что вы его упоминаете. Но я не считаю себя в корне только “пьяццольщиком”. Да, я отдаюсь Пьяццолле с полной страстью, а все остальное играю “интеллектуально” – существует такое клише. Музыка Пьяццоллы трагичная, не менее трагичная, чем музыка Шуберта, простите мне такое сравнение. Пьяццолла говорил, что не сочиняет радостной музыки, и Шуберт писал в письме, кажется, отцу, что не знает, что такое веселая музыка. Я отдаюсь Пьяццолле так, как ему надо отдаваться, потому что я настраиваюсь на его тон так, как настраиваюсь на тон Гии Канчели или Шостаковича, на тон Баха или Моцарта. И даже Моцарту, в котором есть легкость, в котором есть шампанское, необходима точность артикуляции, к нему нельзя подходить легкомысленно. Я каждому стараюсь быть полезным на свой лад. То есть я пытаюсь читать автора на его языке, а не переносить свой – латышский, немецкий, английский, русский язык – на авторов. Я не знаю испанского и, возможно, не способен понять Пьяццоллу в словах, хотя мы объездили весь мир с его оперой “Мария де Буэнос-Айрес”, шедевром своего рода, которую заново инструментовал мой близкий друг Леонид Десятников. Но музыка Пьяццоллы читается, по-моему, и на других языках, по эмоциональному настрою она часто щемящая, азартная, она отдает той кровью живой, которая у многих интеллектуальных авторов просто отсутствует. Неслучайно Гия Канчели еще в первые годы, когда я начал заниматься Пьяццоллой, сказал, имея в виду композиторов: “Пьяццолла ушел далеко вперед от многих из нас”. Музыку Пьяццоллы, танго, порой классифицируют как второсортный жанр, иные мои коллеги не разделят моего мнения, считая его несерьезным автором. А я считаю, что он личность. Да, он не писал симфонии, не писал оперы. Кроме вот этой “Марии из Буэнос-Айреса”, названой оперой скорее в шутку. Не оперетка, а уменьшительное от оперы. Не знаю, как сказать.

С. С. Оперка.

Г. К. Пусть оперка[41], хорошо. Но Пьяццолла узнаваем. Двадцать – тридцать секунд послушав его гармонию, вы почувствуете этот импульс и узнаете композитора. Эта узнаваемость для меня важна и в авторе – любом, и в исполнителе – любом. Американский скрипач Исаак Стерн незадолго до смерти говорил в интервью, что ему интересны не те артисты, которые в совершенстве владеют инструментом, а те, чье исполнение рождает ощущение, что им необходимо высказаться. Я полностью с ним согласен. Композиторы и исполнители, которым есть что сказать от души, – это гильдия не то чтобы избранных, но все-таки интересных людей в искусстве, к которым надо прислушиваться. Потому что все гладкое и совершенное, перфектное и блестящее, – уйдет, уйдет совсем. А жить нужно рядом с интересными людьми, интересной музыкой, интересными событиями. Это внутреннее любопытство и толкало меня к разным направлениям, к разным авторам, к разным стилям, поэтому я, наверное, так всеяден и нашел возможность для себя играть Пьяццоллу, хотя прежде, восхищаясь его видеозаписями – живьем я его никогда не слышал, – даже не думал, что смогу это делать.

Ну а что касается концертов, которые даются болью… Пребывание на сцене – это же всегда напряженка, не могу сказать, что мне там уютно, а уюта мне, как любому человеку, тоже хочется. Но большую часть сознательной жизни у меня отсутствует причал, к которому можно возвращаться. Уехав из Москвы, расставшись с той жизнью, которую я описываю в новой книге, я, наверное, потерял это драгоценное ощущение, что где-то есть дом. Хотя все люди, с которыми я был близок тогда, они близки и дороги мне и сегодня. Но живу я между мирами (так, кстати, называлось немецкое издание третьей книги) и, признаться, чувствую себя потерянным. Потерянным, потому что не нашел той истины, которая позволила бы успокоиться, расслабиться, задуматься. Я ее всегда искал в музыке, и, как бы банально это ни звучало, музыка и сцена – это, вероятно, и есть мой дом. Есть еще более банальное выражение: мой дом – самолет и гостиница… Мне удалось найти многих соратников по музыкальному ремеслу. Помимо “Кремераты Балтики”, у меня много коллег, музицировать с которыми для меня счастье. С Олегом Майзенбергом, с Татьяной Гринденко – это еще из старых связей, но также с Мартой Аргерих, с Юрой Тимеркановым. Боюсь, я сейчас уйду в имена и кого-нибудь забуду, хотя людей не забывают. Я нашел много соратников по делу, но очень много задолжал, в первую очередь своим детям. Мне никогда не удавалось проводить с ними столько времени, сколько они заслуживают. Я весь ушел в работу, я принадлежу работе. Разумеется, это огорчает мам моих детей и самих детей, хотя, может быть, они этого еще не замечают. Но я знаю, что меня мало, и мне стыдно за это: совместить все мои обязанности с личной жизнью оказалось неразрешимой задачей. Буду счастлив, если хоть когда-то сумею ее разрешить. Я не жалуюсь, я констатирую этот факт и осознаю свою долю ответственности.

С. С. А вы никогда не хотели дирижировать?

Г. К. Хотел и даже дирижировал. Мне было семь лет. Я ставил – я описал это в “Осколках детства” – пластинку “Прелюдии” Листа в исполнении Натана Рахлина, брал карандашик, и скакал на диване под эту пластинку, и прекрасно дирижировал, и так хорошо звучало. С тех пор прошло более пятидесяти лет, я насмотрелся на сотни дирижеров и понял, что не способен дирижировать всерьез, у меня просто нет к этому таланта. У меня даже на ритмике в школе руки с ногами не сходились. А просто руководить, потому что это красиво, или модно, или потому что дает ощущение власти, у меня желания никогда не было. “Кремератой” я как бы руковожу, ищу возможность наполнить каждый такт музыкой, сидя за пультом или выступая с солистом, но никогда не дирижирую. Но я счастлив, когда в “Кремерату” приходят дирижеры, потому что любой камерный оркестр звучит под управлением дирижера по-другому, и я отдаю себе в этом отчет.

С. С. Вы уже практически ответили на вопрос, который я готовила на финал беседы, рассказав о поисках жизненной пристани и отношениях с дочерьми. Потому спрошу про другое. Скажите, как, по вашему мнению, с годами меняются наши представления, мечты и девизы, меняется окружение и моторы, которые нами движут? Каков бы мог быть эпилог книги о вашей жизни? И какова главная истина, к которой вы пришли за годы жизни?

Г. К. Вам как журналистке, как человеку любопытна кода. Мне интереснее каденция. Коду поставит сама жизнь. Вспоминаю одного сингапурского журналиста, который меня спросил: что бы вы хотели, чтобы было написано на вашей могиле? Всё к этому идет… Но я вспоминаю и другое интервью одного замечательного журналиста, который сказал в ответ на похожий вопрос: “Я понял, что никогда не пойму – зачем всё это”. Прекрасная кода.

Конечно, об этом приходится задумываться. Пристань все же я бы хотел найти еще при жизни, чтобы эта пристань не оказалась могильной плитой. Всегда у меня было много прекрасных спутников, друзей, и самой моей верной соратницей была Татьяна Гринденко, с которой я прожил свою юность. Самые счастливые годы были те, что я провел со своей второй женой, Леной Башкировой, и эти годы незабываемы. Потому я знаю, что означают подлинные, искренние, естественные отношения. Ценз у меня такой высокий, что я с тех пор побаиваюсь несовершенства, недостаточности понимания друг друга. Да, я и сам за это в ответе, потому что я как выжитый лимон прихожу после концертов и возвращаюсь из турне. Если кто-то, как вы, отождествляет себя с творчеством близкого человека, тогда эту радость можно найти, но не каждый способен настроиться на эту волну. У людей разные характеры, разные знания и увлечения, и нельзя требовать, чтобы все поклонялись музыке; я этого и не жду. Порой мне казалась заманчиво притягательной иная, немузыкальная среда, потому что мы, музыканты, как, впрочем, и люди других профессий – врачи, математики, – представляем собой замкнутую касту. Иногда кажется: нужно вырваться из своей среды, так будет лучше, но в других сферах другие законы, там трудно найти понимание того, чем мы живем. А мы ведь живем эмоциями, живем в по-своему идеальном мире, который в своих конструкциях, называемых партитурами, создают композиторы. Когда являешься исполнителем их воли, невольно примеряешь идеальный мир их композиции на свой реальный мир. А реальный мир, он шумный и рассредоточенный, и найти в нем того, кто способен с тобой идти рука в руку, нога в ногу, очень трудно. Но мечта о том, что это понимание, возможно, еще придет, меня десятилетиями преследует.

Вы помните, наверное, в “Обертонах” есть глава-размышление о звуках: где кончается звук, куда он уходит и кто его ловит. И это как бы объяснение того, ради чего я занимаюсь музыкой. Хочется построить мостик из своего внутреннего мира к внутреннему миру других людей – и одного, самого близкого человека. Я раб своей профессии, и я это осознаю. Не только потому, что скрипку в руки мне дали родители и сказали: так надо, и будь в десять раз лучше, но и потому, что я сам решил с ее помощью совершить что-то полезное не для себя, для других. Вот что меня мотивирует идти дальше: музыка еще пока нужна, ее пока понимают, испытывают интерес. Меньше всего я при этом думаю о себе самом. И, наверное, моя мама справедливо беспокоится о том, что я слишком себя загружаю, и правы мои друзья, которые часто говорят: “Побереги себя!” Помните, каким печальным выглядит в фильме[42]о себе Святослав Рихтер? Какая горечь, какая хрупкость проскальзывает в образе этого великого пианиста, могучего, по моим воспоминаниям, и в физических проявлениях, и в силе воли, в необычайной энергии. Невольно думается: как все печально и как скоротечно! И как несправедливо то, что величие на глазах рассыпается, можно сказать, в прах! Нет, я вовсе не вижу себя на коне и не считаю, что мне надо обязательно быть Георгием Победоносцем. Но хочется избежать этого распада.

С. С. Помните последнюю фразу фильма: “Я сам себе не нравлюсь…”?

Г. К. Неужели это последняя фраза?! В этом есть какой-то негатив. Не хочу обвинять Брюно Монсенжона в пессимизме, но завершать фильм такой фразой – это не та кода, которую я хотел бы для себя. Не та кода.

Как раз наоборот, мне хотелось бы… найти какой-то свет. Свет, гармонию и покой важно найти при жизни. Лучик этого света и был бы лучшей кодой, по крайней мере сейчас мне так кажется.

С. С. Значит, “печаль моя светла”.

Г. К. Печаль моя светла… хорошие слова. На коду тоже хочется сказать что-нибудь умное, красивое, подходящее. Очень трудно.

Хочется быть руководимым светом, это да. А поскольку вы спросили об эпилоге моей книги, расскажу такую историю. Когда мне было восемнадцать лет, одна из первых моих девушек сказала весьма обидную для меня фразу, которую я в книге пытаюсь опровергнуть, но мне не до конца это удается. Вынужден признать, что девушка в известной мере была права. Она сказала: “Ты миражист[43], и мне с таким не по пути”. Так вот, в своей жизни я действительно часто руководствовался миражами. И сейчас меня очень часто заносит, стоит почувствовать возможность окунуться в какую-нибудь… нет, не авантюру, а в какое-то невероятное начинание, увидеть что-то необычайное. Магнит непознанного притягивает меня чрезвычайно, однако частенько мои стремления оказываются миражами. Да, они потом размываются или ломаются – что ж, жизнь есть жизнь. Но я пока не стал циником, поэтому все еще дорожу мгновениями, когда приходит окрыляющее вдохновение погнаться за миражом.

Саундтрек

Музыкальные произведения в исполнении Гидона Кремера:

В.А. Моцарт. Концертная симфония для скрипки и альта с оркестром.

И.С. Бах. Сонаты и партиты для скрипки соло.

А. Пьяццолла. Опера-танго “Мария де Буэнос-Айрес”.

Хибла Герзмава

Златоокая

Труднее всего брать интервью у человека, который не просто хорошо тебе знаком, а c которым дружишь на протяжении многих лет. С одной стороны, отсутствуют всякие барьеры и дистанции, но с другой… Как задавать вопросы, если так или иначе знаешь на них ответы? Когда напротив сидит близкий человек, чьи сильные и слабые стороны тебе хорошо известны, очень сложно абстрагироваться и вести разговор как журналист со знаменитым гостем.

С Хиблой Герзмавой мы подружились в начале 2000-х, когда она начала выступать с моим супругом в совместных программах. В то время Хибла еще не была такой безоговорочной звездой, какой стала позднее.

Как любая женщина, она полна загадок, чего стоит одно ее имя. “Хибла” по-абхазски означает “златоокая”. Не знаю, чем руководствовались родители, давая дочери это имя, ведь, глядя на новорожденного, нельзя угадать, какого цвета станут его глаза со временем. Но глаза Хиблы действительно приобрели янтарно-золотистый оттенок и напоминают теперь желтый топаз.

Думаю, во времена Средневековья к ней наверняка возникли бы вопросы, потому что женщина с глазами и голосом Герзмавы, безусловно, способна колдовать. Хотя в ней определенно нет ничего от темной стороны. Однако мощный артистический талант позволяет ей полностью преображаться на театральных подмостках. Один из поразительных примеров ее перевоплощений – это роль “Медеи” в опере Керубини. Глядя на сцену из зрительного зала, я невольно задавалась вопросом: “Откуда в ней эта зловещая сила, способная разрушить все на своем пути?” Медея в исполнении Хиблы стала для меня настоящим откровением.

При всей своей кошачьей мягкости, при умении создать вокруг себя тепло и уют, при всем радужном дружелюбии Хибла – человек четкой дисциплины, со стальным стержнем внутри. Обладая невероятной профессиональной, певческой и актерской мудростью, она никогда не торопилась, не расталкивала локтями конкуренток, не хваталась с жадностью за любые предложения в стремлении во что бы то ни стало выстроить карьеру. Предложения поступали вовремя – в тот самый момент, когда она была к ним готова.

Сейчас Хибла поет на самых крупных сценах мира. При этом остается солисткой театра Станиславского и Немировича-Данченко, что снова и снова говорит о ее необыкновенной преданности и верности людям. Для нее, девочки, которая очень рано потеряла родителей, которая выросла в Москве практически без семьи, театр Станиславского по сей день остается местом, заменившим дом.

Будучи одной из самых ярких фигур на мировой оперной сцене, Хибла Герзмава продолжает учиться, расти, развиваться и совершенствоваться. Не чужд ей и дух авантюризма. Со всей страстью девической натуры Хибла бросается в новые творческие эксперименты, будь то участие в съемках фильма Ренаты Литвиновой, увлечение джазом или создание видеоклипа.

В голосе Хиблы Герзмавы присутствует то, чему невозможно научить. Бывает, слушаешь певицу с громким именем, со множеством регалий в послужном списке, с хорошо поставленным голосом, c профессиональной подачей звука, а вот физиологического, не исследованного наукой эффекта мурашек не возникает. Дело тут вовсе не в тембре и не в том, как ты филируешь звук, а в том, что ты в этот звук вкладываешь.

Век вокалиста, к сожалению, недолог. Особенно скоротечен период славы, когда артист пребывает в полном расцвете сил и статусе настоящей звезды. Рано или поздно все звезды гаснут. Поэтому единственное, чего я желаю Хибле перед каждым ее выступлением, – звучи, моя дорогая!

Разговор 2017 года

САТИ СПИВАКОВА Взглянув на афиши оперных театров по всему миру, можно с радостью констатировать, что сегодня, пожалуй, как никогда раньше, наши соотечественники востребованы самыми известными и престижными театрами. Моя гостья, давний друг нашей программы, оперная певица Хибла Герзмава – яркий тому пример.

Здравствуй, Хибла!

ХИБЛА ГЕРЗМАВА Привет, моя дорогая!

С. С. Счастлива снова видеть тебя в нашей студии. Уже несколько сезонов ты поешь в Метрополитен-опера. Мечтала ли ты попасть в Мет в самом начале творческого пути, когда началась взрослая сольная жизнь в Москве? И как она начиналась?

Х. Г. Думаю, мечты так далеко не простирались. Тогда я хотела просто петь. И в начале, как ты говоришь, сольной жизни мне повезло: так случилось, что в театр Станиславского и Немировича-Данченко меня привели за ручку.

С. С. А кто, кстати, привел? Я ведь не знаю.

Х. Г. Профессор Евгения Михайловна Арефьева, которая до сих пор прекрасно ведет класс вокального ансамбля в Московской консерватории, и профессор Ирина Ивановна Масленникова, сама в прошлом оперная певица, которая мне очень много дала. Евгения Михайловна ведет меня до сих пор, я ей очень благодарна, дай бог ей крепкого здоровья.

Александр Борисович Титель – он и сейчас мой “шефочка” – ставил “Богему” Джакомо Пуччини. На прослушивании я спела и Мюзетту из “Богемы”, и Людмилу из “Руслана и Людмилы”. Я тогда была очень пухленькой, и шеф сказал: “Вы нам понравились, но, если хотите работать в нашем театре, вы должны похудеть”. Я сказала: “Хорошо”. – “Приходите через год”. И через год я вернулась – минус девятнадцать килограмм, он меня не узнал. Я говорю: “Можете меня ущипнуть, если не узнаёте”, и мы посмеялись. Так я стала участвовать в постановке “Богемы”. За дирижерским пультом стоял невероятный Вольф Михайлович Горелик. Вольф многому меня научил, я ему очень признательна. Для меня это был важный период…

С. С. Период становления?

Х. Г. Скорее, музыкального взросления. “Богема” – это отдельная страница в моей жизни. До сих пор радуюсь, что не стала сразу делать карьеру на Западе, потому что я – как то вино – созрела в театре. Меня сначала побили хорошенечко, научили ходить по сцене, научили дышать – всего не перечислишь. И я подросла, стала таким театральным человеком. Сегодня, приезжая в любой театр мира, я, поверь, с ровной спиной прихожу на любую репетицию. Знаешь, у абхазов говорят: “Что написано на лбу, то и будет”. У меня, видно, так было написано на лбу. Красивый, наверное, лоб.

С. С. В театре Станиславского и Немировича-Данченко ты спела много главных партий: и в “Травиате”, о которой чуть позже поговорим, и в “Лючии ди Ламмермур”, и в “Богеме”, но одна из твоих работ стоит в стороне. Мне кажется, она подходит тебе как перчатка к руке, она поставлена на тебя и для тебя. Речь о “Медее” Керубини, на которую ты решилась и за которую получила национальную премию “Золотая маска”.

Х. Г. Ты права, Сатюша, именно “решилась”, потому что, когда Александр Борисович предложил мне “Медею”, я очень испугалась. Мне казалось, что это настолько сильно, настолько мощно, что я не справлюсь, я еще не выросла для этой роли, прежде нужно еще столько узнать и сделать! У меня, правда, с каждой моей ролью так бывает… Но шеф не позволяет поддаваться панике, перед каждой ролью, перед каждой партией мы с ним всё проговариваем. И он меня убедил, что я смогу воплотить эту колхидскую царевну, рожденную и выросшую на побережье Черного моря, знающую запах моря и сосен. А главное, я поняла, что своим голосом, не форсируя, смогу спеть Медею. Мне стало интересно; пощупав этот материал, я согласилась и, поверь, просто купалась в этой музыке.

С. С. Значит, спев такую роль, новую для тебя по тесситуре[44], ты поняла, что можешь ее петь не форсируя. То есть голос дозрел.

Х. Г. Да.

С. С. Сложно было снова возвращаться к более легкому высокому репертуару, к таким партиям в операх Доницетти, как Адина в “Любовном напитке” и Лючия в “Лючии ди Ламмермур”?

Х. Г. Адину я сейчас уже отложила, помолилась за нее и сказала: “Спасибо тебе большое, моя девочка, я тебя уже больше не пою”. Наверное, с Лючией я когда-то тоже распрощаюсь, потому что перехожу понемногу на вердиевский репертуар. Виолетту в “Травиате” я пою своим звуком, не форсирую.

С. С. Но как голос себя вел после Медеи? Он как-то изменился?

Х. Г. Я стараюсь держать голос в тонусе и слушать его, ни в коем случае не форсировать. И никогда не замахиваться на не свой репертуар.

С. С. А что ты сегодня называешь “не своим” репертуаром?

Х. Г. Более крепкий репертуар, для драматического сопрано.

С. С. Возможно, с годами голос потребует именно такого репертуара.

Х. Г. Конечно! Может, после пятидесяти, пятидесяти пяти голос и станет более крупным.

С. С. То есть, допустим, “Турандот” – это не твой репертуар?

Х. Г. Сегодня – нет. Хотя я Турандот в любом случае не буду петь.

С. С. А почему, кстати, к этой партии у всех такое отношение: не буду петь ни в коем случае. После нее сложно переходить на что-то другое?

Х. Г. Для меня партия Турандот – это все-таки форсаж. Петь ее должен более крупный голос. Я так слышу. Но это только мое мнение, мой вкус.

С. С. Давай теперь поговорим о Метрополитен-опера, откуда ты совсем недавно вернулась. В последние годы так, к счастью, сложилось, что ты там поешь буквально каждый год. Сколько уже сезонов?

Х. Г. С 2010 года, кажется. Всё началось со “Сказок Гофмана”.

С. С. А сколько ты спела спектаклей? Назови их, пожалуйста.

Х. Г. Пела Антонию в “Сказках Гофмана” Оффенбаха, в дзеффиреллиевских “Богеме” и “Турандот”, Донну Анну в “Дон Жуане”, Дездемону в “Отелло”.

С. С. Знаменитый театр со сложившимися традициями. Какая в нем царит атмосфера?

Х. Г. Атмосфера тепла. В этом театре знаешь каждый класс, знаешь буквально каждого человека, всё режиссерское управление, всех режиссеров, которые тебя вводят в спектакль. Спускаешься по лестнице, там огромная стена с фотографиями – история Метрополитен. И среди них – моя. Когда я впервые это увидела, то просто расплакалась. История Мет – и твоя фотография! Рядом Валерий Абисалович Гергиев, Мария Гулегина, Дима Хворостовский и многие-многие наши. Это приятно. Это и моя история. Есть что вспомнить.

С. С. А сцена? Ты к ней сразу привыкла? Она удобная?

Х. Г. Ты не представляешь, какая там акустика.

С. С. Я бывала только в зрительном зале, но могу представить.

Х. Г. Невероятная акустика! Получаешь колоссальное удовольствие: никогда не жмешь голосом, абсолютно спокойно работаешь. Очень важно, когда не форсируешь, когда акустика помогает и твой звук возвращается к тебе бумерангом. И во всех спектаклях я всегда чувствовала себя и красивой женщиной, и красивой певицей, потому что там великолепные костюмы.

А какая там теплая публика! Они визжат, топают ногами – потрясающе принимают, если ты им нравишься. Это дорогого стоит.

С. С. В этом году ты пошла на интересный эксперимент. Появился мини-фильм “Сероглазый король”. Это новая ты, хотя и совершенно узнаваемая. Очень глубокий образ. Как возникла эта идея?

Х. Г. Мы с моим аккомпаниатором Катюшей Ганелиной уже много лет исполняем в нашей камерной программе вокальный цикл “Пять стихотворений Анны Ахматовой” Сергея Прокофьева.

С. С. Я слышала его много раз.

Х. Г. Сильная музыка, изысканная поэзия. Нам с моим другом режиссером и фотографом Асланом Ахмадовым пришла в голову мысль – сделать фильм на основе заключительного романса этого цикла. И снять его на главной сцене нашего театра. Ничего подобного никто раньше не делал, да и для меня это был новый опыт. Я никогда не думала, что меня любит камера, мне и в голову не приходило в фильме сниматься.

С. С. Режиссеры, услышьте!! Но как же ты не знала, что тебя любит камера! Все твои фотопортреты безумно выразительные и интересные.

Х. Г. Фотография – это совсем другое. Я и не подозревала, что в кадре могу петь, могу так двигаться – это всё было для меня впервые. И мне понравилось, хотя работа была спорной. Отзывы, как обычно это бывает, появились самые разные: кому-то понравилось, кому-то нет. Но это и хорошо! Пусть этот фильм живет. Я надеюсь, мы когда-нибудь доснимем оставшиеся четыре романса из цикла.

С. С. Как ты думаешь, такие формы способствуют популяризации классики?

Х. Г. Безусловно. Потому что это интересно, это модно, это новое.

С. С. Но не всегда эксперимент бывает столь удачным. А у вас вышло очень хорошо. Эта контрастность подачи и музыки, формы и содержания оказалась весьма выигрышной. Я отношусь к той части аудитории, кого эта работа восхищает.

А какое место в твоей жизни занимают вокальные циклы, камерные концерты, сольные вокальные концерты? Мне кажется, сейчас певицы все реже и реже в таких концертах выступают. Почему-то этот жанр тихо угасает.

Х. Г. Для меня и моей прекрасной Катюши Ганелиной не угасает, нет. Мы уже двадцать шесть лет вместе работаем…

С. С. С детского сада.

Х. Г. Да, с детского сада, и я ею очень дорожу. Нам до сих пор нравится вместе работать: у нас несколько камерных программ, нас часто приглашают выступить с ними. А значит, мы интересны, и это нам важно.

Не скрою, после девяти спектаклей “Дон Жуана” Моцарта в Мет нелегко переключаться и петь камерную музыку, но мне это удается. Я много лет училась и воспитала в себе способность жанрово перенастроиться. А Катя помогает мне собрать голос. Камерная музыка полезна для вокала, просто для школы. Это другая музыка, и ее надо уметь петь.

С. С. Это и другая актерская, и музыкальная грань.

Х. Г. Конечно. Работаешь совсем по-другому.

С. С. А слушаешь ли ты эстрадную музыку, джазовую?

Х. Г. Да, я с детства люблю джаз. С удовольствием слушаю хороший джаз от Синатры до современных исполнителей. У меня есть друзья, которые работают хорошую вкусную джазовую музыку. В Америке, когда у меня есть хоть немного времени, я иду в Blue Note[45] Там всегда очень хорошая программа. У меня и ушки отдыхают, и голосовой аппарат. Мне кажется, что оперная певица должна интересоваться не только классической музыкой, развиваться.

С. С. Расскажи, пожалуйста, о себе сегодняшней: что происходит в твоей жизни, насколько лет вперед расписан график, например?

Х. Г. Ну, график расписан на пять лет вперед. Видишь ли, моя мама ушла, когда ей было тридцать девять лет. Наверно, поэтому я стараюсь жить сегодняшним днем. И хочу успеть всё, пока есть голос.

С. С. Уже всё знаешь и еще всё можешь, да?

Х. Г. Да, я абсолютно точно знаю, что уйду со сцены на два дня раньше, но ни на один день позже. Я знаю, что хочу звучать, хочу, чтобы мой зритель слышал меня, пока я звучу.

С. С. Дорогая Хибла, прежде чем попрощаться, хочу поблагодарить тебя за то, что ты сегодня была героиней программы “Нескучная классика”. Знай, что я всегда молюсь за твой успех, за твое здоровье и творческое долголетие. За то, чтобы ты звучала!

Саундтрек

Партии в исполнении Хиблы Герзмавы:

Л. Керубини. Опера “Медея”. Московский академический музыкальный театр им. К.С. Станиславского и В.И. НемировичаДанченко. Режиссер Александр Титель. Дирижер Евгений Колобов.

Дж. Верди. Опера “Травиата”. Национальный филармонический оркестр России. Дирижер Владимир Спиваков.

В.А. Моцарт. Опера “Дон Жуан”. Театр Метрополитен-опера. Режиссер Майкл Грандадж. Дирижер Фабио Луизи.

Фильм “Сероглазый король”. Музыка – С.С. Прокофьев, стихи – А.А. Ахматова. Фортепиано – Екатерина Ганелина.

В. Беллини. “Норма”. Оркестр Московского академического музыкального театра им. К.С. Станиславского и В.И. НемировичаДанченко. Дирижер Евгений Колобов.

Дмитрий Черняков

Стихия таланта

Игорь Стравинский как-то сказал Борису Покровскому: “Вас будут уважать до тех пор, пока вы не начнете улучшать классику”. Разумеется, задача оперного режиссера – не улучшать классику, но делать так, чтобы наше сердце учащенно билось во время спектакля, а жизнь ходульных оперных персонажей превращалась в жизнь знакомых и близких нам людей. Мало кому из оперных режиссеров это удается так, как Дмитрию Чернякову.

Не помню точно, когда мы познакомились. Наверное, в 2006-м, сразу после премьеры “Евгения Онегина” в Большом театре… Мы случайно оказались за одним столом в шумной компании в ресторане ЦДЛ. Помню, я была сражена невероятной энергией молодого человека в вызывающе авангардной формы очках. Главное – энергия его была не пустословной, как это часто бывает, она вызывала желание узнать больше, погрузиться глубже, размышлять смелее, думать шире… Возможно, так опознается настоящий талант. “Евгений Онегин” был первой постановкой Мити Чернякова, которую я видела. И вся “пена”, поднятая именитыми артистами, клокочущая вокруг этой постановки, была вызвана, на мой взгляд, ничем иным, как закостенелым конформизмом и неспособностью почувствовать дух времени. А время только подтвердило жизнеспособность той постановки, ставшей фактически классикой. С тех пор я старалась по мере возможности не пропускать спектакли, сделанные Черняковым. Какие-то из них безоговорочно принимала, что-то нравилось меньше, но все его высказывания вызывали то же неодолимое желание, что и после первой нашей встречи: узнать, понять, оспорить, задуматься!

Так случилось, что в феврале 2014 года я оказалась в Нью-Йорке, куда переехала жить моя старшая дочь Катя. Это было за несколько дней до премьеры в Метрополитен-опера “Князя Игоря” Бородина в постановке Чернякова. Главную партию исполнял мой хороший друг Ильдар Абдразаков, пригласивший нас с дочерью на премьеру. Зима в Нью-Йорке разбушевалась так, что весь Манхэттен завалило снегом буквально по колено, улицы опустели, транспорт не ходил, даже передвигаться пешком на небольшие расстояния было непросто. К счастью, мы с дочерью жили на соседней от театра улице. Впечатление от той премьеры стало одним из самых сильных потрясений, какие я когда-либо испытывала от оперного спектакля. Мы обсуждали это с дочкой, не в силах заснуть до утра. На следующий день, подходя к дому, я вдруг увидела стоящего на улице, трясущегося от холода мужчину невысокого роста, укутанного по самый нос, и узнала в нем Чернякова! Оказалось, он живет в доме напротив… Колючий снег, порывы ветра, мои попытки сказать хоть несколько слов о вчерашнем спектакле, его красные глаза и дрожащие от холода руки… Я уговорила его подняться к нам на чай. Митя был совершенно разбит простудой, кашлял, у него была высоченная температура… Когда я передала ему высказывание Соломона Волкова: “Черняков сделал для «Князя Игоря» то же самое, что в свое время сделал для «Бориса Годунова» Шаляпин – подарил вторую жизнь”, – глаза его засветились уже не от температуры, хотя он всегда смущается в ответ на комплименты… Ну а мы с Катей старались в тот вечер вылечить его всем арсеналом лекарств, имеющихся в домашней аптечке…

Наша беседа в рамках программы “Нескучная классика” состоялась раньше, осенью 2010 года, фактически в первый телевизионный сезон. А сколько всего Черняков поставил уже после нее! К сожалению, он редко бывает в Москве и совсем не любит светиться на телевидении. Правда, согласился прийти ко мне в марте 2020 года, спустя десять лет, чтобы поговорить о своих постановках русских опер. Как он сам сказал: список поставленных всё длиннее, не поставленных – всё короче… Но злосчастный вирус нам помешал.

Разговор 2010 года

САТИ СПИВАКОВ. Дмитрий, ты как-то произнес непонятную для меня фразу. Ты вообще часто говоришь непонятные фразы, но потом они как-то проясняются. Ты сказал, что твоя жизнь – это стихия и случай. Что ты имел в виду?

ДМИТРИЙ ЧЕРНЯКОВ Я разве говорил такое? Ты уверена?

С. С. Абсолютно. Выкручивайся.

Д. Ч. Мне кажется, ты это придумала. Что ж, придется выкручиваться. Я просто имел в виду, что моя жизнь – не то чтобы карьера, а жизнь, связанная с работой, – складывалась как-то стихийно, случайно. Я ничего не выстраивал, не калькулировал, не планировал, не думал, что в этот момент мне нужно делать это, оказаться там, подружиться с тем. Палец о палец не ударил. Все само сорганизовалось. Вот это, я думаю, стихийный случай.

С. С. Мы знаем, что великая живопись, великая литература не стареют. В музее Прадо или Лувре можно смотреть на картины великих мастеров, а потом с тем же успехом перейти в зал современных, сегодняшних авторов или пойти в музей современного искусства. Почему же, на твой взгляд, оперные постановки и постановки драматических спектаклей стареют и выходят из моды?

Д. Ч. Потому что это другое искусство. Оно по другим законам живет. Действительно, классическая живопись не стареет, однако сложно себе представить, что какой-то современный художник начнет рисовать Деву Марию как Рафаэль. Правда? Это будет выглядеть китчем.

С. С. Да.

Д. Ч. Но Рафаэль остался Рафаэлем. Мы получаем от него то же эмоциональное впечатление. Точно так же остались и великие партитуры прошлого. Они хранятся в библиотеках нотных, они есть на записях, и мы тоже получаем от них свои эмоциональные впечатления. А вот постановка – это немножко другое, так же, впрочем, как киноязык. Знаешь, это как мода носить какую-то одежду, она меняется каждые шесть – семь лет.

С. С. О языке кино можно поспорить, Мить. Старое кино сегодня смотрится… как хорошей выдержки, винтажное вино пьется.

Д. Ч. Это так. Но ведь невозможно представить, чтобы кто-то сейчас снимал фильм в эстетике немого кино. Или в эстетике, скажем, фильма “Летят журавли”.

С. С. Рустам Хамдамов пытается что-то такое делать…

Д. Ч. Ну, это отдельная история. А мы же говорим про магистральные пути.

С. С. Конечно.

Д. Ч. Язык живого искусства очень быстро меняется. Помню, я смотрел какую-то очень старую, можно сказать, кондовую постановку в Венской опере, но она была так спета, с такой страстью и с такой страстью исполнена оркестром, что…

С. С. …что кондовость тебе не помешала?

Д. Ч. Вот! Ты меня понимаешь. А я даже не знаю, как это объяснить. Ты, вероятно, мне сейчас начнешь задавать вопросы по поводу старых и современных постановок оперы, спрашивать, можно ли их модернизировать или нельзя и в чем разница. Поверь, я не фундаменталист в этом смысле, не агрессивен. Я не призываю всех идти только таким путем, каким иду я.

С. С. То есть ты не призываешь к тому, чтобы актуализировать все подряд. Но ты считаешь, что это благо?

Д. Ч. Я считаю, что так, как делаю я, не должны делать все. Я не хочу свой метод, свой взгляд распространять, как заразу, по всему миру. На сцене должно быть как можно больше всего разного! Пусть идут любые спектакли, пусть идет старый “Борис Годунов”… в тряпках, понимаешь? Пусть все это будет, ради бога! У меня вовсе нет ощущения, что это надо обязательно исключить, смыть с репертуара театров.

С. С. Предлагаю посмотреть фрагмент старого “Бориса Годунова” в тряпках. Постановка Баратова, Большой театр, 1967 год. В роли Бориса – наш Александр Ведерников. Наш фундаментальный, как ты говоришь, бас. Пожалуйста, твой комментарий.

Д. Ч. Ну ты даешь! Я не знал про эту запись. Ведерников – большой артист. То, что мы видим, – это сильный, отдельный, великий путь развития оперного искусства. Не только русский, но характерный для всего XX века.

С. С. То есть ты считаешь таким – великим, сильным – то, что Леонид Баратов впервые поставил еще в 1948 году?

Д. Ч. Да, конечно.

С. С. Ты подобрал такое определение – “Борис Годунов в тряпках”. А какими, по-твоему, должны быть декорации?

Д. Ч. У меня есть, конечно, свои маниакальности. Я вот не переношу спектакли в мягких декорациях. Физически. Люблю, что называется, строгие формы. Мне очень важна, как бы сказать, упругость рассказа. Поэтому я всегда стараюсь делать декорации жесткие. Это, конечно, сложно для монтировки и дорого. Но они мне помогают, потому что создают идеальную акустику: отражают звук, превращаясь в своеобразный рупор. Певец может петь в любую сторону, я могу его поставить спиной, и он будет петь в стенку, а стенка будет отражать через потолок и через стену звук назад.

С. С. А вот интересно, почему за одни оперы ты берешься, а за другие нет? Что тебе важно донести?

Д. Ч. Разные бывают мотивы выбора, их всегда несколько. Но главный мотив – вещь, произведение, название. Правда, если я понимаю, что это великое произведение с громким именем, но оно эмоционально меня не затрагивает, тогда в ход идут другие мотивации, например, хорошая компания. Это когда в спектакль собирается много людей, с которыми интересно работать, когда я знаю, что атмосфера на репетициях будет прекрасная, мы все будем друг друга любить, а потом с удовольствием об этом времени вспоминать. Бывает третья мотивация – хороший театр. Где всё хорошо функционирует, всё доброжелательно, всё как бы мотивирует сделать что-то прекрасное.

Но главное – выбрать произведение, несущее определенные смыслы. Ведь со сцены мы все вместе с помощью музыки в течение трех часов рассказываем сидящим в зале то, что им важно знать. То есть мне необходимо для себя сформулировать, что именно я хочу рассказать, чтобы спектакль не превратился в просто красивое занимательное зрелище, в неосмысленное эмоциональное воздействие. Мне нужно, чтобы человек воспринимал происходящее на сцене как имеющее к нему непосредственное отношение, чтобы чувствовал, что ему говорят не про каких-то чужих, абстрактных персонажей, которые жили когда-то в давние времена или в другой стране. Мне важно, чтобы он понимал: это о нас, это все мы. В классической опере это сделать особенно сложно.

Так что вопрос не в том, чтобы всё осовременить и показать зрителю старую оперу с современной картинкой. Этого недостаточно! Действие моего “Онегина” не происходит в сегодняшнее время, оно все равно происходит в старину. Но современная картинка должна работать на степень достоверности – вот что важно.

Видишь, я уже завладел вниманием, ты мне уже даже не задаешь вопросы. Вероятно, мой рассказ достоверен… Но дело-то в том, что ощущение достоверности меняется так же, как мода, так же, как театр, устаревает через каждые десять лет. Сегодня одно, завтра другое. И поэтому я должен всегда держать ухо востро. И все время ощущать эту меру достоверности, служить таким эхолотом. Это очень важно.

С. С. А скажи мне вот что. Ты ставишь много на Западе спектаклей, тебя приглашают и во Францию, и в Италию, и в Германию. Каждый ли раз ты учитываешь контекст страны, в которой работаешь?

Д. Ч. Стараюсь, потому что был у меня отрицательный опыт. Я делал в Берлине спектакль “Игрок” по роману Достоевского, по опере Прокофьева, который потом с тем же составом переехал в театр Ла Скала в Милане. А в Ла Скала в два раза больше зрительный зал, и итальянский зритель отличается от берлинского. Всё, казалось бы, было то же самое, даже артисты, много раз сыгравшие в Берлине, звучали острее, лучше. Критика была хорошая, мне даже какую-то премию[46] за это дали. Тем не менее не покидало ощущение некоей ваты, и я не понимал, что могу с этим сделать. Я не получал от спектакля такого драйва, который был в Берлине. Всегда стараюсь работать, как бы это выразиться, hand made и, когда спектакль просто механически переносится, начинаю очень мучиться. Мне кажется, что чего-то не происходит, что-то не складывается. Как я обычно говорю, материя в плазму не переплавляется. Спектакль не дышит.

А сейчас, боюсь, история может повториться. Я поставил оперный спектакль Don Giovanni…

С. С. Про это давай отдельно поговорим. Все мы знаем, что в 2010 году оперный фестиваль во французском Экс-ан-Провансе открылся мировой премьерой новой версии Don Giovanni, или, как мы привыкли называть, “Дон Жуана” Моцарта в твоей постановке и оформлении. Позднее спектакль вошел в репертуар Большого театра. Но я хотела вернуться чуть-чуть назад. Что тебя захватило в опере Моцарта, в ее сюжете? Что ты хотел рассказать?

Д. Ч. Сейчас, сейчас, сейчас. Ну, во-первых, “Дон Жуан” – один из десяти – пятнадцати столпов оперной сцены. И любой честолюбивый – не в смысле карьеры, а в смысле художественном – режиссер должен рано или поздно вступить с этим произведением в контакт. Да. Это чрезвычайно важно для внутреннего самоощущения. Во-вторых, я не видел ни одной постановки, которая бы от начала до конца была соразмерна этой музыке. Были постановки, где какие-то линии или отдельные эпизоды были удачны – от них прямо жар шел! Но остальное сценическое время тянулось невнятно. Во всех постановках, разумеется, это проявлялось по-разному.

Вот во всем этом я попытался разобраться и понял, что фигура Дон Жуана, главная фигура, практически у всех – и у действующих лиц, и у зрителей – вызывает симпатию. Мы его не осуждаем. Соблазненные им, мы идем за ним, мы ему верим, желаем ему удачи, даже если он делает ужасные вещи. Женщинам он подарил минуты счастья. Да, он их оставляет. Но он и не обещал быть с ними всю жизнь. Кроме того, невозможно сделать счастливой одну женщину, не сделав несчастной другую.

И тогда я задумался: а верно ли, что существует это возмездие в виде какой-то фантастической силы, в реальность которой может поверить только ребенок? А что, если это не фантастическая сила, а люди его наказывают? Чем он им неугоден? Быть может, соблазнившись, они испугались, что потеряли свое собственное лицо? И чтобы искоренить соблазн, должны выкинуть, выкорчевать его из своей жизни. И в финале именно люди карают Дон Жуана, люди, порядок которых он разворошил. У него свое представление о порядке, о том, как человек должен прожить свою жизнь. А у них свое, и они не сходятся…

Такой, наверно, была главная моя мысль, от которой все дальше стало развиваться. И вот представь: собрались члены одной семьи – я объединил героев в семью, – чтобы покарать Дон Жуана, пришельца, чужака. Но это не судилище, а розыгрыш: вместо Каменного гостя “наказывать” Дон Жуана приходит нанятый семьей актер. И розыгрыш сработал: Дон Жуан никуда не проваливается, а падает на пол то ли с сердечным приступом, то ли с ударом, покуда семья Командора во главе с воскресшим (или не умиравшим – он и до этого преспокойно разгуливал по дому) главой дома сурово усаживается за свой любимый стол, символ власти и непоколебимости порядка.

С. С. Класс! Браво! Но скажи, почему ты согласился перенести Дон Жуана в Москву? В Большой театр, на новую сцену?

Д. Ч. Мне тяжело об этом говорить. Понимаешь, я очень много сил потратил на французскую постановку. Спектакль в Экс-ан-Провансе я делал на специальных людей, которых мы подбирали в течение трех лет. Да, через три года он будет идти в театре “Реал” – Королевском театре в Мадриде, потом, в 2015 году, – в Торонто. Но мы никогда и нигде не повторим спектакль в том же формате. Никогда! Возможно, это будет хороший спектакль, но он будет не тот. Как знать, может, это моя проблема, что мои спектакли так сложно перенести! Потому что все остальные театры берут и переносят и в ус не дуют, а я вот дую в ус…

С. С. Ну, давай тогда поговорим о другом. Твоя постановка оперы “Евгений Онегин” Чайковского наделала шума во всем российском обществе, взорвала изнутри, разделив его на тех, кто за твою трактовку, и тех, кто против. В Большой театр просто ломились… Не делай вот такие глаза!

Д. Ч. Какой шум, какое российское общество?!

С. С. Всё наше музыкальное сообщество.

Д. Ч. Все сто шестьдесят миллионов русских людей в Торжке, в Сыктывкаре, в Нижнем Тагиле, в Туве шумели и негодовали?

С. С. Не передергивай мои слова, я имею в виду именно тот сегмент общества, который в принципе интересуется жизнью оперного театра в нашей стране. Что тебе удалось в этом спектакле, как тебе кажется?

Д. Ч. Когда мне было лет двенадцать, я первый раз пришел в театр не с детским культпоходом, а… осмысленно. Мама меня привела на “Евгения Онегина” Юрия Темирканова, когда Театр оперы и балета имени Кирова приехал в Москву – по случаю какого-то юбилея состоялись отчетные гастроли в Большом. Этот спектакль произвел на мою детскую неустойчивую психику сильнейшее воздействие. А теперь в том же Большом, где я смотрел этот спектакль, я его делаю. И в Театре оперы и балета имени Кирова, теперь Мариинке, я тоже работал, то есть моя жизнь сложилась в своеобразный пазл. И я как-то чувствовал, что этот сюжет должен сыграть внутри моей судьбы.

Было немножко страшно. Предыдущая постановка “Онегина” шла в Большом с 1944 года. Представь только, в какое время он был поставлен! И почти все, кто сейчас у нас занят в “Онегине”, перекочевали из старой постановки – хор, статисты, миманс, фигуранты, актеры и все прочие.

С. С. Всё надо было сломать и заставить делать по-новому.

Д. Ч. Нет, ничего не пришлось ломать! Я-то как раз боялся инерции, сопротивления, даже бессознательного. Ничего этого не было. Мы пришли на репетицию и репетировали так, как будто это новая, вот сейчас написанная опера, которую только что принес в театр Чайковский. Мы ее заново стали разбирать, отбросив весь шлейф. Это было единственно правильное решение: не вступать ни в какие игры со старой традицией, на которой выросло несколько поколений певцов и я тоже. Не пытаться ее опровергать, не пытаться брать цитаты. А просто честно ставить заново. Так мы и делали, и скажу тебе, это был самый счастливый, самый теплый репетиционный период в моей жизни. Все время вспоминаю, какие тогда сложились взаимоотношения, ничего подобного со мной не было ни до, ни после. Я такое от процесса получал удовольствие, что, может быть, именно потому спектакль получился, как же это сказать, напоенным какой-то…

С. С. …нежностью.

Д. Ч. Нежностью, да.

С. С. Большой театр скоро откроется после реконструкции. Как ты считаешь, стоит ли менять все постановки в театре?

Д. Ч. По такому случаю – переезд, перемены, открытие здания – я бы, честно говоря, кардинально поменял все постановки в театре. Все. Поменял, но не стал бы ставить их сам и настаивать, чтобы они были только в том стиле, который исповедую я. Еще я сильно обновил бы репертуар, потому что многие спектакли так давно уже идут, идут, идут, идут…

С. С. Куда, куда, куда, куда идут – непонятно.

Д. Ч. Да, а нужно все время, все время, все время, что называется, тратиться, в эту топку бросать новое, новое, новое. Чтобы театр все время дрожал, тремолировал. Вот что я бы сделал.

С. С. В опере “Аида”[47] ты как раз это новое используешь, у тебя герои носят современные костюмы и оружие. Не выглядит ли это анахронизмом? Ты так и хотел, чтобы зрители забывали, что действие происходит в Древнем Египте?

Д. Ч. Дело в том, что Верди писал эту оперу по заказу для церемонии открытия Суэцкого канала и обязан был использовать этнографический сюжет. А мы стремились рассказать вневременну́ю историю о людях, их страстях и отношениях. Потому египетскую оболочку, в которую в свое время Верди обернул оперу, мы немного заменили и нашли для нее другую, более современную обертку. Нам не так важно, где и когда происходит действие, но по времени оно, конечно, приближено к нам, к нашим проблемам.

С. С. Но если ты считаешь нужным приблизить к нашему времени, осовременить классику, почему же тогда не берешься попросту работать с новыми, сегодняшними произведениями?

Д. Ч. Давай вспомним историю оперной музыки, восьмидесятые – девяностые годы XIX века. Каждый год появляются шедевры: Чайковский пишет новую оперу, Вагнер пишет новую оперу, Верди, Пуччини, Массне. Волной идет на тебя огромное количество прекрасных произведений! А что сейчас? Возможно, я не владею в полном объеме информацией и мне следует искать получше. Но сейчас я не нахожу такого количества произведений, тем более тех, которые требуют срочной и непременной постановки, чтобы сразу прийти к зрителю. Я их не нахожу! Если б они были, я с удовольствием ставил бы современные оперы.

С. С. С выбором произведений разобрались, хорошо. А чем ты руководствуешься при выборе исполнителей, певцов? Что для тебя важнее: вокальные данные, внешние данные или у артиста должна быть какая-то необыкновенная харизма?

Д. Ч. Вокальные данные – это технологически важно, певец должен хорошо петь, с этого мы начинаем разговор, это даже не обсуждается. Но следом, наверное, я бы даже не внешние данные, не харизму поставил, а, скорее, персональную чувствительность артиста, его восприимчивость. Мне нужно, чтобы он был личностью, а не плоской фигурой, мыслящей только простыми категориями. Чтобы он мог воспринимать жизнь во всем ее объеме и умел это показать.

С. С. И чтобы адекватно воспринимал твои сценические идеи? Зависит ли успех постановки от того, как к твоему замыслу относится труппа?

Д. Ч. Я не помню, честно говоря, в своей работе случаев, когда какой-то артист или солист в опере прямо ненавидел бы мою идею. Приходил на репетицию с раздражением и яростью. Такого не было. Обо всем можно договориться, всех можно убедить. Кто-то, конечно, относится к замыслу с энтузиазмом, кто-то просто как бы говорит: о’кей, я это сделаю. По-разному бывает.

С. С. В одном из интервью после состоявшейся в 2009 году премьеры оперы Альбана Берга “Воццек” ты говорил, что этот спектакль требует серьезной интеллектуальной отдачи от артистов и адресован интеллектуальному зрителю. Чем особенно хорош этот спектакль – в нем каждый может услышать свое. Я услышала одиночество… Вот вокруг идет жизнь, так много людей за каждой стенкой – и справа, и слева, – а ты одинок. У тебя сейчас, здесь происходит трагедия, ты умираешь, а за стенкой жизнь продолжает идти, и никто тебя не слышит, и не докричаться. Музыка звучит громче и громче, однако спектакль рождает ощущение абсолютного вакуума, конечной тишины, внутренней пропасти… Ты это хотел сказать финалом?

Д. Ч. Мне кажется, спектакль тем лучше, чем большее поле различных интерпретаций он порождает у зрителей.

С. С. Я его интерпретирую как кричащее одиночество. Абсолютно.

Д. Ч. Знаешь, я очень доволен. Не могу сказать, что для себя я формулировал мысль спектакля именно так, но я тебя слушаю и понимаю, что это в нем тоже есть. Действительно, каждый человек из него извлекает что-то свое.

С. С. В “Воццеке” ты, вероятно, полностью воплотил свое представление об оформлении спектакля. Там сложная машинерия, там много металла, много декораций.

Д. Ч. По технической изощренности этот спектакль, наверно, самая сложная продукция Большого. Все полтора часа, пока идет опера (она без антракта идет), машина Большого находится в стопроцентной концентрации, действует с поразительной согласованностью. Ведь если кто-то упустит секунду – всё, остановится музыка. Там на сцене трехэтажная конструкция из двенадцати панельных клетушек, частью повторяющих друг друга. Все эти соты целиком мы видим только в самые острые моменты спектакля, а чаще, когда занавес из тюля такого бесшовного раскрывается, как диафрагма в старых фотоаппаратах, смотрим на отдельные комнаты. Эта диафрагма перемещает окошко с разной скоростью в разные точки с помощью специальной компьютерной программы. И вся эта конструкция с людьми может уйти вверх на тросах – огромный вес поднимается на лебедках и висит над тщательно сделанной декорацией бара, где разыгрываются многолюдные сцены. Это как механический балет. Пол разлинован линиями белыми, по которым в темноте движутся монтировщики; если отступить с линии всего на двадцать сантиметров, то не попадешь в пазл. Не спрашивай, сколько это стоило сил и времени, но технически работало идеально.

С. С. И производило сильнейшее впечатление!.. А бывали у тебя сумасшедшие случаи, когда идея поставить какую-то оперу приходила во сне?

Д. Ч. Ой, ты знаешь, наверное, мне нельзя это рассказывать в студии. Но когда у меня с какими-то сценами затор, не идут они дальше, они мне в самом деле снятся. Снятся невероятно вдохновенно, и сразу все становится понятно, но так вот взять и перенести сон на сцену невозможно. Потому что снится обычно какой-то вариант ну просто фантастический. Когда-нибудь, когда мне будет уже нечего терять, я обязательно поставлю такой спектакль – просто все из сна перенесу и поставлю. Не знаю, поймет ли кто-нибудь хоть что-то, но это будет очень интересно. Сам я над этим смеюсь, но мне очень нравится, я не стыжусь таких снов, они меня как-то расслабляют. Конечно, невозможно к этому серьезно относиться…

С. С. Это будет любопытнейший режиссерский спектакль! Да ведь вся жизнь в оперном театре, как мне кажется, сейчас существует за счет того, что опера стала режиссерской.

Д.Ч. Кто тебе сказал?

С. С. Я тебе говорю.

Д. Ч. Да ладно!

С. С. Сейчас уже не важно, кто дирижирует! Важно, кто спектакль поставил. От этого на восемьдесят процентов зависит успех постановки.

Д. Ч. Нет, нет, нет. Сейчас я тебя опровергну.

С. С. Ну, опровергни.

Д. Ч. Мне надо немножко подумать. Ну вот, уже придумал. Значит, так. Я не считаю, что режиссер узурпировал власть в оперном театре. Просто его работа очень на виду, на нее сразу обращают внимание. Но по сути это всего лишь маленькая часть оперного мира, правда.

С. С. Что ж, будь по-твоему. Спасибо, Дмитрий!

Саундтрек

Фрагменты опер в постановке Дмитрия Чернякова:

М.П. Мусоргский. “Борис Годунов”.

В.А. Моцарт. “Дон Жуан” (Don Giovanni). Ария Эльвиры. Исполняет солистка Большого театра Вероника Джиоева, фортепиано – Маргарита Петросян.

П.И. Чайковский. “Евгений Онегин”.

А. Берг. “Воццек”.

М.П. Мусоргский. “Борис Годунов” в постановке Леонида Баратова, Большой театр, 1967 год. В роли Бориса – Александр Ведерников.

Валерий Гергиев

Менацеах

Мой папа Зарэ Саакянц был очень талантливым музыкантом. Блестяще окончив Московскую консерваторию у Юрия Исаевича Янкелевича, он играл на скрипке в первом составе оркестра Рудольфа Баршая и чувствовал себя в московской музыкальной среде как рыба в воде. Однако в 1960 году случилось несчастье – умер его отец. И папа был вынужден вернуться в Армению.

В 1962 году Зарэ Саакянц основал в Ереване первый в Армении и один из первых в СССР камерный оркестр. На протяжении многих лет этот коллектив пользовался огромной популярностью. Люди толпами ходили на его концерты, а папа часто принимал участие в съемках телевизионных передач и вообще был в Армении очень известной личностью. Последние десять лет своей жизни, после вынужденного ухода из оркестра, он преподавал в консерватории, даже организовал собственный квартет. Но это была деятельность уже не его масштаба. Такая странная музыкальная судьба. Ведь окажись он в иных обстоятельствах, в другой стране, в другое время, мог бы сделать гораздо больше. Но, к сожалению, история не знает сослагательного наклонения.

Почему я начала говорить об отце? Он обладал особым чутьем на таланты. Именно от него я, еще будучи студенткой ГИТИСа, узнала о появлении в Ереване молодого и никому тогда не известного дирижера Валерия Гергиева. Надо сказать, что мой отец сумел собрать огромную нотную библиотеку и не считал зазорным помочь начинающему музыканту отыскать необходимые ноты. Помню, как он сказал: “Знаешь, я перепечатываю ноты для одного молодого человека, который приехал к нам главным дирижером. Надо, чтобы ты обязательно побывала на его концерте. У него дарование Герберта фон Караяна – не меньше!” Это было в 1981 году, когда Гергиева назначили руководить Государственным симфоническим оркестром Армении.

Папа никогда не ошибался в своих оценках. Возможно, поэтому, не будучи главным дирижером симфонического оркестра или министром культуры, он до последних дней жизни исполнял роль некоего камертона, определявшего температуру музыкальной среды в Армении…

Валерий Гергиев, безусловно, наделен талантом, которым обладали самые великие музыканты. Но всякий артист, каким бы выдающимся он ни был, нуждается в помощи секретарей, импресарио, промоутера – на артиста должна работать команда. Так вот, Гергиев, благодаря невероятному дару коммуникации и блестящим организаторским способностям, сам умеет собрать команду. Если бы он не был дирижером, он бы точно состоялся как антрепренер масштаба Сергея Дягилева. Гергиев мобилен, энергичен, постоянно загружен делами и успевает за сутки сделать столько, сколько другим не удается за сорок восемь часов.

А кто хотя бы раз не слышал о ставших уже “легендарными” опозданиях Валерия Абисаловича? Кажется, у него свои отношения со временем. Время, по которому живет Гергиев, отличается от всех мировых стандартов, и его участие в съемках программы “Нескучная классика” – яркий тому пример.

Я очень долго добивалась прихода Гергиева к нам в студию. Он всё был занят, не успевал… И вот свершилось – мы договорились об интервью на тему его Пасхального фестиваля и творчества Сергея Прокофьева.

День Гергиева был расписан буквально по минутам. Рано утром он прилетел из Китая. В 10:00 приехал в студию и отправился на грим. В 10:15 должна была начаться съемка. К слову, обычно мы начинаем съемки в полдень: сборка студийной декорации занимает четыре часа. Но ради долгожданного гостя мне удалось договориться со всеми службами. В 11:00 съемка должна была закончиться. После записи программы Гергиев мчался на встречу с Германом Грефом, потом в Министерство культуры, а после этого садился в такси и мчался в аэропорт, чтобы улететь в Питер.

В 10:05 я вошла в гримерку. Полусонный Гергиев сидел перед зеркалом, вокруг него суетилась гример. Строгая ассистентка маэстро недовольно поглядывала на часы.

“Пожалуйста, уберите часы, – попросила я. – И дайте мне поговорить с Валерием Абисаловичем”. – “Мы должны уйти через час”. Я смерила девушку, которая была раза в два выше меня ростом, испепеляющим взглядом и отчеканила: “Вы уйдете отсюда, когда закончится съемка”. Утомленный длительным перелетом, Валерий Абисалович никак не отреагировал на нашу перепалку.

Я начала объяснять маэстро формат программы: “Валера, мы слушаем фрагменты музыкальных произведений, о которых говорим. Но поскольку времени мало, можем фрагменты не слушать – наложим их на постпродакшене”. – “Нет-нет, обязательно всё послушаем”. – “В студии в качестве зрителей – студенты музыкальных учебных заведений. Обычно они задают вопросы гостю. Но вопросы детей можно отменить, сэкономив драгоценное время”. – “Нет, мне очень интересно ответить на вопросы детей”.

Мы начали беседовать. Говорил Гергиев очень интересно. В какой-то момент, бросив взгляд на часы, я поняла, что он застрял у меня уже на полтора часа. За стенами павильона слышался шум борьбы – ассистентка пыталась прорваться в студию. По моей просьбе ее не пускали.

Тогда-то я и поняла, в чем причина опозданий Гергиева. Планируя день, он укладывает в сутки максимальное количество дел. Но, придя на очередную встречу, забывает о времени и совершенно не торопится. Может быть, именно потому, что Валерий Абисалович ничего не делает формально, ему так много удается успеть. Раз уж он добрался до меня, ему важно было не просто отбыть заложенное в расписании время и убежать, а обстоятельно раскрыть заявленную тему беседы, полностью включившись в процесс. Запись нашего интервью длилась около двух часов.

Вечером того же дня мы с моим супругом и Анной Нетребко сидели в ресторане после их успешного совместного концерта. Каково же было мое удивление, когда в половине одиннадцатого вечера я увидела входящего в ресторан Гергиева.

“Как это понимать? – спросила я, поднявшись ему навстречу. – Вы должны были уже приземлиться в Санкт-Петербурге!” “Из-за нашей с тобой беседы, – ответил Валерий Абисалович, – я опоздал на прием к Грефу. И на все последующие встречи тоже. Но я не жалею. Мы очень интересно поговорили…”

В древнееврейском языке одним и тем же словом – “менацеах” – обозначаются победитель и дирижер. Мне кажется, Валерий Гергиев – яркий тому пример.

Разговор 2012 года

САТИ СПИВАКОВА С удовольствием представляю своего долгожданного гостя – Валерия Гергиева. Валерий Абисалович, пятнадцатого апреля откроется 11-й Московский пасхальный фестиваль, который за последние годы вырос в яркое событие не только московской, но и российской музыкальной жизни. В этом году одной из главных тем фестиваля, его душой, стало творчество Сергея Прокофьева, которое вы давно пропагандируете. Чем обусловлен ваш выбор?

ВАЛЕРИЙ ГЕРГИЕВ Сергей Прокофьев – это величайший композитор. Иметь возможность посвятить свое фестивальное время и время музыкальных коллективов творчеству такого крупного мастера – огромная удача. Программа Пасхального фестиваля опирается на прокофьевские циклы – цикл всех симфоний и всех его фортепианных концертов. Мною руководил не точный расчет, но огромная уверенность в том, что представить их публике просто необходимо. Если Первая, “классическая”, симфония часто звучит по всему миру – она была рассчитана на небольшой оркестр и сразу принесла успех автору, – то вот Вторая, Третья, Четвертая симфонии долго ждали своего времени, если хотите, своего шанса.

С. С. Первая половина ХХ века отмечена творчеством двух таких титанов, как Шостакович и Прокофьев. Рядом, безусловно, можно поставить и Стравинского. Но как вам кажется, наступил ли сейчас золотой век музыки Прокофьева?

В. Г. Как гениальный композитор XX столетия он оценен уже везде, повсюду. Здесь проблемы нет, наш великий соотечественник, возможно, и не нуждается в нашей поддержке. Прокофьев сегодня на таком уровне признания, что со сцены звучит даже его киномузыка к фильмам “Александр Невский”, “Иван Грозный”. Ее популярность можно сравнить с популярностью музыки из голливудских фильмов, нравится или не нравится нам такой показатель. Вот недавно Лондонский оркестр уговорил меня сыграть в Китае на бис музыку из “Звездных войн”. Я думал, что шутят. Нет, не шутили. Уговорили.

С. С. И что?

В. Г. Зал был в полном восторге, эту музыку все сразу узнают… А ведь она несравнима по качеству с киномузыкой Прокофьева в знаменитых, уникальных фильмах Эйзенштейна. Музыка играет в них едва ли не главную роль. Мне кажется, до сих пор никто из композиторов не превзошел его в этой сфере по мощи, яркости и по той невероятной, бескрайней композиторской фантазии, которая позволяет Прокофьеву описать в музыке и трескающийся лед, и тонущих рыцарей в латах, и немыслимый накал этой битвы, и трагедию утраты человеческой жизни. Ну что тут говорить…

С. С. Когда в 1937 году Прокофьев окончательно вернулся в Россию, журнал “Жизнь искусства” писал: сильна “держава” Стравинского (имелось в виду в Париже) и двум русским медведям в одной берлоге не ужиться. Все считали, что Прокофьев уехал из Парижа, потому что чувствовал себя в Европе композитором номер два, хотя тогда их пути со Стравинским в стилистическом отношении уже разошлись. Как вы считаете, действительно ли он чувствовал себя всегда вторым? Там – в тени Стравинского, тут – в тени Шостаковича. Было ли это слышно в его музыке? В музыке же всегда личность слышна.

В. Г. Ну, во-первых, Игорь Федорович Стравинский старше Прокофьева на девять лет. Во-вторых, он раньше оказался в Европе. В-третьих, Стравинский всегда был фигурой сенсационной и по поведению, и по высказываниям. Он привлекал внимание определенного круга людей, падких на вызывающие заявления. То он высказывался весьма пренебрежительно о Гуно, то даже о Бетховене. Бывало, чуть ли не на Баха поднимал руку.

А Прокофьев на самом деле и не должен был взрывать Париж, потому что ему удалось взорвать весь мир. Так что он мог бы и не беспокоиться. Его возвращение в СССР даровало советским театрам возможность поставить бессмертный балет “Ромео и Джульетта”. Ленинградская премьера 1940 года в Кировском театре – это историческая веха, хотя не сразу всё пошло здорово. Ведь самые знаменитые балетные звезды…

С. С. …отказывались от участия, да. Галина Уланова считала, что это не танцевальная музыка.

В. Г. А кто-то даже считал, что она просто ужасна.

С. С. И у оперы “Огненный ангел” оказалась трагическая судьба. При его жизни она так исполнена и не была. Вы впервые ее исполнили в 1991 году, если не ошибаюсь, в Мариинском театре.

В. Г. Да.

С. С. Напомню, кстати, публике, что Валерий Абисалович начинал в этом театре – тогда еще Кировском – ассистентом главного дирижера. И первое, что он там дирижировал в 1978 году, был именно Прокофьев.

В. Г. Это была опера “Война и мир”.

С. С. Вечный спор о том, кто и как дирижирует русскую музыку. Давно известно, что российских дирижеров приглашают на Запад с целым пакетом – набором русских музыкальных сочинений. А западные дирижеры, по-вашему, русскую музыку чувствуют? Я знаю историю, как Караян записал все симфонии Чайковского, а потом попросил своего музыкального агента, продюсера Мишеля Глотца (который и рассказал мне это), найти для него записи Мравинского. Прослушав все симфонии Чайковского в интерпретации Мравинского, Караян позвонил Глотцу среди ночи: “Всё, что мы записали, надо стереть к чертовой матери и сделать заново, потому что я, оказывается, ничего не понял”.

В. Г. Мне и самому довелось сидеть перед Гербертом фон Караяном. Я еще студентом выиграл его конкурс, и у меня появилась возможность перед генеральной репетицией пройти с партитурой Шестую симфонию Чайковского целиком. Караян – великий дирижер, огромное имя, один из крупнейших дирижеров столетия – с интересом задавал мне вопросы. Сначала спросил, где я учусь: в Москве или Ленинграде. Он понимал, что это две разные школы. Я сказал: Ленинград. Он как-то одобрительно к этому отнесся. Потом спрашивал по партитуре: “А как здесь себе представляете?” Думаю, он не меня проверял, а, скорее, любопытствовал, как эта знаменитая симфония трактуется в России. И в результате дошло до конкретного разговора об изменениях в оркестровке, очень незаметных, но известных дирижерам, и я сослался на пример Мравинского. Есть в Шестой симфонии одно важное место, и Мравинский просит там группу валторн играть всех вместе, в унисон, как музыканты говорят. И Караян сразу очень оживился. Чувствовалось его глубокое уважение и к оркестру Ленинградской филармонии, и к руководителю его бессменному, Мравинскому, который более пятидесяти лет работал с этим оркестром. А ведь Караян – это был, знаете… почти Господь Бог. Но и Мравинский тоже, хотя они были очень разными.

Я бы эту проблему – кто и как дирижирует русскую музыку – считал, скорее, проблемой интересных и не очень интересных прочтений, не упирая на национальность дирижера.

С. С. Караян блестяще дирижировал Прокофьева. Его Первую симфонию, например.

В. Г. Мне кажется, уникальность Первой симфонии Прокофьева в том, что она сверкает солнечной энергией и богата мелодизмом, как симфонии Гайдна или Моцарта, – в XX столетии таких произведений совсем немного. Еще удивительнее, что молодой Прокофьев написал свою симфонию без рояля. Ему не надо было проверять, что он сочиняет, как прозвучит какой-то аккорд – его композиторский слух позволял ему писать буквально везде: в лесу, в полях, во время прогулки. Это произведение редчайшей свежести, я многократно исполнял его по всему миру, и всегда буквально весь зал светится улыбками. Испытываешь ощущение счастья – быть может, небывалого, невозможного – и понимаешь, что не напрасно прошел концерт, что какоето маленькое чудо во время него произошло. А симфония эта и длится-то всего пятнадцать – шестнадцать минут…

С. С. Прокофьев очень ценил, когда к сочинению приходил успех, когда его выносили на суд зрителя и оно нравилось. И глубоко огорчался, когда что-то не складывалось.

В. Г. Он вообще был артистом. С большой, гигантской буквы “А”. Артистом во всем. Ходил в клетчатых брюках или в желтых ботинках – в советской-то России, где одевались совсем по-другому, а его оранжевые носки резали глаз. Он был невероятен, как персонаж его же оперы “Любовь к трем апельсинам”. Вот вы спросили, наступило ли время музыки Прокофьева. А оно не наступило, оно постоянно наступает. Когда все время ощущаешь, что на тебя идет какая-то…

С. С. …волна?

В. Г. Одна волна, а потом еще одна…

С. С. Это чувствуется в вашей интерпретации Первой симфонии. Валерий Абисалович, в чем, на ваш взгляд, заключается основная сложность дирижерской интерпретации при работе над симфоническими сочинениями Сергея Прокофьева?

В. Г. Все очень просто. Надо быть одновременно симфоническим и очень театральным музыкантом. Без театрального воображения невозможно выходить на сцену и исполнять симфонии Прокофьева. Вот, например, “Марш” из оперы “Любовь к трем апельсинам” – шествие Труффальдино. Ты должен слышать не только темп и пульс этого шествия, но еще и вообразить какие-то костюмы, какие-то головные уборы, да. Может быть, грим, ярко накрашенные, алые буквально щеки. Вообразить, если хотите, Олега Попова или Юрия Никулина – Прокофьев откуда-то отсюда! Только не должно быть хмуро, серо, скучно и надуто-серьезно, это ему никак не подходит, он живой очень композитор. А еще необходим симфонизм. Что такое симфонизм? Это когда работает и мысль. Вот у тебя есть мелодия, потом она проводится второй раз, третий, десятый, и ты чувствуешь, как она преображается, с ней что-то все время происходит, как с живым организмом. Мелодия растет, как ребеночек: вот он маленький, а потом смотришь – он вырастает до огромного размера, прямо пышет энергией…

С. С. А какие еще из произведений Прокофьева, помимо Первой симфонии, близки вам по духу?

В. Г. Я уверен: нельзя выбирать удобное для тебя произведение, которое ты, может быть, слышал чаще или уже освоил, и говорить, что оно лучше других. Нужно любить весь цикл или все циклы. Вот какой скрипичный концерт лучше, Первый или Второй? Недавно мы играли с Леонидасом Кавакосом, замечательным греческим скрипачом, выдающимся, Первый концерт. Я подумал: “Да, Первый концерт все-таки, наверное, самый лучший”. На следующий день он играл Второй концерт, и я подумал: “Нет, все-таки Второй получше…” Так и должно, на самом деле, происходить. Когда Прокофьев сочинял свои бессмертные партитуры, он настолько умел вложить в них весь свой талант и свое воображение богатейшее, что каждое произведение сверкало! А вот как найти возможность это показать, как расставить свет и акценты – это уже задача исполнителя. Но у Прокофьева слабых произведений нет.

С. С. Спасибо. Невозможно говорить о Прокофьеве, обойдя его фортепианное творчество. Рихтер, например, который был первым исполнителем Седьмой сонаты Прокофьева, говорил, что это соната о смысле жизни. И еще, как ни странно, именно за эту сонату Прокофьев получил первую Сталинскую премию.

В. Г. Слушая финал Седьмой сонаты Прокофьева, понимаешь, что от нее перекидывается мост и к премьере “Весны священной” Стравинского, и к появлению Прокофьева во Франции, и к постоянному внутреннему диалогу со Стравинским, которому в этой военной своей сонате Прокофьев словно бы говорит: “Привет, Игорь Федорович, я ведь тоже так умею”.

С. С. Не могу не зачитать отрывок из воспоминаний Сергея Городецкого[48]об игре самого Прокофьева на рояле: “Под налетом его пальцев покорно вздрагивают клавиши – на одно, два, три мгновения – как он приказывает, – и звуки, наслаждаясь властностью мастера, рождают мелодию и начинают терзать ее в непривычных гармониях, до изнеможения, почти до угасания, пока она, испуганная причудами мастера, вдруг не возникнет в своей цельности, пленительная, чаруя, как дума, освобожденная из плена тела в мраморных глыбах Микеланджело”.

Городецкий впервые услышал игру Прокофьева в 1914 году, когда композитор писал музыку к балету “Ала и Лоллий” для дягилевской труппы. Дягилев заказал Прокофьеву балет по скифским мифологическим сюжетам, и молодой композитор взялся за него с необыкновенным азартом. Он говорил: “Они же звери, они звери!” И показывал Городецкому, который должен был сочинить либретто, всё написанное. Но Дягилеву не понравилась ни музыка, ни сюжет: он хотел чего-то более веселого, легкого, развлекательного. В результате балет не состоялся. И тогда на основании того, что было написано и показано Городецкому, возникла изумительная, уникальная “Скифская сюита”.

В. Г. “Скифская сюита”, без сомнения, – одно из самых удивительных и загадочных произведений Прокофьева. Гигантская фигура Дягилева, конечно, обязывала Прокофьева как-то подтянуться, превзойти самого себя. С другой стороны, еще более гигантское дарование Прокофьева не помещалось в рамках, которые ему отводил Дягилев. Тот, попробовав “Русские сезоны” – а их успех был феноменальный, – решил, что они и в дальнейшем должны развиваться в найденном им русле. Прокофьев же в это русло укладываться не пожелал: он услышал в “Скифской сюите” себя самого. Он слышал то, чего не мог слышать Дягилев. Потому я, когда начинал фестиваль в Голландии, в Роттердаме[49], выбрал для исполнения “Скифскую сюиту”. Хотелось сделать что-то необычное. Конечно, все знают, что Прокофьев велик, однако не все понимают почему, и далеко не все знакомы со “Скифской сюитой”. И я решил, что для того, чтобы сделать первый жест, так сказать, с размахом, “Скифская сюита” будет хороша. Я там и репетировал, есть даже документальный фильм об этом[50]. Во всех репетициях участвовал сын Прокофьева Олег. И вот Олег считал, что именно об этой музыке Прокофьев говорил: “Ослепляющая дикость”, по-английски – blinding wildness. “Дикость” звучит как-то не очень хорошо, да и “ослепляющая” тоже подразумевает нечто агрессивное, но вместе эти слова составляют загадочную формулу сюиты.

С. С. В чем разница между ранним Прокофьевым и поздним?

В. Г. Мудрый Сергей Прокофьев зрелых лет и этот, как я уже говорил сегодня, солнечный, уникальный, возможно даже еще не совсем обработанный драгоценный камень, бриллиант, который просто ослепляет и в “Скифской сюите”, и в той же “Классической симфонии”, – это все-таки огромная дистанция. Прокофьеву пришлось пройти через все соблазны и искушения жизни на Западе. Он вернулся не столько потому, что Стравинский был более знаменит на Западе, сколько потому, что знал: и Москва, и Ленинград дадут ему всё лучшее. Лучшие оркестры, лучших певцов, потому что в СССР если уж брались делать, то делали. И Рихтера он обрел как исполнителя своих сочинений не в Аргентине и не в Японии. И Гилельса, и Ойстраха… Конечно, берет за сердце, что композитор мог бы гораздо больше сделать, не мешай ему ждановские, а вернее – сталинские эксперименты, Постановление сорок восьмого года о “формализме” в музыке.

Но, вообще, мелодика Прокофьева – это такое же явление, как мелодика Пуччини, Верди, или Чайковского, или Моцарта. И в ХХ веке ему не было равных. Он сам был автором бессмертнейших мелодий. Только в “Ромео и Джульетте” великих мелодий на час! Это невероятно!

Есть известная история: однажды Прокофьев слушал сочинение очень крупного композитора. В конце он позволил себе только одну ремарку. Он спросил: “Так где же первый голос?” А сочинение уже было исполнено целиком. Прокофьев считал, что без мелодики или без мелодии музыка если не мертва, то по крайней мере не достигает того уровня, который необходим классической музыке для взаимодействия со слушателем.

С. С. Дорогой Валерий Абисалович! Пришло время прощаться. Хочется пожелать долгой жизни вашему фестивалю. Спасибо, что вы были сегодня гостем программы “Нескучная классика”.

В. Г. Спасибо за Прокофьева. Я с большим удовольствием говорил на такую важную тему.

Саундтрек

Произведения С.С. Прокофьева:

Музыка к фильму “Александр Невский”.

Музыка к фильму “Иван Грозный”.

Опера “Огненный ангел”. Мариинский театр. Дирижер Валерий Гергиев.

Симфония № 1 “Классическая”. Дирижер Герберт фон Караян.

Симфония № 1 “Классическая”. Дирижер Валерий Гергиев.

Соната № 7. Исполняет Григорий Соколов.

“Скифская сюита”.

Опера “Война и мир”.

Джесси Норман

Метафизика Джесси

Мне очень тяжело о ней писать. Великая Джесси Норман – одна из тех немногих людей, которые, войдя однажды в жизнь другого человека, навсегда ее изменяют. Это свойство гениев – каждая встреча с ними становится важным фактом вашей биографии (именно вашей, не его). Что уж говорить о том, если гений волею судьбы и благодаря стечению обстоятельств стал близким вам человеком? Так случилось у меня с Джесси… И ее уход – моя личная, невосполнимая утрата. Сколько было прожито вместе!

В нашем интервью она говорит о неповторимости каждого заката, и это относится к ней самой, ведь каждая встреча с Джесси Норман была неповторима. А встречались мы часто. В период с 2001-го до ее внезапного ухода осенью 2019-го мы, если даже не виделись, постоянно были на связи. Джесси любила писать е-мейлы и не любила говорить по телефону. Еще она любила хорошие гастрономические рестораны и изысканные редкие ткани, обладала тонким юмором и энциклопедическими знаниями (что редко встречается у вокалистов).

Я помню ее разной: счастливой, печальной, разъяренной, смешливой, подавленной, восторженной, спонтанной, заботливой. Помню ее уютный дом в северном Нью-Джерси, такой home sweet home – теплый, чистый, наполненный ароматом ванили и запеченных в духовке овощей; ее любимыми белыми орхидеями, дисками, книгами; с многочисленными вышитыми подушечками и типично американскими кружевными шторами. Единственное, чего в доме не было, – это портретов примадонны! Вы можете представить себе дом великой певицы без единого “самовоздвигнутого рукотворного памятника” себе любимой?!

Помню, как после сольного концерта Спивакова в Карнеги-холл в 2013-м она примчалась в артистическую и произнесла слова, от которых у меня перехватило дух. Но я, конечно же, ничего не записала, поэтому слова эти привожу по памяти: “Владимиро! (Так она называла Спивакова.) В твоей скрипке слышны колокола, и пение птиц утром, и вечерний бриз, и шелест листьев, и капли дождя, падающего весной на подоконник… А иногда твоя скрипка поет моим голосом, а порой – звучит, как виолончель. Или как голос ангела!”

Кажется, кто-то пытался фотографировать – ее, восторженно говорящую, его, усталого, растроганного. Да разве найдешь сейчас…

Она оставила после себя пустоту, которую ничто не сможет заполнить. В моем компьютере сохранилось множество ее писем… А еще теперь я слышу ее, исполняющую “Дороги любви” Пуленка в спектакле “Метафизика любви”, в котором играю в Театре Наций… всякий раз до мурашек… Голос Джесси стал моим оберегом…

Разговор 2012 года

САТИ СПИВАКОВА Моя сегодняшняя гостья считает, что музыка есть не только на земле – есть музыка небесных сфер. О себе она как-то сказала: “На той высоте, на которой я нахожусь, нет права на ошибку. Это изнуряет. Я не могу не петь, но становлюсь рабой самой себя”. Здравствуйте, Джесси.

ДЖЕССИ НОРМАН Здравствуйте.

С. С. Рада приветствовать вас на нашей программе. Уверена, что среди слушателей не найдется ни одного, кто не знаком с вашим голосом, кто не слышал бы в вашем исполнении “Аве Мария”, где даже тишина в самом конце звучит как музыка.

Д. Н. Как чудесно, что из всех произведений, которые я когдалибо исполняла, вы вспомнили именно это. Эту вещь больше всего любила моя мама. Ей было не важно, на каком языке я буду петь – на немецком или на французском, но она всегда просила: “Спой мне «Аве Марию» Баха – Гуно прямо здесь, только для меня”.

С. С. Еще бы, ведь это произведение, которое понятно каждому, оно обращается к самому сокровенному.

Д. Н. Да, оно как бальзам для нашей души, нашего разума, нашей сущности – словом, для всего, что делает каждого из нас человеком, делает нас восприимчивыми к искусству. Когда мы смотрим на прекрасную картину или на новое здание, очень современное и не очень привычное, мы все же понимаем, что это чье-то видение искусства. Пусть и нужно приложить немного больше усилий, чем, скажем, когда мы смотрим на картину Моне, которая созвучна нашим мыслям.

С. С. Вы как-то сказали, Джесси, что черпаете силы в красоте заката. Вы романтик?

Д. Н. Я настоящий романтик…

С. С. …в нашем жестоком мире.

Д. Н. Да, даже в нашем жестоком мире я романтик, не скажу – безнадежный, но романтик, полный надежд. Вот совсем недавно я была в Германии, мы ехали на машине через Шварцвальд, там удивительно красивые места. Небо играло фантастическими красками, было довольно поздно, солнце уже село, до зимы было еще далеко. Это была такая красота! Нам надо было спешить, но я все равно сказала водителю: “Поезжайте помедленнее. Я знаю, что другие машины будут нас обгонять, ну и пусть обгоняют”.

С. С. Чтобы надышаться этим закатом.

Д. Н. Да, я подумала: еще десять минут, и эта красота исчезнет. Я хочу ею насладиться. Это было восхитительно, тот закат напоминал мне картины Тёрнера. Я представила, как он писал закат за закатом, закат за закатом. Неудивительно, ведь каждый закат неповторим. Даже местность имеет значение. Закат в горах не похож, скажем, на закат на берегу моря.

С. С. То же самое можно сказать и о музыке. Каждый раз мы слушаем один и тот же фрагмент и воспринимаем его по-разному и словно впервые.

Д. Н. Да, ноты одни и те же. Но звучание зависит от исполнения.

С. С. Кажется, я уже знаю, что вы ответите, но все равно спрошу. Чему вы, когда были маленькой, научились раньше – говорить или петь?

Д. Н. Родители рассказывали, что петь и говорить я начала примерно в одно и то же время. Сколько себя помню, я постоянно пела. Для меня это было естественно. Моя мама пела. В свое время она даже организовала группу вместе со своими сестрами. И у моей бабушки был прекрасный голос. Думаю, у меня это в крови. Часто вместо того, чтобы сказать какую-то фразу, я ее напевала. Например, “где же, где же завтрак мой, дайте мне поесть скорей!”. Ну знаете, всякую чепуху.

С. С. Петь для вас было так же естественно, как дышать.

Д. Н. Да, так и было.

С. С. Я читала, что, когда вам было лет девять или десять, вы впервые случайно услышали по радио оперу. Что это была за опера, вы помните?

Д. Н. Сложно сказать, какая опера была самой первой. Но я отлично помню, что я слушала потом, когда всерьез заинтересовалась оперой. Возможность слушать радио у меня появилась, когда мне подарили радиоприемник. Он стоял у меня в комнате, я закрывала дверь, чтобы братья мне не мешали, и могла слушать то, что хотела. Каждое воскресенье я должна была убираться в своей комнате и обычно тратила на уборку ровно столько времени, сколько шла по радио опера. Если опера шла четыре часа, я убиралась четыре часа. А если она была короче, то и на уборку я тратила меньше времени. Кстати, мне так интересно было слушать оперу еще и потому, что у той радиопередачи был просто замечательный ведущий. Я всем рассказываю о нем, потому что он делал очень важную работу. Он рассказывал, что происходит на сцене, как выглядят исполнители, во что они одеты. Например, когда давали “Лючию ди Ламмермур”, он говорил, что на Джоан Сазерленд роскошное синее платье, у нее прекрасные светлые волосы, она высокого роста. Мне удавалось представить, как она выглядит. И этот ведущий – Милтон Кросс – помогал моему воображению, помогал увидеть оперу. Пусть я не знала ни итальянского, ни французского, ни немецкого языков, это было не важно. Он во всех подробностях рассказывал о каждом акте, каждой сцене – мне оставалось только слушать музыку. И я думала: “Да, сразу понятно, что она нервничает” или: “Ага, это, наверное, сцена безумия, ведь она ужасно взволнована”.

С.C. Ваш оперный дебют состоялся в 1969 году в Берлинской опере, вы пели в “Тангейзере” Вагнера. А затем последовали Карнеги-холл, Ла Скала, Ковент-Гарден и многие другие крупные европейские театры. И только в 1982 году вы в первый раз выступили в США, в Филадельфии. Это так?

Д. Н. Нет, не так. С самого начала я выступала в США. Одно из первых выступлений было на фестивале в Пенсильвании вместе с Питсбургским симфоническим оркестром. Это было в самом начале моей карьеры, меньше чем через год после того, как я начала выступать, а еще через год я уже пела в концертном зале Голливуд-боул оперу Верди “Аида”. Через год я исполняла партию Донны Эльвиры в опере “Дон Жуан”. А еще год спустя участвовала в полупрофессиональной постановке “Аиды” во Флориде. То есть все эти годы, начиная с тех пор, когда я в возрасте двадцати трех лет исполнила партию Елизаветы в “Тангейзере”, до моего выступления на церемонии открытия сотого сезона Метрополитен-опера в 1983 году, у меня были выступления в США.

Надо еще сказать, что я никогда не была исключительно оперной певицей. Исполняла оратории, такие как “Торжественная месса” Бетховена или “Мессия” Генделя, когда на сцене и хор, и оркестр, и солисты. И, конечно, я много раз давала сольные концерты с оркестром, с хором. Так было всегда, продолжается и сейчас. Для меня не было ничего необычного в том, чтобы петь в Ла Скала и в Ковент-Гардене, а спустя несколько лет выступать в Нью-Йорке в Метрополитен-опера. За свою жизнь я встречала немало коллег-вокалистов, на счету которых было всего десять оперных партий, и они по тридцать лет исполняли только их. Да я бы с ума сошла. Я бы так не смогла. Я слишком любопытна. Мне все интересно. Я хочу знать, что написал Джон Кейдж[51], хочу понимать музыку Альбана Берга, хочу исполнить оперу Шёнберга. Для меня это так же интересно, как оперы Моцарта или музыка Джорджа Гершвина. В палитре моей жизни должны быть самые разные краски.

С. С. Однако во всех ваших официальных биографиях написано, что ваш дебют в США состоялся лишь через тринадцать лет после дебюта в Берлине…

Д. Н. Это не я написала. Не понимаю, кто вообще все это сочиняет. Потому-то я и пишу сейчас автобиографию. В наше время в интернете пишут неизвестно что! Я вам так скажу, и считайте это заявлением для российского телевидения. Практически всё, что пишут в интернете, – неправда. Решительно всё! Даже дата моего дебюта в Берлине – неверная. Например, какой-то нелепый поисковик сообщает, что я дебютировала в опере с партией Эльзы в “Лоэнгрине”. Это не так. Моя первая оперная роль, мое первое выступление как профессиональной певицы – это Елизавета в “Тангейзере”. Обе оперы написаны одним и тем же композитором. Но это два разных произведения, две совершенно разные героини.

С. С. Что ж, с тем большим нетерпением будем ждать вашу автобиографию… Джесси, поделитесь с нами секретом, где вы находите силы и мужество, чтобы сохранять невероятную творческую свободу, хотя это почти всегда противоречит коммерческим интересам.

Д. Н. Ну, во-первых, я очень требовательна и не стесняюсь прямо сказать, какие мне нужны условия. Это не просто глупая прихоть или каприз. Мои просьбы объясняются желанием как можно полнее раскрыть творческий потенциал. Если я чувствую, что нужна еще одна репетиция, или нужно отрегулировать освещение, потому что музыкантам жарко от софитов, или нам нужно больше времени на подготовку, то я говорю об этом прямо. И, конечно, я должна заботиться о себе самой: не стоять на сквозняке, например. Я, конечно, не хожу летом в меховом воротнике, но все же помню, что мой инструмент, мой голос, всегда со мной. И я должна его беречь. Что же до творческой свободы, то истинная свобода должна идти изнутри. Музыканты могут превосходно знать свои партии, и с дирижером будет очень комфортно работать, и музыка будет превосходной, но если вы скованны, то вам попросту нечего будет добавить к этой прекрасной, совершенной музыке. У каждого музыканта свой метод достижения внутренней свободы. Лично мне ощутить ее помогает хатха-йога. Я занимаюсь ею каждый божий день. Каким бы плотным ни был мой график, неизменно начинаю день с йоги. Знаю, что если отложу ее до вечера, то у меня уже не будет времени.

С. С. Для медитации?

Д. Н. Я медитирую, делаю растяжки, гимнастику, чтобы расслабить дыхательную систему, занимаюсь дыхательными упражнениями – словом, делаю все то, что, как я чувствую, мне необходимо, чтобы поддерживать высокий профессиональный уровень.

С. С. А что помогает вам справляться с волнением перед концертом, перед выходом на сцену?

Д. Н. Йога и в этом помогает. Давайте я покажу вам, как это работает. Сядьте ровно, представьте, что через ваш позвоночник проходит прямая линия, положите руку на живот, чуть ниже талии, и, не меняя положения и не поднимая плеч, сделайте очень глубокий вдох. Вот так. Заметили, как расширяется грудная клетка? Теперь выдохните и почувствуйте, как воздух выходит из грудной клетки. Вы так дышали, когда родились. А потом мы теряем этот навык, потому что нам говорят, что со стороны это выглядит не очень красиво. Не очень женственно. Но именно так и надо дышать. Это одинаково важно и в девятнадцать, и в девяносто лет. Кислород поступает в легкие, очищает их – для этого нам и нужны легкие – и затем снова выходит. Мы дышим, и это заряжает энергией и очищает весь наш организм. Если вы будете правильно дышать, все ваше волнение как рукой снимет, и вы сможете спокойно выйти на сцену и говорить или петь, играть на фортепиано, на скрипке, на виолончели или танцевать. Потому что правильное дыхание помогает естественным образом понизить артериальное давление. Медленный вдох и выдох. Это действует успокаивающе, сердце начинает биться ровно и неторопливо, давление снижается, и волнение проходит. Ведь что такое волнение? Повышенное давление и частое дыхание. А если вы контролируете дыхание, вы сможете выйти на сцену и спокойно показать все, что вы репетировали в течение пятнадцати лет.

С. С. Спасибо за урок. Джесси, насколько я знаю, короткое произведение иногда гораздо сложнее исполнять, чем длинную арию. Почему?

Д. Н. Это очень хороший вопрос. И он снова возвращает нас к тому, о чем мы только что говорили: к дыханию и общению. О чем бы я ни пела – о расцветших от соловьиной песни прекрасных розах, как в “Соловье” Берга, или о высоких чувствах, как в опере “Дидона и Эней” Пёрселла, – я рассказываю историю. Например, Дидона, основавшая Карфаген, один из богатейших городов на земле, поет о том, что позволила себе полюбить человека, которому предначертано было основать город, ставший впоследствии известным как Рим. Позволила себе полюбить и потеряла эту любовь. И вот она поет, что не может продолжать жить дальше: “Мне в землю лечь…” – словно бы говоря, запомните меня такой, а сейчас я должна уйти. А когда я пою “Аве Мария”, мне не важно, кто автор музыки – Бах, Гуно или Шуберт. Для меня это все равно рассказ о чем-то очень личном.

С. С. Джесси, а как вы работаете над ролью, как вживаетесь в характер и соединяете музыкальный текст с драматическим содержанием?

Д. Н. Как правило, я начинаю именно с текста. Разумеется, читаю весь текст полностью, включая партии остальных персонажей. А если либретто основано на классическом произведении, то читаю и его тоже. Как было, когда мне предстояло исполнить партию Федры в опере “Ипполит и Арисия” Жана-Филиппа Рамо. Роль Федры по сравнению с другими совсем маленькая, но опера основана на пьесе Расина “Федра”. Поэтому я, конечно, прочла пьесу, чтобы понять свою героиню, понять, в чем заключается ее внутренний конфликт. Она влюбляется в совершенно неподходящего человека, и это чувство не имеет будущего… Я должна быть уверена, что понимаю текст, что прочувствовала роль. Ведь каждому понятно, что Кармен – это совсем другая героиня, нежели Эльза в “Лоэнгрине”, хотя обе они в конце погибают. Вообще, многие мои героини умирают и попадают в рай. Так вот, Кармен не волнует рай. Она не знает, что это и где это. Поэтому я считаю важным всегда начинать с текста.

Затем начинаю работать самостоятельно. Учу партию, подыгрывая себе на фортепиано. А чтобы убедиться, что действительно ее знаю и не подглядываю в текст, я зову аккомпаниатора и работаю уже с ним. Мы идем по тексту, прогоняем его с середины, с начала, из конца в конец, раз за разом, пока я не буду уверена, что знаю и его, и все остальные партии. Да, все партии – очень важно понимать, что делают другие герои, как твой персонаж с ними связан, потому что на репетиции уже некогда обсуждать их взаимоотношения. На оперной репетиции расслабленной атмосферы никогда не бывает, постоянно происходит какая-то суета: то парик не готов, то платье, то осветитель не пришел, то дирижер объявляется только за неделю до премьеры. Смешно надеяться, что режиссер-постановщик сядет с тобой рядом, возьмет за руку и начнет объяснять характер персонажа. Этого не бывает никогда. Для меня в свое время это стало неожиданностью. Многие из моих друзей играют в драматическом театре или в экспериментальных художественных постановках, и мне случалось бывать на их репетициях. Они репетируют по нескольку недель. Я-то думала, что и в опере будет то же самое, однако это совсем не так. Абсолютно!

После того как я разобралась со своей ролью, поняла, где ее кульминация, что в характере главное, начинаю прорабатывать самые сложные моменты. Просто говорю себе: “Так, сегодняшний день я посвящу работе над тем, что мне дается труднее всего”. К примеру, в опере Верди “Бал-маскарад” хоровые фрагменты намного сложнее двух арий Амелии. А если наибольшую трудность представляет язык, на котором предстоит петь, занимаюсь им. Нет смысла идти простым путем: он не приводит к цели. Приятно появиться на первой репетиции полностью подготовленной. Так, чтобы все говорили: “Странно, мы думали, она в первый раз исполняет эту партию, но что-то не похоже на первый раз!”

С. С. Вы выступали в знаменитых, величайших залах, но какой ваш любимый? С точки зрения акустики, зрителей, атмосферы и особенной магии места?

Д. Н. Непростой вопрос. Мне посчастливилось выступать во многих великолепных залах. Два дня тому назад я была на Ближнем Востоке и пела в новом оперном театре в Омане. Его построили всего два года назад. Там изумительная акустика. Представляете, изумительная акустика в совершенно новом здании! Это одно из моих последних впечатлений.

А несколькими неделями раньше я выступала в концертном зале “Тонхалле” в Цюрихе. Этот зал гораздо старше, ему, наверное, более ста лет. Там акустика идеальная, просто дивная. И, конечно, здание Музикферайн в Вене тоже славится своей акустикой на весь мир. А в Карнеги-холле я точно знаю, где стоять на сцене, если выступаешь с оркестром, или где должен стоять инструмент, если поешь с фортепиано. Знаю, что, выступая с джазовым ансамблем, нужно расположиться намного ближе к краю сцены. Я действительно затрудняюсь сказать, где мне нравится выступать больше всего. Мне очень повезло, что у меня есть возможность выступать в самых разных залах и наслаждаться их естественной акустикой, а не петь, уткнувшись в микрофон. Скажем, я знаю, что в Метрополитен-опера меня будет слышно без всякого микрофона, а этот зал рассчитан почти на четыре тысячи человек. Но благодаря форме зала, его естественной акустике можно петь довольно тихо, вот так… (Поет.) Забавно, что многие мои европейские коллеги перед выступлением в Метрополитен-опера начинают волноваться, ведь зал там намного обширнее, чем в большинстве европейских театров. И я им говорю: “Не волнуйтесь, представьте, что вы в Вене, в зале на тысячу шестьсот мест, и пойте – вас будет отлично слышно. Вот увидите”.

С. С. Раз уж мы заговорили о технических составляющих вашей профессии, таких как акустические особенности концертных залов, задам еще один “технический” вопрос, который наверняка интересует всех начинающих исполнителей: как найти хорошего агента и насколько это важно?

Д. Н. Очень важно! К сожалению, таким вещам не учат в консерватории или музыкальном училище, об этом как-то не принято говорить. А жаль. Не могу подсказать, где найти агента, но скажу, на что, делая выбор, следует обратить внимание. Человек, который будет представлять ваши интересы, который расскажет о вас всем, посоветует взять вас на ту или иную роль, должен в первую очередь в вас верить. Верить, что вы будете на своем месте. Что вашему голосу, вашей скрипке, или кларнету, или вашим ногам, если вы танцор, место именно на этой сцене. Что вы этого заслуживаете. Об этом надо откровенно поговорить с вашим будущим агентом. Конечно, агент получает за свою работу комиссионные. Но если он говорит только о рекламе, только о деньгах, поверьте мне, с ним у вас ничего не получится. Гораздо важнее найти агента, который менее известен, не так авторитетен, но который скажет: “Давай ты выступишь здесь, в зале будет всего триста человек, но это будет хороший опыт. Давай как следует отработаем эту программу, и, когда тебя пригласят выступить с ней в Большом зале консерватории, ты будешь к этому готов, поскольку уже выступал с ней в Одессе и в других городах”.

А пока вы еще не нашли человека, который в вас поверит, используйте все свободное время, чтобы учиться. Это замечательно – подготовиться заранее. Поверьте, многие произведения я выучила только потому, что, когда я работала в Берлинской опере и выступала в сольных концертах, у меня все же часто выдавались свободные вечера. И я проводила их с пользой. Меня можно было разбудить ночью и сказать: “Спой вот это произведение Хуго Вольфа”. И пожалуйста, я знала его наизусть.

Поэтому мне хотелось бы, чтобы каждый из вас, какое бы музыкальное или сценическое направление вы ни избрали, использовал свободное время, чтобы чему-то научиться. Даже если вы знаете, что в ближайшем будущем вам не придется это исполнять. Наш мозг удивительно устроен: все, чему вы учитесь, как будто попадает в папку “Документы” в вашем компьютере. Вы сохраняете информацию и забываете о ней. Но как только она вам понадобится, вы можете ею воспользоваться. Однажды, если вам предложат исполнить партию Дидоны в опере “Дидона и Эней”, окажется, что вы ее уже знаете. Выучили еще шесть лет назад и теперь, когда созрели физически и профессионально, можете доработать с учетом приобретенного опыта. И вам будет уже гораздо легче. Конечно, когда тебе девятнадцать или двадцать лет, сложно поверить в необходимость учиться тому, что пригодится, лишь когда тебе будет тридцать. Но, уверяю вас, оно того стоит.

С. С. Джесси, вы верите, что искусство может повлиять на нашу жизнь? Могут ли люди искусства действительно изменить что-то в политической или общественной жизни?

Д. Н. Да. О да. Я знаю, что это так.

С. С. Позвольте напомнить всем присутствующим об одном знаменательном событии в вашей карьере, в вашей жизни и, я думаю, в жизни многих других людей. В 1989 году в Париже вы исполнили “Марсельезу” на Елисейских полях.

Д. Н. Да, это было исключительное событие в моей жизни. Франсуа Миттеран, который был тогда президентом Франции, попросил меня исполнить “Марсельезу” на праздновании двухсотлетия Французской революции. За год до намеченного торжества ко мне обратился человек из правительства, который курировал этот вопрос, месье Дюпавийон, и передал эту просьбу. Я, признаться, была очень удивлена – это была большая честь для меня, – и спросила: “Месье Дюпавийон, вы уверены, что господин Миттеран не ошибся? Может быть, он думает, что я из Гваделупы, или с Мартиники, или из какой-то бывшей французской колонии в Африке? Ведь я часто выступаю во Франции, исполняю произведения на французском языке”. Он ответил: “Не волнуйтесь, президент знает, что делает. Он хотел бы, чтобы именно вы исполнили «Марсельезу»”. Я поблагодарила и начала готовиться к выступлению. Это было совершенно непередаваемое ощущение. И вот что поразительно: прошло уже столько лет, но до сих пор по крайней мере раз в неделю в аэропорту, в магазине или просто на улице ко мне подходят люди и говорят: “Я был там, на Елисейских полях, когда вы исполняли «Марсельезу» на площади Согласия”. В тот день на улицы вышли миллионы человек, и, мне кажется, за эти годы я повстречалась с каждым из них.

С. С. Непередаваемое ощущение!

Д. Н. Верно, непередаваемое. Мне нужно было быть на площади Согласия около шести часов вечера, а выйти на сцену предстояло в одиннадцать. Для меня специально построили гримерку под сценой, где я пять часов дожидалась выхода и наблюдала за парадом на мониторе.

С. С. И занимались йогой?

Д. Н. И йогой тоже. Месье Дюпавийон, этот чудесный человек, был рядом. Его ведомство поручило ему следить, чтобы все прошло хорошо. Несколько раз за эти пять часов он спрашивал: “Все в порядке?” Я отвечала: “Да, все просто отлично! Я много репетировала и, уверяю вас, выучила слова наизусть. И не собьюсь, честное слово. Вам не о чем беспокоиться”. И в какой-то момент он воскликнул: “Ну это же ненормально – совсем не волноваться!” Но я смотрела на это иначе: зачем тратить силы на беспокойство, думала я, нужно просто наслаждаться происходящим, запомнить каждое мгновение. Мы раз двадцать проверили, как на мне сидит платье, не растрепалась ли прическа и не торчат ли из нее шпильки. Микрофон для моего выступления был сделан в Японии всего за две недели до праздника. Мы сто раз убедились, что он надежно закреплен на платье. Имейте в виду, что и я, и оркестр выступали вживую. Сейчас на церемониях открытия Олимпийских игр или футбольных чемпионатов певцы выступают под фонограмму, потому что организаторы хотят быть уверены, что получат хороший качественный звук. Но мы все выступали вживую, поэтому и мне, и дирижеру, и хору обязательно нужно было видеть друг друга. А миллиарды людей видели нас на экранах своих телевизоров. И я решила: зачем показывать, что ты волнуешься? Наслаждайся. Зачем показывать, что ты нервничаешь, когда на тебя смотрят миллиарды? Получай удовольствие. Ну что может произойти? Если опозоришься, так на весь мир… На мой взгляд, если ты выступаешь не в студии, то размер аудитории не имеет значения. Два человека или два миллиарда – какая разница.

С. С. Спасибо, это прекрасная история. Джесси, я знаю, что музыка Вагнера занимает в вашем репертуаре особое место. И именно Вагнера вы исполняли на знаменитом концерте, вашем последнем концерте с Караяном.

Д. Н. Начнем с того, что я несколько лет подряд выступала на фестивале, среди организаторов которого был Караян. Но с самим Гербертом фон Караяном никогда в жизни не работала. Он иногда посещал мои концерты, но, чтобы не привлекать к себе ненужного внимания, приходил незаметно. Обычно он через своих помощников сообщал мне, что собирается на мой концерт, но приезжал в последнюю минуту, когда все зрители уже занимали свои места, чтобы никто не видел его машину. И садился сбоку от сцены, чтобы не отвлекать внимания зрителей от моего выступления. Когда нам довелось поработать вместе, у него уже были проблемы со здоровьем. Ему стало тяжело ходить. Он немного волновался, сможет ли выйти на сцену. И тогда я ему сказала: “Маэстро, вы всю свою жизнь были опорой и поддержкой для стольких музыкантов. Позвольте в этот раз мне поддержать вас?” И мы вышли вместе. И вот я слушала, как великолепный оркестр под его руководством исполняет прелюдию к “Тристану и Изольде”. А потом он говорил: “Здесь немного подсократим”. И это означало, что мы пропускаем пять часов оперы и сразу переходим к “Песне любви и смерти” Изольды.

С. С. Что для вас главное в этой арии?

Д. Н. История Любви. Потрясающей любви!

С. С. Джесси, а бывали ли в вашей сценической жизни какие-то забавные моменты?

Д. Н. А-а, забавные истории! Расскажу такую. У меня в репертуаре немного веселых опер, но одна появилась благодаря моим племянникам. Сейчас они уже взрослые, а когда их впервые привели в оперу в Нью-Йорке, были еще маленькими. Они слушали меня в “Троянцах” Берлиоза, где я исполняла обе партии и умирала дважды за один вечер[52].

С. С. Это ведь по сути дилогия, две оперы в одной.

Д. Н. Совершенно верно, две оперы. А потом они слушали оперу Стравинского “Царь Эдип”, где Иокаста тоже умирает в конце. И один из моих племянников, ему было тогда одиннадцать лет, подошел ко мне, когда мы ужинали после выступления, и прошептал на ухо: “Тетя Джесси, а есть такие оперы, где ты живешь долго и счастливо?” И я ответила: “Мне пока такие не попадались”. И вот специально для этого ребенка я пела “Прекрасную Елену” Оффенбаха. Чтобы в моем репертуаре была хоть одна опера, где я не умираю, а живу долго и счастливо.

Но со мной обычно не случается забавных историй, какие бывают с другими певицами. Например, с одной дамой, которая исполняла заглавную партию в опере “Тоска”. Не помню, кто это был, дай ей бог здоровья. Как вы знаете, в финале Тоска прыгает с парапета башни, и на этом опера заканчивается. Конечно, исполнительница прыгает на мягкие маты. Но в тот раз матов положили слишком много, они спружинили, и певица выскочила обратно на сцену. Боюсь, трагический финал был, как говорится, несколько смазан.

С. С. Какую свою роль вы назвали бы самой любимой?

Д. Н. Честное слово, не могу выбрать. Потому что исполняю только те роли, которые мне по-настоящему нравятся. Многие партии я не пою и никогда не пела. И в большинстве своем это те роли, которые кто-то другой до меня уже исполнил фантастически хорошо. Так зачем я буду их перепевать? Лучше исполнить что-нибудь другое. Если бы пришлось выбирать между Прекрасной Еленой и Зиглиндой, Изольдой и Кармен, Эльзой и Кундри, я бы, наверное, не смогла решить.

С. С. Это как если бы спросить у вашей бабушки, у которой, насколько я знаю, было тринадцать внуков, кого из них она больше любила.

Д. Н. Интересный взгляд на предмет. Действительно, бабушка вряд ли могла бы посмотреть на тринадцать своих внуков и сказать: “Вот мой любимчик”. Да и остальные внуки расстроились бы. Вот и я не могу выбрать. Мне не хотелось бы выбирать. К счастью, мне и не приходится.

С. С. Я знаю, что вы учредили фестиваль афроамериканской музыки. Хотелось бы узнать о судьбе этого фестиваля, об исполнителях и о его проблематике.

Д. Н. Фестиваль проходил три года назад в Нью-Йорке и был разовым мероприятием. На его подготовку ушло несколько лет, он продолжался три недели, и на этом проект закончился. Задача фестиваля была не только в том, чтобы продемонстрировать поразительные достижения афроамериканских музыкантов. Прежде всего мне хотелось показать и самим музыкантам, и публике, что вся современная и популярная музыка началась со спиричуэлс – афроамериканских религиозных песнопений. Это и блюз, и рок-н-ролл, и другие жанры, возникшие на их основе, будь то джаз или рэп. Уже с конца XIX века священники, проповедники в церквях на Юге США рассказывали библейские истории с характерной ритмикой. Так было интересней прихожанам: те могли притопывать, прихлопывать, слушая притчу про Иону во чреве китовом. И проповеди воспринимались совсем иначе, ведь люди не только слушали библейские истории, но и получали удовольствие, развлекались. В начале двухтысячных как раз начало складываться новое направление, рэп-культура, и мне было крайне важно, чтобы молодые музыканты понимали, откуда что идет, и еще больше гордились бы тем, что делают. Потому что воистину ничто не ново под луной. В той или иной форме всё уже было раньше.

Думаю, в процессе и я сама, и те люди, которые посетили пятьдесят два мероприятия в рамках фестиваля, многому научились. Помимо Карнеги-холла, мы задействовали площадки по всему городу, чтобы на фестиваль пришло как можно больше зрителей. Знаете, сорок процентов людей, которые посетили концерты фестиваля, раньше ни разу не бывали в Карнеги-холле. Да и аудитория, собиравшаяся на концерты, была для этого зала нетипична. Но люди поняли, что здесь им комфортно, что для того, чтобы прийти сюда и насладиться концертом, необязательно изучать академическую музыку. Это стало важным уроком для детей и взрослых из простых семей: они-то думали, что Карнеги-холл – это для элиты, что им туда нечего и соваться. Теперь это изменилось. Вот это и есть главный итог фестиваля – теперь в Карнеги-холл ходят все жители города, а не только представители какой-то отдельной социальной группы. И это замечательно.

С. С. Джесси, еще вопрос: у каждого города в мире, у каждого места есть не только свой цвет, запах, но еще и свое особое звучание. А какая звуковая дорожка у вашей родной Джорджии? Может, это спиричуэлс?

Д. Н. Звучание Джорджии, пожалуй, тише, чем у Нью-Йорка или даже у Калифорнии. В ней жизнь более нетороплива.

С. С. Из-за солнца?

Д. Н. Да, из-за солнца, у нас в Джорджии много солнца. И до сих пор многие работают на земле и живут от плодов земли. Конечно, мне кажется, что звучание Джорджии – это в первую очередь музыка. Недаром к нам в Атланту переехало много знаменитых поп-исполнителей. В этом замечательном городе они живут, пишут музыку, общаются между собой. Но это и пение птиц, и шум Атлантического океана. Ведь Джорджия – прибрежный штат. И запахи там, пожалуй, ярче, чем у вас. Совершенно по-особенному пахнет земля, богатая глиной. Целебная глина, косметическое средство, за которое мы платим сотни долларов, – да-да, она же содержится в почве Джорджии. И у нее свой неповторимый запах. Когда я думаю о Джорджии, я вспоминаю этот запах так же ясно, как и пение птиц, и звуки музыки, которые всегда были неотъемлемой частью этого края.

С. С. Джесси, а каким талантом вам хотелось бы обладать? Какого качества вам не хватает?

Д. Н. Я бы хотела… Я бы хотела, помимо музыки и сбора средств для моей школы, заниматься наукой. Хотела бы иметь свою лабораторию, в которой изучала бы микробов и другие патогены, из-за которых мы заболеваем. Представьте, как здорово было бы работать с исследователем, который нашел бы лекарство от какой-нибудь страшной болезни.

С. С. Вы верите, что музыка лечит?

Д. Н. Да, я знаю, что музыка может исцелять. Видела это своими глазами. Я знаю людей, которые не могли принимать таблетки и им нельзя было делать уколы, но им становилось лучше просто оттого, что они слушали музыку и делали дыхательную гимнастику. Болезнь не уходит полностью, но по крайней мере отступает. Путешествуя по разным странам мира, я стараюсь не забывать об этом и предоставлять музыке возможность лечить – и меня тоже. Поэтому я всегда езжу с CD-плеером. А дома, кстати, у меня вообще виниловый проигрыватель. Так что я безнадежна. Пусть XXI век обойдется без меня.

С. С. И последний вопрос. Если бы вас попросили написать эпиграф к книге о вас, каким бы он был?

Д. Н. Я бы написала… “Она поет всю свою жизнь, практически с первого вздоха, и обожает петь. Ей нравится делиться своим искусством, в комнате или на сцене – не важно где. Главное – выступать перед публикой и удивлять ее своим пением…”

Саундтрек

Произведения в исполнении Джесси Норман:

И.С. Бах – Ш. Гуно. “Аве Мария”.

Г. Перселл. “Дидона и Эней”.

А. Берг. Романс “Соловей”.

Р. де Лиль. “Марсельеза”.

Р. Вагнер. “Тристан и Изольда”.

Спиричуэлс Great Day.

Р. Штраус. “Посвящение”.

Владимир Юровский

Две беседы с мастером

У Владимира Юровского я брала интервью четыре раза. Первый раз – в программе “Камертон” и три раза – в “Нескучной классике”. В этой книге оставлено только два: первое, где мы еще на “вы” и последнее, которому около года.

Юровский сразу покорил меня эрудицией и мастерством формулировок – образных, четких, порой парадоксальных, но всегда аргументированных. У Юровского два образования: он теоретик-музыковед и дирижер. Именно в этой последовательности я с ним и познакомилась. Сперва была беседа для программы “Камертон”, а уже потом я попала на его концерт в Лондоне и навсегда стала фанатом! Я мало встречала музыкантов, которые так же талантливо говорят о музыке, как доносят ее до слушателя со сцены! Честно говоря, если бы он располагал временем и мне удавалось бы приглашать его чаще в студию, можно было бы издать отдельно книгу его интервью, настолько интересно то, что он говорит. Владимир Юровский, на мой взгляд, дирижер-просветитель в самом широком смысле этого понятия!

У дирижера выходных не бывает. Разговор 2009 года, программа “Камертон”

САТИ СПИВАКОВА Володя, когда вы выходите к оркестру перед началом концерта, перед первым взмахом рук, что вы чувствуете спиной?

ВЛАДИМИР ЮРОВСКИЙ Это зависит от того, какая публика: публику я очень чувствую. Доверие оркестра можно завоевать за короткий период совместной работы, а доверие зала завоевывается годами, потому что публика видит исполнителя в течение полутора часов концерта и к тому же со спины, так что доверие вырабатывается только многократными возвращениями артиста к той же аудитории.

С. С. А что сложнее переломить? Энергетику публики или энергетику оркестра? Или это вообще не важно – с кем-то бороться, что-то переламывать?

В. Ю. Энергетику оркестра переламывать к тому моменту уже не надо. Когда мы выходим на концерт, мы уже, по идее, сроднились. Для этого достаточно двух-трех дней, а если мы с оркестром уже давно знакомы, то к публике выходим как заговорщики, как одно целое. А вот с публикой надо еще в единое целое соединиться. Потому что концерт – это всегда треугольник: музыка, исполнитель и слушатель.

С. С. Причем исполнитель находится между музыкой и слушателем.

В. Ю. Да. И его задача соединить их мостиком в то самое единство. Иногда это трудно, особенно когда мобильные телефоны начинают звонить. Или вот совсем недавно я играл “Атмосферы” Дьёрдя Лигети. Это очень тихая, атмосферная музыка, скрипки пытаются что-то за подставкой играть… Мы так долго это репетировали! И в самом тихом месте какой-то человек начал чихать. И чихнул подряд восемь раз – специально не придумаешь. Ну что ж, мы продолжали, не останавливать же музыку… Порой дети начинают плакать, но детский плач у меня всегда вызывает умиление: значит, музыка эмоционально на них действует.

С. С. Детей приводят на концерты?

В. Ю. Конечно. Но хуже всего, когда люди начинают шуршать бумажками! Я один раз даже остановил концерт. Мы открывали Royal Festival Hall в Лондоне и играли “Жар-птицу” Стравинского. Только мы начали – буквально через два такта в зале зазвучала Сороковая симфония Моцарта из мобильного телефона.

Мой концертмейстер после концерта сказал: “Это, наверное, месть Моцарта за то, что его забыли вставить в программу”. В программе действительно не было ни одного произведения Моцарта. Мы, значит, два такта под Моцарта поиграли, потом я опустил руки и музыкантам сказал: “Пусть уж Моцарт доиграет, он все-таки старше, чем Стравинский, неудобно как-то…” Публика очень интересно отреагировала. Сначала люди не поняли, что произошло, а когда поняли – стали аплодировать. А потом мы начали заново.

С. С. Вы очень кстати заговорили о Стравинском. У меня вопрос. Стравинскому принадлежит известное определение: “Искусство должно быть холодным”. Он считал, что для достижения музыкального совершенства произведение следует интерпретировать несколько отстраненно. Вы согласны?

В. Ю. Я, честно говоря, не помню такой цитаты и хочу заметить, что многие высказывания Игоря Федоровича противоречат одно другому. Его нужно, на мой взгляд, читать с большой осторожностью. И музыку его нужно слушать очень внимательно, поскольку он и в музыке часто противоречит самому себе…

С. С. Например?

В. Ю. Он всю жизнь противопоставлял себя нововенцам, в частности Шёнбергу и всем его ученикам, а под конец жизни вдруг увлекся Веберном и стал сочинять своего рода додекафонную музыку. Написанные в ранней юности для Дягилева балеты Стравинский позже переинструментовал, чтобы доказать, что и в ранний период творчества мыслил как неоклассицист, каким он был на момент переинструментовки, и что с импрессионизмом и русской национальной школой его ничто не связывало.

Игорь Федорович был великий мистификатор. Все его высказывания о холодности искусства и отстраненности интерпретаций, по-моему, резко расходятся с его собственной манерой исполнения музыки. Существует запись его концерта с Нью-Йоркским филармоническим оркестром, где он дирижирует Второй симфонией Чайковского и увертюрой к “Руслану и Людмиле” Глинки. Более горячее и эмоциональное исполнение представить себе трудно! Да и собственную музыку играя, Стравинский по-своему был крайне горяч.

Мне кажется, что его полемические высказывания направлены, скорее, против царившей в то время общей волны бескультурья среди исполнителей. Он не против эмоциональности и чувственности искусства восставал, а против безвкусицы, невежества и той вольности, которая ставила под вопрос судьбу сочинения, если по вине исполнителя его не воспринимала публика. А Стравинский был одним из лучших исполнителей своих собственных сочинений.

С. С. В качестве дирижера.

В. Ю. Да. Виртуозной дирижерской техникой он не обладал, но его исполнение было практически всегда адекватно его музыкальному замыслу. Я делал посвященную Стравинскому программу[53] и составил ее таким образом, чтобы показать три разных периода его творчества в обратной хронологической последовательности: Симфония в трех движениях, Концерт для фортепиано и духовых и музыка к балету “Весна священная”. Симфония написана после Второй мировой войны, в ней явственно ощущается безудержная радость по поводу победы союзников (для композитора победителями были прежде всего союзники, он же смотрел на войну с американской стороны) и сарказм и презрение по отношению к гитлеровской армии и к немцам вообще, что на тот момент было естественно. Фуга в финале – это, мне кажется, пародия на немецкую ученость. А в “Весне священной”, завершающей концерт, звучит предчувствие Первой мировой войны. Стравинского часто обвиняли в аморальности – он приносит девушку в жертву и делает это, казалось бы, без всякого сочувствия. Но я считаю, что сочувствие проявляется в том, с какой иронией, с каким жгучим сарказмом он показывает старцев, совершающих жертвоприношение. Старцы, праотцы человечьи, выходят в медвежьих шкурах и предаются шаманским ритуалам. Под похожую музыку происходит выход Кощея Бессмертного в “Жар-птице”, где особенно ясно чувствуется иронический комментарий автора.

Произведения Стравинского, к сожалению, с годами все чаще и чаще использовались музыкантами лишь для демонстрации своей виртуозности. Техника игры очень выросла, возрос и уровень оркестров, отчего при исполнении Стравинского перестало ощущаться то трение, то сопротивление материала, которое отличало музыку Стравинского в те времена, когда оркестры были еще не в состоянии ее сыграть, когда она была по-настоящему революционной. Но вот тогда, когда мы ощущаем это сопротивление материала, становится понятно, что Стравинский не просто один из выдающихся композиторов, но и гениальный летописец ХХ века. Наравне с Шостаковичем.

С. С. А вы всякий раз так же увлечены и глубоко погружены в любого композитора, музыку которого исполняете? Или это зависит от интереса к личности композитора?

В. Ю. Любой композитор такого масштаба, как Игорь Федорович Стравинский, безусловно, вызывает интерес не только как автор нот, хотя сам Стравинский говорил, что композитор просто комбинирует ноты и больше ничего. Но это всего лишь форма стёба, которая была присуща многим великим людям ХХ века в их стремлении к антипафосности. Что до меня, то я действительно стараюсь доводить мои личные взаимоотношения с автором и исполняемым мною произведением до полной самоидентификации, когда мне уже порою начинает казаться, что я эту музыку сам написал.

С. С. То есть когда вы стоите за дирижерским пультом, у вас возникает ощущение, что вы совершенно другой человек?

В. Ю. Нет, такого ощущения у меня не возникает, конечно. Я как актер, который, выходя на сцену, надевает на себя соответствующий костюм, маску и играет какую-то роль. Причем главную роль, ведь дирижер оказывается в центре всеобщего внимания. И тут мне кажется очень важным не забывать о “красной лампочке” Станиславского – она должна все время мерцать у тебя в голове, предупреждая, что музыка, которую ты создаешь, не твоя. Ты ее через себя пропускаешь, но написана она другим человеком и предназначена для других людей. Иначе есть большой искус вообразить себя, пусть и на краткий миг, всесильным, а это опасно и может иметь самые дурные последствия.

С. С. Нот, как известно, всего семь, как и цветов в радуге. Количество букв в алфавите любого языка тоже ограничено. Кажется, что с помощью этого лимитированного набора ничего нового написать уже нельзя. Так скомбинировать семь нот, сяк… Как вам кажется, существует сегодня композитор, который пишет музыку настолько новаторскую, что при ее исполнении можно столкнуться с сопротивлением материала? Или идет регрессия?

В. Ю. Регрессия идет давным-давно, но, как мы видим, европейская культура еще как-то барахтается. Сейчас появилось интересное молодое поколение композиторов. Я не беру на себя смелость – тем более не в приватной беседе, а перед камерой – утверждать о каком-то композиторе, как Шуман о Брамсе: гений! Это через двадцать лет будет понятно.

С. С. Однако можно прибавить слова “мне кажется”.

В. Ю. Мне в данный момент ничего не кажется. Время все расставит на свои места. При моем уровне осведомленности в современном искусстве я не вижу личности, подобной Стравинскому, в среде людей, комбинирующих ноты, но есть среди них очень талантливые, с ярко выраженной индивидуальностью. Вопрос для меня не в том, может ли родиться второй Стравинский, или второй Шостакович, или второй Шёнберг, а есть ли необходимость у общества и у нашего времени в появлении такой личности. Я, видите ли, абсолютно убежден, что личность появляется только тогда, когда для этого подготовлена определенная социальная и культурная почва. А мы сейчас переживаем период некоего культурного безвременья, который необходим, чтобы…

С. С. …почва отдохнула и могла снова пустить росток?

В. Ю. Верно. Недаром говорят: “Природа отдыхает на детях великих людей”. Потом, через поколение, через два, может быть, опять кто-то народится. Мы обрабатываем почву, для того чтобы наши с вами дети смогли пожинать плоды.

С. С. Кстати, об отдыхающей природе. Вы – явное исключение из правил, потому что в вашей семье природа не отдыхала уже четыре поколения. Прадедушка – дирижер, дедушка – композитор, папа – дирижер, вы – дирижер. Когда появилось ощущение, что вы будете музыкантом и никем иным?

В. Ю. Довольно поздно, как ни странно, учитывая, что я музыкой занимался, как и практически все выросшие в музыкальных семьях дети, с наираннейшего возраста.

С. С. Учились в ЦМШ?

В. Ю. ЦМШ – нет. Мерзляковка[54]. Я никогда выдающимся пианистом не был, у меня явная была склонность к теоретизированию. Как вы, наверное, заметили. Вот поэтому я и оказался на теоретическом отделении Мерзляковского училища. Перед тем как мы переехали в Германию, я уже начал заниматься дирижированием. Но сознательное и направленное увлечение музыкой как профессиональной деятельностью – даже не увлечение, а страсть – пришло сравнительно поздно, лет в шестнадцать – семнадцать, когда я в училище познакомился со своими тогдашними сокурсниками, многие из которых до сих пор мои ближайшие друзья, когда я вошел в этот круг, священный круг, наполненный энергией всех предыдущих обучавшихся здесь поколений. Мерзляковка – моя альма-матер. Обычно так говорят про консерваторию, но я до консерватории в Москве не дожил. Уехал.

С. С. Володя, а в детстве, занимаясь фортепиано, вы выходили на сцену в школьных концертах?

В. Ю. Очень редко и крайне неохотно. Вернее, охота появлялась только тогда, когда я играл сочинения, в которых был действительно заинтересован. Дирижерское начало тогда и стало проявляться: мне вдруг захотелось играть какие-то прелюдии Скрябина, которые в программу не входили, или фрагменты из сюиты Хиндемита “1922”. А то, что задавали по программе, мне бывало глубоко скучно.

С. С. Дирижер по определению должен быть уверен в себе, поскольку на нем лежит ответственность за весь оркестр. Если он вышел, встал за пульт и так заволновался, что у него дыхание сбилось, то оркестранты тоже растеряются. Сценическое волнение, вероятно, сильнее проявляется у инструменталиста. А во время первых дирижерских опытов вы чувствовали волнение, близкое детскому ощущению выхода к роялю, или это две совсем разные вещи?

В. Ю. Чувствовал, да. Но не при выходе на публику, а при выходе на оркестр. Для дирижера это самый главный момент преодоления. Публика видит лишь нашу спину, и за нас говорит музыка, причем не наша: мы ее только инициируем. А вот когда мы выходим на оркестр, там сидит восемьдесят или сто человек, и все с глазами Аргуса. Судьи безжалостные. Люди достаточно холодные, циничные и для них дирижер изначально – это классовый враг номер один. Вот их убедить и пройти этот барьер отторжения с оркестром – и есть самое главное для дирижера. Многие великие мои коллеги, в частности и Бруно Вальтер, и Евгений Александрович Мравинский, в крайне почтенном возрасте открыто признавались, что до последнего дня страшно боялись первой репетиции. И для меня первая репетиция всегда сопряжена с тем самым волнением, которое свойственно исполнителю при выходе на сцену. Роль дирижера, как я ее понимаю, сродни режиссерской в драматическом театре. Я в свое время очень увлекался театром, у меня даже была дилемма – идти в музыку или в театр. Именно роль режиссера меня привлекала. Так вот, я считаю, что, когда дирижер выходит на сцену, он должен превратиться в актера, а на репетиции он выступает в роли режиссера или тренера, если спортивное сравнение тут уместно. Это раздвоение личности между режиссером и актером является, на мой взгляд, основной проблемой дирижерской деятельности. Наступает минута, когда ты должен наступить на горло собственной песне и перестать улучшать процесс, доведенный до определенной степени совершенства или несовершенства: теперь это надо выносить на публику.

На сцене нужно просто перестать думать о себе и думать только о сидящих перед тобой людях. Они в тебе нуждаются больше. И это помогает преодолеть волнение. А потом оно совсем проходит, потому что ты уже весь в той музыке, которую исполняешь. И ты становишься – при удачном стечении обстоятельств – каналом, по которому течет музыка.

С. С. Представим большой оркестр, к которому вы выходите. Вы его ощущаете как единый организм или все-таки как сообщество разных личностей? Чувствуете ли вы, откуда идет негативная энергия или энергия пассивная, нейтральная? Не знаю, правда, что хуже – негатив или равнодушие. Бывает так, что на последнем пульте сидит музыкант от бога, который служит музыке помимо зарплаты, а на первом – лабухи, что называется, от природы…

В. Ю. На самом деле это огромное счастье, когда на последнем пульте сидит музыкант от бога, потому что он своей энергетикой толкает вперед весь коллектив. Я вообще считаю, что лучшие музыканты должны сидеть на первых и на последних пультах. Так раньше, между прочим, и рассаживали. И до сих пор в хороших оркестрах молодых талантливых посылают на дальние пульты. Потому что тогда создается определенная энергетическая компрессия…

С. С. И звуковая тоже.

В. Ю. Да! И те, кто оказывается в середине поезда, уже как бы воленс-ноленс двигаются. В общем потоке.

С. С. То есть оркестр чувствуется как однородная масса?

В. Ю. Нет, нет. Это социум. И задача дирижера преобразовать эти разнонаправленные энергии.

С. С. Канализировать их.

В. Ю. И трансформировать. Энергию равнодушия необходимо трансформировать в энергию активности. А с энергией отрицания иногда даже полезно посотрудничать. Я вообще люблю, когда конфликты возникают, не должно все быть слишком гармонично…

С. С. Конфликты в музыке или человеческие конфликты? Интриги?

В. Ю. Нет, интриги – это плохо. А конфликты, открытые конфликты – это хорошо. Когда кто-то на репетиции в открытую не соглашается с тем, что ты делаешь, тебе нужно доказать, что ты прав, привлечь человека на свою сторону. Часто бывает так, что люди, с которыми ты во время репетиций конфликтовал, на концерте играют активнее и лучше других.

С. С. Это довольно спорно.

В. Ю. Возможно, но иногда из таких трений возникает какая-то живая искра. И мне это очень нравится.

С. С. Готовясь к сегодняшней программе, я просматривала книжку “Беседы с Игорем Маркевичем”[55], не знаю, попадалась она вам или нет. Там есть удивительная фраза. Он рассказывает, что на примере своих студентов убедился: во время концерта при удачном стечении обстоятельств оркестр начинает играть сам. И задача дирижера…

В. Ю. Не мешать!

С. С. Не спугнуть. Бывает такое ощущение?

В. Ю. Это как раз и есть великое счастье, которое дирижеру суждено – если суждено! – испытать. Юрий Хатуевич Темирканов говорил: “Я, когда молодой был, старался оркестру помогать, чтобы они лучше играли, а теперь я стараюсь им не мешать”. Вот это то же самое. Та мудрость, которая приходит с дирижерским опытом. И не только дирижерским. В любой руководящей работе, будь ты дирижер, режиссер или директор фабрики, твоя главная задача – чтобы работало само. Ты вроде бы никакого участия не принимаешь, но при этом задаешь то направление, которое тебя устраивает.

С. С. Направление задаете при помощи волшебной дирижерской палочки?

В. Ю. Волшебная суть палочки сильно преувеличена. Для дирижера палочка – примерно то же, что напильник для того, кто работает по металлу, или рубанок для того, кто работает по дереву, лопата для садовника, смычок для музыканта. Это рабочий инструмент, не всегда необходимый. Иногда более явственный жест осуществляешь просто руками. В современной музыке я предпочитаю работать без палочки.

С. С. Это вы говорите с позиции дирижера. А привыкший к движениям палочки оркестр не растеряется, если ее не будет?

В. Ю. Да вы поймите, что дирижер имеет только служебную функцию, он поставлен, чтобы музыкантам было ясно, когда вступать. И всё. Остальное, как говорил Римский-Корсаков, “дело темное” и анализу не поддается, поэтому есть в современных произведениях такая система подачи знаков, вступлений, где участвуют не только кисти и ладони, но и пальцы – мы показываем цифры. И палочку-то изначально придумали для того, чтобы дирижерский жест был яснее виден. Но есть дирижеры, которые палочкой никогда в жизни не пользовались и от этого их жест менее ясным не становился; правда, бывает и наоборот.

С. С. Если функция дирижера чисто служебная, отчего же бывает так, что между дирижером и музыкантами оркестра возникают прямо-таки неразрешимые противоречия?

В. Ю. Вот чтобы их не возникало, оркестры должны стать более самостоятельными, в них должны усиливаться демократические структуры управления: худсоветы, профсоюзы, репертуарные комиссии. Оркестры должны сознательно брать на себя ответственность за собственное будущее, тогда у них появится более глубокий интерес к работе и результаты станут лучше.

С. С. Поясните, пожалуйста, как вы себе представляете самоуправление в оркестре?

В. Ю. Я считаю, что оркестр должен выбирать своего дирижера сам. Мы же себе супругов и партнеров сами выбираем, так? Было бы гораздо менее интересно, если бы за нас их, как раньше, выбирали родители. Впрочем, в некоторых странах это до сих пор происходит. И оркестр тоже должен сам выбирать, с кем ему творчески совокупляться. Если дирижер по каким-то причинам неприемлем, мало ли, может, химически они не совместимы, значит, брачный союз не получился. Ничего страшного в этом нет. Бывает, не складывается что-то между хорошими дирижерами и хорошими коллективами, как и в человеческих взаимоотношениях. Просто у нас в стране дирижер – всегда в большей степени фигура общественно-социально-политическая, а уже потом творческая. Так сложилось, но это глубоко неверно. Необходимо разделять понятия “руководитель оркестра” и “дирижер”, это не одно и то же. Дирижер должен заниматься музыкальным, творческим руководством, а административные вопросы должны решать компетентные люди. А дирижер – не бог и даже не полубог. Он человек и должен быть мастером в своей профессии. И его профессия – управлять оркестром во время исполнения музыкального произведения, а не за кулисами.

С. С. Володя, когда вы готовите новое произведение, то, конечно, не слушаете чужих записей, чтобы они не повлияли на ваше виденье?

В. Ю. Я вас сейчас сильно разочарую. Слушаю.

С. С. Вы меня не разочаруете, наоборот.

В. Ю. Слушаю, и с большим интересом. Но до определенного периода. У меня есть сложившийся график работы, по которому я сначала должен музыку в себя как губка вобрать. Если произведение новое, записей, соответственно, мало, они меня интересуют меньше, потому что еще не существует традиции. Тогда для меня важнее то, что я сам впитываю из нотного материала. Когда речь о классическом произведении, то, кроме личного отношения, желательно знать и традицию. Чтобы не изобретать велосипед и не попасть впросак. Ведь тебе предстоит выйти перед оркестром, который это произведение играл с пятьюдесятью лучшими, чем ты, дирижерами.

С. С. Ну иногда и с худшими.

В. Ю. Иногда и с худшими, но знать, что делали до тебя, необходимо. Потом ты сам решишь, что тебе нравится, что не нравится. Это ни в коей мере не противоречит тому, что дирижер должен изучить текст в тишине, наедине с самим собой. Нужно эти две вещи разделять.

С. С. А страха попасть под влияние чьей-то очень сильной интерпретации нет? Или что решат, что вы кого-то копируете. Темпы или нюансы.

В. Ю. Нет, страха нет. Я же все равно пропускаю произведение через себя, а не просто копирую шаблоны. Я не ставлю отдельную задачу как можно индивидуальнее прочесть произведение. Это само собой происходит. Когда мы открываем книжку, мы же своим голосом читаем написанный текст. Это уже интерпретация, пусть еще несознательная. А дальше материал проходит сквозь нашу голову, сердце, душу и кишки, в итоге и выходит наше собственное прочтение.

Давайте вспомним дневники Вахтангова. Он пишет, что репетиция – это сбор материала для следующей репетиции, сознательная подпитка своего подсознания, которое потом работает за нас. Когда мы готовим новое произведение – и вы как человек с актерским опытом наверняка это подтвердите, – важно, чтобы за сознательным усвоением следовало бессознательное или подсознательное. Это иногда называют “беременностью” – походить “беременным” произведением очень полезно. Забыть про него на время. Так в Центральной музыкальной школе раньше делали: в десять лет ученик выучивал и играл концерт Мендельсона или Бетховена. Отнюдь не потому, что от него ожидали какой-то глубокой интерпретации. А потому что потом, когда он этот же концерт играл в семнадцать – восемнадцать лет, материал был накрепко усвоен.

С. С. Хорошо. Вот материал усвоен. Это означает, что вы готовы исполнять произведение?

В. Ю. Нет, это означает, что впереди еще большая работа. У нас нет необходимости часами оттачивать технику, но, поверьте, дирижеры тоже занимаются. У музыканта выходных дней не бывает – мы занимаемся все время. Просто наши занятия не слышны уху: мы занимаемся глазами и внутренним слухом. Количество часов, проведенных с партитурой дома, на лоне природы, в самолете, в общественном транспорте, исчисляется сотнями, тысячами. На оркестр мы выносим уже сложившуюся идею, а потом вместе с оркестром ее развиваем. Но основная работа дирижера проходит перед репетицией и между репетициями.

С. С. Володя, давайте продолжим идти по ступенькам профессии, по ее слагаемым. Многие великие дирижеры могут продирижировать практически весь мировой репертуар, даже современный, наизусть. Другие, не менее великие, – не расстаются с партитурой до выхода на сцену. Вам что ближе? И что это такое – дирижирование наизусть? Кому-то так легче или это определенного рода снобизм?

В. Ю. Для меня дирижирование наизусть – это не то же самое, что дирижирование без нот.

С. С. Объясните.

В. Ю. Всё, что дирижирую, я стараюсь дирижировать наизусть, но ноты передо мной лежат.

С. С. Они вам нужны.

В. Ю. Да. Без нот я дирижирую в тех случаях, когда чувствую, что необходимо полностью отменить какое бы то ни было физическое препятствие между собой и оркестром. Тогда действительно возникает ощущение, будто произведение написал я сам. Не потому, что мне хватает наглости выдавать авторское за свое собственное, а для того, чтобы донести произведение до слушателя. Для меня такое произведение – Шестая симфония Чайковского, к которой я долгое время боялся прикасаться.

С. С. А я часто слышу от ваших коллег и сверстников, что Чайковского не надо дирижировать вообще. Эти классические симфонии столько раз продирижированы, что, во-первых, ничего нового сказать нельзя и, во-вторых, это плохая музыка. Не буду называть имя, но очень известный и популярный дирижер так и заявляет: Чайковский – это ужасно.

В. Ю. Ну, это его право.

С. С. Мне это странно. Ведь это классический памятник симфонической музыки – Пятая или Шестая симфонии Чайковского. А почему вы боялись прикасаться к Шестой?

В. Ю. Если уж приближаться к святому, то желательно с чистыми руками и чистой душой. Для меня Чайковский остается тем, кем всегда был: одним из великих композиторов. Другой вопрос, для чего мы его сегодня играем. Этим вопросом, безусловно, задаваться нужно и в случае с любым другим классическим автором. Потому что да – люди хотят услышать эту музыку. Вопрос – сознательно ли это желание или это просто возбуждение нервных центров, возникающее естественно, как павловский рефлекс?

С. С. Рефлекс на музыку?

В. Ю. Да, при прослушивании определенных известных сочинений. А к вопросу о том, играю ли я Чайковского… Буквально через неделю я буду в Лондоне проводить фестиваль музыки Чайковского, причем с двумя оркестрами: с Лондонским филармоническим и с Оркестром эпохи Просвещения, который играет на исторических инструментах. Мы будем исполнять Чайковского одновременно и на современных инструментах, и на тех, что существовали еще при его жизни. Разница, казалось бы, не такая большая, как, скажем, с эпохой Баха или Моцарта. Тем не менее разница есть.

С. С. И в звучании?

В. Ю. И в звучании она будет слышна. Ни Четвертой, ни Пятой, ни Шестой симфонии на этом фестивале не будет. И Первого фортепианного концерта тоже не будет. Мы играем исключительно те сочинения Чайковского, которые по тем или иным причинам исполняются редко.

С. С. Сюиты?

В. Ю. Сюиты, Второй и Третий фортепианные концерты, музыка к спектаклям, хоровая музыка. Две симфонии – “Манфред”, для русского слушателя произведение известное, даже популярное, но на Западе оно достаточно редко исполняется, и Третья симфония. Помимо этого, будут еще звучать произведения его современников, его предшественников и его наследников. Для меня вопрос составления программы концерта классической музыки давно стал вопросом номер один: важно не столько, что играть и даже как играть, сколько с чем играть. Удачное творческое составление программы – это на пятьдесят процентов успешный концерт, с которого каждый слушатель вынесет что-то новое для себя. Например, услышит знакомое произведение в незнакомом контексте, который заставит задуматься: а что это произведение на самом деле означает, на каком языке это произведение говорит и что оно хочет нам сказать. Представляя в первый раз в Лондоне Шестую симфонию Чайковского, я исполнял ее с сочинением Оливье Мессиана под названием L’Ascension – “Вознесение” и со скрипичным концертом Альбана Берга. И все удалось! Получились три медитации на тему жизни и смерти, хотя, будь на то моя воля (а возможно, когда-нибудь и будет моя воля), я бы сыграл наоборот: сначала Шестую симфонию Чайковского, а после перерыва сыграл бы концерт Берга и закончил Мессианом…

С. С. И при этом надеялись бы, что зал останется полным к концу вечера. Тогда будет победа?

В. Ю. Дело не в победе; просто те, кто останется до конца, уйдут, я надеюсь, с концерта с воодушевлением. Потому что после Шестой симфонии Чайковского в хорошем исполнении я, к примеру, довольно долго хожу сам не свой. Она у меня вызывает, если можно так сказать, внутреннее окисление организма. Это произведение на самом деле крайне вредное для здоровья; в нем, как выразился бы товарищ Сталин, любовь не побеждает смерть. Выскажу мысль наверняка спорную и не ортодоксально академическую: Шестая для меня – это сочинение самоубийственное. Ее автор не верит в жизнь после смерти, хотел бы, но не может, полемизирует с самой идеей веры и в конце отвергает ее. Там в финале, как известно, используется цитата из заупокойной литургии, которую играют тромбоны. Этот фрагмент можно сравнить с последним причастием. А потом, когда последнее причастие закончилось, начинается агония, и вот эти последние пиццикато – как гвозди в крышку гроба. И за ними ничего не следует. Страшнее, пожалуй, только последние произведения Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Последние квартеты, Четырнадцатая симфония, Второй виолончельный концерт.

С. С. Альтовая соната.

В. Ю. Альтовая соната… хотя как раз в ней, по-моему, есть какоето светлое небезысходное начало, может быть, оттого, что там использована цитата из Бетховена.

Возвращаясь к Чайковскому, замечу, что у него очень чувствуется этот вечный русский подход, который муссировался и у Достоевского, и у Андреева, и у многих других авторов. Чайковский, плоть от плоти русской культуры, на мой взгляд, ближе всех, как ни странно, к Чехову. Не к Тургеневу, с которым его часто сравнивают, и уж точно не к Толстому и Достоевскому, а к Чехову. Эта его скупость на эмоции и абсолютная безнадега, которая возникает в конце Шестой симфонии, – безусловно, чеховский подход, созвучный, как мне кажется, нашему времени.

Но я остерегаюсь играть это произведение слишком часто. Я считаю, что музыкант должен отдавать себе отчет в той ответственности, которую он несет перед музыкой, потому что наше время – я сейчас не свою мысль развиваю, ее высказал замечательный дирижер, музыкант-просветитель Николаус Арнонкур, – это единственное время, в которое музыка, нам современная, не является главной для нас. Во все предыдущие эпохи музыка, написанная тогда, являлась главной музыкой, остальная же было вторичной. Для нас главной стала музыка, написанная до нас. И это, конечно, очень грустно. Потому я стараюсь выстраивать какие-то мосты между временами, и в этом я не одинок: есть люди, которые этим занимаются сейчас и занимались раньше, в семидесятые – восьмидесятые годы прошлого века. Подобные программы замечательно составлял Геннадий Николаевич Рождественский, когда руководил оркестром Министерства культуры. Я на эти концерты ходил, я на них практически вырос. Концерты-лекции, в которых выстраивались связи и между смежными искусствами, и между разными эпохами. Такой концерт становился источником некоего духовного знания, а не безопасным для здоровья наркотиком.

С. С. Вы делаете попытку навести мосты и восстановить связь времен и искусств, при том что, по вашим словам, мы живем в эпоху, когда музыка, которая пишется сегодня, перестала быть для нас главной. Существует ли рецепт, как привлекать молодежь к классической музыке? Даже не наше поколение, а хотя бы поколение наших детей?

В. Ю. К ним нужно идти – это единственный способ. Они к нам сами не пойдут.

С. С. То есть поп-культура делает это быстрее, качественнее и продуктивнее.

В. Ю. Она это делает хитрее, потому что достигает их ушей напрямую. Через средства массовой информации, через интернет, через иные средства быстрого распространения музыкальной информации. Любое классическое… вообще я не люблю это слово – классическое, лучше так: любое серьезное искусство требует некоторой активности, своего рода усилия со стороны того, кто это искусство воспринимает. А ставка делается на доступность. Однако обманчивая, я бы сказал, хитовость классических произведений заставляет нас забыть, что большинство из них в пору своего написания отнюдь не являлись хитами. “Кармен” Бизе, “Травиата” Верди и “Севильский цирюльник” Россини – это были три самых громких, скандальных провала в истории музыки. Так же как и “Весна священная”. Случаи, когда композиторы настолько соответствовали своему времени – как это было, скажем, с Моцартом, – что их музыка сразу же признавалась стандартом, а то и высшим достижением эпохи, чрезвычайно редки.

С. С. Признавалась не вся его музыка. Как и не вся музыка Вагнера.

В. Ю. Ну, Вагнер был как раз впереди своей эпохи. А вот Брамс был позади, как и Бах. Шуберт – впереди. По-разному. Стравинский, например, был абсолютно созвучен эпохе. Он был впереди эпохи в тринадцатом году, но очень скоро оказался в самом центре ее, поэтому при жизни стал классиком.

С. С. Так что же нужно делать с молодежью?

В. Ю. Нужно идти к ним, нужно менять всю систему распространения серьезного искусства, музыкального искусства, менять систему академических концертов. Не отменять, а трансформировать. Нынешняя устоявшаяся за последние сто лет форма концертов в двух отделениях, которая по нашей рутинной системе идеально вписывается в увертюру – концерт – симфонию, – это то зло, с которого и начинается непонимание между людьми, профессионально занимающимися музыкой, и теми, кому они пытаются свое творчество адресовать. Концерты должны быть, с моей точки зрения, более разнообразными, более неожиданными.

С. С. По форме.

В. Ю. И по форме, и по составу. Исполнитель должен утратить в глазах публики этот лик – то ли святого, то ли демона. Недосягаемого гения, который где-то там на сцене в черном фраке и белой бабочке творит высокое. Публика должна прежде всего почувствовать себя причастной к тому, что происходит. Хорошие концертные залы сами этому способствуют, плохие залы отталкивают публику. Есть залы, сидя в которых, чувствуешь абсолютное отторжение от того, что происходит на сцене; как бы там ни изгалялись, остается впечатление, будто смотришь телевизор. Хочется переключить на другой канал.

С. С. В ваших словах прозвучала фактически цитата из моего следующего вопроса. Вопрос банальный, простой, но каждый может на него по-своему ответить. Как по-вашему, гений и злодейство – вещи совместимые?

В. Ю. Вполне.

С. С. То есть человек, изначально не очень хороший, может быть великим музыкантом?

В. Ю. Так очень часто и бывало. Гений в понимании эстетики и этики XVIII века – это человек не совсем нормальный, человек одержимый…

С. С. И не очень связанный с божественным.

В. Ю. Уж точно не связанный с божественным. Культ гения идет из культуры XIX века, а мне гораздо ближе культ ремесленника. Каковым себя считал, например, Бах. Каковыми себя считали Петр Ильич Чайковский, Игорь Федорович Стравинский и Джордж Баланчин, он же Георгий Баланчивадзе. Это для меня гораздо более здоровый взгляд на вещи, взгляд, который не отторгает людей, не связанных впрямую с музыкальным искусством, а вовлекает их. Потому что ты ремесленник в своем деле, а я ремесленник в своем деле. Я владею этим ремеслом, ты – этим. И мы друг друга уважаем. Как в вагнеровских “Нюрнбергских мейстерзингерах” все друг друга называли “мастер”. Не господа, не товарищи, а мастера. Каждый мастер своего дела.

С. С. Мастер, мне хочется задать еще один вопрос. Хотя я обещала вас не мучить. До меня дошли слухи (но, может, это и правда), что Владимир Юровский якобы восстает против звания маэстро.

В. Ю. Да, не люблю этого слова.

С. С. А почему?

В. Ю. Ну, потому что маэстро, как мы все знаем, в переводе с итальянского означает “мастер”. Против слова “мастер”, как вы поняли, я ничего не имею. Но тогда мастером является и любой музыкант в оркестре, и инспектор оркестра, и библиотекарь, и осветитель, и гардеробщица – все мастера. В Америке всех подряд так и называют – maestro. А уж когда слово “маэстро” приобретает, так сказать, русский выговор…

С. С. …и начинает склоняться: “А маэстры здесь нет”. “А маэстре это понравится?”

В. Ю. Да! Тогда оно звучит как-то презрительно, что ли, наплевательски, выражая таким образом протест против его культовости. Это все равно что называть кого-нибудь фюрер, Mein Führer, Дуче. Не знаю… Глупое слово.

С. С. Хорошо. Последний вопрос. Если бы вам пришлось случайно подслушать разговор о себе – после своего концерта в толпе или разговор коллег в ваше отсутствие – что бы хотелось услышать?

В. Ю. Однажды я на самом деле услышал такой разговор. Работал в Скандинавии с одним оркестром, среди музыкантов которого было несколько соотечественников – они повсюду разбросаны по миру. Надо заметить, что на Западе соотечественники становятся в оркестрах наиболее активными людьми, особенно по общественной, скажем так, профсоюзной части. В перерыве репетиции я возвращался из буфета, а в коридоре стоял как раз один из соотечественников и довольно громко что-то вещал коллегам, даже не помню уже, на русском или на английском. Разговор шел явно обо мне. Он говорил следующее: “Мне совершенно не нравится то, что он делает, но он, конечно, профессионал”. И я себя почувствовал весьма польщенным: да, людям может не нравится то, что я делаю, но, если они признают мой профессионализм, я уже доволен. Это главное!

Саундтрек

Произведения И.Ф. Стравинского:

Балет “Жар-птица”.

Симфония в трех движениях.

Концерт для фортепиано и духовых.

Балет “Весна священная”.

Произведения П.И. Чайковского:

Сюита.

Второй фортепианный концерт.

Третий фортепианный концерт.

Симфония “Манфред”.

Симфония № 3.

Симфония № 6.

Произведения Д.Д. Шостаковича:

Симфония № 14.

Второй виолончельный концерт.

Альтовая соната.

Приручить дьявола. Разговор 2019 года, программа “Сати. Нескучная классика”

САТИ СПИВАКОВА Володя, прежде чем начать нашу беседу, замечу, что поводом к столь необычной теме разговора – “Дьявол в музыке” стала прошедшая в Московском академическом музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко мировая премьера оперы Александра Вустина “Влюбленный дьявол”[56]. Как я понимаю, ты впервые выступал в этом театре как приглашенный дирижер, и сейчас вся Москва обсуждает эту премьеру. Давай не только поговорим об опере Александра Вустина, но и попробуем шире коснуться этой заманчивой темы.

Для начала хочу задать буквально два вопроса про Александра Вустина. “Влюбленный дьявол” – его единственная опера?

ВЛАДИМИР ЮРОВСКИЙ Да, и она написана ровно тридцать лет назад. Последняя точка была поставлена в 1989 году, а работа над оперой началась еще как минимум лет за десять до этого. То есть он ее писал с конца семидесятых по конец восьмидесятых и писал в стол.

С. С. Почему?

В. Ю. Потому что не было ни малейшей надежды на то, что оперу удастся исполнить, по крайней мере в Советском Союзе. Либретто “Влюбленного дьявола” было написано певцом и артистом Владимиром Хачатуровым, другом Вустина. Вдвоем они пытались организовать постановку оперы в Германии, был даже сделан перевод на немецкий язык. Но попытка не удалась, а потом Хачатуров умер, и Вустин просто забросил эту идею. Когда я его спрашивал об этой опере, он отвечал: “Ну что вы, это баловство юности, опера неисполнима”. Он как бы поставил на ней крест и одновременно поставил крест на своем оперном творчестве.

С. С. И чем же вызван сегодняшний интерес Владимира Юровского к опере Вустина?

В. Ю. Меня всегда интересовали произведения, забытые незаслуженно или просто не исполненные, в их сценическом воплощении я видел свою миссию. И я ведь не просто так схватился за первое попавшееся произведение пусть известного и уважаемого мною композитора. Я партитуру сначала посмотрел, и то, что я увидел в ней, услышал внутренним ухом, пробудило у меня живой интерес. Как выяснилось, Александр Титель тоже знал об опере, Вустин ему даже ее показывал, но авторские показы не всегда выгодны для произведения, поэтому тогда у Тителя не сложилось целостного впечатления, а сейчас он загорелся этой идеей и, как мне кажется, не жалеет об этом.

С. С. Я не сомневаюсь, что тебя привлекло не только название и возможность устроить мировую премьеру, но и музыкальное содержание. Мы вернемся к этому обязательно, но для начала давай вспомним о дьявольщине в музыке. Причем не о конкретном произведении, а об одном созвучии, которое так и называют – “дьявольский тритон”. Еще с эпохи Средних веков считалось, что этот интервал, сочетание двух звуков, между которыми ровно три тона, своим зловещим звучанием призывает темные силы, пробуждает к жизни дьявольщину. Церковь даже запрещала его использовать, да?

В. Ю. Действительно, им нельзя было пользоваться. Начнем с того, что интервал этот чудовищно звучал. То есть этическое отношение к дьяволу, справедливо негативное, диктовалось эстетическим отвержением, отрицанием того, что звучало дурно. Существуют благозвучные интервалы, так называемые консонансы, и неблагозвучные – диссонансы. Любой диссонанс ассоциировался тогда с дьяволом, и септима, например, или секунда тоже допускались только как проходящие интервалы: из октавы голос мог пройти в сексту или в септиму. Однако это стало возможным позже, в музыке Ренессанса, а в средневековой музыке допускались только благозвучные интервалы – квинты, кварты, иногда терции.

С. С. Вот как.

В. Ю. Да. Строй-то ведь был не темперированным, поэтому все интервалы звучали несколько иначе, чем мы привыкли, а тритон звучал особенно ужасно. Думаю, число “три” как раз не играло решающей роли, напротив, оно ведь связано с Троицей, с доктриной триединства Бога Отца, Сына и Святого Духа. Тем не менее композиторы издавна пользовались случаем поэкспериментировать с запретным тритоном. Самый яркий пример диссонансности, неблагозвучности в музыке, пример раннего музыкального авангарда находим в творчестве Карло Джезуальдо[57]. Его феноменальные мадригалы – это психоанализ убийцы, ведь он убил свою жену и ее любовника и, испытывая вину за содеянное, сошел с ума. Как мне кажется, преступление для Джезуальдо стало просто… ну, вишенкой на торте, он и без того писал бы музыку достаточно мрачную. Конечно, Джезуальдо был исключением из правил, да к тому же дилетантом. Если же говорить о профессиональных мастерах, таких как Иоганн Себастьян Бах, то он регулярно в какой-нибудь кантате, где просят “Господь, не дай сатане искусить нас”, обязательно пользуется случаем употребить как можно более острые, необычные созвучия именно в этих местах. Но я не стал бы утверждать, что самое интересное в музыке Баха встречается там, где является дьявол.

С. С. А как ты считаешь, почему появившаяся в XVI–XVII веках скрипка, инструмент, на мой вкус, достаточно благозвучный, ассоциировался с дьявольщиной, с сатаной? Известны гравюры, где изображен символизирующий смерть скелет, держащий скрипку, есть и живописные работы на эту тему – падший ангел, играющий на скрипке, не вспомню сейчас у кого. Со скрипкой связана знаменитая легенда о музыканте-виртуозе Джузеппе Тартини, которому во сне приснился дьявол, игравший совершенно фантастическую мелодию. Проснувшись, Тартини попытался ее записать, и, хотя она была в сотни раз хуже услышанной, соната соль минор сохранилась до наших дней, ее так и называют – “Дьявольская соната” или “Дьявольская трель”. Что уж говорить о Паганини, который был, я бы сказала, настоящей рок-звездой, поскольку не опровергал своего сговора с Сатаной, носил длинные черные волосы, одевался в черное, разъезжал на черных лошадях в черном экипаже…

В. Ю. Скрипку считали инструментом дьявола не только из-за ее особого, чувственного звучания, но и потому, что в “высокую” музыку она пришла из народной среды и долгое время считалась инструментом для не поощряемых церковью народных гуляний и танцев. Церковь в те времена пыталась регламентировать все виды человеческой деятельности. Под музыкой церковь подразумевала хоровой вокал и величественное звучание органа, который считался инструментом божественным. Постепенно к нему стали добавляться другие инструменты: струнные щипковые – лютни, теорбы и гамбы[58], которые сопровождали басовую линию, в то время как мелодическую линию в основном вели певцы. Иногда музыка дополнялась и духовыми инструментами, такими так кларионы и цинки[59], позднее флейтами, а намного позже в высокую музыку пришли смычковые струнные. Но задолго до этого, как уже было сказано, скрипка звучала на площадях, ярмарках и карнавалах; связь инструмента с народной музыкой была церкви подозрительна как скрытое проявление язычества.

С. С. Некий налет язычества чувствуется, да.

В. Ю. Православие до сих пор запрещает использовать в церковной службе любые музыкальные инструменты, потому что связанное с ними слово “игра” ассоциируется с Сатаной, божественен только “глас”. В этом смысле православие оказалось конфессией, наиболее враждебной инструментальной музыке, в то время как церковь католическая инструментальную музыку регламентировала, но все-таки поддерживала, а во времена протестантизма инструментальная музыка вообще расцвела пышным цветом. Конечно, и в эпоху барокко уже были хорошие скрипачи, но только в XIX веке, с появлением виртуозов, первым из которых был гениальный Паганини, стало ясно, насколько велики технические возможности скрипки, какие немыслимые ранее созвучия и пассажи она может порождать на свет. Мы знаем музыку Паганини и понимаем, что сегодня подобное исполнение является стандартом, но тогда это был настоящий прорыв…

И еще к вопросу о “дьявольских” ассоциациях: я сейчас подумал о том, что ведь скрипка строится по чистым квинтам, а поскольку не у всех уличных музыкантов был хороший слух, то хотя бы чуть-чуть нечисто настроенная скрипка как раз и производила вот эти дьяволовы тритоны.

С. С. Безусловно.

В. Ю. Этим и воспользовался Сен-Санс.

С. С. Вот почему я люблю поговорить с Владимиром Михайловичем Юровским: только соберешься сказать то, к чему готовился, как он тут же это произносит. Именно в “Пляске смерти” Сен-Санса, где есть солирующая скрипка – ты наверняка это знал или же действительно сейчас интуиция тебя к этому подвела, – две ее верхние струны специально настроены не на квинту…

В. Ю. …верхняя струна с ми перестроена на ми бемоль…

С. С. …перестроена так, что там звучит тритон.

В. Ю. Я никогда не задумывался, почему скрипка считалась дьявольским инструментом, а сейчас сообразил, что еще со Средних веков Братец Смерть, как его называли – “смерть” в немецком мужского рода, – изображался в виде скелета со скрипкой, скорее всего, потому, что, если провести по пустым струнам плохо настроенного инструмента, получаются не чистые божественные квинты, а режущие слух дьявольские звуки.

С. С. В 2013 году ты с Государственным симфоническим оркестром проводил в Москве цикл просветительских концертов “Владимир Юровский дирижирует и рассказывает”. В его рамках была представлена программа “Страшные сказки”, посвященная чертовщине в русской музыке. Тогда ты произнес фразу, которая стала – может быть, ты и не в курсе – неким афоризмом: “Нечистая сила – двигатель прогресса”. Что ты имел в виду?

В. Ю. Хотя бы то, что композиторы, обращаясь к теме нечистой силы, о потустороннем старались писать как можно живее и интереснее, прибегали часто к нетрадиционным композиторским средствам, которые двигали музыкальную культуру вперед. Глинка, скажем, для своего Черномора и Наины придумал целотонную гамму, которой до этого в мире не существовало; то есть номинально она была, но никто ею не пользовался. Римский-Корсаков в сказочных сочинениях, например, в симфонической картине “Садко”, тоже воспользовался собственным изобретением – впервые в русской музыке применил октатонику так называемую, гамму тон-полутон или полутон-тон. Не говоря уже о том, что все усовершенствования инструментовки в европейской музыке начались с “Фантастической симфонии” Берлиоза, которая живописует дьявольское наваждение. Еще дальше пошел Вагнер, наибольшую, пожалуй, изобретательность инструментовки проявивший в “Кольце нибелунга”, там, где в “Золоте Рейна” изображаются демонические силы Нибельхейма. Сцена спуска Вотана в преисподнюю к гномам, порабощенным Альберихом, сопровождается звуком ковки – Вагнер включил в оркестр восемнадцать наковален. Ничего подобного до этого не бывало. В “Валькирии” Хундинг вызывает на поединок своего врага Зигмунда, а в “Гибели богов” Хаген созывает своих вассалов, трубя в бараний рог. Мы говорим “согнуть кого-то в бараний рог”, а они трубят в такой рог, который больше всего напоминает еврейский шофар, инструмент нетрадиционный, введенный Вагнером в обиход. Ему была необходима звуковая краска, которую ни труба, ни тромбон, ни валторна передать не могли.

С. С. То есть новаторство становилось очередным шагом на пути эволюции музыки…

В. Ю. …порождая то, чего нет в природе. Когда человек создает своими руками то, чего в природе нет, это и есть прогресс. Сейчас как люди просвещенные мы понимаем, что дьявольская сила – это изобретение самого человека, проекция его сознания: мы проецируем на дьявола всё темное, что скрывается в нашем сознании, и таким образом от него освобождаемся.

С. С. “ Ночь на Лысой горе” Мусоргского мне очень интересна в твоем исполнении. А еще интереснее узнать, почему ты пользовался оригинальной оркестровкой, а не оркестровкой Римского-Корсакова, которую исполняют большинство твоих коллег.

В. Ю. Именно потому, что я вижу в Мусоргском гениального новатора, хотя об этом уже неудобно говорить, это общее место. Однако в XIX веке и даже в XX – к Мусоргскому относились как к гениальному, но дилетанту.

С. С. Причем как раз его же коллеги и создавали этот образ.

В. Ю. Правильно, правильно, началось все с его друзей и коллег, прежде всего Римского-Корсакова, который, желая помочь своему гениальному, но несмышленому товарищу, не просто заканчивал за него, а видоизменял его сочинения; в результате многие произведения Мусоргского приобрели совсем иное звучание.

С. С. В чем разница этих оркестровок?

В. Ю. У них была совершенно различная эстетика. Мусоргский слышал вещи, на тот момент еще не существовавшие в природе, и, с моей точки зрения, был единственным, кто предложил свою, противоположную вагнеровской, но в равной степени действенную реформу музыкального театра. Однако вагнеровская реформа уже при его жизни стала нормой, на которую ориентировались десятки композиторов, в то время как реформе Мусоргского пришлось ждать воплощения до XX века; ее реализовали такие композиторы, как Дмитрий Шостакович и частично Сергей Прокофьев. А за ними последовали композиторы более позднего поколения, к ним, кстати, относится и Александр Вустин, которого я считаю в каком-то смысле продолжателем дела Мусоргского. Если говорить конкретно о “Ночи на Лысой горе” (единственном полноценном оркестровом сочинении Мусорского: остальные его опусы, скорее, миниатюры, а “Ночь на Лысой горе” – симфоническая поэма), то, с точки зрения композиторской техники, это настоящее провидчество, и относиться к Мусоргскому следует как к прародителю музыки XXI века. Помню, тогда, перед “Страшными сказками”, у меня брал интервью Петр Поспелов, и мы разговорились о различных инструментовках “Картинок с выставки”. Он спросил, как бы я охарактеризовал разницу между оркестровкой Равеля и оркестровкой Сергея Горчакова. Я ответил, что версия Горчакова – это как хорошо сделанная “Волга”, может быть, даже “Победа”, а версия Равеля – “рено”, шикарнейший французский автомобиль, но начинка там тоже французская, поэтому к Мусоргскому имеет отношение весьма опосредованное. Тогда он задал провокационный вопрос: если это “рено”, а это вот “Волга”, то что такое сам Мусоргский? Я подумал и сказал, что Мусоргский с его инструментовкой – это “запорожец”, но “запорожец” XXI века.

С. С. Существуют музыкальные произведения, которые прямого отношения к дьяволу и нечистой силе не имеют, и все же в них есть нечто зловещее, макабрическое. Ты замечательно дирижируешь сюитой Рахманинова “Симфонические танцы”, где в третьей, финальной части звучат двенадцать ударов колокола, рождая апокалиптическое ощущение – предчувствие начала Второй мировой войны. Там же появляется секвенция григорианского распева Dies Irae, “День гнева”. Есть в этой сюите что-то демоническое, ты согласен?

В. Ю. Безусловно. Дело в том, что Рахманинова тема дьявола преследовала начиная с самых ранних его произведений, и Dies Irae из католической заупокойной мессы неслучайно становится одной из постоянно присутствующих в его музыке цитат. В этом он, конечно, наследует Листу. Рахманинова вообще можно считать наследником Листа – и как пианиста, и как композитора: Первая симфония – это практически продолжение симфонических поэм Листа, только уже на русской почве. Но я-то как раз слышу дьявола в Рахманинове – по крайней мере, в “Симфонических танцах” – не в секвенции Dies Irae, потому что это церковная музыка, которая так же, как и использованная им обиходная музыка из Всенощного бдения, включая припев “Аллилуйя”, олицетворяет силы, призванные с дьяволом бороться. Нет, для меня дьявол в Рахманинове – здесь опять перекидывается мостик к опере Вустина – это испанское фламенко, ритм фламенко, на котором построен весь финал “Симфонических танцев”.

С. С. Да!

В. Ю. Музыка черно-красная, как дьявольское пламя, этот пробуждающий инфернальный азарт ре мажор! Тут, кстати, возникает еще одна параллель страшноватая, тоже красночерная, – “Дон Жуан” моцартовский, написанный в тональности ре минор: там постоянно чередуются минор – мажор, ре минор – ре мажор. А тональность “ре” традиционно ассоциируется у многих композиторов именно с преисподней, с адом и с дьяволом, поскольку он хозяин преисподней. Потому и “Реквием” Моцарта, и опера “Дон Жуан” в этой тональности и существуют.

С. С. Мне сейчас в голову пришло: а вдруг неслучайно, что вот это ре минор и ре мажор в латинском обозначении – дэ моль и дэ дур, а с буквы d на многих языках начинается слово “дьявол” – diavolo, devil, diable, diablo.

В. Ю. Может быть, хотя для итальянцев это все было “ре”. А “ре” – это ближе к царственному rex… Но вернемся к теме.

Тут встает такой вопрос: почему представление о смерти связано непосредственно с дьяволом? Смерть по православной да и по католической, по любой христианской традиции – это переход…

С. С. …в вечную жизнь.

В. Ю. Верно, в жизнь вечную. Но так как большинство людей грешны, то перейти в нее – значит отдать душу дьяволу. Разумеется, по христианским канонам умершего судить будет Господь Бог, но многие убеждены, что попадут в ад. К примеру, композитор Антон Брукнер, всю свою жизнь и все творчество посвятивший Богу – его последняя, Девятая симфония даже имеет посвящение – “возлюбленному Богу”, – был уверен, что попадет в ад за свои грехи, которых у него, по нашим-то современным понятиям, и не было, разве что грешки какие-то водились. Этот почти святой человек боялся ада; все его страшноватые скерцо в симфониях – это изображение не дьявола, а именно преисподней. Так и у Моцарта: мне кажется, Моцарт думал не о дьяволе, он думал о смерти, о преисподней. А теперь вернусь к твоему вопросу о Рахманинове. Мне кажется, что единственное появление персонифицированного дьявола у него происходит в “Рапсодии на тему Паганини”, недаром же великого виртуоза обвиняли в том, что он заключил контракт с дьяволом. И с 1772 года, когда Казот написал “Влюбленного дьявола”, а Гёте, замечу, примерно тогда же начал писать своего “Фауста”, “фаустова” тема становится некоей художественной парадигмой.

Тема загробной жизни – и главный вопрос: что там будет, в этой загробной жизни, – издревле существовала в европейской культуре, но обрела свою окончательную форму как дилемма: с кем ты, мыслитель, творец, художник, с Богом или с дьяволом? – именно в “Фаусте”. Сюжет о Фаусте был известен задолго до Гёте. Доктор Фауст, средневековый чародей и чернокнижник, – это реальное историческое лицо, о чьей жизни были сложены легенды, превратившиеся в так называемые народные книги. Первая такая книга появилась в XVI веке, в эпоху расцвета протестантизма, и использовалась католиками как антипротестантский памфлет: католики считали протестантов исчадием ада и говорили: смотрите, человек полез куда ему не следовало, попытался проникнуть в тайны бытия, и вот что из этого вышло. На рубеже XVIII–XIX веков Гёте создал своего Фауста, с которым он, безусловно, идентифицировал себя, и дальше Фауст продолжил свое путешествие уже в новейшие времена. Я сейчас про литературу говорю…

С. С. Я поняла, что не про музыку!

В. Ю. Стали появляться такие произведения, как “Уединенный домик на Васильевском”, приписываемый Пушкину[60], “Пиковая дама” самого Пушкина, “Рукопись, найденная в Сарагосе” Яна Потоцкого, купринская “Звезда Соломона” – замечательная повесть о человеке, который, нечаянно разгадав ребус, вызвал дьявола; естественно, роман Булгакова “Мастер и Маргарита”. Венцом этой темы стал гениальный роман Томаса Манна “Доктор Фаустус”, где речь идет не просто о человеке, мыслителе, а о композиторе, который за волшебную формулу творческого вдохновения продал душу дьяволу и лишился рассудка. Люди искусства – художники, поэты – часто боялись безумия, вспомним знаменитые строки Пушкина:

Не дай мне Бог сойти с ума.

Нет, легче посох и сума;

Нет, легче труд и глад…

Ну а вслед за писателями обратились к теме Фауста и композиторы.

С. С. Хочу напомнить, что практически ни один из композиторов-романтиков XIX века мимо этого сюжета не прошел. Если просто перечислить, то это известные и менее известные произведения: Шуман, оратория “Сцены из «Фауста» Гёте”, Вагнер…

В. Ю. …увертюра “Фауст”.

С. С. Мендельсон…

В. Ю.“Вальпургиева ночь”.

С. С. Да. “Первая Вальпургиева ночь”.

В. Ю. Две оперы…

С. С. Да, но оперы стоят особняком, я сейчас только о том, что было написано в инструментальной и симфонической музыке. Причем, что интересно, Лист к этой теме возвращался неоднократно; Альфред Шнитке, о котором, я надеюсь, сегодня еще вспомним, говорил, что тему сатанизма в музыку принес именно Лист, как ни странно.

В. Ю. Но тут можно поспорить, потому что до Листа были Берлиоз и Паганини, которого мы, быть может, не считаем великим композитором, но его влияние на всех композиторов той эпохи было огромным. По-моему, и Шуман свою лепту в тему дьявола в музыке внес. На это обратил внимание, кстати, Борис Асафьев, утверждавший, будто Шуман потому и потерял рассудок, что выпустил джинна из бутылки.

С. С. Тем, что написал “Сцены из «Фауста»”?

В. Ю. Нет, он имел в виду, что творчеству Шумана свойственны синкопы. Мы сегодня говорили о дьявольских интервалах, но нельзя забывать, что вначале, как известно, был ритм. Квадратный ритм – это, можно сказать, ограда от нечистой силы, в то время как синкопа, любая синкопа – отклонение от квадрата, отклонение от мерности – это первый шаг по направлению к потере рассудка. Шуман всю жизнь играл синкопами и, с точки зрения Асафьева, доигрался до того, что рассудка лишился. Если вспомнить даже такое, казалось бы, безобидное сочинение, как “Карнавал”, где появляется в качестве одного из героев Паганини, то ведь все оно построено на сдвигах метра. Шуман был камерный композитор, а Лист, в отличие от него, был композитором большого, скажем так, публицистического размаха, медийным композитором. Он хотел разговаривать сразу с миллионами, как и Берлиоз, поэтому его “Фауст-симфония” (посвященная, между прочим, как раз Берлиозу), может быть, не самое великое произведение XIX века, но, без сомнения, одно из выдающихся.

С. С. Есть еще и четыре “Мефисто-вальса”.

В. Ю. Да, но все вальсы как бы суммируются в финале “Фаустсимфонии”; третья часть так и называется “Мефистофель”.

С. С. Вот! Наконец произнесено это имя! Мы все время говорим о Фаусте и посвященных ему произведениях, но не менее важен и его вечный спутник. И тут на память сразу приходят оперные Мефистофели. Прежде всего, конечно, Гуно.

В. Ю. Бойто[61].

С. С. Бойто, да, и с известной долей условности сюда же можно отнести “Сказки Гофмана” Оффенбаха. И, конечно же, замечательная “История доктора Иоганна Фауста” нашего современника Альфред Шнитке. К сожалению, оперу, насколько я понимаю, постигла трагическая судьба: со времени премьеры в Москве она исполняется очень редко.

В. Ю. Давайте уточним: то, что исполнялось тогда в Москве, была не опера, а концертная версия.

С. С. Кантата, да.

В. Ю. Кантата, которую он написал до оперы[62]. Премьера состоялась в Вене, дирижировал Геннадий Николаевич Рождественский. Затем кантату играли в Москве, и тогда произошла эта история с Аллой Борисовной Пугачевой, в расчете на которую писалась роль Мефистофеллы, женского воплощения дьявола; то есть предполагалась эстрадная певица контральто, с низким голосом, поющая в микрофон; а ее пение оттеняется насмешливыми комментариями певца-контратенора, мужчины с очень высоким, практически женским голосом. В постановке пел Эрик Курмангалиев, но Пугачева по разного рода причинам в последний момент петь отказалась, и тогда эту роль взяла на себя Раиса Котова, которая замечательно с ней справилась. Кантату Шнитке оставил как третий акт оперы и дописал первый и второй акты, где речь идет о похождениях Фауста, предшествовавших его трагической кончине. Надо сразу сказать, что это произведение основано не на гётевском “Фаусте”, а на той самой народной книге XVI века, о которой уже шла речь; произведение очень страшное, находящееся, я бы сказал, на грани фола, когда искусство перестает быть искусством и становится чем-то другим. Я говорю это не в осуждение, но как человек, который очень любит музыку Шнитке и неоднократно исполнял и кантату, и фрагменты оперы в таком полусценическом варианте, в том числе здесь, в Москве.

С. С. Премьера оперы состоялась, насколько мне известно, в Гамбурге в 1995 году. Там она была исполнена целиком.

В. Ю. Не знаю, хотелось ли бы мне когда-нибудь исполнить ее целиком. Подозреваю, что выскажу сейчас крамольную мысль, но есть, действительно есть произведения, в которые автором вложена настолько мощная низкочастотная психическая энергия, что при контакте с ними существует опасность материализации зла. Говорю это, понимая, что пятью минутами раньше говорил, что дьявола нет, дьявол только в нас; однако дьявол может и из нас вылезти наружу и превратиться в зло осязаемое – всё зло творится на свете именно людьми. Думаю, что болезнь Альфреда Шнитке, начавшаяся вскоре после премьеры “Фауста”, неслучайна; и я сам, после того как в 2009 году несколько раз подряд исполнил это сочинение, имел разного рода проблемы со здоровьем. Не знаю, возможно, это совпадение. Как бы то ни было, есть какие-то произведения, где дьявол присутствует, но он безопасен, например, сочинения Листа; а вот о “Пиковой даме” Чайковского этого не скажешь: многие подтверждают, что это произведение порченое, за него браться опасно; в Италии говорят то же самое про оперу Верди “Сила судьбы”. А в Англии вообще название “Макбет” в театре нельзя произносить, там предпочитают эвфемизмы the Scottish play или просто the Bard’s play[63]. Трагедия считается “проклятой”, потому что, как и другие произведения, где действуют ведьмы, где есть нечистая сила, она приносит несчастья.

С. С. Как и “Мастер и Маргарита” Булгакова.

В. Ю. Согласен, но “Мастеру и Маргарите”, не забывай, предпослан эпиграф – слова Мефистофеля: “Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо”. Так вот у Шнитке эта сила не добро творит…

С. С. Мы забыли упомянуть еще одно сочинение, а именно “Огненный ангел” Сергея Прокофьева, где тоже действуют и Фауст, и Мефистофель, но скорее в ироническом, гротесковом ключе.

В. Ю. Герои, возможно, и в ироническом, но дьявол там в музыке есть, и совсем не иронический; я бы даже сказал, что из всех низкочастотных произведений это самое высокое.

С. С. У Прокофьева или вообще?

В. Ю. Вообще. В XX веке это один из монументов дьяволу, при одной мысли о котором у меня мурашки по коже бегут, потому что сила у этой музыки действительно нечеловеческая, сила дьявольская. Единственное, что вину Прокофьева искупает, это то, что в опере есть любовь; у Шнитке любви нет никакой.

С. С. Коль скоро разговор зашел о любви, самое время поговорить подробнее о только что состоявшейся премьере оперы Александра Вустина “Влюбленный дьявол”. В основу либретто легла “испанская” повесть Жака Казота. Ее герои – молодой испанский дворянин дон Альвар Маравильяс и прекрасная Бьондетта, что значит “белокурая”, “блондинка”, которая, несмотря на свою белокурость, является не кем иным, как дьяволом. Партию дона Альвара исполняет тенор Антон Росицкий, а Бьондетту – сопрано Дарья Терехова. Где ты нашел в России людей с такой здоровой психикой, а тем более служащих в театре?!

В. Ю. Другие не согласились бы на этот проект, и мне это, кстати, очень мило, потому что я сам человек, совмещающий в себе, с одной стороны, здравое рациональное начало, с другой стороны, я верю в существование дьявола, так же как я верю в существование Бога. Правда, они существуют для меня не где-то в открытом космическом пространстве, они существуют в нас всех без исключения. Время от времени то одна, то другая сторона вылезает на свет, и, с моей точки зрения, мы еще не научились управлять своим сознанием, разве что в каких-то критических ситуациях. Я, например, очень люблю вот это состояние расширенного сознания, похожее на изменение сознания под наркотиками. А в нашем случае, во время спектакля, все мы находимся под воздействием адреналина и кортизола, гормонов, которые сами же и производим. Сам про себя и про исполняемое мною сочинение я очень многое в этом состоянии узнаю и таким образом могу двигаться вперед. Только надо успеть все записать сразу после окончания спектакля, в тот же день. Потом ты уже не выйдешь за эту грань до следующего спектакля…

А во время спектакля нужно думать о деле и просто вести ту линию, которая была продумана. Кстати, должен сказать, что, хотя в музыке Вустина, как и в замечательном либретто Хачатурова, присутствует мистическое начало, при этом произведение все-таки достаточно светлое. Повторю свою мысль, в нем есть то, чего нет ни у Листа, ни по-настоящему у Берлиоза в “Фантастической симфонии”, чего совсем нет у Шнитке, но есть у Прокофьева, – в опере Вустина есть любовь.

С. С. Александр Кузьмич Вустин написал оперу с открытым финалом. Мне бы хотелось узнать, как ты сам расцениваешь этот финал, – как позитивный или же негативный?

В. Ю. Понимаешь, открытый финал в театре ко многому обязывает: после того как ты два часа рассказываешь публике какую-то историю, ты не имеешь права оставлять слушателей подвешенными в воздухе и просто вынужден поставить точку, даже если эта точка потом превратится в многоточие. Соблюдая законы театрального искусства, мы как создатели спектакля для себя ответ на вопрос дали: для меня этот ответ негативный. Почему? Потому что дон Альвар, вызвавший из любопытства дьявола, влюбивший этого дьявола в себя и в итоге не сумевший устоять перед чарами дьявола и влюбившийся в него, как влюбляются в обычного человека, теряет свою душу и, скорее всего, теряет рассудок. Но виноват он не в том, что полюбил, а в том, что пытался воспользоваться дьяволом для удовлетворения своего любопытства, за что и был наказан.

С. С. А как тебе кажется, можно ли, по логике произведения Вустина, приручить дьявола в музыке?

В. Ю. Приручить можно, конечно. Если композитор берет на себя задачу озвучить то или иное духовное, эмоциональное или философское пространство и заканчивает произведение, – значит, приручил. Если произведение остается незаконченным, значит, не сумел. Вот Джакомо Пуччини свою “Турандот” до конца не смог довести, бросил ее писать еще до того, как заболел тяжело. И незаконченность оперы связана не со смертью Пуччини, а с тем, что он не знал, как ее закончить, поскольку в этой музыке тоже присутствует… ну не скажу дьявол…

С. С. …некое зло.

В. Ю. Безусловное зло. Другой пример того, как композитор не смог приручить зло, находим в романе Томаса Манна “Доктор Фаустус”. Его герой, Адриан Леверкюн, свое последнее сочинение так и не дописал, умер, не приручив. Можно сказать, что и Альфред Шнитке своего дьявола недоприручил, потому что в опере об Иоганне Фаусте есть какое-то ощущение незаконченности, прежде всего в первом-втором актах, он писал их уже тяжело больным. Последние свои сочинения он посвятил совершенно противоположной дьяволу теме.

С. С. Приручить-то дьявола можно, вопрос зачем, для чего.

В. Ю. Все-таки я еще раз повторю: в опере Вустина главный герой не дьявол, а человек, даже два человека, Дон Альвар и Бьондетта. По происхождению она дьяволица, но стала земной женщиной, чтобы испытать любовь. И она испытала любовь, но также и все сопутствующие ей неурядицы и трагедии.

С. С. Вустин где-то писал, что на него в свое время огромное впечатление произвела музыка к опере Альбана Берга “Лулу” и что сам он тоже неравнодушен к додекафонной технике. Для тебя, когда ты открыл впервые партитуру “Влюбленного дьявола”, это уже не было секретом, а вот как для певцов? В то время, когда Вустин написал оперу, не было певцов, по крайней мере в России, которые смогли бы исполнить настолько сложные партии?

В. Ю. У нас в стране таких певцов практически не было, за исключением замечательных певцов Камерного театра Покровского, которые на ту пору играли и Шостаковича, и другие современные оперные сочинения, пусть и не в таком масштабе, как на Западе. У Покровского ставились оперы Юрия Буцко, Александра Холминова и других композиторов. Дело в том, что Вустин не единственный, кто пользовался додекафонной техникой; в конце концов, и поздний Шостакович также ею пользовался – это была додекафонная музыка, как бы поженённая с тонально-ладовой системой. Вот Эдисона Денисова у нас почти не исполняли – он считался композитором андеграунда. А авангардиста Николая Каретникова все-таки исполняли, однако его опера “Тиль Уленшпигель” и по сей день осталась неисполненной: она записана, но не поставлена. Думаю, что на Западе и тогда, в восьмидесятые годы, эта музыка могла совершенно спокойно исполняться. Я, кстати, надеюсь, что сейчас, после успеха нашей московской премьеры, на Западе заинтересуются “Влюбленным дьяволом”, нужно будет только перевести его на соответствующие языки. У этого произведения может быть большое будущее. Я, со своей стороны, очень рад, что сейчас народилось новое поколение наших певцов, которые не боятся браться за такую музыку.

С. С. Володя, а как ты считаешь, публика наша московская уже готова к этой музыке и будет ли у этого спектакля долгая жизнь?

В. Ю. На вторую часть вопроса ответить я не в силах.

С. С. Как же, ведь уже запрограммировано определенное количество спектаклей!

В. Ю. Только на этот сезон. Потом, в следующем сезоне, планируется несколько спектаклей в начале ноября 2019 года. Я очень надеюсь, что большой успех, даже, скажу без ложной скромности, почти сенсационный ажиотаж, который эта премьера в Москве вызвала, заставит руководство театра подумать о дальнейших представлениях оперы, и она со временем войдет в постоянный репертуар театра. На Западе давно стало нормой, что в постоянном репертуаре театров Вены или Парижа стоит та же опера “Лулу” Берга или его же “Воццек”, в Берлине идет “Моисей и Аарон” Арнольда Шёнберга и прочее. На мой взгляд, к музыке, написанной в XX веке, давно уже пора перестать относиться как к современной и, значит, не проверенной временем. Музыку, написанную больше тридцати лет назад нашим современником, в частности, “Влюбленного дьявола”, именно к этой категории и относят. А ведь это уже классическое наследие. И на самом деле не так уж эта музыка сложна для восприятия, просто для того, чтобы привыкнуть к ней, ее нужно услышать больше одного раза. Да и одного раза достаточно! Даже в течение спектакля можно было заметить по реакции публики, как некоторое недоверие и настороженность первых десяти – пятнадцати минут спектакля сменялись нарастающим вниманием и напряжением. Люди просто привыкают к этому языку и принимают определенные условия игры. Добавлю, что спектакль выстроен таким образом, что его интересно не только слушать, но и смотреть. За этим люди и приходят в музыкальный театр, поскольку опера – синтетическое искусство. Мне кажется, что наша постановка “Влюбленного дьявола” лишь первая в ряду многих, которые опере предстоят.

С. С. Замечательно. Хочется только добавить, что сам факт рождения этой оперы на подмостках Московского музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко еще раз подтверждает твою гипотезу о том, что нечистая сила в музыке – это двигатель прогресса.

Саундтрек

А. Вустин. “Влюбленный дьявол”.

К. Джезуальдо. Мадригалы.

Дж. Тартини. “Дьявольская соната” (соната соль минор).

К. Сен-Санс. “Пляска смерти”.

М.П. Мусоргский. “Ночь на Лысой горе”.

Ф. Лист. “Фауст-симфония”.

Н.А. Римский-Корсаков. Симфоническая картина “Садко”.

С.В. Рахманинов. “Симфонические танцы”.

Ф. Шуман. “Сцены из «Фауста» Гёте”.

А. Шнитке. “Фауст”, фрагмент кантаты.

Евгений Кисин

“Нельзя объяснить музыку словами…”

Его первый концерт в Москве в 1984 году стал благой вестью и для музыкантов, и для меломанов. Его имя повторялось из уст в уста, все единодушно сходились во мнении, что этот двенадцатилетний мальчик – чудо! С тех пор прошло больше тридцати пяти лет, и никто ни разу не усомнился в его гениальности. Случай уникальный! Ведь нам хорошо известны примеры того, как блеск дарования вундеркинда с годами меркнет.

Я навсегда запомнила день, когда мы познакомились. 12 сентября 1984 года – сорокалетие мужа. Мы всей семьей на моей родине, в Ереване, я беременна первой дочерью Катей, еще жив мой папа. Счастливые, безоблачные воспоминания! Женя Кисин прилетел с мамой и педагогом для первого совместного концерта с “Виртуозами Москвы”. Помню свои ощущения от его игры: этот щуплый мальчик в пионерском галстуке, с лицом ангела, сошедшего с полотен Караваджо, нервно откидывающий непослушные вьющиеся волосы, прикасаясь к клавишам, говорил с Богом…

Если описать в формате дневника череду концертов, совместных гастролей, встреч, бесед, которые были у нас с Евгением Кисиным за эти годы, получится отдельный том. Сам он, кстати, недавно написал замечательную автобиографическую книгу[64], в которой за каждой строчкой слышен его голос, его интонация. Теперь уже смело можно сказать, что Кисин раздвинул рамки пианизма, поднял планку профессии на недосягаемую высоту. Из трогательного, нежного Женечки Кисин вырос в мыслителя, философа, поэта. А еще он – необыкновенный друг, тонкий, чуткий собеседник, полиглот, шутник, человек удивительной обязательности и обезоруживающей порядочности. И по-прежнему каждый концерт Евгения Кисина становится значительным событием!

Я могу говорить о Жене бесконечно. А тем, кто читает сейчас эти строки, искренне советую: непременно попытайтесь попасть на его концерт, где бы и что бы он ни играл. Концерт Кисина может магическим образом изменить ваш мир!

Разговор 2009 года

САТИ СПИВАКОВА Женя, тебе сорок шесть лет, и из них, насколько я понимаю, ты сорок четыре года играешь на рояле, потому что впервые к клавиатуре подошел в два года и два месяца. Твоя мама рассказывает, что к роялю у тебя было какое-то особое влечение. Наверное, в твоем случае не было ни одного дня, когда тебя приходилось заставлять заниматься?

ЕВГЕНИЙ КИСИН Вообще-то в течение многих лет приходилось. Конечно, я любил целыми днями просто играть на рояле в свое удовольствие, это да, а вот заниматься заставляли.

С. С. Неужели? А мне известно, что в любом месте, куда бы ты ни приходил, будь то в гости или в любое помещение, где стояли пианино или рояль, тебя буквально нельзя было оттащить от инструмента.

Е. К. Это потому, что тогда мне все легко давалось, но теперь я совсем не испытываю желания просто так играть на рояле. Не всегда получается сразу хорошо сыграть, отчего возникает потребность много работать, повторять и улучшать, пока не добьешься верного звучания.

С. С. Я хорошо помню твой первый публичный сольный концерт в Москве и первые выступления с оркестром. Твое появление стало чудом. Откровением, которое нельзя объяснить словами! Я не преувеличиваю. Да ты и сам недавно в нашей беседе сказал: “Я никогда не смогу объяснить музыку словами…” То, что ты делал тогда, то, что открывалось слушателям твоих концертов, до сих пор объяснить словами не удается! К счастью, сохранилось много записей юного Жени Кисина. Ты их слушаешь иногда?

Е. К. Очень редко. Мне гораздо интереснее слушать записи других исполнителей, чем свои.

С. С. Но все же, вспоминая записи юного Кисина в возрасте двенадцати, тринадцати, четырнадцати лет, сегодня, с другого, скажем, берега, ты слышишь их иначе?

Е. К. Безусловно. В 2010 году, к двухсотлетию Шопена, я впервые за много лет вернулся ко Второму концерту композитора, начал повторять этот концерт, с которым было связано много детских воспоминаний. Так вот, когда я начал снова над ним работать, у меня было ощущение, что мое восприятие этой музыки, мое отношение к ней не изменилось с тех давних пор. Однако, послушав свою давнюю запись, сделанную, когда мне было всего двенадцать, я убедился, что играл тогда совсем иначе. И неудивительно: я и сам с годами естественным образом изменился. В молодости, в отрочестве исполнитель опирается на интуицию, а с годами возрастает роль интеллекта.

С. С. А тебе не кажется, что интеллект порой тормозит музыканта?

Е. К. Нет, ни в коем случае.

С. С. То есть тебе не хочется, чтобы иногда интуиция вдруг прорвалась и на какой-то момент усыпила интеллект?

Е. К. Нет. Для меня лично одно другому не мешает, наоборот. Как говорил Леопольд Годовский, надо все знать, а потом все забыть. А по словам Артура Рубинштейна, всякий достойный концертант обязательно должен оставлять себе долю свободы для творчества на эстраде. У меня всегда так и было.

С. С. Женя, мне очень интересно, как ты составляешь программы своих сольных концертов?

Е. К. Фортепианный репертуар огромен. Я только мечтаю о том, что проживу достаточно долго, чтобы успеть сыграть все то, что мне хочется, и так, как хочется. Так что я просто перебираю в памяти самые разные произведения разных эпох, разных стилей, которые еще не играл, и обдумываю, как некоторые из этих произведений сочетались бы друг с другом и из каких сочетаний можно было бы выстроить хорошую программу. Конечно, очень важны контрасты, крупные произведения я перемешиваю с – не хочется употреблять слово “мелкие” – короткими по форме. Начиная работать над новой программой, над новым произведением, я учу его несколько недель, потом на время откладываю и спустя недели или даже месяцы снова возвращаюсь к нему. Но работать над новой программой я начинаю, как правило, не меньше чем за год до первого исполнения.

Кроме того, мне важны обстоятельства создания тех или иных произведений. Интеллект музыканта проявляется в умении выстроить сочинение так, чтобы оно не распадалось на фрагменты, на мелкие части, в умении правильно, логично фразировать, правильно распределять звучание разных голосов, ведь фортепианная фактура многоголосна.

С. С. Вчера после твоего концерта я долго думала вот о чем: мне показалось, что в твоей игре появилось отчетливое, ощутимое чувство страдания, которого раньше не было. Зазвучало то, что проявляется у человека, когда он начинает понимать, что смертен, что жизнь конечна, какое-то ощущение уходящего времени… Я часто мысленно возвращаюсь к твоему давнему ответу журналистке, спросившей тебя, совсем маленького: “Что такое жизнь, Женечка?” И ты сказал: “Жизнь – это мгновение и вечность!” Тогда все заахали: как гениально ответил этот гениальный ребенок на такой важный и глубокий вопрос! Но если бы эти слова прозвучали из твоих уст сейчас, это было бы, пожалуй, несколько похоже на анекдот. И все же вчера я услышала в твоей игре это ощущение мгновенности жизни. Не знаю, с чем это связано: с тем, что ушел из жизни твой отец, или с какими-то внутренними возрастными изменениями, либо с событиями, происходящими в мире, с тем, что мир меняется, становится жестче и ты чувствуешь себя менее защищенным, потому что тебя всегда оберегали, ограждали, а теперь ты вынужден сталкиваться с этим миром лицом к лицу…

Е. К. Сати, для меня совершенно неожиданно то, о чем вы говорите. Если это действительно так, я не знаю, с чем это может быть связано. Нет, я не считаю, что это плохо, наоборот, это хорошо для искусства: жизненный опыт, даже болезненный, безусловно, помогает в искусстве.

С. С. Или, как говорил Андре Мальро: “Я понял, что жизнь ничего не стоит, но я также понял, что ничто не стоит жизни”.

Ты пишешь музыку с самого детства. Твоя мама мне рассказывала, что даже не понимала, когда ты успеваешь ее записывать, разве что ночью. По ее рассказам, в маленькой тридцатишестиметровой квартире вас жило шесть человек, и часть твоей кровати находилась практически под роялем, на котором лежала нотная бумага, карандаши и ластики. Утром на рояле она иногда находила твои сочинения. Позже, в школе, тебе хотелось изучать композицию, но Анна Павловна Кантор, твой педагог, не очень это одобряла. Ты вернулся к композиции несколько лет назад, и, как я понимаю, абсолютно сознательно. Это твое средство самовыражения, способ существования? Как ты относишься к тому, что в музыкальном мире, где сильна власть всяческих клише и где фамилия Кисин – это эквивалент гения за роялем, музыке Кисина-композитора придется пробивать себе дорогу? Наверняка найдется тот, кто скажет, что Кисин-композитор никогда не перепрыгнет по своей значимости Кисина-пианиста.

Е. К. Да не только не перепрыгнет, но и не достигнет, я и сам так считаю.

С. С. У тебя нет этих амбиций – остаться в веках человеком, сочинившим гениальную музыку?

Е. К. Нет, я пишу только потому, что у меня возникают какие-то идеи музыкальные, но при этом их не переоцениваю и ни на что не рассчитываю. Конечно, мне приятно, что разным исполнителям нравится моя музыка и они даже ее играют и записывают.

С. С. Ты пианист и, что естественно, сочиняешь музыку для фортепиано. Но каким образом у тебя получается сочинять музыку для струнных инструментов – вот чего я понять не могу!

Е. К. Ну как получается? Не сразу получается. Вот писал я струнный квартет, а потом пришлось много переделывать для того, чтобы прозвучало так, как мне хотелось, потому что не все оказалось так, как я думал, когда писал. Пришлось работать с музыкантами и кое-что менять.

С. С. Я часто беседую с композиторами, все они пишут по-разному, и многие современные композиторы пишут даже на компьютере, а в твоем случае как?

Е. К. На компьютере я не научился еще писать, так что от руки.

С. С. Тебе удивительным образом удалось выучить немало иностранных языков, но не меня одну, а всех, кто об этом знает, потрясает то, что ты выучил идиш. Более того, читаешь и пишешь на идише стихи! Когда и как у тебя возникла потребность в поиске корней, ведь ты мальчик, родившийся в советской семье, а национальные различия в нашей стране в те годы старательно нивелировались.

Е. К. Интерес проснулся довольно рано, еще когда я был подростком. Годы моей ранней юности пришлись на то время, когда по всей бывшей советской империи развивались национальные движения. Кроме того, я в те годы дружил с грузинами, с армянами, и мне однажды стало стыдно, что мои друзья знают язык своих предков, а я нет, и мне захотелось по-настоящему выучить язык, который я слышал от бабушки с дедушкой по материнской линии, когда в течение многих лет проводил с ними лето на даче, от двоюродной тети своей, тети Мали, недавно скончавшейся, которая жила на Украине в Янакиево. Иногда тетя Маля приезжала к нам в Москву и пела еврейские песни на идише. И я постепенно начал учить этот язык. А что касается чтения стихов, невозможно, как вы знаете, изучить язык, не читая художественной литературы на этом языке. Когда я начал читать художественную литературу на идише, то мне захотелось продолжать, познавать еще и еще, потому что я увидел, насколько она прекрасна, причем именно в оригинале, тем более когда речь идет о поэзии. Ну и потом у меня возникла естественная потребность поделиться этим с другими людьми, познакомить хотя бы какое-то число моих слушателей с сокровищами еврейской поэзии. Поэтому я выступаю время от времени с такими вечерами.

С. С. Женя, недавно вышла твоя книга “Воспоминания и размышления”, в ней слышен твой голос, твоя живая интонация, я смеялась, плакала, вспомнила какие-то события, которым была свидетелем, и поняла, как быстро жизнь летит! Казалось, совсем недавно мы впервые встретились, а выяснилось, что это было аж тридцать четыре года назад.

Е. К. Незабываемая поездка в Ереван! Да, да, фестиваль “«Виртуозы Москвы» – трудящимся Армении” и сорокалетие маэстро Спивакова.

С. С. И это было совсем незадолго до рождения моей старшей дочери…

Е. К. И всего через несколько лет после рождения оркестра “Виртуозы Москвы”…

С. С. Это был первый концерт, на который потом где-то были найдены напечатанные в Армении двойные фальшивые билеты… Почему у тебя возникло желание написать книгу?

Е. К. Честно? Чтобы интервью больше не давать. Я об этом написал в предисловии: мне в жизни уйму разных интервью довелось давать, ваши коллеги часто задают одни и те же вопросы, и я решил в книге уже раз и навсегда на них ответить.

С. С. Но книга гораздо шире, чем любое интервью.

Е. К. Вы сняли с языка!.. А заодно решил рассказать и о многом другом, что, как мне кажется, читателям было бы интересно узнать.

С. С. Женя, много лет хотела задать тебе этот вопрос. О том самом концерте с Караяном, когда ты играл концерт Чайковского[65], о чем подробно пишешь в книге. Много лет назад ты высказал интересную гипотезу о том, что он дирижировал достаточно медленно, потому что, как ты понял с годами, у пожилого человека начинает медленнее сердце биться.

Е. К. С одной стороны, это верно, а с другой – у Караяна были определенные идеи относительно того, как следует исполнять это произведение. Перед первой репетицией с оркестром он сказал мне, что прочитал какие-то документы, согласно которым Чайковский по окончании первого исполнения концерта сказал: “Слишком быстро!” “И до сих пор, – продолжил Караян, – все играют это сочинение очень быстро – и не получается никакой музыки. А мы с вами, молодой человек, будем делать музыку!”

С. С. Этот концерт был записан, его просмотрели и прослушали миллионы, и он действительно сыграл огромную роль в твоей творческой судьбе.

Е. К. Безусловно!

С. С. И, кроме того, стал событием в истории музыки ХХ века вообще. За прошедшие годы ты сыграл Первый концерт множество раз. Не было ли среди этих исполнений такого, когда ты для самого себя, так сказать, по гамбургскому счету, мог сделать вывод, что вот и зал не самый известный, и не самый известный дирижер, но именно сегодня всё было так, как можно только мечтать, возможно, даже лучше, чем когда ты играл с Караяном?

Е. К. Мне хотелось бы надеяться, что сейчас я играю лучше, но что касается других дирижеров и оркестров… Так, как это делал Караян, не может сделать никто. Кстати, в своей книге я написал, что если бы любой другой дирижер стал дирижировать этот концерт в таких же медленных, как у Караяна, темпах, то получилась бы карикатура. Только Караян мог наполнить эти замедленные темпы всей огромной силой своего гения, потому что он так понимал и чувствовал эту музыку… Вы еще спросили о выступлениях не в самых знаменитых залах, не с самыми знаменитыми дирижерами. Помню, в 1995 году, в Лионе, я сыграл Первый концерт с Эммануэлем Кривином. То было мое первое сотрудничество с ним, но мне тогда было так удобно, всё, что делали Кривин и Лионский оркестр, было настолько правильно, абсолютно так, как мне хотелось, что, когда мы закончили, я спонтанно подошел к Кривину и поцеловал его.

С. С. Ты намеренно играешь не слишком часто или, скажем, не так часто, как многие твои коллеги?

Е. К. Хотелось бы чаще, но не получается: физически и эмоционально не могу часто играть. Очень люблю играть концерты и искренне завидую тем, кто может играть буквально каждый день; у меня так не получается. Мне нужно время между концертами.

С. С. А каков баланс сольных концертов и концертов с оркестром?

Е. К. Я играю и всегда играл гораздо больше сольных концертов, чем концертов с оркестром и камерную музыку по двум причинам: во-первых, когда я играю один, все в моих руках, все зависит только от меня, а во-вторых, что, пожалуй, еще важнее… я просто больше играю, когда я один на сцене! А когда я не один и кто-то из оркестрантов или мой партнер по камерному ансамблю играет, скажем, тему, которую я очень люблю, мне иногда бывает жаль, что ее играю не я…

С. С. Женя, так сложилось, что я знаю еще одну подробность твоей жизни: ты трудно засыпаешь и мало спишь.

Е. К. Плохо сплю, да, и это, кстати, одна из причин, по которой я не могу играть много концертов, потому что, если не высыпаюсь, не получается в полную силу работать.

С. С. Что ты делаешь, когда не удается заснуть, как удается поладить с бессонницей?

Е. К. Пытаюсь все же заснуть; знаю, что, если начну что-то делать, тогда уже точно не усну. Вообще, учеными доказано, что мозг человека ночью работает иначе, чем днем, и именно ночью порой рождаются неожиданные идеи. Вот однажды не мог заснуть, вышел в гостиную и за несколько часов перевел на идиш монолог Гамлета, и такое было. Другой раз сочинил короткую пьесу для рояля.

С. С. Если вернуться к самому началу нашего разговора: тот Женя Кисин, который в двенадцать лет играл Первый и Второй концерты Шопена, который стал своеобразным символом для публики тех лет, – это ты? Или это уже не ты и, слушая его сегодня, не узнаешь себя совсем? Что осталось в тебе от того Жени Кисина, ведь все мы родом из детства?

Е. К. Вы имеете в виду, что осталось от того мальчика в моей музыке, в моем исполнении?

С. С. Да, в твоем исполнении и в твоем ощущении мира.

Е. К. Вы упомянули о том, что я дебютировал с двумя концертами Шопена. Шопен всегда – и тогда, и сейчас – занимал главное место в моем репертуаре; моим слушателям было очевидно, что это самый близкий мне композитор. Для примера расскажу историю: когда я последний раз встретился со Святославом Рихтером, а мы встречались считаные разы и знакомы были так, почти шапочно… Так вот, летом 1992 года я был на концерте Святослава Теофиловича в Германии, где во втором отделении он играл несколько полонезов Шопена. Я подошел к нему после концерта, и Рихтер меня узнал. “О, вы были на концерте? – спросил он и как-то скривился. – И вам понравилось?” “Конечно!” – ответил я. И тут он сказал: “Но вы же шопенист, вы же, наверное, по-другому играете?..” Стало быть, даже Рихтер меня считал шопенистом… А сам я лишь относительно недавно, кажется, всего несколько лет назад осознал, ощутил и чем дальше, тем сильнее продолжаю ощущать, что Шопен действительно самый близкий мне композитор. То есть в детстве мое шопенианство было интуитивным, а теперь я его осознаю.

С. С. Не могу не коснуться еще одной темы. С тех пор как мы не виделись, в твоей жизни произошло важнейшее событие – ты женился, у тебя появилась своя семья. Ваша история невероятна, вы знакомы, можно сказать, с детского сада, с пяти лет…

Е. К. Даже раньше.

С. С. В жизни, и твоей, и Карины, много чего произошло, вы долго не виделись и встретились случайно, спустя годы, словом, все это в высоком смысле романтично. Но мой вопрос будет скорее практическим: как духовно, качественно меняется жизнь музыканта, когда рядом с ним любимая женщина? Знаешь, как-то раз известного тебе музыканта Владимира Спивакова спросили: за что вы больше всего цените свою жену? Я была гораздо моложе и, помню, даже обиделась, услышав его ответ, а сейчас понимаю, что, в общем-то, ответ был весьма комплиментарный. Он сказал: я очень ценю ее за то, что она умеет оставлять меня в одиночестве…

Е. К. Замечательно! Это действительно ценное качество.

Когда говорят о жене, о женщине, часто употребляют выражение “вторая половина”. Ну вот, теперь она у меня есть.

Саундтрек

Произведения в исполнении Евгения Кисина:

С.В. Рахманинов. Этюд-картина ля минор, op. 39 № 6.

Ф. Шуберт. Экспромт № 3, op. 90.

Е. Кисин. Токката.

Ф. Шопен. Концерт для фортепиано с оркестром № 1. Израильский филармонический оркестр. Дирижер Зубин Мета.

П.И. Чайковский. Концерт № 1 для фортепиано с оркестром, Оркестр Берлинской филармонии, дирижер Герберт фон Караян.

Ф. Шопен. Скерцо № 2.

Людмила Максакова

Двойной портрет

Мысль пригласить в студию Людмилу Васильевну Максакову родилась у меня из ностальгического желания прикоснуться к золотому веку Большого театра. Судьба самой Людмилы Максаковой интересовала меня не меньше – даже наоборот. Особенно после спектаклей Театра им. Вахтангова “Пиковая дама” и “Пристань” мне как актрисе было важно поговорить о ее творческом пути. Однако формат программы “Нескучная классика” подразумевает в первую очередь разговор о музыке, пусть даже опосредованно. Но тут – не просто формальная привязка, а уникальная возможность с помощью свидетеля событий воссоздать образ легенды оперной сцены, кумира миллионов – Марии Максаковой!

С Людмилой Васильевной я не была знакома лично – лишь издали с юных лет восхищалась ею. Много лет назад мы жили в Брюсовом переулке, в доме напротив легендарного “дома с мемориальными досками” с именами Неждановой, Максаковой, Голованова. Гуляя с коляской, в которой спала новорожденная дочь, я часто встречала Людмилу Максакову – шикарную, всегда изысканно одетую.

Когда я решила пригласить Людмилу Васильевну на передачу, меня предупредили о ее суровом нраве, приводя в пример недавнее телеинтервью, в котором она “порвала” ведущую, как тузик грелку. Но я была уверена, что наша встреча пройдет иначе, ведь круг вопросов, интересовавших меня, не может не вызвать у Максаковой живого отклика. Результат превзошел мои ожидания, а опасения редактора программы были развеяны после первых минут съемки. Беседа полетела!

Людмила Васильевна была искрометна, афористична и благодушна! Главное, за что я благодарна своей героине, – нам удалось создать двойной портрет, где с одной стороны – в красках и деталях – портрет матери, одной из самых знаменитых певиц советской эпохи Марии Петровны Максаковой, а с другой – портрет дочери, всю жизнь идущей своим путем, одной из самых выдающихся артисток русского драматического театра, Людмилы Васильевны Максаковой.

Разговор 2013 года

САТИ СПИВАКОВА Мы уже не раз говорили о театрально-музыкальных династиях. Моя сегодняшняя гостья – выдающаяся драматическая актриса, но музыка в ее жизни играла главенствующую роль. Ведь она дочь великой русской певицы. У меня в гостях Людмила Васильевна Максакова. Здравствуйте, Людмила Васильевна.

ЛЮДМИЛА МАКСАКОВА Добрый день.

С. С. Хочу нарушить традиционный ход нашей программы и начать не с вопросов, не с разговора, а с музыкального фрагмента – романса “Что ты жадно глядишь на дорогу” в исполнении Марии Петровны Максаковой, вашей великой мамы. Про таких говорят: “Поет как дышит”.

Л. М. С этим романсом не все так просто. История его появления в мамином репертуаре связана с трагическим событием. Ее второй муж Яков Христофорович Давтян был расстрелян, и ее положение пошатнулось: в Большом театре маме бросили на сцену веник, да и вообще было непонятно, не будет ли она сослана. Вот Дмитрий Осипов, руководитель Государственного оркестра народных инструментов, и предложил ей: “Мария Петровна, а не хотите ли вы петь народные песни?” Для нее это было удивительно, потому что она была солисткой Большого театра и пела сугубо классический репертуар. В качестве пробы Осипов предложил маме романс “Тройка”: “Получится – получится, не получится – не получится”. Получилось. Маме не только удалось этой работой заглушить огромную боль, но она стала подлинно народной певицей. Не было бы счастья, да несчастье помогло.

С. С. Марию Петровну заставили уйти из Большого театра в 1953 году. Она не могла никого попросить о заступничестве или это было не в ее характере?

Л. М. Не знаю. Но после этого она слегла, у нее началось страшное заболевание. И год лежала пластом. А потом взяла себя в руки. Она всегда говорила: надо жизненную ситуацию, какой бы она ни была, разобрать, поставить точку и успокоиться. Она поставила эту точку и начала преподавать и выступать с концертами. У нее был замечательный аккомпаниатор (умер в сто два года, в позапрошлом году) Давид Михайлович Лернер. И они стали колесить по нашей необъятной тогда Родине.

С. С. Людмила Васильевна, а вы помните маму на оперной сцене?

Л. М. Помню, но не так чтобы очень хорошо. У мамы была странная теория воспитания: она считала, что ребенка нельзя перегружать эмоционально. И меня мало водили по театрам. Я за кулисами не болталась, у меня не было ничего похожего на иные актерские биографии, где герой рассказывает, как он все время проводил за кулисами, вырос в театре. Меня отдали в Центральную музыкальную школу. Сами знаете, что это такое. Это музыкальная каторга. Бедное маленькое существо уползает туда к девяти утра и возвращается в семь часов вечера. А потом еще надо сделать сольфеджио, гармонию, ну и общеобразовательные предметы, которые изучались, прямо скажем, не очень глубоко. Главное, конечно, специальность. Хочешь не хочешь, нужно сделать урок по виолончели.

С. С. Еще таскать эту виолончель.

Л. М. Это само собой, но не так страшно. Самое страшное – урок выучить. И потом еще общим фортепиано надо позаниматься. Такой ребенок – настоящий каторжанин.

С. С. Как же получилось, что вас даже не пытались учить пению? Или пытались?

Л. М. Как-то пытались, “Жаворонка” я пропищала, но именно пропищала, не более: “Между небом и землей…” Больше не пошло, нет.

С. С. Никто не ожидал, что вы станете актрисой, в первую очередь мама, наверное.

Л. М. Трудно сказать, что она ожидала. Мама была человек замкнутый. Да и в Щукинском училище со мной не сразу всё стало понятно. Бывают какие-то яркие студенты, чей успех словно бы предрешен. А у меня сразу дело не пошло, но, когда на четвертом курсе я была на вечере Ульянова, меня к себе подозвал Рубен Николаевич Симонов. И вот с этого, пожалуй, началась моя актерская жизнь. Он меня пригласил на роль Маши в “Живом трупе” в Театр Вахтангова.

С. С. Я слышала, вы даже ездили в театр “Ромэн” учиться петь романсы?

Л. М. Нет, ничего похожего. Был такой гитарист Сергей Александрович Сорокин, который аккомпанировал самому Шаляпину. Он был лысоват, малюсенького роста, у него была французская гитара и юная трепетная жена Нелечка. Жили они в коммуналке, конечно. И мы с Рубеном Николаевичем пошли к ним в гости. Сорокин совершенно поразил мое воображение. Для “Живого трупа” он спел знаменитую “Малярку”. (Поет по-цыгански.) “Э Маля-маля-маляркица!..” И он стал со мной заниматься. Цыганское пение ведь особенное, не какие-нибудь “Ландыши, ландыши…”. Оно совсем иное, это пение, которое должно захватить зрителя. Когда во второй картине, у цыган, шла реплика Цыгана: “Теперь пусть Маша одна споет”, – мне было очень страшно перед огромным залом, но я должна была покорить Протасова и покорить этот зрительный зал.

С. С. Мама видела вас на сцене?

Л. М. Мама ходила на все спектакли и обязательно покупала программку. Мама была удивительный человек по тщательности, по обязательности. Абсолютно идеальный человек, таких не бывает. Ей приходили письма, мешками, несчастная почтальонша мешок писем вываливала. Мама садилась, брала ножницы, вскрывала каждый конверт, читала, помечала: “Ответила”. И только после этого он шел в корзинку для бумаг. Если она могла чем-то помочь, говорила: “Так, тогда откладываю, это будет помощь”. Во всем у нее была такая скрупулезная точность. А после моих спектаклей она обязательно писала маленькую рецензию: что сегодня было лучше, что хуже и почему.

С. С. Сама для себя писала? Или вам говорила: вот это было замечательно, вот это не очень?

Л. М. Да. Говорила. Если не доходило до моего сознания, она иногда писала записочки. Мама могла много сделать замечаний, но не в виде выволочки. К сожалению, мамы не стало уже в 1974 году, а я потом ведь еще продолжала карабкаться. То есть она не застала ни период моей работы с Виктюком, ни самый, как я считаю, серьезный период, двадцать пять лет с Петром Наумовичем Фоменко.

С. С. А вы могли ее критиковать или давать советы?

Л. М. У нас была очень большая разница в возрасте. Мама меня родила в сорок лет. Если такая козявка, такой прыщ начал бы критиковать великого человека, это было бы довольно смешно.

С. С. А вообще, отношения ваши были доверительные или все-таки сохранялась дистанция некоего почтения?

Л. М. Дело в том, что, когда я была маленькая, я маму видела, а когда случилась эта беда – она перестала петь в театре, мне было уже тринадцать лет. Тогда начались бесконечные разъезды, и я ее почти не видела. Так что мы встретились по-настоящему только потом, когда мама закончила певческую карьеру. Поэтому наши отношения действительно можно назвать дистанционными. К тому же, как у всех гениальных людей, у нее существовало собственное представление о том, какой должна быть жизнь.

С. С. Людмила Васильевна, как получилось, что маме дали “Народную артистку СССР” в 1971 году, когда она уже лет двадцать не пела в Большом театре?

Л. М. Маму очень любила Фурцева Екатерина Алексеевна, и то, что у мамы нет этого звания, ей казалось несправедливым. Мы-то понимаем, по какой причине была несправедливость. И в конце концов Екатерина Алексеевна добилась. Позвонила мне и говорит: “Людочка, передайте маме, что ей присудили звание «Народный артист Советского Союза»”.

С. С. И как Мария Петровна отреагировала?

Л. М. Я позвонила ей на дачу: “Мама, ты получила звание «Народный артист СССР»”. Она ответила абсолютно равнодушно: “Да? Поздно уже, да и неинтересно”.

С. С. Мария Петровна Максакова была одной из выдающихся исполнительниц партии Кармен. Ее даже называли тогда “Кармен Петровна”.

Л. М. Да, это Бэлза всегда так говорил… Кстати, через три года после увольнения маме предложили вернуться в Большой театр.

С. С. В 1956 году?

Л. М. Совершенно верно. Конечно, она сказала, что о возвращении речи быть не может. Когда ей предложили спеть Кармен, она долго сомневалась: три года не выходить на сцену Большого театра тяжело. Но ведь все люди того поколения были патриотами невероятными, страстно мечтали о том, чтобы музыка овладела сердцем каждого человека, в любой дом вошла. Понимаете, они все были совершенно помешаны на просвещении публики, хотели, чтобы советские люди – великая нация! – были музыкально образованными. Мама сказала: “Я не попрощалась со своим народом, с моими слушателями. И это меня мучает. Пожалуй, я рискну”. Как она готовилась к этому спектаклю!.. Я на нем была. Мы вышли из дома и, по-моему, еще не добрались до Охотного Ряда, а уже спрашивали лишний билетик: “Максакова поет, Максакова поет”. Мы пришли, сели, зал битком набит. И (поет): “Та-там, та-та-та-та-та-там…” На выход! В общем, не успела мама открыть рот и спеть: “Когда вас полюблю? Сама не знаю я. Вернее никогда, иль завтра, друзья…” – раздались такие овации в зрительном зале, что вынуждены были остановиться и она, и оркестр. И весь зал встал! Не знаю, как она потом собралась с духом и продолжила петь, какое нужно было иметь мужество!

С. С. Это правда, что, когда Марию Петровну Максакову хоронили, на пути процессии стояли толпы людей, аплодировали и кричали: “Прощай, Кармен”?

Л. М. Ой, это было. Знаете, у мамы был поклонник, генерал Шинкаренко, который, слава богу, помог организовать похороны. Лубянка вся была запружена народом. Кое-как удавалось машине пройти. Мама похоронена на немецком Введенском кладбище, в Лефортово. К тому времени, как машина туда подъехала, на всех могилках, на всех оградках сидели мамины поклонницы. И одна из них, такая маленькая, миниатюрная, с цветочком в руках, сидя на оградке, как птичка, когда маму проносили мимо, с оградки вспорхнула, кинула этот цветочек и крикнула: “Прощай, Кармен!”

С. С. Когда слышишь имена великих музыкантов, артистов, композиторов, дирижеров, режиссеров, которые творили в ХХ веке, то вырисовывается целая картина их жизни, насыщенной и интересной. Если бы возникла идея создания фильма о таких великих деятелях культуры, согласились бы вы сыграть роль вашей мамы, великой оперной певицы Марии Петровны Максаковой?

Л. М. Никогда. Никогда. Понимаете, это то же самое, что спросить: “Не хотели бы вы сыграть Венеру Милосскую?” Или что-то в этом духе. Это были боги, и я очень ясно себе отдаю отчет, какая дистанция между тем, что делаем мы, и тем, что делали они.

С. С. Не сложно ли быть Максаковой второй или Максаковой третьей, когда мама задала вам такую высокую планку? Не хотелось ли вам быть первой, но представительницей другой фамилии?

Л. М. Я знаю, что японцы, когда достигают определенного уровня в какой-то области, действительно меняют фамилию. Думаю, я не достигла того уровня, чтобы поменять фамилию.

С. С. А какая музыка с вами шла в жизни, в юности? Что вы слушали?

Л. М. Мама привезла откуда-то радиолу. Что это было? Такой радиоприемник, на котором можно было слушать пластинки.

С. С. Наверху, под крышкой, был диск, чтобы ставить пластинки.

Л. М. Да, плюс она еще фокус имела: можно было шесть пластинок поставить, а у нее была такая лапа, и, когда доигрывалась пластинка, лапа поднималась и пластинка скидывалась в боковой ящик. Это был такой трюк. Что за музыка была! (Поет.) “Ла-па-па-пай-да-та-да-та-да-та-да”. И на наклейке собачка была нарисована с граммофоном. Не знаю, что за инструмент, кажется, сакс. Я думала: “Ну и ну! Это там, в Америке, наверное, ох, жизнь необыкновенная”. А еще вечером, когда никого не было, мама была на даче, я могла крутить приемник и ловить заграничную музыку, все эти “голоса”…

С. С. Сквозь всё это жужжание и помехи.

Л. М. (Поет.)

Johnny is the boy for me.

Always knew, that he would be.

But I never caught his eye,

He would always pass me by[66].

А потом у меня была учительница французского, немножко учила меня языку. Потом – первая Неделя французского фильма. Дани Робен, Ив Монтан…

С. С. Людмила Васильевна, браво! Вы поете замечательно! Почему же Розалинду в знаменитой “Летучей мыши”[67] вы сами не пели?

Л. М. Вы знаете, там высоко. А это я уже не потяну ни за что. Я бы лопнула, но эти ноты не взяла, нет.

С. С. А правда, что вы не очень любили этот фильм? И не очень серьезно к этому относились?

Л. М. Правда. Понимаете, этот перфекционизм проклятый так все время точит, что самой противно. Я себе говорила, что в кино должна сниматься только у Тарковского, или у Кончаловского, или у Михалкова. А “Летучая мышь” – это, так сказать, легкий жанр. У меня отвратительный характер по отношению к себе. Мне же предлагал Гайдай сниматься. Позвонили от него: “Мы очень хотим, чтобы вы снялись у нас в фильме. Комедия, но там есть нюанс”. Я спрашиваю: “Что? Голой, что ли, сниматься?” – “Ну не совсем”. Я сразу: “Вы с ума сошли!” А сейчас бы вот меня все знали как “Помоги мне, помоги мне…”. И стала бы я самой популярной…

С. С. Мне очень нравится спектакль Театра Вахтангова “Пристань”. Очень нравится ваша роль, ваш отрывок.

Л. М. Знаете, вы исключение. Меня за роль Бабуленьки[68] уж так лупили, особенно критическая мысль ужасно осталась недовольна. Зато режиссер наш, Римас Туминас, который делал этот отрывок из “Игрока” Достоевского, сказал: “Когда вы все одежки с себя сорвали, я вас очень зауважал. Потому что «Игрок» – это не про то, что вы в карты играете, а про то, что вы проиграли вообще всё. И когда вы говорите: «Так вот она, рулетка» – и показываете на зал, то понятно, что мир театра – это и есть рулетка”.

С. С. В вашей семье сложились интересные параллели. У вашей дочери, полной тезки вашей мамы Марии Петровны Максаковой, в какой-то момент тоже обнаружился голос. Как строятся ваши отношения с дочкой? Вы вынесли уроки из отношений с мамой?

Л. М. Если и вынесла, то скорее в негативном смысле, поскольку мне всегда говорили – нельзя. На всё. Даже на просьбу пойти к подруге.

С. С. То есть Маше вы говорили, что всё можно.

Л. М. Можно всё! Да и сыну то же самое говорила. Опиралась на набоковскую формулу: “Балуйте, балуйте ваших детей, вы не знаете, какая судьба ожидает их в дальнейшем”[69]. Думала: если вдруг у них судьба будет какая-то трагическая, не дай бог, конечно, то чтобы хоть детство они вспоминали как светлое и радостное время.

С. С. Скажите, пожалуйста, есть ли таланты музыкальные или драматические у ваших внуков? Продолжится ли династия?

Л. М. Ой, ну они собаки такие! Никак я не могла их затянуть к инструменту, хоть привязывай. Недаром Валентин Николаевич Плучек говорил: “Нельзя напоить осла, не испытывающего жажды”. Только Илюша, бедняга, один из всех моих внуков, учится в ЦМШ. А внучка, может быть, станет балериной, хотя и не знаю, имеет ли это отношение к продолжению, так сказать, династии…

С. С. Но ведь не обязательно станет?

Л. М. Нет, наверное, станет, она очень тщеславная. Здесь главное – это желание: “Я хочу кем-то быть!” Если в ребенке есть это, он добьется. А если: “Да ну, я шоколада лучше сейчас поем…” – тогда пиши пропало.

С. С. Людмила Васильевна, а как мама относилась к поклонникам? У нее же их было очень много.

Л. М. Она никого не видела, понимаете, никого. То есть она к этой стороне жизни относилась… как-то так: “А? Да?! Ага”. Никак.

С. С. А к вашим поклонникам, когда они стали у вас появляться?

Л. М. Никак. Она была неземная женщина, и все земное ее мало трогало. Она ведь и замуж не вышла после того, как вся эта история случилась. Когда я родилась, она еще была молодая женщина, но я никогда не видела мужчин в нашем доме.

С. С. В каком-то интервью вы обмолвились, что мама говорила: “Ждать звонка мужчины немыслимо”.

Л. М. Да, это была ее знаменитая фраза. Когда я приходила домой и спрашивала: “Мам, а мне никто не звонил?” – она отвечала: “Нет, никто. И что за манера – ждать звонка какого-то мужика? Не понимаю, как можно, в мыслях даже, до этого унижаться. Ну, пускай он звонит. Еще можно и не подходить”.

С. С. Мама снится когда-нибудь?

Л. М. Никогда. Странно, но никогда….

Саундтрек

Произведения в исполнении Марии Максаковой:

Романс “Что ты жадно глядишь на дорогу”.

Ж. Бизе. Опера “Кармен”. Партия Кармен.

Песня “Чернобровый, черноокий”.

Работы Людмилы Максаковой:

Спектакль “Живой труп” Театра Вахтангова. В роли Маши – Людмила Максакова.

Фильм-оперетта “Летучая мышь”. Музыка И. Штрауса. Режиссер Ян Фрид. В роли Розалинды Айзенштайн – Людмила Максакова.

Роберт Уилсон

Визуалист

Роберт Уилсон – абсолютный автодидакт и гений. Кто он? Режиссер? Художник? Драматург? Он един во всех своих ипостасях. Границы между общепринятыми жанрами искусства в его творчестве очень условны. Я видела разные постановки Уилсона, и везде – будь то оперная эпопея Вагнера “Кольцо нибелунга” или одноактный спектакль “Ожидание” на музыку Шёнберга для Джесси Норман, подруги его юности, – ему удавалось создать магнетизирующую зрителя атмосферу, благодаря трем китам всех его художественных высказываний. Это три основополагающие понятия: время, свет, жест.

Я до сих пор помню сцену из “Ожидания”, увиденного в далеком 2002 году. На сцене – условный дом с множеством горящих окон. В течение долгого музыкального фрагмента на этот дом предельно медленно опускается огромный булыжник. Опускается невидимо, но неизбежно, миллиметр за миллиметром. Пропорции утрированы – булыжник в три раза больше многоэтажного дома, – течение времени замедленно, динамика музыки усиливается в контрасте с протяженным “падением” булыжника. Окна в доме одно за другим гаснут, меняя световое пространство всей сцены. Помню физическое ощущение надвигающейся катастрофы… В каждой детали – метафора. Сценография не иллюстрирует музыку, а создает параллельную визуальную партитуру, рождая новые смыслы.

Мы познакомились, кажется, в конце 1990-х, когда Уилсон привозил в Париж драматический спектакль “POEtry” на музыку Лу Рида и поэзию Эдгара Аллана По. Простая на первый взгляд сцена: на фоне идиллического, солнечного пейзажа движется пара, мужчина и женщина. Точно, как на аптекарских весах, выверены шаги, поворот головы, движения пальцев… Даже сегодня, спустя двадцать лет, когда детали из памяти стерлись, осталось ощущение тахикардии и сдавленного дыхания от этой сцены. Уилсон создает совершенно искусственное зрелище, которое провоцирует в вас взрыв живой, тревожной эмоции. И так происходит всегда.

Все, даже не очень близкие друзья называют его Бобом, не из фамильярности, а потому, что он сам на этом настаивает. У Боба фотографическая, феноменальная память, он помнит не только каждого человека, но и где и когда с ним встречался. И часто пишет открытки и письма от руки, чтобы не думали, что за него пишет секретарь. Почерк его скопировать довольно сложно: в каждой букве – неповторимая графика. У меня, помимо нескольких открыток, хранится маленькая реликвия. Впрочем, без предыстории обойтись не смогу.

Годы дружбы связывали меня с гениальным французским кутюрье тунисского происхождения Аззедином Алайя, умершим внезапно в ноябре 2017 года. Мне кажется, в тот день я второй раз потеряла отца… В 2006 году я уговорила Алайя наконец добраться до Москвы (он не очень любил путешествовать). И вот в один из дней насыщенных “московских каникул” мы зашли поужинать в ресторан ЦДЛ. Вскоре за соседним столом появился Уилсон (как выяснилось позже, он прилетал в Большой театр для переговоров). Конечно же, Аззедин и Боб были хорошо знакомы и удивлены встрече именно в Москве. Боб сразу вспомнил и меня. После десерта мы объединились за общим столом для импровизированного after-party. Вдруг Уилсона заинтересовала моя сумочка: “Какое интересное сочетание цветов, можно посмотреть?” Это была минодьерка из перфорированной кожи бледно-розового цвета с ярко-красной подкладкой из замши. Подарок моего дорогого Аззедина. Я вытрясла содержимое на стол и протянула сумочку Бобу. И тут великий Уилсон вдруг вытащил из кармана черный фломастер и начертал своей неповторимой клинописью на красной подкладке несколько трогательных слов в мой адрес. Так моя сумочка превратилась в арт-объект, который я бережно храню уже много лет.

Разговор 2015 года

САТИ СПИВАКОВА Роберт, мне так приятно видеть вас здесь, в нашей студии!

РОБЕРТ УИЛСОН Спасибо! Я рад быть здесь.

С. С. Я знаю, что вы родились в Техасе. И вы как-то рассказывали, что там не было ни театров, ни балета…

Р. У. …ни художественных музеев, ни галерей. Все верно.

С. С. Как же так получилось, что вы влюбились в искусство?

Р. У. Ну я довольно рано понял, что меня интересует визуальное искусство. Меня, конечно, занимала и музыка, и архитектура, но, мне кажется, родился я визуалистом. Я всегда придавал огромное значение визуальному порядку: в моей комнате царил порядок почти идеальный, всё на своих местах, что разительно отличалось от других комнат нашего дома, набитого всевозможными вещами и просто барахлом.

С. С. Ваши родители, наверное, удивлялись…

Р. У. Да, это казалось странным и моим родителям, и маленькой сестренке, чья комната ломилась от безделушек. Однажды мне даже захотелось вынести из своей комнаты всю мебель и оставить только матрац на полу.

С. С. И это была ваша первая декорация, первая сценография?

Р. У. Пожалуй, да!

С. С. Как я понимаю, потом вы выросли и перебрались в Нью-Йорк, где и состоялся ваш первый опыт в постановке спектакля?

Р. У. Да, но перед этим я изучал юриспруденцию в Техасском университете.

С. С. Юриспруденцию? Ничего общего с искусством!

Р. У. Ничего общего, но мой отец был юристом, мой дед был юристом, так что выбора не было… И вот я приехал в Нью-Йорк и начал знакомиться с театром в различных его аспектах, и он мне не понравился. Мне не понравились бродвейские шоу, и опера тоже вызвала ярое отторжение. Потому что на сцене я видел описание того, что слышал. Постановщики отталкивались от текста – кто-то иллюстрировал его движением, кто-то декорациями, а визуальная часть всегда бывала по отношению к тексту вторична. Это было скучно.

С. С. А балет?

Р. У. А балет мне понравился. Особенно абстрактные балеты Джорджа Баланчина и неоклассический балет. Там на сцене практически не было декораций. А еще я любил смотреть на классические архитектурные сооружения и слушать музыку Стравинского.

А потом я увидел работы Мерса Каннингема и композитора Джона Кейджа[70]. Вот это мне по-настоящему понравилось. Их постановки были, как я часто говорю, симметричными, явно отличаясь от того, что ставилось на Бродвее, и от того, что происходило в Метрополитен-опера.

Я жил в районе, который позже стал называться Сохо, переехал туда в 1965 году. Все мы – художники, певцы, музыканты – жили в лофтах, созданных в зданиях бывших фабрик арт-пространствах, работали сообща и друг друга поддерживали. Так постепенно формировалась моя труппа Byrd Hoffman School of Byrds. Это было начало эпохи Филипа Гласса, Люсинды Чайлдс[71], Мерса Каннингема.

В 1967 году я увидел, как полицейский собирается ударить афроамериканского мальчика по голове дубинкой, схватил его за руку и спросил: “Зачем ты бьешь мальчика?!” Коп ответил: “Это не твое дело!” – “Нет, мое, я гражданин этой страны, зачем ты бьешь ребенка?” Я пошел с мальчиком в полицейский участок и только там понял, что он глухонемой. В конце концов его отпустили. Позже я узнал, что Раймонд вырос в Алабаме, в сельской глубинке Соединенных Штатов, никогда не ходил в школу и что люди, с которыми он жил, не понимали, что все его проблемы от глухоты. У него не было официального опекуна, и он скоро оказался бы за решеткой – в доме для малолетних правонарушителей.

С. С. И вы усыновили его?

Р. У. Я пошел в суд. Представляете?! 1967 год! Одинокий белый мужчина хочет усыновить чернокожего мальчика! Судья спросил: “Господин Уилсон, что заставляет вас думать, будто у этого ребенка хоть как-то развит интеллект?” “Судья, – ответил я, – у него есть чувство юмора, это признак ума”. Ну, судья этого не понял. В конце слушания я заявил: “Если вы не отдадите мне этого мальчика, штат Нью-Джерси потратит чертову прорву денег на его содержание!” “Это довод!” – согласился судья и отдал мне ребенка. И моя жизнь кардинально переменилась. Раймонд не знал ни одного слова! Он общался визуальными знаками и сигналами. Он видел то, чего я увидеть не мог, потому что мое сознание было оккупировано звуками.

Я стал собирать сделанные им рисунки и решил, что создам на их основе беззвучный театральный спектакль – вообще без единого звука, понимаете? Он так и назывался – “Взгляд глухого”. И в 1969-м, нет, в 1970-м я показал часть спектакля, которая длилась два часа, в Нью-Йорке. А общая его продолжительность – семь часов в абсолютной тишине. И тогда Джек Ланг…

С. С. …министр культуры Франции.

Р. У. Нет, он не был тогда министром культуры, он был директором фестиваля в Нанси. Ланг пригласил нас в 1971 году на этот фестиваль, и мы два раза показали спектакль. Луи Арагон, очарованный этой, по его словам, “мистерией тишины”, написал в письме Андре Бретону, автору “Манифеста сюрреализма”, что он ничего прекраснее в жизни не видел и надеется, что так будет выглядеть будущее[72]. А Пьер Карден сказал, что он хотел бы отвезти спектакль в Париж и показать его там десять раз. Так что мы поехали в Париж. Каждый вечер на протяжении пяти с половиной месяцев на спектакле присутствовало по две тысячи двести зрителей. Они семь часов сидели на беззвучном спектакле!

Так было положено начало моей карьеры. Меня начали приглашать в Милан, в Ла Скала и Пикколо-театро, в театры Берлина и Копенгагена. Я говорил: “Я не знаю театр, даже не уверен, что он мне нравится”, но продолжал этим заниматься. И спустя несколько лет, в 1976 году, я вместе с Филипом Глассом поставил “Эйнштейна на пляже”.

С. С. Я видела много ваших постановок и всегда пыталась понять: что для вас важнее – слова, движения или свет?

Р. У. Видите ли, всё это части одного целого, каждый элемент одинаково важен. Если сейчас зрители выключат звук у телевизора, они, скорее всего, видят гораздо больше. Да, они не услышат наши голоса, но они увидят выражение моего лица, выражение вашего лица, начнут замечать вещи, которые, возможно, и не заметили бы с включенным звуком. Когда мы слушаем радио, мы свободны в своем воображении, мы можем представить, как выглядит актер или актриса. Так что в радиопьесах и немом кино есть определенная свобода. Поэтому я работаю над каждым элементом отдельно, а потом объединяю их в целое, надеясь, что они усилят друг друга, а не отодвинут на второй план.

С. С. А что вы ожидаете от своей аудитории? Что для вас идеальная аудитория?

Р. У. Зритель может быть любым. Театр ради зрителя и создан. Вот послушайте:

Как все кругом меня изобличает

И вялую мою торопит месть!..

И дальше:

…Вся земля пример;

Вот это войско, тяжкая громада,

Ведомая изящным, нежным принцем,

Чей дух, объятый дивным честолюбьем,

Смеется над невидимым исходом…[73]

Это слова Гамлета. Я выучил всю трагедию наизусть, когда мне было двенадцать, сейчас мне семьдесят три, и каждый раз, когда я произношу этот текст, я воспринимаю его по-разному, для меня он полон различных смыслов. Но ведь и публика свободна воспринимать его как захочет. Это не значит, что у нас, актеров, нет идей или чувств по поводу того, что мы произносим, конечно, они есть, но мы не настаиваем, чтобы публика воспринимала текст так же, как мы. Хороший актер помогает зрителю пройти через перипетии сюжета, но дает возможность осознать его по-своему.

С. С. Я бы хотела поговорить про вашу совместную работу с Большим театром, где вы ставили “Чио-Чио-Сан” (“Мадам Баттерфляй”). Для вас это была не первая постановка этой оперы Пуччини. Вы остались довольны сотрудничеством с нашими актерами и музыкантами? Ведь для них это был абсолютно новый опыт!

Р. У. Конечно! Абсолютно новый! Я ставил очень – опять же – симметричный спектакль. В опере, на мой взгляд, пространство часто так загружено, что я не могу слушать музыку. Я создал большое открытое пространство на сцене: не было цветущей сакуры, экранов сёдзи, были дзен и созерцание. Это дало место для музыки. Визуальная составляющая помогла мне лучше услышать музыку Пуччини.

С. С. По сравнению с театральными постановками у вас не так уж много кинопостановок. В чем причина?

Р. У. Я сделал одну маленькую работу в кино, было какое-то количество видеоработ и видеопортретов, но мне больше нравится театр, потому что он – сама жизнь. Да, театр – сиюминутное искусство. Да, всегда есть опасность, что что-то пойдет не так, актер забудет текст, что-то не сработает на сцене, но все равно – в нем жизнь. А в кино кто-то выбирает за меня то, что я должен увидеть.

С. С. Что самое важное в театральной постановке?

Р. У. Самое важное – это уметь веселиться. Даже если ты играешь короля Лира в величайшей трагедии Шекспира и он умирает, все равно надо уметь посмеяться. Иначе не получится великой трагедии. Юмор! Не занимайтесь театром, если вы не умеете смеяться. Это ключ. Если вы играете сложную роль без подтекста – это скучно. И второе. Вот черный пиджак. Если я скрещу руки и камера наедет на черное, это будет один цвет, но если камера захватит белый манжет, то черный станет чернее. Для самого темного мгновения тебе нужен свет. Что бы ты ни делал, тебе нужен свет. Без света нет пространства. Еще Эйнштейн сказал: “Свет – это мера всех вещей”. Так что – юмор и свет.

С. С. Многие критики писали, что все ваши постановки похожи. Что вы обычно отвечаете таким критикам?

Р. У. Кто-то однажды спросил Эйнштейна: “Господин Эйнштейн, пожалуйста, повторите то, что вы сказали?” А он ответил: “Нет никакой надобности в повторе того, что я только что сказал, потому что все это одна и та же мысль”. Пруст говорил, что пишет один и тот же роман. Никогда не бойтесь повторить самого себя. Посмотрите на Матисса. Постоянно одно и то же. Да, у него разные мотивы, но он их постоянно повторяет. Как-то Чарли Чаплин пришел посмотреть мою первую пьесу в Париже. Тот самый “Взгляд глухого”. И там молоденькая девушка семнадцати лет спросила его: “О, господин Чаплин, у вас есть сцена с блохой, самая яркая в фильме, как она пришла вам в голову?” И он сказал: “Деточка, я делал это сорок пять лет подряд”.

С. С. Вы не раз говорили, что вам близок дзен-буддизм. Он помогает вам в поиске новых идей или путей, в принятии решений? Или, может быть, дзен-буддизм замедляет время или останавливает картины вокруг вас?

Р. У. Работу в театре или на какой-то другой площадке я всегда начинаю с неподвижности. Когда мы неподвижны, мы гораздо глубже осознаем движение. И когда я снова начинаю двигаться, линия просто продолжается. Если мы все вслушаемся в тишину, мы услышим тихий голос в коридоре, собственное дыхание, звук покашливания… Если сначала слушать тишину, а потом начать говорить, то линия тоже продолжится. Правда, Джон Кейдж как-то сказал, что тишины не существует. Если я заканчиваю говорить, а потом начинаю снова – это единая линия. Но если я говорю, потом НЕ слушаю тишину, а потом начинаю снова говорить, то линия нарушена. Возможно, это близко к идее дзен-буддизма или другой восточной философии.

С. С. Я вспоминаю первую вашу работу, которую увидела. Спектакль POEtry по Эдгару По в театре “Одеон”, который вы поставили совместно с Лу Ридом[74]. Меня потрясла в этом спектакле поэма о прекрасном дне Perfect day. Пара на сцене двигалась так искусственно, что это выглядело удивительно естественно! Было похоже на картину живописца. В этом есть какой-то секрет?

Р. У. Когда я только начал работать в театре, люди говорили: “Да на тебя повлиял Шопен и театр Но”. А я отвечал: “Я не знаю никакого театра Но”.

С. С. Но вы же слышали о Станиславском и Михаиле Чехове?

Р. У. Немножко, я же практически не знал театр. Но знал, что они мне не по вкусу. Спустя десять лет после своей первой постановки я поехал в Японию и увидел театр Но. И подумал: “Вау!” Театр произвел на меня впечатление природного явления природы. То, как они пели, как они разговаривали, двигались, было совершенно искусственно: чистое движение, чистая абстракция, не имеющая никакого отношения к сюжету истории! По мнению японцев, движение должно быть чистым, не наполненным каким-то житейским смыслом, и оно не должно иллюстрировать сюжет или музыку, оно не должно ничего украшать. Но при этом мне казалось, будто я где-то за городом и надо мной проплывают облака, шелестят деревья, кто-то идет или пролетает самолет. Каким-то образом они улавливали природу.

С. С. В Москве, в Театре наций вы поставили “Сказки Пушкина”. Как вы знаете, мы в России любим говорить: Пушкин – наше все. Как вам пришла идея поставить спектакль на стихи главного поэта страны?

Р. У. Таким же большим испытанием для меня была постановка на французском басен Лафонтена в Комеди Франсез. Маленькие французы растут на них, учат их наизусть. А я из Техаса, ничего о них не знаю. Так что для меня было весьма непросто найти новый подход к тексту, который прекрасно известен французским зрителям.

Я поставил “Игру снов” Стриндберга в Стокгольме, “Пер Гюнта” Ибсена в Норвегии. Это большое испытание – ехать в какую-то страну и ставить пьесу, которая настолько близка аудитории, на которой они выросли. Та же сложность и с Пушкиным. Русские знают его гораздо лучше, чем я, они на нем выросли.

Знаете, еще совсем молодым, когда я приехал в Париж со своей первой постановкой, я пошел в культурный центр L’Espace Пьера Кардена, где играла Марлен Дитрих. Мне тогда было двадцать восемь лет. Я посмотрел этот спектакль семнадцать раз! И наконец набрался храбрости и сказал: “Госпожа Дитрих, можно пригласить вас на ужин?” И она ответила: “С удовольствием!” Так что я ужинал с Марлен Дитрих. К нашему столу подошел какой-то мужчина и укорил ее: “О, вы так холодны, когда играете!” На что Дитрих ему ответила: “Вы определенно не слушали мой голос” – и, повернувшись ко мне, объяснила: “Самое сложное – это совместить голос с выражением лица”. Да, она была очень сдержанна в своих движениях, очень минималистична, но ее голос мог быть горячим и сексуальным. И в этом была ее сила. Она не показывала телом то, что доносил ее голос. Это стало чрезвычайно важным для меня уроком.

Поэтому все первые репетиции “Сказок Пушкина” мы играли без слов. И только потом я добавил текст и музыку. Видите, мы все время возвращаемся к тому, что сначала нужно посмотреть на спектакль с визуальной точки зрения и только потом добавить текст. Потому что текст может говорить одно, а тело – совершенно другое. Если у тебя трагедия, а ты улыбаешься – в этом есть что-то странное.

Я могу сказать (произносит серьезно): “Я хочу убить тебя!” Или (произносит с улыбкой): “Я хочу убить тебя!” Улыбка иногда более ужасна, чем нападение. Или так: “Я просто подбираюсь к вам все ближе и ближе, хочу убить вас”. То, что я говорю, – это одно, то, что слышу, – это другое. И возможно, они питают друг друга.

С. С. Мне уже доводилось слышать подобное от моих друзей-актеров, которые посещали ваши курсы в Watermill Center. Сегодня они стали своеобразной Меккой для многих людей. Не только для актеров и художников, но и для тех, кто хочет найти смысл в искусстве, приобщиться к нему. Как вам пришла идея создания этих курсов и почему они так важны для вас?

Р. У. Да, у меня есть международный центр искусств и гуманитарных наук. В Watermill Center каждый год приезжает больше двухсот творческих людей более чем тридцати разных национальностей со всех концов света.

Я когда-то учился архитектуре в институте Пратта в НьюЙорке, слушал пятилетний курс у Сибил Мохой-Надь, жены Ласло Мохой-Надя[75]. На третьем году обучения она вдруг сказала нам: “Студенты, доставайте бумагу, у вас есть три минуты, чтобы создать город. Готовы? Начали!” Три минуты, чтобы создать город! Я нарисовал яблоко, а внутри хрустальный куб. Она спросила: “Что это?” – “Это план города!” – “О чем ты только думаешь?” – “В нашем сообществе, как в яблоке, должна быть сердцевина, где все могли бы размышлять о мире, о Вселенной. Как в средневековом городке, где был собор – самое высокое здание, место, где люди собирались, рисовали, играли музыку, где выступали мудрецы. Духовный центр, самая высокая точка”.

“Уотермилл” на Лонг-Айленде – это и есть что-то вроде такого собора. Андре Мальро, бывший в шестидесятые министром культуры Франции, говорил, что в культурной политике следует поддерживать баланс между разными интересами и защищать как искусство прошлого, так и современное искусство, культуру не только своей нации, своей родины, но и других наций и стран. Почему я упомянул Францию? Французы открыли меня. Они приютили Стравинского, Пикассо, Брака в ХХ веке. И в центре “Уотермилл” мы стараемся сохранить баланс интересов и поддержать сообщество, живущее на Лонг-Айленде, представить им искусство других наций: из Африки, Латинской Америки, Северной Америки, Дальнего Востока. У нас есть коллекция из шести тысяч произведений искусства, некоторые датируются пятым тысячелетием до нашей эры. То есть им семь тысяч лет.

Художник сегодня – это записи, дневники и прочие свидетельства современности. Если мы хотим узнать, что происходило пять тысяч лет назад, мы беремся изучать артефакты, искусство того периода истории. Думаю, через пять тысяч лет наших потомков не будет интересовать война в Афганистане или Ираке. Но, возможно, их будет интересовать, что создали художники. Если мы потеряем нашу культуру, то утратим воспоминания. В нашем культурном центре мы стараемся осмыслить, что человек создал в прошлом, чтобы осознать, кем мы являемся сегодня и куда нам стремиться.

Моя карьера началась с того, что я шел по улице в НьюДжерси и увидел полицейского, который хотел ударить маленького черного мальчика по голове. Ситуация не имела отношения к знаниям, полученным в школе, это был опыт, полученный из самой жизни. Один человек больше черпает из книг и учебы, другой познает реальность благодаря сложившимся так или иначе обстоятельствам. И тот и другой путь познания имеют право на жизнь. Я хочу оставить после себя место, где люди могут удивляться тому, что было в веках, и создавать что-то новое, стараюсь собрать людей с несхожими личностными качествами и эстетическими воззрениями. Это очень полезно: свести вместе людей различного происхождения, с различными экономическими, социальными, религиозными взглядами, чтобы они могли обменяться ими друг с другом.

С. С. У царя Соломона было кольцо, внутри которого было выгравировано “И это пройдет”. А что будет выгравировано внутри кольца Роберта Уилсона?

Р. У. Я думаю так: “Нам было над чем посмеяться, это было весело”. Я ведь уже говорил: смех – самая важная вещь. Мы должны уметь посмеяться сами над собой и над тем, какие мы нелепые, над тем, что мы делаем. Я очень люблю театр, про который неслучайно говорят: актеры там играют. Мы ребячимся. Бодлер сказал: “Гениальность – это детство, возвращенное по собственному желанию”. В великом актере всегда можно разглядеть ребенка…

Саундтрек

Постановки режиссера Роберта Уилсона:

Ф. Гласс. Опера “Эйнштейн на пляже”.

Дж. Пуччини. “Мадам Баттерфляй”. Опера в Государственном академическом Большом театре.

К.В. Глюк. Опера “Орфей и Эвридика”.

“Сказки Пушкина”. Спектакль в Театре наций. Музыка американского дуэта CocoRosie.

Дж. Верди. Опера “Аида”.

Хосе Каррерас

Дон Хосе

Хосе Каррерас – это еще одна из моих “невстреч” в “Нескучной классике”. Зато в 2007 году в “Камертоне” мне удалось с ним поговорить. И я горжусь этим интервью. Потому что дважды удивила гостя. Первый раз – когда отказалась от переводчика и провела интервью на испанском. И второй раз, в самом конце, неожиданно для себя самой задав вопрос о его матери. Хосе Каррерас замолчал, на глазах его появились слезы, но он все же ответил.

Вечером после нашей встречи синьор Каррерас сказал на репетиции дирижеру Иону Марину (который и передал мне его слова): “Донья Спивакова украла мое сердце”. А я, вернувшись с этой съемки, переслушала практически все его записи, найденные в интернете, и несколько дней ходила с ощущением, что это он, Хосе Каррерас, взял мое сердце в плен…

Разговор 2007 года, программа “Камертон”

САТИ СПИВАКОВА Господин Каррерас, талант – это дар божий или наказание?

ХОСЕ КАРРЕРАС Несомненно, дар. Особенно если это артистический талант. Любые проявления, любые грани таланта – это дар божий, но музыкальный талант в особенности.

С. С. Какие условия необходимы настоящему таланту для того, чтобы он мог расти, развиваться?

Х. К. Нужно, чтобы талант был направлен в правильное русло. Нужны хорошие учителя, наставники, которые смогли бы его направить. А еще необходимы решимость и железная дисциплина. Даже самый большой талант без серьезного отношения к делу не сумеет раскрыться. В истории немало примеров, когда людям с огромным талантом так никогда и не удалось достичь вершины своих возможностей и способностей из-за отсутствия дисциплины.

С. С. А если таланту мешают препятствия?

Х. К. Естественные препятствия встречаются на пути каждого человека. Порой мы создаем себе их сами, а иногда их ставит перед нами жизнь. Но я продолжаю утверждать, что человек, обладающий талантом, решимостью и дисциплиной в большинстве случаев достигает цели.

С. С. Было ли среди ваших выступлений такое, после которого вы почувствовали, что это был идеальный концерт? Возможно, даже показалось, что ничего подобного вы уже никогда не сможете повторить?

Х. К. Таких выступлений было мало… Совсем мало… Я думаю, любой артист относится к самому себе критично, и это очень хорошо. Конечно, были концерты, после которых я говорил себе: “Да, мне бы хотелось всегда петь так, всегда оставаться на этом уровне”. Но, оценивая свои выступления, нельзя забывать и о том, что у нас, певцов, есть одна проблема…

С. С. Всего одна?

Х. К. Одна среди прочих, разумеется. Наш инструмент всегда при нас, и причинить ему вред может все что угодно: будь то кондиционер, или питание, или физическое или умственное состояние и прочее, и прочее… Что поделаешь, с этим приходится жить. И опыт уже подсказывает нам, как лучше поступать. В этом смысле инструменталисты зависят в большей степени от своего таланта и подготовки, мы же зависим от таланта, подготовки и, кроме того, от физического состояния.

С. С. Возвращаясь к вопросу об идеальном концерте. Вам доводилось работать с величайшими мастерами нашего времени. Так неужели в вашей столь продолжительной карьере было мало выступлений, которые можно было бы считать идеальными?

Х. К. Да ведь идеального мира не существует. Безусловно, мне посчастливилось работать с великими мастерами: дирижерами, режиссерами, коллегами. Выступления в Зальцбурге, в Ла Скала, в Венской опере, работа с такими маэстро, как Герберт фон Караян, Клаудио Аббадо, Лорин Маазель, Колин Дэвис и многими другими – всё это незабываемо. Когда выступаешь с такими мастерами, на сцене царит некая особенная магия. Но скажу еще раз: артист никогда или же крайне редко бывает удовлетворен своей работой на сто процентов.

С. С. У вас за плечами немалый сценический опыт. Скажите, вы все еще испытываете страх, волнение перед концертом?

Х. К. Да…

С. С. Ваш секрет – как с ним бороться?

Х. К. Напряжение перед концертом обусловлено желанием дать публике лучшее из того, что в твоих силах, максимально выразить и передать свои чувства и эмоции. Это кажется столь очевидным, но ведь именно в этом предназначение артиста – передавать аудитории эмоции. Потому сценическое волнение я, откровенно говоря, считаю фактором положительным. Если бы волнения не было, выступать было бы слишком легко и со временем работа превращалась бы в рутину, а для артиста нет ничего страшнее рутины.

С. С. Выступления трио “Три тенора” никогда не могли бы превратиться в рутину! Какой образ, какое воспоминание о вашем друге Лучано навсегда останется в вашем сердце?

Х. К. Когда я узнал о кончине Лучано, для меня это была не только потеря великого артиста, без сомнения, одного из величайших теноров в истории музыки, я потерял еще и замечательного друга. Человека с особенной жизненной философией, очень общительного, очень приятного. Помимо прекрасных профессиональных отношений, у нас были великолепные, искренние личные отношения. И это усиливало мою боль.

С. С. У каждого человека есть самые дорогие воспоминания. Что-то, что мы все носим в сердце как некий маленький талисман. Какие воспоминания о детстве наиболее дороги вам?

Х. К. Всего дороже для меня воспоминания о моей матери. Она была необычайно позитивной, очень умной, решительной и энергичной женщиной, и при этом нежной и чувствительной. Я потерял ее совсем рано, мне было всего восемнадцать лет, когда она умерла. А ей было всего пятьдесят. Мне бесконечно дорога память о ней, обо всем, чему она учила меня, ее советы, ее наставления. Да, самые дорогие для меня воспоминания детства – это воспоминания о матери.

С. С. Это правда, что, когда вы заболели[76], музыка Рахманинова помогала вам бороться с болезнью, давала опору, поддержку?

Х. К. Да, и это была очень важная поддержка. Не знаю почему, мне трудно это объяснить, но Второй концерт для фортепиано не просто сопровождал меня в тот период, но и придавал решимости и сил.

С. С. Позвольте предложить вам пофантазировать. Кто из композиторов прошлого или настоящего, будь у вас возможность к нему обратиться, мог бы написать для вас оперу?

Х. К. Это было бы слишком высокомерно с моей стороны…

С. С. Почему? Это всего лишь фантазия.

Х. К. И все же это было бы высокомерием – обратиться к Моцарту, Верди или Чайковскому с подобным предложением. Но если говорить о моем типе голоса и манере исполнения, то, вероятно, следовало бы адресоваться с такой просьбой к кому-нибудь из романтических композиторов.

С. С. К кому, например?

Х. К. Ну, например, к Чайковскому.

С. С. Как вы считаете, есть ли у современной оперы будущее или же мы по-прежнему будем возвращаться к основам оперы классической? О современной опере много пишут и рассуждают, ее поддерживают музыкальные критики и эксперты, но залы при этом пусты.

Х. К. Прошу прощения за столь простонародный образ, но ситуация вокруг современной оперы мне напоминает рыбу, которая кусает свой собственный хвост. Залы, как вы упомянули, полупусты, ну или, скажем, наполовину заполнены…

С. С. С оптимистичной точки зрения…

Х. К. Да, именно! Так вот, театры часто избегают включать новые оперы в свой репертуар, боясь, что публика на них не придет. А вследствие этого публика оказывается лишена возможности познакомиться с современной оперой. У молодых композиторов не так много шансов представить свои произведения перед большой аудиторией. Слушать их приходит лишь малая ее часть, и это не совсем правильно. Но, с другой стороны, вполне естественно, что оперные театры, как и классическая драма, живут великим репертуаром. Ведь каждое исполнение отличается от других, каждый раз это другой оркестр, другая сцена, другая постановка, другая публика, исполнители, зал и так далее. Да, мы снова и снова ставим “Дон Жуана”, “Кармен”, “Риголетто”, “Аиду” и “Онегина”, но каждый раз это новое исполнение, отличное от других.

С. С. Для вас жизнь и музыка – это синонимы или и после музыки есть жизнь?

Х. К. Жизнь есть и во время музыки. Музыка наполняет мою жизнь во всех смыслах как на профессиональном, так и на личном уровне, я страстно ею увлечен. То, что я занимаюсь музыкой профессионально, – это моя большая удача, мое преимущество, моя привилегия. Счастливы те люди, которые, как и я, имеют возможность заниматься делом, к которому имеют призвание. Но, безусловно, в жизни есть и другие вещи, сводить ее только к музыке нельзя.

С. С. Мы знаем о Хосе Каррерасе лишь то, что, помимо музыки, в его жизни есть еще футбол. И больше ничего?!

Х. К. Нет, конечно, есть и другие вещи. Есть моя семья, есть другие виды искусства, такие как литература, живопись. Есть мои встречи с друзьями, наши с ними разговоры о трансцендентном и о пустяках, партии в карты, прогулки с внуками (у меня двухгодовалая внучка и четырехмесячный внук), все это чудесные моменты в жизни человека. И, должен признать, футбол я тоже люблю, это моя страсть. Я горячий фанат команды клуба “Барселона”.

С. С. А какой талант из тех, которыми вы не обладаете, вам хотелось бы иметь?

Х. К. О, много… Хотя все иметь невозможно, и мне в этом смысле грех жаловаться. Бог дал мне два необыкновенных дара: возможность родиться в строгой семье с высокими моральными ценностями, это была простая и скромная семья, но с суровыми и справедливыми принципами. И второе – это мой талант, мой голос. Кроме того, Бог дал мне второй шанс в жизни, позволил прожить еще сколько-то лет.

С. С. Последний вопрос. Какая музыка выражает ваше определение счастья?

Х. К. Музыка, которую я пою. Два часа концерта, когда ты можешь выражать, передавать эмоции, – это незабываемые моменты жизни. Настоящее счастье для меня – это, с одной стороны, существовать в музыке и профессии, и с другой стороны, быть человеком, который, будучи связан с музыкой и профессией, может иметь свои слабости, потребности, свой характер, свою личность. Мое определение истинного счастья… За шестьдесят лет я пришел к выводу, что не так важно быть счастливым, важно не быть несчастным в каждый конкретный миг бытия.

С. С. У меня появился еще один вопрос. Если бы к вам во сне пришла ваша мать и попросила: “Хосе, спой мне что-нибудь”. Что бы вы ей спели?

Х. К. (после паузы) Я бы спел ей песню, которую она пела мне. Это известная каталонская народная песня, колыбельная, которую мама пела мне, когда я был маленьким. Я даже несколько лет назад записал ее на диск. Об этой песне у меня самые дорогие, самые трогательные воспоминания.

С. С. Огромное вам спасибо.

Х. К. Это вам огромное спасибо. Мне было действительно очень приятно с вами беседовать.

САУНДТРЕК

“Памяти Карузо”. Исполняет трио “Три тенора” – Хосе Каррерас, Лучано Паваротти, Пласидо Доминго.

С.В. Рахманинов. Концерт № 2 для фортепиано с оркестром до минор.

Фрагменты опер и музыкальных произведений в исполнении Хосе Каррераса:

Дж. Верди. “Травиата”.

Г. Доницетти. “Любовный напиток”. Партия Неморино.

Дж. Пуччини. “Богема”. Партия Рудольфа.

Г. Гендель. Оратория “Самсон”. Партия Самсона.

Л. Бернстайн. “Вестсайдская история”. Партия Тони.

Ф. Шуберт. “Аве Мария”. Оркестр Венской оперы.

Николай Луганский

Принц Фортепиано

Мне никогда не доводилось встречать музыканта, который был бы настолько равнодушен к славе. Конечно, Луганскому важно, чтобы публика заполняла залы во время его выступлений. Но пастернаковское “Быть знаменитым некрасиво” полностью соответствует его представлениям о жизни и творчестве.

Николай Луганский – музыкант особенный, не вполне соответствующий нашим представлениям о современных звездах сцены. Он сознательно избегает публичности и бесконечного присутствия в мировом медиа-пространстве, не поддерживает привычные для артистов его уровня суету и шумиху вокруг своей персоны. При этом ему удивительным образом удается оставаться одним из самых востребованных пианистов.

Сегодня, в эпоху вернувшейся моды на светские салоны, неискушенная в классической музыке публика стала тянуться к прекрасному. Состоятельные люди приглашают на свадьбы и дни рождения не только эстрадных исполнителей, но и академических музыкантов, которыми “угощают” гостей между ужином и десертом. Все мы, чего греха таить, нуждаемся в деньгах, и в том, что человек зарабатывает своей профессией, нет ничего предосудительного. За одно получасовое выступление музыкант может получить сумму, равную гонорарам за четыре полноценных концерта в Большом зале консерватории. Мне рассказали, что однажды с подобным предложением обратились к Николаю Луганскому: одна очень обеспеченная дама мечтала услышать в день своего рождения Шопена и Рахманинова в исполнении пианиста. Луганский ответил: “Я могу прислать имениннице в подарок два билета на свой концерт. На днях я как раз играю Шопена”.

Даже Лист не брезговал игрой в салонах для состоятельной пуб-лики. Но не Николай Луганский. Сесть за рояль для него возможно только в условиях концертного зала.

Во всем облике, манерах, характере Луганского главное – невероятное благородство, несвойственное нашему дню. Так и вижу его современником Сергея Васильевича Рахманинова или неспешно шагающим по коридорам консерватории в те времена, когда в ней преподавали Генрих Нейгауз и Александр Гольденвейзер. Ко-ля именно из той породы людей. Недаром он с таким энтузиазмом включился в процесс масштабного восстановления усадьбы Рахманинова Ивановка, расположенной в Тамбовской области. Приложив массу стараний и усилий, Луганский вместе с директором музея-усадьбы Александром Ермаковым сумел сохранить этот оазис культуры. Для меня Николай Луганский – абсолютный пассионарий, из тех, о ком писал Лев Гумилев.

Если же говорить о преемственности поколений и о русском пианизме в самом высоком значении этого понятия, то именно Луганский, на мой взгляд, один из тех, кто полномерно продолжает традиции великих пианистов России.

Кажется, из моего рассказа складывается образ полусвятого-полуботаника… Ну уж нет! Слышали бы вы, как Коля, если его уговорить, играет музыку Геннадия Гладкова – заслушаться можно!

Разговор 2016 года

САТИ СПИВАКОВА Настоящие меломаны часто апеллируют к прошлому, вспоминая, что великие пианисты играли совсем не так, как сегодня. О том, как развивалось искусство игры на фортепиано за последние сто лет, мы поговорим с пианистом Николаем Луганским. Здравствуй, дорогой Николай!

НИКОЛАЙ ЛУГАНСКИЙ Добрый день.

С. С. Мне давно хочется именно с тобой поговорить о том, что есть русский пианизм, существует ли вообще такое понятие, и если да, то как в прошедшие десятилетия он менялся на фоне мирового музыкального ландшафта. В юности ты, вероятно, слушал записи старых мастеров или старые пластинки с исполнением легендарных пианистов.

Н. Л. Конечно, слушал, как и все, кто любит музыку. А уж кто учился музыке – тем более. Мои родители не музыканты, но у нас в доме были пластинки, часть из них – с записями пианистов. Тогда они, скорее, были молодыми мастерами; некоторые из них потом уехали. Были пластинки Беллы Давидович, Владимира Фельцмана; Мария Гринберг была, Татьяна Николаева, которая впоследствии стала моим первым педагогом. Разумеется, и Рихтер, и Гилельс были. Но они тоже еще не считались старыми мастерами.

С. С. Приходилось тебе слышать это вечное брюзжание, в основном от людей академической школы, что, мол, так, как раньше, теперь не играют, вот раньше была вдумчивая игра, настоящее музицирование, а сейчас все гонятся за блеском, техническим эффектом? Как ты считаешь, это веяние времени или и прежде так бывало?

Н. Л. Всегда так бывало. Люди вообще склонны считать, что так плохо, как сейчас, еще никогда не было. Но не потому, что они делают выводы об окружающем мире, на самом деле они говорят о себе, о своем восприятии этого мира. Уверен, что безумно много было интересного: пятидесятые – шестидесятые, даже семидесятые годы – это же золотой век русского пианизма. Но, думаю, и сейчас, как и сто пятьдесят лет назад, интересного очень много.

С. С. Ну, на сто пятьдесят лет назад забираться мы не будем, давай лучше поговорим о месте Сергея Рахманинова в развитии школы фортепианной игры. О его пианизме, о том, как он владел фортепиано. Такие примеры, если подумать, редки: у нас Рахманинов, а на Западе Лист. Люди, которые – поправь меня, если не согласен, – расширили рамки самого понятия “игры на фортепиано”. Это так?

Н. Л. Конечно. Абсолютно верно. Но мне кажется, начинать надо с Шопена. Бетховен писал для старинных инструментов, его музыка может быть исполнена и четырьмя струнными инструментами, и струнным оркестром небольшим, и большим оркестром. А музыка Шопена – исключительно фортепианная. Ее можно играть только на рояле. Например, его Этюды op. 10 или Первую балладу. Его творчество я бы обозначил как границу: музыка до него и музыка после него. Шопен изменил наше представление о пианизме. Следом идет Лист, современник Шопена и в каком-то смысле даже друг. Лист часто его играл и очень любил его музыку. Лист тоже многое изменил, в его сочинениях появляется немало новых фортепианных красок, новые средства выразительности. А после Листа по-настоящему качественные изменения в историю пианизма внес только Рахманинов. У Рахманинова любое заполнение превращалось в шедевр. Так никто не писал ни до, ни, пожалуй, после. В любой его фортепианной пьесе, любой транскрипции из просто гармонического заполнения возникает то, что даже без мелодии гениально. Рахманинов, без сомнения, истинный новатор. И важно, что у нас остались записи его исполнения.

Однако если говорить о термине “русская пианистическая школа”, то существует одно “но”: можно ли относить к ней Рахманинова? Ведь он уехал из России одним из первых, в конце 1917 года, а в 1918-м поселился в США, при том что многие его друзья остались здесь. Остался Александр Борисович Гольденвейзер, близкий друг Рахманинова, с которым они вместе играли Вторую сюиту для двух роялей. Он был, наверное, самым старшим из профессоров, которые встали у истоков теперь уже советской школы пианизма. А Рахманинов уехал. Это, конечно, легенда, что его музыку запрещали. Нет, ее играли, но все-таки самого его не было в стране. А его записи пришли в наш, так сказать, повседневный музыкальный быт гораздо позже, уже в 1960–1970-е годы. Гольденвейзер, который очень любил Рахманинова, по стилю исполнения весьма от него отличался. А, скажем, Генрих Густавович Нейгауз откровенно не любил Рахманинова как композитора. Поэтому я бы не сказал, что Рахманинов был таким во всех отношениях классиком, каким его стали считать во второй половине ХХ века. Хотя он сыграл огромную роль в развитии американского пианизма.

С. С. И все же пианистам очень повезло. Рахманинов так обогатил золотой репертуарный фонд этого инструмента! Скрипачам и виолончелистам повезло значительно меньше. Специфика музыки для фортепиано у Рахманинова еще и в том, что сам он был потрясающим пианистом, обладавшим невероятными, судя по всему, физическими данными.

Н. Л. Безусловно.

С. С. Это правда, что у него растяжка была тринадцать дюймов? Это около тридцати сантиметров между большим и указательным пальцем.

Н. Л. Да. Я слышал, этот факт вроде бы занесен в Книгу рекордов Гиннесса. По крайней мере, есть несколько аккордов, которые мог взять только он. В тексте его пьес постоянно встречаются аккорды, которые, видимо, он брал вместе. А практически все пианисты должны арпеджировать[77], как-то ломать аккорд.

С. С. Но факт остается фактом: Шопен и Лист остаются одними из самых исполняемых композиторов, но их записей не существует. Мы можем только в пересказах очевидцев прочитать, как они звучали. А записи Рахманинова, как ты уже отметил, к счастью, сохранились. Ты же, конечно, помнишь запись Прелюдии № 23, op. 5 в исполнении самого Сергея Васильевича? Девяносто пять лет назад сделана запись. Сразу слышен шум, как будто писалось на прямо наставленный, не очень совершенный микрофон. Отсутствие всякой акустики. А какие еще ощущения дают нам понять, что играет человек из далекого прошлого?

Н. Л. Мне, честно говоря, совсем не мешает то, что по современным техническим меркам запись несовершенна: не те микрофоны, шум, треск. Этот шум и треск в известной мере имитируют акустику зала, даже что-то живое в этом есть – то, что в современных записях иногда исчезает именно из-за стерильности. Говорю это не в упрек, просто запись в разные времена делалась по-разному.

С. С. Но как ты с позиций сегодняшнего дня оцениваешь его игру?

Н. Л. Ну как мы можем оценивать игру величайшего – по крайней мере, из тех, чьи записи сохранились, – пианиста? Рахманинова можно было бы, наверное, сравнивать с Листом или с Антоном Рубинштейном, однако их записей нет… Все записи Рахманинова абсолютно феноменальны, эта прелюдия в частности. Она опровергает миф о том, что все современные пианисты играют быстро и громко: старые мастера, наверное, в среднем играли в чуть более быстрых темпах, чем мы играем сегодня. Однако и это зависит от каждого конкретного пианиста.

С. С. То есть ты хочешь сказать, что эту прелюдию он играет быстрее, чем…

Н. Л. Эмиль Гилельс и Рихтер играли чуть медленнее, да. Если послушать сделанные в двадцатые – тридцатые годы записи Рахманинова, других замечательных пианистов: Иосифа Гофмана, Иосифа Левина, Бенно Моисеевича, то понимаешь, что они играли чуть быстрее, чем принято сейчас. Рояли были чуть более легкие в техническом смысле. Это, впрочем, формальные вещи. В старых записях, как и в той, что прозвучала только что, мы все равно слышим и дыхание, и безумную виртуозность, и обаяние, мелодическое и звуковое.

С. С. Да, но мне кажется, что пример Рахманинова как раз нетипичен. Потому что, слушая сегодня записи Рахманинова, его концертов, его прелюдий, понимаешь: да, это вот на века. Слушая других выдающихся мастеров, осознаешь, что устарела сама интерпретация, устарел их взгляд на эту музыку.

Н. Л. Думаю, неверно говорить: устарел – не устарел. Есть масса записей замечательных пианистов, которые остались на века. Однако в игре Рахманинова отчетливо слышна, на мой взгляд, неимоверная интерпретаторская воля: осознаешь, что это играет не просто выдающийся пианист-виртуоз, но и великий композитор.

С. С. Слышен такой внутренний дирижер…

Н. Л. Да. Больше, чем дирижер. Тот дирижер, который знает, когда нужно дирижировать, а когда не нужно дирижировать. Дирижер всегда машет руками. А великий композитор знает, в какой момент необходимо давать приказы, а в какой – музыка должна сама улететь или уплыть.

С. С. А вот, кстати, ты заикнулся про рояли. Сейчас что, рояли стали сложнее… скажу такое немузыкальное слово – в дрессуре? Старые рояли были более податливы?

Н. Л. Чуть-чуть легче была механика. Это связано с тем, что залы не были такого гигантского объема, как сейчас. Соответственно, не нужно было выдавать звук…

С. С. Большой зал консерватории уже существовал.

Н. Л. Большой зал был, но сольные фортепианные концерты, я думаю, играли чаще в не таких огромных аудиториях. А вот в ХХ веке значительная часть фортепианных вечеров проходит в гигантских залах. Мне кажется, что рояли стали громче, но чуть тяжелее. Казалось бы, мелочь, и все же большинство профессионалов согласится, что можно сделать другой рояль: недаром Горовиц в последние годы играл на рояле, который был специально для него создан. Он был легче по механике. Но я не думаю, что это так уж принципиально. Рахманинов, с его пианизмом, конечно, с тем же успехом играл бы на самом тяжелом рояле.

С. С. Когда ты в предыдущий раз был гостем программы “Нескучная классика”, здесь сидел также Сергей Леонидович Доренский. Мы составили некое условное генеалогическое древо и поняли, что ты являешься как бы музыкальным внуком Григория Гинзбурга, поскольку твой учитель Сергей Доренский – его ученик.

Но в каждой нормальной семье обычно бывает два деда. Получается, что другой твой музыкальный дед – Александр Гольденвейзер, поскольку он был педагогом Татьяны Николаевой.

Н. Л. Но также педагогом Гинзбурга. Так что он и дед, и прадед.

С. С. Так вот, я хотела бы спросить: Николаева рассказывала тебе о Гольденвейзере?

Н. Л. Конечно, конечно. Она его очень любила. Он был единственный ее учитель. Многие пианисты занимались у нескольких педагогов, а Николаева – исключительно у Александра Борисовича. Довольно редко бывает, что у пианиста с детских лет один учитель.

Татьяна Петровна часто рассказывала о том, какой он был человек: принципиальный, серьезный. Разумеется, не такого масштаба пианист, как Рахманинов, да это и невозможно. Но это был вдумчивый, глубокий музыкант. Думаю, до сего дня немалое число исполнителей играет и сонаты Бетховена, и многие другие произведения по его редакциям.

С. С. Таково влияние Гольденвейзера на развитие русского пианизма, в частности.

Н. Л. По-моему, главное влияние – в его учениках. Все они – Татьяна Николаева, Григорий Гинзбург, Дмитрий Башкиров, Роза Тамаркина, которая вначале училась у него, – совершенно разные музыканты. Гольденвейзер внушил своим ученикам мысль, что пианизм – это не развлечение, а серьезнейшее высокое искусство, невозможное без углубленного изучения и настоящего труда. И без посвящения этому всей своей жизни. И посмотрите на его учеников. Татьяна Петровна Николаева была универсальным исполнителем. Репертуар ее был сравним, если брать ее современников, разве что с репертуаром Рихтера. Она играла и всего Баха, и все сонаты Бетховена, и очень много Шопена, и Шумана, и того же Рахманинова. И много современной музыки играла впервые: сонату Дютийё, например, в Советском Союзе первой играла она. Или, скажем, Башкиров: он был музыкант более романтического направления. Гинзбург же был феноменальный, причем очень тонкий виртуоз. Однако при всех различиях все они воспринимали свое дело как серьезное служение.

Гольденвейзер, Нейгауз и Игумнов стояли у истоков того, что сейчас принято называть “советской фортепианной школой”. Нейгауз в музыке, скорее, экстраверт, а Гольденвейзера, наверное, можно назвать интровертом. Игумнов, выдающийся интерпретатор музыки Чайковского, тоже был довольно близок с Рахманиновым, он первый исполнитель рахманиновской Первой сонаты. Вот эти три имени, так скажем, лежат в основе советской фортепианной школы. И сами играли, и в еще большей степени остались для нас педагогами великих пианистов.

С. С. Но Рахманинов школу не создал, он создал репертуар. Его вклад – это море, океан музыки!

Н. Л. Горизонт Рахманинова – это особая статья. Такого ни у кого не было.

С. С. Что ты имеешь в виду?

Н. Л. Многие люди с годами несколько зацикливаются на своих привычках или, красивее сказать, принципах или методах. Вот это мы и называем “школой”. У Гольденвейзера была своя школа, у Нейгауза – своя, совершенно другого плана. У Рахманинова школы не могло быть, потому что он жил в неиссякаемом потоке живой музыки, которую сам и сочинял, и исполнял. Его не интересовали принципы или методы, а лишь то, будет ли музыка жить или не будет. То есть вот он играет концерт. Он невероятно критичен к себе. Этот концерт удался, получилось наэлектризовать зал. Значит, это живая музыка! То же, только в еще большей степени, относится и к сочинению музыки. Можно написать сколько угодно учебников, можно создать сто симфоний по определенной канве, но ни одна из них не станет тем, чем, скажем, стала Вторая симфония Рахманинова. Почему? Мы не знаем. Это тайна.

С. С. А кстати, исполнял ли Рахманинов сочинения других композиторов?

Н. Л. Конечно. Возможно, не так много, как Рихтер или Николаева. Из великих его записей это прежде всего Вторая соната Шопена, “Карнавал” Шумана и небольшие пьесы. Из концертного репертуара – Первый и Пятый концерты Бетховена, концерты Шумана и Листа. Навскидку скажу, что примерно половину его концертных программ составляли его собственные сочинения и половину – сочинения других композиторов. Он играл и классиков – Гайдна, Моцарта, ля-мажорную сонату с “Турецким маршем” Моцарта, к примеру. Но больше играл романтиков – Шумана, Шопена, Листа. Брамса, кажется, не часто играл. Но все, что осталось в записи, удивительно и заслуживает того, чтобы слушать, наслаждаться и изучать.

С. С. Давай еще раз вернемся к Гольденвейзеру. Существует сделанная в пятидесятые годы запись Прелюдии Шопена в его исполнении, с которой ты наверняка знаком. Эту запись можно охарактеризовать как артефакт эпохи. Перед нами пожилой человек, который изумительно слышит музыку, исполнитель с очень благородным звуком. Допустим, если бы Шопена вот так сегодня исполнили бы на концертной эстраде, по-твоему, что бы написал современный музыкальный критик?

Н. Л. Не знаю, что услышал бы музыкальный критик, могу сказать только о своем восприятии. То, что играет большой музыкант, – очевидно. Существенно то, что ему здесь, вероятно, уже за семьдесят пять лет. Отнюдь не многие пианисты после семидесяти пяти вообще могут что-то сыграть. Давайте не будем про это забывать. Играет он, на мой взгляд, прекрасно: очень серьезное, несколько интровертное музицирование. Александр Борисович не был прирожденным, как бы это выразиться, концертантом, какими бывают музыканты пусть и не такого масштаба, но приученные к сцене и, главное, к общению с людьми, умеющие мгновенно наладить контакт с залом. Я сейчас не о Рахманинове говорю, потому что, во-первых, он был гений, а во-вторых, концертирующий пианист, который знал, как общаться с живой музыкой, знал и то, что может с ее помощью делать с аудиторией все что угодно. Да, Гольденвейзер таким не был. Не обладал ни рахманиновской виртуозностью, ни его масштабом. Но он был прекрасным музыкантом. И я, например, с большим удовольствием слушаю эту прелюдию. Хотя не стану скрывать: существуют старые записи, скажем, Альфреда Корто, и там Шопен звучит действительно более “по-шопеновски”, более тепло.

С. С. Как раз о Шопене я хотела тебя спросить. Нет ни одного пианиста, который так или иначе не коснулся бы в жизни Шопена. При этом одни никогда не становятся шопенистами, другие, наоборот, на этом специализируются. Но для всех пианистов он, можно сказать, икона. А что такое Шопен для тебя? И как ты его слышишь?

Н. Л. Я не могу объяснить. Надеюсь, уже в следующем сезоне у меня будет наполовину шопеновская программа, и я, возможно, смогу это выразить за роялем.

С. С. Если не ошибаюсь, после выпущенного одной известной звукозаписывающей фирмой шопеновского диска тебя назвали Принцем Фортепиано.

Н. Л. Может быть. Первый диск, который стал широко известен в Европе, я записал еще в девяносто девятом году – все этюды Шопена. И если уж мы вспомнили про диски, то предпоследний мой диск – это запись двух концертов Шопена с оркестром Sinfonia Varsovia и Александром Ведерниковым. Поляки даже выделили эту запись, присудили какой-то приз[78].

С. С. Я знаю, ты очень небрежно относишься к своим заслугам и к тому, как тебя называют.

Н. Л. Да, я не всегда внимательно слежу за тем, кто как меня оценил. Мне с детства казалось, что музыканту не к лицу чересчур трепетное отношение к своим оценкам. Моя первая учительница Татьяна Евгеньевна Кестнер, тоже ученица Гольденвейзера, к примеру, даже не говорила, сколько я получал на зачетах и на экзаменах. Она считала, что это непедагогично. А когда я играл на конкурсе, мне было совершенно дико слышать, что люди ставят какие-то баллы. Кому-то больше, кому-то меньше. Поэтому я действительно стараюсь абстрагироваться от оценок, в том числе и различных премий, призов: это ведь тоже оценки.

С. С. Но мне запомнилось это определение – Принц Фортепиано. Мы тогда не были лично знакомы, но я гордилась тем, что именно русского пианиста, исполнителя Шопена, так называют в Париже.

Н. Л. Это и мне очень было приятно, потому что Шопен, как бы банально ни прозвучали мои слова, – это лакмусовая бумажка для пианиста. Были два-три выдающихся исполнителя, которые принципиально не играли Шопена и даже это декларировали. Они великие пианисты, но не относятся к моим любимым.

С. С. А кто это?

Н. Л. Гленн Гульд, например. Есть, по-моему, в его исполнении Третья соната, очень странная. Но в принципе все играют Шопена, играют по-разному, кто как слышит. Как великий композитор, он дает большую свободу. Если говорить о русской или советской школе, то, скажем, Нейгаузу не нравилось, как Рахманинов играет Шопена. Нейгауз считал трактовку Рахманинова слишком “русской” и говорил с иронией: как будто по Рю де ла Пе вдруг пронеслась русская тройка.

С. С. Трактовку Рахманинова ты считаешь необычной, а Гульда – странной. А у кого из тех, кого ты слышал, был самый странный Шопен?

Н. Л. Я не раз слышал странных Шопенов. Первым приходит в голову герой конкурса Шопена Иво Погорелич[79]. Герой в том смысле, что его не пустили в финал. Возникший из-за этого скандал стал, можно сказать, толчком к его безумной карьере. Он играет очень странно – в невероятно экстравертной, суперконцертной манере. Мне это не близко. Но это, конечно, выдающийся пианист. Это интересно, это ярко.

Возвращаясь к Рахманинову, которого я боготворю и обожаю, хочу признаться: в чем-то Нейгауз был прав, Рахманинов играет Шопена действительно необычно. Любое исполнение музыкального сочинения – это всегда взаимодействие двух людей: интерпретатора и слушателя. Вот я слушатель – и вот Рахманинов пианист. Мы вступаем в своего рода взаимоотношения, между нами что-то происходит, и это процесс все-таки интимный. Однако, когда Нейгауз слушал Рахманинова, взаимодействия не происходило. И это абсолютно нормально. Или взять, скажем, записи Гилельса, которого вряд ли кто-то назовет шопенистом, он такой… монументальный пианист. Но я его обожаю, и его исполнение шопеновского Первого концерта и Третьей сонаты очень люблю. То есть важен еще масштаб пианиста.

С. С. А кто из пианистов, которые исполняют или исполняли Шопена, тебе ближе всего?

Н. Л. Мне доводилось слушать немало замечательных интерпретаций Шопена и вживую, и в записях. Марта Аргерих изумительно играла Шопена. Из классиков – и Альфред Корто, и Дину Липатти, и Бенедетти Микеланджели, один из моих любимых пианистов. Из тех, с кем я имею счастье общаться, – это мой последний учитель Сергей Леонидович Доренский, по-настоящему выдающийся шопенист. Записанный им диск мазурок без преувеличения – один из самых лучших шопеновских дисков. И его учитель Григорий Романович Гинзбург изумительно играл этюды Шопена. И Горовиц, и Артур Рубинштейн. Множество замечательных есть интерпретаций!

С. С. К вопросу о трактовке музыкального произведения мне вспоминаются слова Родиона Щедрина, сказавшего, что автор заканчивает создание своего сочинения на этапе исполнения. Ты с этим согласен?

Н. Л. Отчасти. Мне вообще-то кажется, что создание музыкального произведения продолжается и дальше. Под впечатлением от него слушатель может просто гулять по улице, а оно будет продолжать крутиться у него в голове. Рождение музыкального произведения, в отличие от книги или картины, – явление удивительное, поскольку…

С. С. … происходит в результате коллективного труда.

Н. Л. Да, но главное – мы не можем зафиксировать момент его создания и форму его бытия. Если произведение исполнено, значит, оно живет, оно создано. А если оно записано на бумаге, лежит в столе и никто его не знает? Оно уже существует или нет? А если оно задокументировано на диске? А если я просто иду по улице и оно во мне играет? Мы не можем ответить на этот вопрос.

Композитор Стравинский, скажем, считал, что в его музыке, записанной им нотами и знаками, есть уже всё. А исполнитель, желающий внести что-то от себя, его музыку решительно обезображивает. Поэтому Стравинский терпеть не мог слово “интерпретация”, оно его просто бесило. Он требовал в точности выполнить то, что он написал. Родион Щедрин, видимо, более толерантен к исполнителям. Так что все на это смотрят по-разному. Но еще раз повторю, что музыкальное произведение тем и удивительно, что мы не можем с точностью определить форму его существования.

С. С. Конечно. Благодаря интерпретации мы каждый раз слышим новую сонату или новый концерт.

Н. Л. Скажу больше: вот вы послушали интерпретацию в зале, через год послушали живую запись этого концерта – и у вас совершенно другое впечатление. Хотя это в том же зале играет один и тот же человек. Или послушайте, что скажут два человека, побывавших на одном концерте. Вам покажется, что они были на двух разных концертах.

С. С. Тут, помимо прочего, очень важна, как ты уже говорил, взаимная энергия между слушателем и исполнителем.

Н. Л. Да, это как любовь: случилось или не случилось…

С. С. Кстати об исполнителях. Известно, что отец Святослава Рихтера устроился органистом в оперу, когда тот был еще ребенком. Как ты считаешь, если бы его отец не был профессиональным музыкантом и если бы Святослав Рихтер не ходил вместе с ним на оркестровые репетиции, стал бы Рихтер великим пианистом? Или, может быть, мы знали бы Рихтера-художника? Короче говоря, влияют ли окружающая среда и генетика на творческое становление человека?

Н. Л. Конечно же влияют, генетика в первую очередь; наверное, и окружающая среда влияет тоже. Рихтер разносторонне одаренный человек и яркая личность. Его картины действительно незаурядны. Но мне кажется, его пианистическое дарование было настолько сильным, что он в любом случае стал бы пианистом. Это при том, что Рихтер вырос не в суперидеальных условиях: не учился, скажем, в ЦМШ с первого по одиннадцатый класс.

С. С. Он, кажется, вообще поздно начал играть.

Н. Л. Этого мы точно не знаем, а легенды о том, кто когда начал играть, всегда были популярны. И все же Гилельс действительно начал играть с более раннего возраста, а Женя Кисин – вообще с трех лет. Тем не менее Рихтер, не имея специального образования, стал пианистом. Немножко сочинял музыку. Разок подирижировал. Но для нас он в первую очередь пианист.

С. С. А кого из современных молодых пианистов ты бы сравнил с великими пианистами ХХ века? С Рихтером, с Гилельсом?

Н. Л. Слово “сравнить” мне представляется неудачным, я всегда выступаю против таких сравнений. Но если поставить вопрос немного по-другому: кого из ныне живущих пианистов моего – назовем его средним – поколения я считаю абсолютно выдающимся, то это, если надо назвать одного, Аркадий Володось, пианист уникального масштаба, близкого к масштабу Рихтера, Гилельса, хотя он абсолютно не похож ни на того, ни на другого. Что касается молодых – среди молодых выбирать труднее, тут надо быть пророком. Я на себя такую миссию не возьму. Очень много талантливых молодых пианистов, каждый конкурс Чайковского их открывает. В последние годы заявили о себе Даниил Трифонов, кореец Сенг Чжин Чо, Джордж Ли из Америки…

С. С. Скажи, пожалуйста, а есть ли такие современные композиторы, чьи произведения ты не играешь? Если да, то по какой причине?

Н. Л. Я не играл Хренникова, не играл Кабалевского. У них есть замечательная музыка, но вот как-то не сложилось. Из западной музыки, признаюсь честно, не играл нововенскую школу, ни Берга, ни Веберна. Мы с Вадиком Репиным как-то исполняли “Фантазию” Шёнберга, но это, наверное, единственное, что я играл из двенадцатитоновой музыки. Вероятно, это не моя музыка. Не то, что мне близко, с чем я чувствую сразу контакт, отчего как-то иначе начинает биться сердце. Но это нормально. Нельзя играть всё… Как сказал Козьма Прутков, нельзя объять необъятное.

С. С. Вслед этому вопросу напомню, что мы сегодня говорили о некоем временном водоразделе для пианистов – до и после Шопена. Как тебе кажется, в какой момент золотая кладовая репертуара пианистов прекратила пополняться? На ком этот процесс закончился? В ХХ веке внесли свою – и немалую – лепту Шостакович и Прокофьев. И Свиридов, и Шнитке…

Н. Л. …Щедрин.

С. С. Щедрин, естественно, со всеми фортепианными концертами. И о западной музыке упоминали: додекафония, нововенцы – всех не перечислишь; уже звучали имена и Дютийё, и Мессиана. Так в какой же момент этот источник начал понемногу иссякать?

Н. Л. Сати, вы назвали столько имен, что в самом вопросе уже звучит опровержение тезиса об иссякании источника.

С. С. Эти имена относятся к середине ХХ века. А мне интересно, что происходит сегодня.

Н. Л. Знаете, наверное, задавать этот вопрос мне неправильно. Это очень личное: я был воспитан на музыке XVIII–XIX и первой половины XX века. Вы называете Мессиана, но я ничего у него не играл. Да, он замечательный композитор. Но не мой, понимаете? После Шопена, Листа, Рахманинова для меня последний композитор, у которого всё, что он написал для рояля, стоило бы сыграть, – это Прокофьев. Умерший, как известно, в 1953 году. Что-то у него я люблю безумно, что-то просто люблю. Но все это стоит того, чтобы изучать, играть, слушать в разных исполнениях. Прокофьев много самой разной музыки написал, но его фортепианная музыка – это исключительно фортепианная музыка, с его исключительно прокофьевским фортепианным стилем, и приемами, и, можно сказать, его руками.

Уже Шостакович для меня – прежде всего симфонист. Его музыка в той или иной форме может существовать и в виде струнного квартета, и в виде симфонии.

С. С. Хотя сам он был пианистом.

Н. Л. Он был очень неплохим пианистом. Но я не чувствую у него такого же чистого пианизма, как, скажем, у Шопена или у Рахманинова. А у Прокофьева, на мой взгляд, это есть… А что касается кладовой, то ведь огромное количество пианистов играет не только Мессиана, но и Булеза, и Штокхаузена, и Шнитке, и Губайдулину. Но я их играл мало, поэтому мне лучше промолчать на эту тему.

С. С. Я задала этот вопрос вот почему: игра на фортепиано – один из самых востребованных видов музицирования. Пианисты дают сольные концерты, выступают с оркестром, устраивают камерные вечера. И при этом, если взглянуть чисто статистически, все концертные программы, все абонементы составлены в основном из произведений композиторов только что помянутого тобой периода – XVIII–XIX и начала XX века. Заканчивается все на Прокофьеве.

Н. Л. В качестве иллюстрации расскажу изумительный случай, он прямо у меня перед глазами стоит. Мой приятель, очень талантливый человек, принес Татьяне Петровне Николаевой свое сочинение. Мы тогда еще в школе учились. Не помню, то ли это была соната, то ли поэма, но он сыграл ее с большим воодушевлением. Никогда не забуду первые слова Татьяны Петровны: “Вот видишь, как все-таки сложно сочинять для рояля”. Готов подписаться под каждым словом! Ей-богу, сочинять для оркестра, если обладать определенными навыками, значительно проще: можно спрятаться за невиданным количеством красок. Любые комбинации разных инструментов дают каждый раз новую краску. А для рояля нужно досконально знать, что ты хочешь сказать. Чтобы сочинить великую фортепианную музыку, нужен особый божий дар, пианистический дар. Исходя из этого для меня последним гением фортепиано был Прокофьев.

С. С. Коль скоро ты снова вспомнил Татьяну Николаеву, вопрос такой – немножко апарте. Как ты лично относишься к женщинам-пианисткам, к женщине за роялем?

Н. Л. Великолепно, очень хорошо. Ну, ей-богу, на них приятнее смотреть, чем на мужчин.

С. С. Это кто вам сказал?!

Н. Л. Это я вам говорю, Сати. Вот вы мне не верите, но точно.

С. С. В музыкальную школу мальчики и девочки поступают в равных количественных пропорциях. Но выдающихся концертирующих пианисток гораздо меньше было и есть, чем мужчин-пианистов. И это факт. Да, вспоминаются записи великой Марии Юдиной или, скажем, наши современницы, такие как Марта Аргерих или Мария Жоао Пиреш. Поколение Николаевой. Среди твоего поколения есть несколько ярких звезд. Но все же это случаи единичные. На одну женщину-пианистку приходится минимум пять знаменитых мужчин-пианистов.

Н. Л. Не стану спорить. Но знаете, я иногда поражаюсь, как женщины за роялем вообще умудрились столь многого добиться. Особенно сегодня, когда в мире резко вырос уровень жизни, превратив десятки, сотни миллионов мужчин в бездельников поневоле. Кто-то из них ставит печать, кто-то нажимает на какие-то кнопочки в компьютере, получая при этом феноменальную зарплату. А любой женщине приходится очень много трудиться. Если она воспитывает детей, это колоссальный труд. Но даже если у женщины нет детей, она бытом, жизнью и прокормом занимается почти всегда больше, чем мужчина. У Аргерих три дочери, у Татьяны Петровны Николаевой был сын… Поразительно, что они достигли таких замечательных результатов!

Разумеется, некий спортивный элемент в игре на рояле есть: требуется и физическая мощь, и сила, и ловкость. Во всех спортивных дисциплинах мужчины в целом выигрывают у женщин. То есть сильные мужчины переиграют в теннис сильных женщин. Однако чем дальше мы станем развивать мысль о соотношении “одна к пяти”, тем скорее придут на память выдающиеся женщины-пианистки, о которых мало кто знает. Великая бразильская пианистка Гьомар Новаиш. Она никогда не была в России, даже ее записи у нас мало известны.

С. С. Есть еще замечательная японская пианистка Мицуко Учида.

Н. Л. Учида – потрясающая пианистка. На самом деле пианисток очень много. А вот если брать композиторов, здесь соотношение будет другим. Только Губайдулина.

Н. Л. Но тут мы вступаем на такую зыбкую почву… это уже божий промысел. Нам тут обсуждать нечего.

С. С. Тогда такой вопрос. Если поставить с середины неизвестную запись, ты сразу услышишь, что играет женщина?

Н. Л. Надо провести эксперимент. Думаю, в четырех из пяти случаев угадаю, что это женщина. Или даже в девяти из десяти. Но очень трудно поставить чистый эксперимент.

С. С. Хорошо. Сейчас ничего угадывать не надо. В честь твоего присутствия в студии мы будем слушать фрагмент Концерта № 1 для фортепиано с оркестром Петра Ильича Чайковского. Солист – Татьяна Николаева. Запись сделана в восьмидесятые годы. Играет абсолютно изумительно.

Н. Л. Да, это для меня открытие, потому что ее Первый концерт Чайковского я слышал в записи начала пятидесятых, когда ей было всего-то около тридцати лет. Не уверен, что в таком возрасте я решусь играть концерт Чайковского. Вернее, даже уверен, что не решусь.

С. С. А почему исполнение этого концерта стало прерогативой молодых конкурсных пианистов, которые рвутся выиграть высокую награду, но он ушел из репертуара маститых исполнителей? Только потому, что он так сложен или еще потому, что он набил оскомину количеством исполнений на конкурсе Чайковского?

Н. Л. Ну, каждый ответит по-своему. Мне кажется, прежде всего, потому, что это сложнейший концерт. А то, что его присвоили молодые… На конкурсе Чайковского существует возрастной ценз: когда-то допускали пианистов до двадцати восьми лет, затем до тридцати трех, и не их вина, что в финале они играют концерт Чайковского. Некоторые очень хорошо играют.

С. С. У тебя ведь тоже был опыт с конкурсом Чайковского?

Н. Л. Да. В девяносто четвертом.

С. С. Какой остался след в памяти? Позитивный, негативный, просто опыт, воспоминания? Или, если бы этого конкурса не было, ничего бы в жизни не изменилось?

Н. Л. Нет, конкурс кое-что изменил. Есть счастливчики, которым не нужно участвовать в конкурсах. Их узнали с раннего детства, с ними сразу стали играть великие дирижеры. Их мало, можно перечислить по пальцам на одной руке. Другим не так повезло. А конкурс – это возможность заявить о себе, чтобы тебя узнали, услышали. К тому же интересно себя проверить. Но, честно говоря, удовольствия от конкурса я не получил. Когда мне было шестнадцать – семнадцать, я участвовал в двух маленьких конкурсах, баховском и рахманиновском[80] – это еще куда ни шло. Но в двадцать два года, когда я играл на конкурсе Чайковского, мне это было очень тяжело, неприятно. Стресс страшный. Мне кажется, что в концертной обстановке можно показать больше, чем на конкурсе. И, как я уже говорил, невозможно отрешиться от мысли, что за великую музыку ставят баллы – двадцать четыре балла, девятнадцать, двадцать один…

Но конкурсы нужны, и пусть они будут. В результате конкурса Чайковского кто-то обо мне узнал, куда-то меня пригласили. Не сказать, что это сыграло решающую роль в моей жизни. Сейчас конкурс снова стал делом государственной важности, перед организаторами стоит задача провести его на какой-то невиданной высоте. А тогда к нему особого внимания не проявлялось, ну и время такое было – ни денег, ничего. Средства массовой информации освещали конкурс довольно слабо, но это уже другая тема… Вообще-то ничего плохого в том, что молодой человек сыграет на конкурсе, нет. Просто для некоторых музыкантов участие в конкурсах превращается в источник дохода: человек три-четыре раза в год ездит на конкурсы и таким образом зарабатывает деньги. Что тут сказать? Если нет других возможностей, то осудить трудно. Но эта ситуация накладывает определенный отпечаток, прежде всего на репертуар. Если на конкурсе музыкант играет то, что играл всегда, это дает гарантию успешного результата. А попытка сыграть что-то новое – почти обратную гарантию: высок шанс вылететь. Следовательно, это очень сужает репертуар.

С. С. Ты уже назвал много имен выдающихся мастеров, которых можно причислить к основе, к фундаменту того, что мы сегодня называем русским пианизмом. Понимаю, это тот случай, когда нельзя выделить кого-то одного. Но о себе скажу: с годами все чаще слушаю Эмиля Гилельса. Какое-то абсолютно иное ощущение, до мурашек по коже, даже в записях! В юности над моим поколением царила фигура Рихтера, а теперь, не знаю почему, больше трогают записи Гилельса как эталонного исполнения любого произведения. Слышишь и музыканта, и человека за каждой нотой. И его отношение к искусству…

Н. Л. Согласен полностью. Выделить одного представителя советской фортепианной школы нелегко, но, если бы меня к этому вынудили, я бы тоже назвал Гилельса. Может быть, так получается оттого, что гилельсовская материя звуковая через студийные и живые записи проходит к слушателю. А вот Рихтер на концертах производил – я много посетил его концертов – совершенно умопомрачительное впечатление. Сродни гипнозу. Однако этот гипноз через запись – хотя практически все его записи тоже замечательные – проходит хуже. Не знаю даже почему.

С. С. Если говорить о закрытой стороне профессии, невидимой публике, какое максимальное количество часов каждый день нужно заниматься Николаю Луганскому, чтобы чувствовать себя счастливым, знать, что на сегодня ты сделал все, что надо…

Н. Л. У меня фиксированного времени занятий не бывает. Жизнь, особенно московская, складывается так, что если есть возможность посидеть за роялем час, два, а иногда четыре, то это уже счастье. И это всегда идет в плюс. Я чувствую, что чем дольше позанимаюсь, тем буду лучше играть.

С. С. А каков максимальный твой рекорд?

Н. Л. Часов по шесть-семь и больше я играл перед конкурсом Чайковского, с тех пор уже не удавалось столько заниматься. Но для меня в деле поддержания формы важны не часы. Я считаю, что должен каждый сезон играть сольную программу если не полностью новую, то хотя бы наполовину. А с каждым годом делать это все сложнее. В двадцать лет я мог любое сочинение выучить за два-три дня и через неделю играть если не в Большом зале, то уж у своего педагога сыграть наизусть без стыда. Быть может, тогда я был менее требователен к себе? Не знаю. Сейчас стало труднее. Но, с другой стороны, чем труднее, тем интереснее и азарта больше. В этом году у меня немыслимое количество концертов. Я играю новые Четвертый и Пятый концерты Прокофьева, играю Альбениса. И есть вещи забытые и старые. Скажем, Тридцатую сонату Бетховена я не играл двадцать лет. Камерная музыка постоянно играется новая. Но камерная музыка – это музицирование, откровенно говоря, более комфортное. Перед тобой стоят ноты, а рядом обычно музыканты, которых ты уважаешь как профессионалов и часто просто обожаешь как людей. Самое психологически трудное – сольное музицирование. И вот здесь я делаю над собой усилие. Мне кажется, это один из рецептов сохранения формы.

С. С. А сколько дней в силу того или иного обстоятельства приходилось провести, не прикасаясь к клавиатуре? Бывало такое?

Н. Л. Когда я был юным, бывало, наверное, и по месяцу. На даче или в других местах отдыха. В последние годы, честно говоря, месяца не бывает. Ну, неделька-полторы.

С. С. Все равно же в голове продолжается работа над произведением.

Н. Л. Еще бы. Вот ты спишь, а тебе снится, как играется музыка. Если учишь что-то новое, разучивание не прекращается ни на минуту. Правда, в своем отношении к инструменту все люди разные. У меня есть знакомые музыканты, которые могут не играть месяц-полтора и оставаться в той же форме. Уникальное свойство физиологии. У меня такого нет. Зато этим людям выучить новое произведение намного труднее, чем мне. У всех разные способности. Если я не поиграю месяц, то даже для того, чтобы сыграть самое играемое из репертуара, мне нужно недельку перед ответственным концертом восстанавливаться.

С. С. Что такое техника для тебя? Понятно, что не самоцель. Но это средство для создания той или иной интерпретации?

Н. Л. Безусловно. Более того. Я считаю, что в разных областях и творчества, и жизни молодой человек, тем более юный музыкант, обязан проходить этап, когда техника на какое-то время должна стать самоцелью – нужно научиться определенным техническим приемам. На этом, между прочим, в известной мере и строится советская фортепианная школа, о которой мы сегодня говорим. Я учился в ЦМШ, где техника отрабатывалась безукоризненно: мы должны были играть экзамены и зачеты, определенные этюды, сдавать экзамены по гаммам, арпеджио. Сейчас разница между советской – ну или российской – школой и школами зарубежными нивелируется: наши выдающиеся педагоги преподают повсюду и резко вырос уровень и западных пианистов, и особенно восточных. И все же до сих пор встречаются профессионально печальные случаи, когда слушаешь приезжего музыканта и понимаешь, что способности у него выдающиеся, однако в арсенале чего-то не хватает именно из-за того, что у него не было такой школы.

С другой стороны, Рихтер не учился в специальной музыкальной школе и, по-моему, даже Володось не учился, а у них в арсенале есть всё. Но это исключения. Отсутствие выучки за счет молодости, энергетики, способностей можно компенсировать, однако чем дальше, тем яснее технические изъяны будут видны именно в интерпретации. Чтобы завуалировать несовершенства, такие музыканты начнут избегать или особых кульминаций, или определенных музыкальных образов. А когда им будет сорок – пятьдесят, выяснится, что их музыкальный кругозор неизбежно сужается, потому что они выбирают только те образы, которые могут воплотить. Звучит жестоко, но это так.

Молодого Гилельса и многих других великих исполнителей в годы их юности умные, тонкие критики упрекали в том, что у них превалирует техника, что они недостаточно глубокие музыканты. Но за счет этой техники Гилельс, и Рихтер, и Николаева могли создавать шедевры и в пятьдесят лет, и в шестьдесят.

С. С. Двигаясь к завершению нашей встречи, хочу поговорить о тебе и об абсолютно, казалось бы, приземленных, но весьма важных вещах. Ахматова об этом писала: “Когда б вы знали, из какого сора…” Скажи, опираясь на личный опыт: как нужно поддерживать фортепианную, пианистическую форму, чтобы не просто состояться как пианист, но и продлиться как музыкант? Чтобы длить свой творческий путь, каждый раз выходя с чем-то новым, оставаясь при этом самим собой?

Н. Л. Увы, у меня нет рецептов. Да мне еще и не столько лет, чтобы я мог с их высоты вывести формулу творческого долголетия.

Саундтрек

С.В. Рахманинов. Прелюдия № 23, op. 5. Исполняет автор.

Ф. Шопен. Прелюдия № 13. Исполняет Александр Гольденвейзер.

Ф. Шопен. Вальс № 7. Исполняет Николай Луганский.

П.И. Чайковский. Концерт № 1 для фортепиано с оркестром. Солист – Татьяна Николаева.

Л. ван Бетховен. Сонаты. Исполняет Эмиль Гилельс.

П.И. Чайковский – С.В. Рахманинов. “Колыбельная”. Исполняет Николай Луганский.

Бруно мОнсенжон

Летописец музыки

Что есть музыка? Материя эфемерная, призванная оставлять в душе слушателя сиюминутное впечатление. И если бы сто лет назад не появились граммофонные пластинки, а гораздо позже видеозаписи, мы с вами никогда не услышали бы игру великих мастеров.

Бруно Монсенжон – человек, которому удалось запечатлеть для потомков огромный культурный пласт: игру, эмоции, мысли великих музыкантов. Да и сам он – личность неординарная! Автодидакт, интеллектуал, умница, обладающий особым даром: располагать к себе даже самых закоренелых интровертов.

Впервые я услышала о Монсенжоне в начале 1980-х. В те годы у нас с мужем появился первый видеомагнитофон, и Володя принес откуда-то не очень качественную копию фильма “Советская скрипичная школа”, в котором и сам Спиваков принимал участие. Ничего подобного в жанре документального кино о музыке и музыкантах я на тот момент не видела. Имя автора, конечно же, запомнила.

Впоследствии я поняла, что дружить у Спивакова с Монсенжоном не получалось по вполне объективной причине: Бруно был очень дружен с бывшей женой Володи, Викторией Постниковой, и ее вторым супругом, дирижером Геннадием Рождественским. Но когда, еще во времена работы в программе “Камертон”, я позвонила Бруно Монсенжону, представилась и попросила сняться у меня в программе, он принял меня радушно, как свою, вероятно понимая, что нас объединяет общая страсть: запечатлеть, задокументировать высказывания тех, кто создает великую музыку.

Бесспорно, если бы существовало звание “летописец музыки”, первый, кому бы я его присудила, был бы Монсенжон, этот добродушный, обаятельный круглолицый человек, обладающий великим талантом останавливать прекрасные мгновения.

Разговор 2011 года

САТИ СПИВАКОВА Бруно, я счастлива видеть тебя гостем нашей сегодняшней программы. Но это было бы практически невозможно, если бы ты не говорил по-русски. Как случилось, что ты так замечательно выучил русский язык?

БРУНО МОНСЕНЖОН Язык я выучил из-за Давида Ойстраха. Мне было девять или десять лет, когда я впервые его услышал в Париже, живьем, и впечатление было настолько острым, что сразу после концерта я пробрался в артистическую, увидел этого гиганта – он оказался человеком маленького роста, – и подошел к нему, но мы не сумели понять друг друга. Тогда я решил, что должен выучить русский язык, что и сделал.

С. С. Ты учился музыке и сначала собирался быть только скрипачом или тебе уже тогда хотелось параллельно заниматься тем, что впоследствии действительно стало твоим призванием?

Б. М. Призванием была музыка. Я начал делать фильмы намного позже, уже будучи скрипачом, под влиянием знакомства с Гленном Гульдом. По-моему, суть искусства как раз в том, чтобы, переживая какие-то эмоции, научиться передавать их другим людям. Искусство в этом случае становится неким универсальным жестом. Это мое глубокое убеждение.

С. С. Расскажи про Гленна Гульда. Он же личность абсолютно загадочная, интровертная, закрытая. Известно, что в последние годы Гульд не подпускал к себе никого, кроме двух-трех близких друзей. Как получилось, что именно с тобой, французом, скрипачом, тогда еще не сделавшим себе в документальном кино имени, которое есть у тебя теперь, Гленн Гульд согласился так тесно сотрудничать?

Б. М. Однажды, в середине шестидесятых, я купил пластинку Гленна Гульда – а это была большая редкость – в Москве, в магазине “Мелодия” на Новом Арбате. Тут же поставил, и эта минута изменила мою жизнь навсегда. И только через несколько лет, когда я уже начал мечтать о возможных фильмах, я написал Гульду большое письмо. И представь, через три или четыре месяца он ответил! Огромным письмом на двадцать шесть страниц! Над первым фильмом, который мы сняли вместе, мы работали в течение шести недель в Торонто. Снимали на пленку, не на видео, поэтому потом я в течение года делал монтаж в Париже. Конечно, мы с Гульдом поддерживали постоянный контакт по телефону и письменно, я держал его в курсе монтажа. А следующие три фильма, посвященные музыке Баха, мы монтировали вместе в Америке. Гленн был идеальный соавтор, обладавший двойной компетентностью. То есть он был не только гигантский пианист, но и хорошо понимал, что такое драматургия, разбирался в законах кино.

С. С. Значит, Гленн Гульд увлекался чем-то помимо музыки?

Б. М. О да! Это был человек огромной культуры. Он интересовался политикой, философией, религией, теологией… животными и даже едой для животных. И он успевал уделять всему этому внимание, потому что не терял времени на публичных эстрадах. Никогда не гастролировал и к тому же не занимался инструментом.

С. С. Как?!

Б. М. Для него инструмент – это был язык дьявола.

С. С. Он не занимался на рояле?!

Б. М. Только в молодости.

С. С. Секундочку, а как же он потом садился и играл у тебя в программах?

Б. М. Это сosa mentale, интеллектуальный процесс.

С. С. Но необходима физическая форма! Если не позанимаешься, как же будут двигаться пальцы?!

Б. М. Он ведь довольно часто записывался. Этого было ему достаточно. У него не было даже рояля.

С. С. Дома рояля не было?!

Б. М. Он жил в гостиницах.

С. С. Поразительно! Тогда другой вопрос. Известно, что Гленн Гульд сидел за инструментом немножко согнувшись. И низко очень. Чем обусловлена такая посадка?

Б. М. Он так сидел, потому что это давало ему абсолютный контроль над звуком. Попробуйте когда-нибудь сделать то же самое: если ухо так близко к клавиатуре, вы получите совершенно другое акустическое ощущение.

С. С. Но это индивидуально. Рихтер так не сидел все-таки, и Кисин так не сидит.

Б. М. Я понимаю. Но Гульд желал абсолютного, несравнимого контроля над звуком. Он, как известно, восседал за инструментом на обыкновенном стуле, низком, ветхом и расшатанном. За пристрастие к нему Гульда не раз обвиняли в эксцентричности, но этот стул давал ему возможность такого контроля. Иногда во время концертов, в зависимости от репертуара, он даже поднимал рояль, чтоб сидеть еще ниже. Советую попробовать. Это очень интересно.

С. С. Я хорошо знала Иегуди Менухина и помню, что все, кто его знал, кто имел счастье прикоснуться, хотя бы час пообщаться с этим человеком, все оказывались словно бы под излучением его света, его обаяния и энергии.

Б. М. Да, да, да! Могу рассказать такую историю. В 1987 году я после многих лет усилий – потому что он был здесь персоной non grata – привез Иегуди Менухина в Москву. Мы жили в гостинице “Украина”. И я впервые взял машину напрокат, это было необходимо, потому что у него расписание было просто сумасшедшее: все эти репетиции, и рождественские, и сольные концерты. Седьмого ноября, то есть в день годовщины революции, мы на этих маленьких “жигулях” ехали недалеко от Красной площади, и я, не зная правил, как-то не так поменял ряд. Меня остановил милиционер: “Выйдите из машины, предъявите документы!” У меня не было документов, я их забыл в гостинице. Милиционер рассердился: “Вон из машины, идите за документами!” Я говорю: “Репетиция, расписание, мы опаздываем…” Из-за опоздания все концерты пошли бы насмарку! А рядом со мной сидит бедный Иегуди, ему было уже за семьдесят. Но мне никак не удавалось убедить этого милиционера, он был настолько…

С. С. Упертый, как у нас говорят.

Б. М. Да, упертый. И тут Иегуди, глядя милиционеру в глаза, начал объяснять – а он не говорил по-русски, ты знаешь, – “Я музишен, музыкант, я музыкант, я музыкант, репетиционо, репетиция”. И вдруг милиционер расслабился и сказал: “Езжайте дальше”. И не потому, что узнал Менухина, – это было бы возможно разве что в Париже или в Лондоне, – точно нет. Это харизма, в самом высоком смысле этого слова. Вот что такое Иегуди.

С. С. Фильм “Иегуди Менухин. Скрипка века”, как и другие твои фильмы о Иегуди, можно – и нужно – смотреть от начала до конца. Композиция каждого фильма разная, и, насколько я понимаю, каждый раз она идет от героя, да?

Б. М. О да! Я тоже считаю, что большие, великие музыканты излучают свой свет не только через музыку.

С. С. Бруно, а не бывало ли так, что, пересматривая какой-либо из уже практически законченных, готовых фильмов, ты решал его переделать, начать заново?

Б. М. Такое постоянно происходит. Мне расстаться с ребенком очень трудно.

С. С. Хочется все время его перевоспитывать, да?

Б. М. Ну да. Иногда бывает, конечно, что я пересматриваю фильм, скажем, через десять лет и говорю себе: боже мой, я доволен. Но обычно я настаиваю на том – и это проблема для моих продюсеров, – что после окончания работы над фильмом мне необходим еще долгий срок до его выпуска, чтобы иметь возможность…

С. С. …немножечко отойти – и с дистанции снова взглянуть свежим взглядом.

Б. М. Это очень важно.

С. С. Ты снял около восьмидесяти фильмов и программ, много раз снимал Менухина, долго снимал Гленна Гульда и других музыкантов. И в то же время ко многим крупным исполнителям ты так и не подошел. Почему, например, ты не сделал фильма о Григории Соколове, а только снял его концерт?

Б. М. Ну, это другое дело! Я мечтаю сделать когда-нибудь настоящий портрет Григория Соколова. Но пока его это не интересует. Ты знаешь, мы с ним очень близки, он мне звонит и комментирует все мои фильмы, знает их наизусть. Я ему постоянно твержу: “Давайте мы с вами сделаем фильм”. “Да нет, – отвечает он и всегда возвращается к теме Гульда. – Нет, я маленький человек, а вот это гигант”. И всё. Пока я не могу его заинтересовать, но мечтаю об этом.

С. С. И все же мечта частично осуществилась – тебе удалось снять его концерт в Париже, и это счастье, потому что все знают, что Григорий Соколов не переносит камер на концерте.

Бруно, в нашей беседе уже прозвучало имя Давида Ойстраха. Фильм о нем называется так: “Давид Ойстрах: народный артист?” Почему вопросительный знак?

Б. М. Потому что мне кажется, что Ойстрах намного выше, чем любые звания.

С. С. То есть имеется в виду, что его нельзя загнать в узкое прокрустово ложе звания “Народный артист СССР”?

Б. М. Да, именно так.

С. С. Так же, как я могу бесконечно смотреть и слушать вместе с тобой музыку – а это особенный процесс, ведь все поразному слушают музыку и реагируют на нее, у каждого свои ассоциации, – вот так же могу по многу раз смотреть твои фильмы, которые хорошо знаю. Очень люблю фильм “Рихтер непокоренный” и всегда вспоминаю его финал. Это истинный шедевр. Бывают же такие просветления! Как удалось этот финал вытянуть? Случайно?

Б. М. Это не может быть случайностью.

С. С. Нет, ну ты же не знал, что он вдруг возьмет и скажет, вернее, прочитает эту фразу… “Я себе не нравлюсь…”

Б. М. Я смонтировал двадцать шесть вариантов финала. Фразу эту я нашел в дневниках Рихтера и попросил его прочитать ее, но, когда просил, еще не знал, куда поставлю. Я понимал, что это очень личное и сильное выражение. Помню, что в тот день, когда мы в Антибе снимали, как Рихтер читает эту фразу, он был очень уставшим. И я к нему подошел, положил руку ему на плечо и сказал: “Маэстро, вижу, как вам это трудно”. Он на меня посмотрел и говорит: “Ужасно”. И я сказал: “Спасибо! Хочу вас поблагодарить от имени всего мира”. У меня даже было искушение поставить этот краткий диалог в фильм, потому что и правда было такое чувство, будто я говорю от имени всей публики всего мира… Но потом я снял, как он читает эту фразу: “Я себе не нравлюсь” – и всё. После этого уже нечего сказать.

Кстати, я знал с самого начала, какая музыка будет открывать фильм – си-бемоль мажорная соната Шуберта, вторая часть, а к концу фильма, закрывая его, пойдет заключение этой части, где Шуберт добавляет еще “тю-там, тюм-пам, та-ти, ти-та-та-та-там” (напевает мелодию). Я показал Рихтеру предмастер – а он шел долго, почти четыре часа, – но Рихтер посмотрел всё. А он, как известно, говорил всегда афористично и коротко вроде: “Слушать Баха каждый день хорошо даже с гигиенической точки зрения”. Или: “Я себе не нравлюсь”. Так вот, когда он посмотрел фильм, он сказал только: “Это я”.

Саундтрек

Фильмы режиссера Бруно Монсенжона:

“Гленн Гульд. Гольдберг-вариации”.

“Иегуди Менухин. Скрипка века”.

“Давид Ойстрах: народный артист?”

“Рихтер непокоренный”.

Ф. Шопен. “Мазурка”. Исполняет Григорий Соколов.

Н. Паганини. “Пляска ведьм”. Исполняет Айлен Притчин.

Ф. Шуберт. Соната для фортепиано си-бемоль мажор. Исполняет Святослав Рихтер.

Зоя Богуславская

Современница

“Это та самая Сати, которая не может отличить Вознесенского от Евтушенко?” – слышу я все последние годы в трубке в ответ на мое: “Здравствуйте, Зоечка Борисовна, это Сати”.

Что уж греха таить, несколько лет назад случился со мной такой конфуз. В радиоэфире я по памяти прочла стихотворение (убей бог, не помню какое) и присвоила его авторство Евгению Евтушенко! За что спустя полчаса после эфира справедливо получила телефонную отповедь от Зои Борисовны. Со временем это стало нашим паролем: Сати-которая-не-может-отличить-Вознесенского-от-Евтушенко!

С чувством юмора у Зои Богуславской всегда все было в полном порядке. Как и с чувством времени. Для меня она всегда была воплощением музы великого поэта-шестидесятника, которой посвящено столько любимых мной с юности стихов, той самой Озой! Но кроме того, Зоя Богуславская – из удивительной породы людей, чувствующих дух времени и все мельчайшие амплитуды его течения. Именно поэтому ее, современницу шестидесятников, так легко называть и современницей нашего времени, ХХI века. Современницей – от слова “современность”!

Знакомы и дружим мы с Зоей Борисовной очень давно. Наверное, с 1992 года, когда Зоя Борисовна организовала и возглавила проект, которому нет и, возможно, уже не будет аналогов, – премию “Триумф”. Только человек очень широких взглядов, обладающий безграничной мудростью и талантом убеждения, мог собрать в одно жюри столько выдающихся людей, объединить такие разные характеры, мировоззрения, темпераменты. За один этот, постоянно пополнявшийся состав Богуславская могла бы смело носить мантию Магистра Ордена Дипломатов, если бы он существовал! Ну а лауреаты премии “Триумф” за восемнадцать лет ее существования – это исключительно цвет нашей культуры.

Мое приглашение в программу Зоя Борисовна поначалу восприняла скептически: “Где я, а где классическая музыка?” – “Зоя Борисовна, вы знали, дружили, общались с огромным числом легендарных музыкантов, от Щедрина до Высоцкого! А если еще поговорить о песнях из «Юноны и Авось», которых бы не было без поэзии Вознесенского!..”

К счастью, мои аргументы показались Богуславской убедительными.

Разговор 2015 года

САТИ СПИВАКОВА Иногда достаточно спросить “Какую музыку ты слушаешь?”, чтобы понять человека. Сегодня мы будем говорить о музыке в жизни людей, ставших символами целой эпохи.

У меня в гостях писатель, эссеист, автор культурных проектов, жена и муза великого Андрея Вознесенского – Зоя Богуславская. Здравствуйте, Зоя Борисовна!

ЗОЯ БОГУСЛАВСКАЯ Здравствуйте, очень приятно!

С. С. У Андрея Вознесенского есть такие строки: “Руками ешьте даже суп, но с музыкой – беда такая! Чтоб вам не оторвало рук, не трожьте музыку руками”. Давайте поговорим о музыке в вашей жизни и в жизни Андрея Андреевича. И первый вопрос такой: каким был музыкальный лейтмотив вашей встречи, начала вашего романа?

З. Б. Сразу скажу, что в нашей семье было разделение, довольно жестокое. Андрей Андреевич был не просто знаток, а мастер живописи, архитектуры, а у меня в жизни была – музыка. Я вообще не знаю, что я в детстве больше любила: литературу или музыку. И вот, ухаживая за мной и зная, как я люблю музыку и как ей привержена, он повел меня – и это осталось на всю нашу совместную жизнь – на “Реквием” Верди. Это было в 1964 году, когда в Москву на гастроли с театром Ла Скала приехал Караян. Билеты достать было невозможно. А Андрей звонит: “Я добыл билет на «Реквием»”. Пели четверо потрясающих солистов. Наибольшее впечатление на меня произвели Николай Гяуров и Леонтина Прайс. Они пели, как боги, я сидела, как загипнотизированная, а он больше смотрел на меня, нравится ли мне.

С. С. Какая музыка была популярна в вашем кругу в эпоху шестидесятничества?

З. Б. Это очень точный вопрос, Сати, потому что вся песня шестидесятых родилась из хорошей поэзии. Ну начнем. Булат Окуджава, которого у вас в доме я видела, может быть, в один из последних раз. Белла Ахмадулина. Весь Рязанов и песни в его фильмах – на слова Беллы Ахмадулиной. Дальше все, кого ни возьмете. Женей Евтушенко несколько песен написано, в том числе “Хотят ли русские войны”. У Роберта Рождественского тоже, безусловно, была песенная поэзия.

Хорошо помню, как мы приехали с Любимовым и с Андреем Андреевичем на гастроли. Предположим, это был Тольятти или, может быть, Нижний Новгород. Лето. Любимов идет с нами по улице, все окна открыты, и из них звучат песни Высоцкого. Я смотрю на лицо Юрия Петровича, которого до сих пор очень чту и Андрей его любил, и вижу, что ему странно, что встречают не Театр на Таганке, не Любимова, а “несется” из всех окон Володя. У него была уже тогда повсеместная слава.

Кстати, у нас есть запись Высоцкого, когда он поет единственную не свою песню “Пошли мне, Господь, второго, чтобы не было так одиноко”. Это слова Андрея Вознесенского.

С. С. Вы ведь дружили с Плисецкой и Щедриным! И сегодня не могу не вспомнить потрясающие стихи, которые я считаю поэтическим памятником Майе Михайловне Плисецкой. Вы помните, как эти стихи писались?

З. Б. Родион тогда уверял, что он пишет, вдохновляясь Андрюшиными стихами. У них была такая духовная дружба. У нас были слишком разные параметры жизни, но нас свела Лиля Юрьевна Брик, мы у нее познакомились. И как все нормальные люди в нашей стране, мы стали ходить на Плисецкую регулярно. Я видела – Андрюша, может, чуть меньше – все премьерные спектакли: и “Анну Каренину”, и “Даму с собачкой” – всё, что она танцевала. Четырнадцать лет подряд они не позволяли нам где-нибудь еще встречать Новый год – только у них. Родион заезжал за нами в Переделкино, ночью, выпивши, отвозил обратно. В течение года мы редко виделись, к Новому году накапливалось столько разговоров про музыку, про жизнь, про всё на свете. Андрей осознавал гениальность Майи, что с ним бывало крайне редко. Кроме Пастернака, могу назвать лишь пять-шесть имен, которые он чтил.

С. С. Другая фигура музыкального Олимпа, с которой вы общались, – это Альфред Шнитке.

З. Б. Мощная фигура! Которой нет аналогов в современной жизни.

Помню, как в начале 1990-х была у него в гостях в Берлине. Шнитке был уже очень болен, говорил тихо, но вставал с постели, показывал что-то. И вдруг мне Ира[81] говорит, что вышла книга какого-то крупного журналиста и искусствоведа – “Беседы с Альфредом Шнитке”[82].

Я уезжала через два дня и попросила дать мне книгу на сутки. Прочитала за ночь в гостинице и поняла, что она должна быть напечатана и в России. А Ира говорит: “Рассыпан набор, потому что нет денег у издательства «Культура»”. Но я ей отвечаю: “Эту книгу издадут”. Беру книжку, еду с ней в Москву, естественно, доплачиваю от фонда “Триумф” деньги, и мы издаем эту книжку. Это уникальная книга. Она рассказывает о воззрениях Шнитке на музыку, на искусство, на Высоцкого, на Любимова – на всё.

Второй раз я побывала у Альфреда Шнитке уже с книжкой. Мы сидели в основном с Ириной, я просила ее поиграть, и она потрясающе играла. Альфред полулежал в другой комнате, он уже не разговаривал. Но продолжал писать ноты, хотя это ему давалось с трудом. У меня осталось очень тяжелое ощущение: выйдя на улицу, я была на грани истерики от осознания того, что это одутловатое тело, неговорящий человек – гений, который уходит просто на моих глазах.

С. С. Зоя Борисовна, а какую роль в жизни Андрея Андреевича сыграл Микаэл Таривердиев?

З. Б. Да, если уж говорить о дружбе, то, кроме Щедрина, Андрей Андреевич дружил именно с Микаэлом Таривердиевым. Микаэл был, как вам сказать… как бабочка: она взлетает в эту минуту, она живет этим моментом… Я очень люблю его мелодии, в том числе “Тишины хочу” на Андрюшины стихи. Это вот Микаэл.

С. С. Давайте теперь поговорим о произведениях Вознесенского, которые запрещали в советский период.

З. Б. Все, что было запрещено, особенно часто звучит сейчас. Например, “Плач по двум нерожденным поэмам”.

С. С. А как запрещали?

З. Б. Цензура – и всё!

С. С. Не печатали?

З. Б. Не печатали, потому что Андрей часто не соглашался ни на какие поправки. Самый яркий случай – второй после “Антимиров” спектакль по его стихам в Театре на Таганке. Спектакль назывался “Берегите ваши лица”. Постановки Любимова, которые поначалу запрещали власти, впоследствии – искореженные, изуродованные – все-таки пробивались на сцену, некоторые еще в советское время. Например, “Живой” по повести Бориса Можаева “Из жизни Федора Кузькина”. А вот спектакль “Берегите ваши лица” закрыли сразу после премьеры; больше он так и не увидел света. Это был потрясающий спектакль, где все артисты сидели на нотах: ноты служили декорацией. И пели, в том числе Высоцкий спел “Охоту на волков”. После премьеры к Андрею пришли представители высокой нашей власти и сказали: “Уберите песню Высоцкого. Она не имеет отношения к вашему тексту. И мы завтра подпишем разрешение”. Он сказал: “Я этого не сделаю”. И не сделал. То, что Андрей позволил не прозвучать своим стихам только из-за того, что из спектакля сняли песню другого поэта, пусть даже гениального Высоцкого… Это, я считаю, был один из его самых серьезных духовных поступков, я бы даже сказала, внутренний подвиг.

С. С. Спектакль “Юнона и Авось” – выдающееся событие в театральной жизни страны. И я бы хотела, чтобы мы вспомнили, как он появился.

З. Б. Когда Алексей Рыбников начал писать музыку к “Юноне и Авось”, он пригласил нас послушать, как он это назвал, “сорок минут музыки”. Я послушала и опупела совершенно. И сказала: “Андрюша, это замечательно! Ничего подобного ни на эстраде, ни вообще в пространстве нашей музыкальной жизни давно не было. Обязательно соглашайся!” Андрей начал что-то возражать, а я ему: “Даже не разговаривай, ты потом поймешь, как это замечательно”.

И вот в Ленкоме начали работать над этой инсценировкой – назовите как угодно – поэмы Вознесенского “Авось”, ну, ругались, как всегда. Поэт, конечно, хотел, чтобы было побольше стихов и каких-то его шуточек. Захаров целенаправленно держал курс на духовную пьесу, в чем большую роль сыграл Рыбников – он очень религиозный человек. Но все были молодые, всё делали с восторгом, они обожали этот спектакль… Волновались, разрешат ли постановку. Обрядовые мотивы в музыке Рыбникова, Богородица, “Аллилуйя”, свечка – и плюс рок-музыка! – в 1981 году это просто нереально. Но все же пропустили, а потом наступило другое время. И этот великий спектакль живет до сих пор.

С. С. Зоя Борисовна, сколько приблизительно написано песен на стихи Андрея Андреевича?

З. Б. Около двадцати. И каждая – шлягер. Какую бы вы ни назвали. Самая “быстротечная” – это “Миллион алых роз”. Мы тогда были в Пицунде с Андреем Андреевичем, поэтому “Жил-был художник один” – это Пиросмани. И вся эта песня как бы про Пиросмани. Мелодия, конечно, замечательная.

С этой песней связана одна история. Мы были в Японии, нас привезли в шикарный ресторан и говорят: “Здесь поет лучшая эстрадная певица Японии”. Выходит маленькая, щуплая такая, японская женщина, очень изящная и начинает петь “Миллион алых роз”! И никто не знает, что в зале – автор слов. Но особенно я люблю финал этой новеллы. Через некоторое время эта певица узнала, что тогда Вознесенский был в зале, и приехала в Россию! Нас нашли через посольство. Мы, конечно, с ней встретились, подарили ей сколько-то роз, были на концерте, общались.

С. С. Не могу не затронуть важный аспект деятельности, к которой и Андрей Андреевич имеет отношение, но главная фигура в ней – вы. Я имею в виду ваше детище – премию и фонд “Триумф”. Просуществовал он почти двадцать лет. Через эту премию прошло… сколько же человек прошло?

З. Б. Близко к ста. И артисты, и писатели, и музыканты. Когда листаешь страницы прошлого, понимаешь, что за восемнадцать лет существования премии “Триумф” ни в жюри, ни среди лауреатов премии нет ни одного человека, за которого было бы стыдно. Я не хочу и не люблю говорить на эту тему и никогда не давала интервью про то, как я это сделала, но, мне кажется, у меня есть такое свойство – понимать людей. Дар разговаривать с каждым человеком по-своему, помогать, если могу. Я где-то уже говорила: человеку в жизни выпадает очень немного счастья. Минуты, часы. Но если человек наделен судьбой, родителями способностью воспринимать чужие успехи как свои собственные, он непременно будет счастлив – это ему органично.

С. С. Давайте в конце нашей программы поговорим про стихи, которые Андрей Вознесенский посвятил вам.

З. Б. Я очень, с его точки зрения, озорная была.

Ты мне снишься под утро,

как ты, милая, снишься!..

Почему-то под дулами,

наведёнными снизу.

Ты летишь Подмосковьем,

хороша до озноба,

вся твоя маскировка —

30 метров озона! <…>

Дай мне, Господи, крыльев

не для славы красивой —

чтобы только прикрыть её

от прицела трясины. <…>

От утра ли до вечера,

в шумном счастье заверчена,

до утра? поутру ли? —

за секунду до пули.

Эти строки он написал после того, как я пыталась спасать товарища Солженицына. Уже был напечатан обзор, созданный мною о его “Одном дне Ивана Денисовича”, и весь наш тогдашний ареопаг во главе с министром СССР орал: “Где этот человек, который написал это, надо уволить ее!” Ну я встала и сказала: “Вы можете меня уволить в двадцать четыре часа, но кричать на себя я не позволю!”

С. С. Браво!

З. Б. Они все ошалели, потому что я шла именно туда, куда нельзя. Поэтому, думаю, Андрюшке очень интересно было со мной.

С. С. Андрей Андреевич долго болел до своей кончины. Он сочинял стихи в конце жизни?

З. Б. Вы знаете, он скончался у меня на руках со стихами на устах. Он сказал: “Что ты отчаиваешься, я – Гойя, ты же знаешь, я не умру”. И потом он прочитал: “Мы оба падаем, обняв мой крест”. Это были его последние стихотворные строчки…

Саундтрек

Фильм “Белые ночи” (1985). Фрагмент, где Михаил Барышников танцует под песню “Кони привередливые” в исполнении Владимира Высоцкого.

А. Глазунов. “Раймонда”. Большой театр. Исполняет Майя Плисецкая.

А. Шнитке. Монолог для альта и струнного оркестра. Берлинский филармонический оркестр. Дирижер Мстислав Ростропович. Альт – Юрий Башмет.

Спектакль “Юнона и Авось”. Московский театр Ленинского комсомола. Музыка А.Л. Рыбникова, стихи А.А. Вознесенского.

Песня “Верни мне музыку”. Музыка А.А. Бабаджаняна, стихи А.А. Вознесенского. Исполняет София Ротару.

Р.К. Щедрин. “Поэтория”. Стихи А.А. Вознесенского. Симфонический оркестр им. Е.Ф. Светланова, Академический русский хор им. А.В. Свешникова. Камерный хор Московской консерватории. Дирижер Владимир Юровский. Читает Евгений Миронов.

Валентин Гафт

“Там истина оголена…”

С Валентином Иосифовичем Гафтом нас познакомил Роман Виктюк. Была у Виктюка идея спектакля для нас двоих. К сожалению, идея так и осталась идеей, точнее застопорилась на стадии трех-четырех репетиций дома за столом. Но вечера этих репетиций я забуду нескоро. А после, когда разбор пьесы заканчивался, мы перемещались на кухню, где я кормила голодных гениев – Виктюка и Гафта. Я наливала им красного вина, к нам присоединялся мой муж, и Гафт начинал читать свои стихи – ироничные, глубокие, грустные и смешные – разные.

…Когда Гафт впервые пришел к нам домой, его взор буквально приковала к себе картина, висящая в гостиной, – “Яблоки” Семена Агроскина. Эту картину я приобрела сама, не посоветовавшись с мужем, и долго потом слышала от его друзей-коллекционеров снобские замечания, что, дескать, негоже, чтобы центральное место на стене в гостиной занимала картина малоизвестного автора, когда в коллекции есть и Немухин, и Вечтомов, и Целков, не говоря уже о Коровине и Добужинском. Всем на это отвечала одно: “Мне она нравится!” И вот Валентин Иосифович долго не мог от моих “яблок” оторвать глаз. А на следующий день принес листочек со стихотворением “Яблоки”. …Не могу простить себе одного: я этот листочек как-то так неуклюже спрятала, что найти его до сих пор не удалось. Но я всё жду, что однажды выскользнет из бесчисленных книг и альбомов и вернется ко мне то стихотворение.

И, конечно, я сразу же решила пригласить Валентина Иосифовича в передачу. На мой взгляд, Гафт – артист, не взявший за свою творческую жизнь на сцене и в кино ни одной фальшивой ноты!

Разговор 2013 года

САТИ СПИВАКОВА Мой сегодняшний гость не только великий артист, но еще и поэт от Бога, и музыка, как оказалось, играет в его стихах очень важную роль. У меня в гостях – Валентин Гафт. Здравствуйте Валентин Иосифович!

ВАЛЕНТИН ГАФТ Здравствуйте.

С. С. Вы часто открещиваетесь от звания поэта, но при этом постоянно пишете стихи. А какую роль играла и играет в вашей жизни музыка? Как началось ваше увлечение ею?

В. Г. Я с детства любил слушать патефон, пластинки с песнями эстрадных артистов, особенно Утесова и Шульженко. Хороших пластинок много было. А по радио передавали замечательные мелодичные песни военных лет. Шли трансляции концертов из Колонного зала Дома Союзов, и мне очень нравились певшие дуэтом Владимир Бунчиков – у него был лирический баритон – и Владимир Нечаев, тенор. Они пели наши песни – “Вечер на рейде”, “Летят перелетные птицы”, “Давно мы дома не были”. Пели прекрасно, и я говорю это не потому, что стал взрослым и романтизирую прошлое. Еще помню, как во время войны, году в 1943-м, посмотрел фильм “Два бойца”. Мы с мамой зашли в кинотеатр “Центральный”, и я, мальчишка, влюбился в Бернеса, который пел “Темную ночь” так, как уже никто больше не споет. В кадре мимо него проносили раненых, а он, будто и не глядя, ничего не выражая лицом, пел эту песню. До сих пор, слушая “Темную ночь”, я думаю: “Боже мой, что же это такое, ведь сколько ее пели-перепели, а в воображении все равно возникает Бернес”. И плакать хочется, и в то же время сил прибавляется. И нежности, и чуткости. И начинаешь понимать, какие это были люди…

С. С. А классическую музыку вы слушали?

В. Г. Классика пришла позже, когда я в 1953 году поступил в Школу-студию МХАТ. У нас был предмет – музыкальная грамота. И там с нами подробно разбирали симфонии Чайковского, что там и как.

С. С. В Школе-студии разбирали симфонии Чайковского?!

В. Г. Да, из чего состоит симфония. Добрые силы и злые. Где происходит взрыв, где опять, так сказать, печаль, потом возврат к веселью, потом опять оптимизм, пессимизм. Я не сразу стал прислушиваться, но смотрю, некоторые у нас плачут. (Напевает.) Та-та-та-та-та-та-ти… Тогда меня это заинтересовало… А дальше в жизни мне по-настоящему повезло. Я познакомился с Евгением Федоровичем Светлановым. Вот тогда началась музыка. Я понял, что такое симфоническая музыка. Что такое дирижер.

С. С. Чем, по-вашему, Светланов отличался от других дирижеров?

В. Г. Меня его музыка доводила до того, что я чувствовал: всё, больше терпеть не могу, взорвусь или заплачу. Какой темперамент, какая сила! И этот взмах руками и затем – такой удар…

С. С. Особенно в конце, когда он делал эти долгие-предолгие кульминации, казалось, что взорвется потолок в зале.

В. Г. А как читалась его спина! Можно было угадать – и я угадывал! – что он просил сделать: здесь вот так, здесь так, здесь этак. Казалось, он сейчас слетит с этого возвышения…

С. С. С подиума.

В. Г. Да, его спина разговаривала! Всего Малера его я прослушал, и я понял, что это такое. После одного из концертов я написал:

Я слушал Малера, закрыв глаза,

Застыла на щеке слеза.

Мне было страшно, но напрасно,

Я видел смерть – она прекрасна…

Ну что там говорить, Светланов – это… А однажды он со сцены прочитал мое стихотворение, ему посвященное. Я сидел в зале консерватории, слушал, как Светланов дирижирует Симфонию № 6 Чайковского, а потом попросил передать ему листок со стихами. Он взял эту бумажку, остановил аплодирующую публику и сказал: “Я вам сейчас прочитаю стихи, они мне понравились”. И прочитал лучше, чем я.

С. С. Почитайте, пожалуйста, это стихотворение.

В. Г.

Смычок касается души,

Едва вы им к виолончели

Иль к скрипке прикоснетесь еле,

Священный миг – не согреши!

По чистоте душа тоскует,

В том звуке – эхо наших мук,

Плотней к губам трубы мундштук,

Искусство – это кто как дует!

Когда такая есть Струна,

И Руки есть, и Вдохновенье,

Есть музыка, и в ней спасенье,

Там Истина – оголена,

И не испорчена словами,

И хочется любить и жить,

И все отдать, и все простить…

Бывает и такое с нами.

Что такое музыка, поди пойми… Вот сейчас открывали памятник Белле Ахмадулиной…

С. С. Я хотела вас попросить прочитать стихи, ей посвященные. В этих стихах много музыки – так же, как и в поэзии Беллы Ахатовны.

В. Г. У стихов Беллы Ахатовны особое звучание. Вот она начинает читать со своими особыми придыханиями – и слышишь в ее стихах своеобразную, очень непростую музыку, которая страшно привлекает. И мои стихи для нее начинаются с музыки.

Слышно в твоих волшебных придыханьях,

Как с Богом разговаривает Бах.

К тебе Шопен приходит на свиданье,

И аура тоски, любви и расставаний

Не гаснет никогда в твоих стихах.

Талант высокий получив в награду,

Ты к красоте лица, как музыку, причисли

Всю чуткость, нежность, тонкость взгляда

И неразгаданные мысли.

Ахматова, Цветаева и ты,

Как три сестры,

Как три родные дочери,

В России с первых лет Серебряной поры,

Поэты-гении рождаются по очереди.

Они земные… но антимиры,

Их жизнь всегда здесь кем-то укорочена.

Как трудно честно жить

И быть неопороченным,

Когда чумой кончаются пиры.

С. С. Вопрос к вам как к актеру. При подготовке к той или иной роли важно слушать музыку?

В. Г. Конечно, иногда звук помогает больше, чем слово. Его надо сохранить. Я помню, когда мы снимались у Сашеньки Орлова в “Тайне Эдвина Друда”, по диккенсовскому роману неоконченному, Сашка принес Брамса. Вот откуда моя любовь к Брамсу, к Третьей симфонии. Сейчас ее очень часто используют, но она такая точная, в ней столько всего, и она очень помогла мне играть. (Напевает.) Та-да-ри, та-да-та, та-да-ри-ту-ду-ту…

С. С. А каким образом композитор Гендель возник в ваших стихах?

В. Г. Была картинка у Никаса Сафронова – Гендель и Модильяни. Там в одном углу лицо Генделя, в другом Модильяни.

С. С. Но у вас, вероятно, уже были какие-то ассоциации и с музыкой Генделя?

В. Г. Да, были, с его “Мессией”. И я написал:

Мне снился сон, он был так странен,

Я б выдумать его не смог,

Как в соблазнительном тумане

Я флейтой плыл меж чьих-то ног.

И Гендель вместе с Модильяни

Ушли со мною в этот рейд,

В страну несбывшихся желаний,

Переплетенья ног и флейт.

С. С. Насколько я понимаю, к современной популярной музыке вы относитесь иначе, чем к классической. Напомню четыре строчки из вашего стихотворения, посвященного Визбору:

Попса дробит шрапнелью наши души,

Ее за это не привлечь к суду.

Часть поколенья выросла на чуши,

И новое рождается в бреду…

В. Г. Попса – это уже конец всему. Она отравляет людей бессмысленностью, болезненной физиологией и хамством. А разве музыка может быть связана с хамством? Про что поп-певцы поют? Не знаю, но про это не надо петь. Может быть, это я чего-то не понимаю, но, когда одна фраза повторяется пятнадцать минут нараспев: “А-а-а, а-а-а!..” – получается, что слушателям сегодня интересна чепуха какая-то.

С. С. Валентин Иосифович, а был ли в вашей жизни такой концерт, произведение, может быть, танец, впечатление от которого было настолько сильно, что вам не удалось его выразить словами?

В. Г. Был! Когда увидел Моисеевский ансамбль, я подняться не мог со стула, не мог понять, как это может делать человек. До сих пор, если показывают выступление ансамбля, я ахаю и зову всех: “Идите смотреть!” Потому что это невероятной силы и красоты искусство – то, что делают танцоры ансамбля имени Моисеева.

С. С. В вашем творчестве тоже есть совершенно неожиданный концерт невероятной силы – музыкально-поэтический проект с хором Минина. Как родился этот проект?

В. Г. Началось с того, что я, побывав на лекции Эдика Радзинского, написал так, шуточно, четыре строчки, ему посвященные[83]. Прочитал их Никите Михалкову, у которого тогда снимался. Михалков говорит: “Напиши пьесу”. А меня эта тема – Сталин и его место в истории – давно волновала. Когда-то, после смерти отца, я нашел у него в столе десять портретов Иосифа Виссарионовича, хотя отец не был таким уж крепким сталинцем. Тем более что у нас во дворе не было семьи, из которой кого-нибудь не забрали бы ночью… в общем, мы все были детьми врагов народа. И я действительно написал пьесу в стихах. А когда стали обсуждать будущий проект с Мининым, то сразу поняли друг друга. Он тоже считал, что Сталин, безусловно, это страшная фигура и в то же время неоднозначная, с ним ассоциируется победа над фашизмом. Так появилась композиция “Скажи, он дьявол или бог?..”[84]. Вы знаете, Минин – гений. Когда запел его хор – а у нас почти не было репетиций, – я отпал. Мне стыдно было начинать говорить словами после этого небесного звука.

С. С. А вы замечали, что, когда стихи звучат с подложенной музыкой и вообще когда текст ложится на музыку, он сразу приобретает какое-то другое значение?

В. Г. Не всегда, иногда музыка должна затихнуть, не мешать чистому звуку стиха.

С. С. В тяжелые минуты жизни, когда уходили близкие, когда предавали друзья, когда постигали разочарования, музыка вам помогала или важна была тишина?

В. Г. Музыка усиливала горечь этой утраты. Усиливала. Она уносила тебя куда-то от быта в вечность.

С. С. Валентин Иосифович, а как получилось, что у вас появилось стихотворение, посвященное Сальери, а не Моцарту?

В. Г. А мне интересен Сальери.

С. С. Вы бы наверняка сыграли Сальери с бо́льшим удовольствием, чем Моцарта. Почему?

В. Г. Хотите, я прочитаю стихотворение, и вы поймете?

С. С. Конечно хочу.

В. Г.

Об стену мне башкой не биться

И не бросаться на колени.

Я сделал это, я – убийца.

Сегодня мной отравлен гений.

Семь нот – любимые игрушки

Звучат, как в траурном узоре,

В его же Реквиеме. Пушкин

Как будто был при приговоре.

О, как безумно сердце бьется,

То страх, то счастье от потери.

И хоть страдаю я, как Моцарт,

Но сочиняю, как Сальери.

Меня, как звери, раздражали

Чужие звуки чудодейства.

Но, Пушкин, вы не только знали,

Что яд у Моцарта в бокале.

Вы всему миру предсказали,

Что рядом с гением – злодейство.

Пусть надо мной судьба смеется

И похихикивают черти.

Я буду рядом с вами, Моцарт,

Мне Пушкин подарил бессмертье.

С. С. И тем не менее Сальери в концертах исполняют гораздо реже, а слушать мы продолжаем Моцарта.

В. Г. С Андрюшей Мироновым я играл графа Альмавива в “Фигаро” под “Маленькую ночную серенаду”. Как хорошо, что такая музыка есть, это с ума можно сойти!

С. С. Валентин Иосифович, а вас учили в детстве играть на музыкальных инструментах?

В. Г. Мама как-то сказала, что купит пианино, и пошла со мной в магазин. После войны трофейными инструментами магазин был просто завален. Знаете, я потом уже, позднее, в океанариуме видел: акула на акуле, акула на акуле – и все агромадные! – и я вспомнил этот магазин, вот так стояли рояль на рояле. Мы долго ходили, я дергал маму: “Купи, купи, купи”. А она говорит: “Нет подсвечников ни на одном, я не буду их покупать”. Вот поэтому я не стал музыкантом. Подсвечников не было, подсвечников.

С. С. А часто ли вы пели в спектаклях?

В. Г. Нет, не часто. Эльдар Александрович Рязанов попросил меня спеть в “Гусаре”. Романс замечательный, и я стал петь. Дурака валял. А еще пел знаете где? Перед тем как уйти от Пети Фоменко из Театра на Малой Бронной, я репетировал Оливера в спектакле по комедии шекспировской “Как вам это понравится”[85]. И я там хотел петь – Юлий Ким написал для спектакля прекрасные песни. А потом как-то была передача по телевизору, мы говорили о Киме. И Петя спросил: “Вот эту песню помнишь, как ты пел?” Я кивнул и спел:

Я ненавижу брата! Я ненавижу его!

И в этом семья виновата:

Зачем не родили когда-то

Меня одного?

А он говорит: “А еще раз?” “Да я хоть двадцать раз перепою”. И опять: “Я ненавижу брата! Я ненавижу его!..” Он: “Слушай, опять не получилось, давай еще перепой”. Так я раз десять пробовал, и все десять раз вклинили в эту передачу. Это была лучшая и самая смешная передача в мире.

С. С. Вы сегодня говорили, что в стихах есть и своя музыка, и свой ритм. Как вы считаете, нужно ли обладать особым музыкальным слухом, чтобы писать стихи?

В. Г. Думаю, что нет. Сначала появляются стихи, а музыка сама возникает. Возникает, как и в любом виде искусства, от одного и того же – от чувства. От того, врете вы или не врете. И если это правда, и это прожито, и это взволновало вас, и вы не можете молчать, в стихах есть уже музыка.

С. С. А когда вы пишете стихи, то слушаете музыку? Если да, то какую?

В. Г. Нет, когда пишешь, слушать ничего нельзя. Потому что музыка отвлекает и выйдет ни то ни сё. Лучше всего в тишине это делать. Ночью, когда все спят. Ты понимаешь, что никто тебя не слышит, и куда-то проваливаешься. Спокойно можешь погулять по тем местам своего воображения, где никого нет. Правда, потом спать хочется.

С. С. И для здоровья очень “полезно” как раз ночью не спать.

В. Г. Для здоровья это очень плохо, но, к сожалению, бывает и так. А чтоб писалось, надо, чтобы застряло в башке. Я чем отличаюсь от настоящего поэта: написанные стихи редко переделываю. А стихотворение нуждается в этом. Написал – отложи, проверь, пусть отлежится. Если чувствуешь, что там недо… – не отпускай его. А я написал и сразу: “А-а-а!” – читаю. Это неправильно.

С. С. Валентин Иосифович, хотела спросить, как появилось стихотворение, посвященное замечательной женщине, красавице, великой певице Елене Васильевне Образцовой?

В. Г. Виктюк Ромочка, работавший с Образцовой, нас познакомил. Великая певица! Уникальный человек, редкий, сохраняющий вот эту самую бодрость, красоту, любовь к жизни, любящий свою профессию, одаренный свыше голосом божественным. У нее был день рождения. Я говорю: “Я стихи напишу”. Рома спрашивает: “Эпиграмму?!” Я отвечаю: “Нет, оду! Я никогда од не писал”. И написал ей оду. От всей души, от всего сердца. Я ее очень люблю.

Когда земля от горя выла,

Что небо отделилось от земли,

Чтоб не прошла любовь, чтоб сердце не остыло,

Тебе от Бога ноты принесли.

И музыка послышалась вдали,

И как дитя на свет родилось слово,

Под куполом божественным Земли

Запела ты, Елена Образцова.

В раю умолкли птицы на ветвях,

В аду, услышав твое пенье,

Волшебный голос стал спасеньем

Для всех, кто мучился впотьмах.

И вновь вскипает кровь, и снова жаждет плоть

Тех самых рук и ног сплетенье,

Весь мир ты привела в волненье!

Да сохранит тебя Господь!

Все, что хранишь в душевных тайниках,

Все, что накоплено в часы любви, разлуки,

Все это слышится в твоем небесном звуке.

И невозможно выразить в стихах.

Но Пушкин, Пастернак, Бодлер

В тебе слились в одно мгновенье,

Ты – гениальности пример!

Ты – образцовое явленье!

С. С. А что вам ближе, Валентин Иосифович: опера, балет, симфония?

В. Г. Балет набрал такую высоту, понимаете.

С. С. Техническую.

В. Г. Именно. Сейчас это очень ценится. Смотрят на танцовщиков, как на акробатов: что и как они делают, какой прыжок, какие мышцы. Но, бывает, выходит на сцену артист, и такой в нем чувствуется внутренний покой! Человек просто стоит и смотрит, а потом куда-то летит, а потом опять возвращается… Это куда ценней, чем всякая акробатика. А еще лучше, когда есть и то и другое. Я вот снимался с великой балериной. Никогда не забуду, как она играла в “Пигмалионе”…

С. С. Екатерину Максимову вы имеете в виду. Но она была ведь и великой актрисой.

В. Г. Она великая актриса, да. То, что она делает в “Пигмалионе” с Лиепой, – это уровень Чаплина. А может, Чаплин бы сказал, что это какой-то другой уровень.

С. С. Вы снимались с ней в фильме, который назывался “Фуэте”. И стихи ваши, которые посвящены Максимовой, там звучат. Прочитайте их, пожалуйста.

В. Г.

Всё начиналось с Фуэте,

Когда Земля, начав вращение,

Как девственница в наготе,

Разволновавшись от смущения,

Вдруг раскрутилась в темноте.

Ах, только б не остановиться,

Не раствориться в суете,

Пусть голова моя кружится

С Землею вместе в Фуэте.

Ах, только б не остановиться,

И если это только снится,

Пускай как можно дольше длится

Прекрасный Сон мой – Фуэте!

Всё начиналось с Фуэте!

Жизнь – это Вечное движенье,

Не обращайтесь к Красоте

Остановиться на мгновенье,

Когда она на Высоте.

Остановиться иногда

На то мгновение – опасно,

Она в движении всегда,

И потому она прекрасна!

Ах, только б не остановиться…

С. С. Мой дорогой Валентин Иосифович, спасибо вам огромное, что вы были героем программы “Нескучная классика”!

В. Г. Спасибо вам, я очень люблю вашу программу, и мне хотелось бы, чтобы она получилась.

Не стыдно быть рабом в искусстве,

Почти все гении – рабы.

Оставленные нам их чувства

Не умещаются в гробы.

И смерти нет у лицедея.

Пусть в честь него поет труба,

А сцена сохранить сумеет

Следы великого раба.

Саундтрек

Песни военных лет:

“Вечер на рейде”.

“Летят перелетные птицы”.

“Давно мы дома не были”.

“Темная ночь”.

П.И. Чайковский. Симфония № 6. Дирижер Евгений Светланов.

Г. Гендель. “Мессия”. Оркестр “Академия св. Мартина в полях” (Лондон).

Фильм “О бедном гусаре замолвите слово”. Режиссер Эдьдар Рязанов. Романс полковника Покровского (музыка А.П. Петрова, стихи П.А. Вяземского) в исполнении Валентина Гафта.

В.А. Моцарт. “Маленькая ночная серенада”.

П. Масканьи. Опера “Сельская честь”. Симфонический оркестр NHK (Токио). Исполняет Елена Образцова.

В. Гаврилин. Балет “Анюта”. Исполняет Екатерина Максимова.

Сергей Филин

Несколько жизней Сергея Филина

Не смогу сказать, когда наше знакомство с Сергеем Филиным переросло в дружбу. Наверное, все-таки после трагедии, разделившей его жизнь на “до” и “после”. Дружба – ведь это состояние, когда ты чувствуешь боль другого человека или когда радуешься его успехам, когда готов помочь в любое время суток, и для этого не обязательно созваниваться каждый день. Просто живешь и знаешь, что у тебя есть человек, который в нужный день, в нужную минуту будет рядом. Будет держать за руку, смеяться и плакать вместе с тобой.

Мне очень важно было связать эти два интервью, из “Камертона” и “Нескучной классики”, которые разделяет всего четыре года с небольшим! Но жизнь устроена так, что порой счастливая судьба в одночасье приобретает черты судьбы трагической, как две греческие маски, аллегорически изображающие театр. Считается, что балет – это искусство каждодневного подвига. Но то, с какой силой духа и с каким достоинством Сергей Филин прошел через все испытания, выпавшие на его долю в 2013 году, – это уже из разряда подвига человеческого.

Филя, спасибо тебе за то, что ты такой настоящий!

“Снится, что я танцую…” Разговор 2009 года, программа “Камертон”

САТИ СПИВАКОВА Сережа, будем говорить на “ты”, идет? В одном из твоих интервью меня поразили слова о том, что балет – профессия не мужская. Ты действительно так думаешь или это было сказано в минуту отчаяния?

СЕРГЕЙ ФИЛИН Возможно, некий привкус отчаяния в тех словах присутствовал, да. Но если говорить серьезно, то мужчина, как мне кажется, должен нести ответственность за своих близких: за семью, детей и родителей. А значит, мужчина, чем бы он ни был увлечен, должен – хочет он этого или нет – хорошо зарабатывать, чтобы свою семью содержать и кормить. Когда я понимаю, что творчество захлестывает меня с головой и я просто не успеваю создать комфортное существование для своих родных и близких, – вот в такой момент закрадывается мысль, что я бы мог найти какую-то другую профессию. Забота о семье – это одна из важнейших задач мужчины. И насколько я понимаю, женщинам как раз такие мужчины нравятся – состоятельные, уверенно стоящие на ногах.

С. С. Какое у тебя превратное представление о современной женщине!

С. Ф. Конечно, другие мужчины в жизни женщины – вторые, третьи и четвертые – могут быть любые, на разный вкус. Но первый и главный, единственный и неповторимый должен быть именно таким.

С. С. А как же любовь? Разве неверно, что с милым рай и в шалаше?

С. Ф. Да, любовь – это самое главное, любовь должна быть везде: и в шалаше, и без. Не важно.

С. С. А кстати, что такое любовь?

С. Ф. Любовь – это тот самый вечный двигатель, который все так ищут и никак не могут найти. Это и есть любовь. Для меня.

С. С. Кто находит, тот и счастлив.

С. Ф. Совершенно верно.

С. С. Если следовать твоей доктрине, доктрине отчаяния, то не только балет – профессия не мужская. Пианиста, скажем, тоже нельзя назвать человеком, владеющим мужской профессией. Так получается?

С. Ф. Нет, почему же. На самом деле хороший артист балета – это мужская профессия. Как и хороший пианист. Все зависит от того, как относиться к профессии, как сильно ее любить.

С. С. Выкрутился.

С. Ф. Да.

С. С. Ну тогда небольшой экскурс в детство. Когда ты был маленьким, тебе не хотелось танцевать, заниматься балетом…

С. Ф. Нет, не совсем так. Мне ужасно хотелось танцевать, но не хотелось этого делать специально, по учебной, так сказать, необходимости. А так танцевать-то я танцевал, и именно поэтому, наверное, родственники и соседи, друзья и подруги в один голос советовали моей маме отдать меня в Ансамбль песни и танца имени Локтева.

С. С. У многих артистов балета, с которыми мне приходилось говорить, один лейтмотив: детства у них практически не было. Вместо детства воспоминания о сплошных лишениях. У тебя тоже такое впечатление осталось?

С. Ф. До того момента, как я попал в Московское академическое хореографическое училище и начал серьезно заниматься хореографией, я очень хорошо, почти в красках, помню свое детство. Но как только переступил порог училища, детство закончилось и не имело продолжения.

С. С. Печально. А теперь из другой оперы вопрос. У меня много друзей в балетном мире, но спросить, пожалуй, могу только тебя. Наблюдая за танцовщиками, за балеринами, я понимаю, что вам присуще какое-то особое отношение к своему телу. И взаимоотношения с собственным телом, взаимоотношения души и тела совсем другие, нежели у людей, для которых постоянное зрелище своего отражения в зеркале, постоянная оценка каждой мышцы и ее состояния, каждого поворота и каждой линии не является профессиональной необходимостью. Я знаю балерин, которые уже давно не танцуют, но каждый день делают класс – для себя. Мне вот что всегда было интересно: как ты относишься к собственно наготе? По-моему, ты да и не только ты, вообще танцовщики, спокойно могут раздеться и остаться в костюме Адама и Евы.

С. Ф. Ну, сейчас уже не так спокойно!

С. С. Существует даже целая серия такого рода фотографий. Володя Глынин, например, сделал целый проект – арт-историю “Лебединое озеро”[86].

С. Ф. И продолжает делать.

С. С. Да, продолжает делать еще более смелые проекты, где он уже тебя раздевает целиком. Скажи, что ты чувствуешь? Есть ощущение некоего куража? Или для тебя это нормально, разделся, и всё. И сижу голый…

С. Ф. Очень хороший вопрос о взаимоотношении со своим телом. Я это понимаю, как никто другой, наверное, хотя трудно говорить за кого-то другого; в других профессиях, может быть, еще есть такое, но о себе могу сказать однозначно. Всегда, изо дня в день, я прислушиваюсь к себе и пытаюсь почувствовать, рассмотреть, в чем нуждается, чего просит мое тело. Потому в нашей профессии зеркала – это необходимость. Если у тебя будет такая возможность, зайди и посмотри гримерную, в которой мы переодеваемся. В ней нет стены, на которой бы не висело зеркало в полный рост, от пола до потолка. Не для того, чтобы мы заходили и собой любовались: ах, какие мы божественные, фантастические со всех сторон, в одно зеркало смотришься, в другом отражаешься… Нет, просто того, что тебе важно, никто другой не увидит и тебе не скажет, никто…

С. С. …кроме зеркала.

С. Ф. Да, именно это я и хотел сказать. Глядя в зеркало до и после репетиции, я могу увидеть в себе какие-то изменения. Это может быть все что угодно: сутулость, неправильно сформировавшаяся мышца пресса или, скажем, неправильно работают мышцы спины, не так выглядит сегодня форма ягодицы, которая позавчера выглядела иначе. Мимолетом, мимоходом, но я должен это замечать, поскольку за это я тоже отвечаю.

Но еще важнее то, что тело подсказывает мне изнутри, чего ему не хватает, чего оно бы сегодня хотело. Нужно ли выпить стакан воды или, может быть, чуть-чуть коньяка или съесть что-то острое и соленое, либо, наоборот, сладкое и кислое. Меня часто спрашивают: “А есть ли у вас особая диета? Как вы ее соблюдаете?” Да все очень просто. Если я чувствую в чем-то необходимость и мой организм со мной согласен, я могу съесть и мясо с картошкой да еще взять себе половину торта и разделить его с коллегами и друзьями. То есть это все возможно… Понимаешь, когда мне говорят, к примеру: “Ой, как ты хорошо выглядишь сегодня!” – слышать это приятно, но для меня главное то, что я чувствую сам. Иногда я могу встать с утра с опухшим лицом, или не в настроении, или чувствуя себя усталым. Это значит, что я выработал свой ресурс, его нужно восполнить: мне надо, может быть, послушать громкую музыку, с кем-то поговорить, что-то съесть, чтобы накопить то, с чего я могу опять начать. И мне не стыдно сказать, что я проснулся сегодня с какими-то шрамами от подушки или с опухшим глазом. Я человек непьющий, не ухожу в запои, потому мне особенно неприятно, когда я себя вижу таким в зеркале. И тогда я задаю вопрос: тело мое, что нужно сделать с тобой, чтобы все это прошло? Скажи мне?

С. С. А оно отвечает: дай водки…

С. Ф. Это вряд ли… Так вот, я спрашиваю: что я должен сделать, килограммы льда на лицо наложить или срочно пойти в тренажерный зал? Ты отличный пример привела о балеринах, которые, уже не танцуя, каждый день делают урок. Именно потому делают, что привыкли выглядеть хорошо, привыкли, что их ноги должны быть точеными, что они должны быть всегда на высоте. Это такая планка, которую они не хотят сами для себя опускать. Опустить ее легко, а вернуться потом очень сложно. Несмотря на то что ты не выходишь сегодня на сцену и у тебя нет зрительного зала, нет аплодисментов, все равно остаются люди, которые тебя окружают; тебе хочется верить, что тебя еще кто-то помнит, еще кто-то смотрит, как ты выглядишь. У тебя есть жизнь. Это тот же зритель. И всегда кажется, что он смотрит именно на тебя. Конечно, не все способны на жесткую самодисциплину. Я многих людей знаю, которые себя запустили и очень изменились. Ходят с вот такими животами. Ну, значит, таково их внутреннее ощущение себя. Почему нет? Может быть и так.

Но своих артистов[87], особенно женщин, я заставляю выглядеть хорошо, требую от них этого и буду требовать всегда. Я никогда не предупреждаю их заранее – да я и сам не знаю, а в расписании репетиций этого, разумеется, нет – на какую из репетиций приду. Или приведу гостей. Они всегда должны выглядеть так, чтобы их могли заметить! Однако буквально вчера, заглянув на репетицию, я опять увидел, что молодые красивые девочки приходят… даже страшно сказать в чем. Какие-то шорты, трусы или нечто такое, что нельзя назвать одеждой, которая бы соответствовала их виду и их сегодняшнему…

С. С. …статусу.

С. Ф. Статусу, да. Понимаешь, я не со зла это требую. Мне хотелось бы, чтобы им удалось понять то, о чем я говорю, тогда они смогут это передать следующему поколению артистов, которые придут в театр после них. И тогда это будет красивая история.

С. С. Скажи, пожалуйста, а танцовщик Сергей Филин еще что-то танцует? Мы увидим тебя в какой-нибудь новой партии в современной хореографии? Есть ли такие планы? Я понимаю, в Музыкальном театре ты как танцовщик показываться принципиально не будешь…

С. Ф. Ты права, не буду. Я пришел сюда художественным руководителем и до тех пор, пока я тут, им и хочу оставаться. Здесь есть исполнители – и прекрасные! – и они соответствуют репертуару театра. Кстати, я ушел из Большого и оказался здесь именно потому, что понимал: там нет спектаклей, которые могли бы делаться на меня с учетом того, что Сергею Филину уже не двадцать пять лет и не со всем техническим материалом он может справиться. Более того. Уходя, я осознавал, что неправильно держать в своих руках репертуар, который уже могут танцевать молодые и талантливые исполнители, у которых больше сил и больше задора. Пусть у них пока нет опыта, но он придет, когда за плечами окажутся многие и многие работы. То, что мог, я в Большом уже станцевал, и эти роли останутся для меня самыми дорогими, я никогда их не забуду.

С. С. Кроме Большого, есть и другие театры…

С. Ф. Конечно. И возможностей предостаточно. Как ни странно, те хореографы, которые готовы переносить спектакли сюда, в Россию, понимают, что во многих из этих спектаклей могу участвовать именно я, и делают мне такие предложения. Наряду с этим поступают предложения от моих друзей, от моих коллег, которые работают в других театрах по всему миру. И это спектакли, в каких мне нечасто доводилось работать, где драма преобладает над балетом. Где я могу выступить как актер, где я могу играть… Такие, как, скажем, спектакль, который был показан в рамках программы “Короли танца”[88] в Большом театре. Ты знаешь, о чем я говорю.

С. С. Понимаю, да. Учитель в балете Флиндта “Урок” на музыку Жоржа Делерю.

С. Ф. Вот такие спектакли мне более подходят. Потому как выходить сегодня в партии принца в балете “Лебединое озеро”, если там в программке в либретто написано, что принц празднует свое совершеннолетие, – это означает справлять совершеннолетие двадцатый сезон подряд. Это смешно и, наверное, уже странно. Гораздо интереснее для меня спектакль, который я сейчас делаю здесь, на сцене театра Станиславского и Немировича-Данченко на закрытие сезона. Это балет Фредерика Аштона “Маргарита и Арман”. Спектакль я делаю на сегодняшних звезд театра, это своего рода бенефис. Бенефис актеров, которые могут держать зрительный зал своим присутствием на сцене, своей игрой, своим танцем, своей красотой.

Но кто знает, что будет завтра? Нина Ананиашвили, художественный руководитель Грузинского театра оперы и балета, одна из моих любимых балерин и мой ближайший друг, звонит мне чуть ли не каждый день: “Филя, ну что мы с тобой сидим? Пока мы еще можем, давай станцуем! Не обязательно это делать в Москве или в Тбилиси, мы можем станцевать где угодно”. Она и на “Лебединое озеро”, кстати, тоже меня приглашает. А поскольку я очень люблю Нину, и очень ей верю, и понимаю, какие спектакли у нас получаются, то… Сам себе еще не могу в этом признаться, но, может быть, я скажу – да. Возможно, я еще буду танцевать.

Но пока в роли художественного руководителя я столько работаю, что не знаю, как найти время на репетиции, и на нахождение в зале, и опять же на большое количество зеркал. И снова видеть отражение в них… и опять слушать самого себя… и опять я, я… По-моему, это называется эгоизм. Может, это и… хороший эгоизм…

С. С. Разумный.

С. Ф. Да, но все равно опять – “я”. А хочется думать “мы” – о театре, о труппе. У нас сейчас Юрий Николаевич Григорович восстанавливает балет “Каменный цветок”, который он еще в 1957 году поставил в театре имени Кирова. Он приходит в театр с самого раннего утра, а на вопрос, почему так рано, отвечает: “Сереженька, ну я же работаю, вы же видите”. И я вижу, и мне хочется быть с ним рядом и тоже работать. Хочется верить: то, что мы делаем, – это интересно и правильно, это идет в плюс как ценный багаж, необходимый и для артистов, и для театра. Не то, что можно выбросить по дороге, чтобы облегчить себе путь, а потом набить суму чем-то побогаче и подороже, нет. А то, с чем театр будет жить долго, жить хорошо да еще и воспитывать людей. Научиться этому – адский труд. Адский.

С. С. И последний вопрос. Ты сейчас заговорил про Нину Ананиашвили, и я поняла, чем закончить нашу беседу. Нина мне в свое время рассказывала, как еще в юности ей снился сон, будто к ней пришел Баланчин… или как она для него танцевала. Ты в разговоре постоянно упоминаешь о театре Станиславского и Немировича-Данченко: в театре, где я худрук… в нашем театре… То есть ты будто пытаешься себя здесь прорастить, чтобы театр действительно стал для тебя домом. Но если честно: во сне все-таки снится Большой?

С. Ф. Нет, Большой не снится. Снится, что я танцую. А когда просыпаюсь, то понимаю, что я все еще артист Большого театра, поскольку танцую я именно там. Что ж, пусть так и дальше будет, я не хочу от этого отказываться. Так это здорово!

Но знаешь, про самое-то хорошее ты не успела меня спросить. А ведь самое интересное и яркое – это наши дети. У меня трое сыновей. Старшему двенадцать, младшему всего второй месяц. Когда я смотрю на них, я понимаю, для чего я жил, зачем я работал. Они уже проявляют интерес к тому, что мы делаем: мой средний, которому три года, кричит: “Папа, я хочу завтра попасть на «Щелкунчик». Ты же сделаешь так, чтобы я попал!..”

С. С. Он тоже подхватил этот вирус.

С. Ф. Да. Я, конечно, этому не рад, если сказать честно. Если мои дети начнут заниматься балетом, то это всё. Никакой жизни. А я очень хочу, чтобы она была и чтобы они нашли себя в чем-то другом…

С. С. Они сами разберутся.

С. Ф. Я тоже, я тоже на это надеюсь!.. И тем не менее это очень здорово. Потому что, как мне кажется, чем мы интереснее работаем, чем интереснее живем и чем больше успеваем сделать, отдавая самих себя, тем лучше будут потом результаты, тем ярче они скажутся в нашем потомстве. Ничего же не останется, останутся только дети.

С. С. Но как это связано с театром, почему ты об этом говоришь?

С. Ф. Да потому, что этот пример можно проецировать на то, что происходит в любом театре, поскольку театр – это маленький мир, маленькая страна, в которой всё зависит от того, как ведут себя хозяева, те, кто – как глава семьи – стоят у руля. Это они должны создать особую, благоприятную атмосферу, создать ощущение счастья. Так что же нужно сделать, чтобы наши артисты были счастливы и на работу шли с радостью? По-моему, делать для этого специально не надо ничего. Нужно просто самому работать и давать им возможность чувствовать, что работают они не по обязанности и не за одну зарплату. Они работают потому, что это интересно и, кроме того, дает им огромный шанс для внутреннего развития: они делают шаг, второй, третий – и они растут, встают на ноги как личности, становятся настоящими актерами. И если актеры чувствуют, что они в этой игре, что в театре они как в семье, тогда, поверь, они будут приходить на работу с огромным удовольствием. Вот как все непросто в нашем балетном мире.

Просто жить. Разговор 2013 года, программа “Сати. Нескучная классика”

САТИ СПИВАКОВА Мой сегодняшний гость – выдающийся танцовщик, имя которого известно всем без исключения, но трагедия, случившаяся с ним[89], отодвинула на второй план его артистические достижения. О них мне бы хотелось вспомнить сегодня вместе с вами. Здравствуй, Сережа.

СЕРГЕЙ ФИЛИН Здравствуй, Сати!

С. С. Счастлива видеть тебя здесь. Спасибо, что после случившегося первая программа, в которую ты пришел, – “Нескучная классика”[90]. И первый вопрос: как ты себя чувствуешь?

С. Ф. Сегодня чувствую себя особенно хорошо. И потому, что я здесь, в Москве, приступил уже к работе, и потому, что я рядом с тобой. Хотя мы давно не виделись, знаю, что ты, как и многие другие, переживала за меня и всегда была со мной на связи.

С. С. Для начала прочитаю то, что просят тебе передать или пишут о тебе люди, которых ты, я уверена, любишь и уважаешь. Вот что мы два дня назад получили от Пьера Лакотта, выдающегося французского хореографа: “У него огромное сердце и редкий энтузиазм, глубокие знания и любовь к людям, настоящая страсть к танцу, именно поэтому я не сомневаюсь, что, руководя коллективом Большого театра, он сможет сделать много полезного и для этой замечательной труппы, и для нашего искусства. Я всегда восхищался им и как обаятельным и технически безупречным артистом, которому были свойственны музыкальность и элегантность, и как человеком, умеющим любить и обладающим исключительным чувством юмора”.

А вот что говорит о тебе мадам Брижит Лефевр, директор балета Парижской оперы: “Я особо хочу поприветствовать Сергея Филина. Его великолепная техника и невероятный талант танцовщика делают его исключительным артистом. Я испытываю к нему огромное уважение как к руководителю балета Большого театра и хочу пожелать ему всего самого лучшего на годы вперед”.

С. Ф. Спасибо.

С. С. Клемент Крисп, один из самых известных, выдающихся балетных критиков Великобритании, пишет так: “У меня очень ясные и очень счастливые, восхитительные воспоминания о Сергее Филине как о танцовщике балета Большого театра, а если говорить более конкретно, я помню его в роли Лорда Уилсона / Таора в великолепной реконструкции Большого тетра – «Дочь фараона». Исполнение Сергея Филина было исключительно чисто и элегантно как с точки зрения техники, так и с точки зрения драматической роли. Помню, я писал тогда в Financial Times, что его технический апломб, элегантность и радостная сила ассоциируются с лучшими образцами бурнонвильской техники в мужском танце”.

Такое впечатление, что все эти слова ты слушаешь, будто они относятся не к тебе. Сколько я помню, ты всегда несерьезно относился к себе как к премьеру, звезде балета.

С. Ф. Как раз хотел сказать: это было так давно и кажется, что неправда. На самом деле наша работа и наша профессия настолько тяжела, что та школа, которую мы имели, – это была не только школа обучения хореографии, это была настоящая школа жизни. Планка у Большого тетра всегда была необычайно высока, ведь приходилось сравнивать себя с теми, кто танцевал здесь до нас, – с такими великими артистами, как Васильев, Лавровский, Лиепа и многими, многими другими. То есть мы понимали, что нас ждет и какую работу мы должны проделать, причем проделать ее серьезно и углубленно. Относиться к этому слишком легко и тем более юмористически было невозможно.

С. С. Ты станцевал множество спектаклей, и твои партии были абсолютно разные и по жанру, и по хореографии. В частности, ты много работал с современными хореографами. Что-то особенно запомнилось за те годы?

С. Ф. Самое яркое и самое интересное – это работа с Алексеем Ратманским. В 1997 году Нина Ананиашвили, Алексей Фадеечев, Татьяна Терехова и я пригласили Алексея, чтобы он поставил для нас оригинальный балет – “Прелести маньеризма” на музыку Франсуа Куперена. Мы были одними из первых, кто пробовал и искал новые формы, новый балетный язык и кто создавал работы с Алексеем. Было очень здорово: Ратманский подходил к работе с необычайной ответственностью и, хотя сильно переживал и нервничал, всегда смотрел вперед, всегда был готов к поиску.

С. С. Тебя послушать, так жизнь у вас в балете просто безоблачна. Однако всем известно, что среди танцовщиков существует большая конкуренция, ведь главная-то роль одна, а желающих исполнить ее достаточно много. Тебе приходилось сталкиваться с завистью по отношению к себе и если да, то как ты с этим справлялся?

С. Ф. В те годы у нас в театре были солисты – Андрей Уваров, Юрий Клевцов ну и Сергей Филин. В дальнейшем появился Николай Цискаридзе. Когда мы танцевали, мы точно занимали не чужое, а свое место, и решали это не мы, а руководители. Если Юрий Николаевич Григорович говорил, что премьеру – “Лебединое озеро” – будет танцевать Андрей Уваров, я не испытывал никакой зависти и никогда не подсыпал кому-то кнопки или булавки. Мне бы никогда и в голову не пришло подрезать резинки у чьих-то балетных туфель для того, чтобы на сцене произошло ЧП. Это исключено. Поверьте, в моей жизни ничего подобного не было.

Возможно, кто-то из артистов и испытывал зависть, но я никогда этого не чувствовал, никогда не слышал упреков в свой адрес, тем более в лицо. Никогда, как бы фантастически это ни звучало. Правда, когда я стал пробовать себя в роли художественного руководителя, вот тогда я не просто ощущал и, увы, продолжаю ощущать и чувствовать не то что зависть, но страшную неприязнь и негатив. А у нас было иначе. Помню, как мы ездили на ответственные гастроли в Лондон. Андрюша Уваров тогда впервые вышел на сцену Ковент-Гардена в партии Спартака и, станцевав этот спектакль, на следующее утро он… Прости меня, дорогой Андрей, если ты слышишь, что я сейчас говорю!.. Утром Андрей позвонил мне из своего номера и, буквально еле ворочая языком, говорит: “Сергей, я тебя очень прошу, пожалуйста, ты можешь станцевать за меня «Баядерку»?” Спрашиваю: “А что случилось?” А он: “Я не могу подняться с кровати. Просто не могу встать”. Я отвечаю: “Да, да, конечно, Андрей, не волнуйся, я все сделаю”. Вот у нас как было.

С. С. Не могу не задать этот вопрос. Почему ты все-таки ушел из балета чуть раньше срока?

С. Ф. Главное, что меня подтолкнуло, – в 2008 году я получил приглашение от генерального директора театра Станиславского и Немировича-Данченко Владимира Георгиевича Урина стать художественным руководителем балета этого театра. В то время я еще танцевал, как раз вернулся с гастролей Большого театра в Италии, где мы со Светланой Лунькиной показывали балет “Жизель”. И тут мне было сделано это предложение… Да, наверное, я ушел рано. Несколько лет назад я не готов был сам себе признаться, но сейчас могу сказать, что это действительно была ошибка. Да, можно было еще танцевать, я обязан был танцевать, я был не прав. Однако я редко возвращаюсь назад: ну какой теперь в этом смысл? В тот момент решение нужно было принимать. Я понимал, что если расставание с Большим затянется, то уйти я не смогу. И, проснувшись однажды утром, я твердо для себя определил, что с большой сцены ухожу. Сначала я планировал не танцевать в Большом театре, не танцевать в больших спектаклях. Уверен был, что смогу использовать время правильно, например, поехать куда-то на гастроли. Но скажу честно: как только началась другая жизнь, другая работа, времени для какой-либо дополнительной деятельности уже не осталось.

С. С. Сережа, я помню свои ощущения, когда мы с тобой беседовали здесь, в студии, в первый раз. Мне казалось, что решение уйти из балета – это непростительно перед талантом, перед поклонниками. А сегодня я думаю, что твой уход – своеобразный акт мужества. К тому же никто никогда не видел тебя плохо танцующим.

С. Ф. Ну почему же…

С. С. Я имею в виду не какие-то неудачные спектакли, а то, что никто и никогда не смог бы сказать: “Ну, Филин уже не тот. Вот три года назад – это было что-то! А сейчас…” Этого в твоей жизни не случилось. Так что во всем есть свои плюсы и минусы.

Итак, двигаемся дальше. 2008 год. Директор театра Станиславского и Немировича-Данченко приглашает тебя возглавить балет. Начинается как бы вторая жизнь.

С. Ф. Для меня этот театр всегда был особенным, и я по возможности интересовался тем, что там происходит. Мне очень нравилась атмосфера этого театра. Когда я, совсем маленьким – только начал учиться в хореографическом училище, – принимал участие в спектаклях театра, там шел замечательный спектакль “Золушка”. Дети-актеры передвигались по сцене на роликах, в костюмах вроде колонн со специальными окошками. И я, счастливый ребенок, тоже смотрел из такой колонны через маленькое отверстие на то, что происходило на сцене, наблюдал за артистами. Это было колоссальное впечатление, уже тогда у меня появилось желание попасть в Музыкальный театр.

Еще один интересный эпизод. В антракте “Золушки” мама как-то дала мне задание придумать свою подпись, автограф. В гримуборной, где переодевались все дети, стоял огромный черный рояль под чехлом. Именно на этом рояле в театре Станиславского и Немировича-Данченко я и изобрел свою подпись, которую впоследствии ставил на всех документах, на всех-всех афишах уже когда стал руководителем театра. Видишь, какая тесная историческая связь!

С. С. С твоим появлением в театре за эти три года расцвел балет.

С. Ф. Я не давал никому покоя. Сам не спал и не давал спать никому. Делал все возможное для того, чтобы людей заинтересовать. Настаивал, что нужно больше репетировать, работать и работать. Все делал для этого: привозил хореографов, чтобы ребята репетировали с педагогами столько времени, сколько возможно. Пока однажды вечером не понял, что ребята готовы. Было довольно поздно, в это время уже практически все покидают театр, а я поднялся на балетный этаж, где находится большой репетиционный зал. И вдруг услышал музыку – мы как раз делали программу Иржи Килиана на музыку Моцарта. Я понял, что в зале что-то происходит. Подошел, открыл дверь и увидел, что это танцуют артисты второго состава. Спрашиваю: “Ребята, что вы здесь делаете?” Мне отвечают: “Сергей Юрьевич, вы извините, что так получилось, но мы репетируем”. Я недоумеваю: “А зачем? Уже ночь на дворе”. А они объясняют: “Вы же знаете, сегодня был прогон. Мы посмотрели, как первый состав танцует, и не хотим танцевать хуже. Хотим, чтобы у нас получалось если не лучше, то хотя бы так же!..” И я понял, что мне удалось сделать главное – заразить и заинтересовать коллектив, артистов. Мне это кажется одной из самых важных и самых главных заслуг.

С. С. Но история продолжается. Наступает 2011 год, и тебя приглашают возглавить балет Большого театра. Какая была первая реакция? Ты сразу согласился или были сомнения?

С. Ф. Сомнения были, конечно. Хотя бы потому, что, как я сейчас говорил, удалось уже многое создать в театре Станиславского. И я абсолютно искренне полюбил все, что меня там окружало.

С. С. К тому же ты, извини за прямоту, знал ситуацию в Большом: еще ремонт не закончен, атмосфера человеческая и творческая не самая благоприятная. Как любой живой организм, театр подвержен периодам тяжелой затяжной болезни. Однако потом все обычно как-то выравнивается.

С. Ф. Да, с одной стороны, это был повод для сомнений, но с другой – как раз эта ситуация в результате и подтолкнула меня ответить согласием. Всё, что я читал и знал, все сплетни, которые доходили из, так сказать, анонимных источников в Большом или от лиц, приближенных к нему, – всё это было очень странно и больно слышать. И я тогда подумал: почему бы, зная механизм, зная людей, которые работают в Большом театре, не попробовать каким-то образом все исправить? Почему не использовать возможность объединить этих людей, сделать все для того, чтобы повернуть ситуацию в другую сторону? Признаюсь, это решение было не из легких, далось оно мне с большим трудом. Не скрываю сейчас и тогда не скрывал, что, наверное, неделю я не спал вообще. Постоянно думал о том, как я поступил с театром Станиславского и со своими артистами, как смогу смотреть в глаза коллективу балета театра Станиславского. Но после мучительных раздумий я все же согласился. А теперь, как говорит мой замечательный, мой любимый педагог Николай Борисович Фадеечев: “Это уже история. Ни к чему вспоминать то, что уже в прошлом”.

С. С. Сейчас настало время перейти к четвертой, сегодняшней твоей жизни. Она началась 17 января этого года, когда вдруг, за одну минуту, эта жизнь поделилась на “до” и “после”. Было ли у тебя какое-то предчувствие беды, надвигающейся опасности?

С. Ф. Было предчувствие беды, и я ощущал, что вот-вот должно произойти что-то страшное, вероятно, потому, что сама по себе ситуация вокруг балета Большого театра на тот момент достигла некоей критической точки. И чтобы этот кризис так или иначе разрешить, хотя бы приостановить, что-то должно было случиться, во что-то он должен был вылиться… Сейчас я готов признать, что был не прав, когда не обращал внимания на предостережения близких друзей и на их просьбы быть более внимательным, осмотрительным…

С. С. Ездить с охраной…

С. Ф. Может быть, действительно нужно было пользоваться служебным автомобилем и охраной. Но я считаю, что в нашей профессии, в том деле, которое мы называем высоким искусством, все это неприемлемо. Трудно представить себе, что я – художественный руководитель балета Большого театра, человек, не имеющий нефтяной скважины и каких-то, я не знаю, золотых сундуков, буду окружать себя охранниками! Мне было известно, что ходят разговоры, будто в Большом театре чудовищная коррупция и прочее, но я же не ворую! Я никогда не обижал своих артистов. Никогда никого не обирал.

С. С. Часто вспоминаю наш с тобой первый телефонный разговор после случившегося. Ты мне сказал: “Вот я себя не уберег”. Но я сейчас скажу парадоксальную вещь: когда происходит такого масштаба драма, как-то всё расставляется по своим местам. Ты понимаешь, что и кто чего стоит. И может быть, за эти долгие месяцы, борясь за восстановление зрения, ты внутренне прозрел.

С. Ф. Это правда, я во многом прозрел. У меня раньше, Сати, никогда не было времени для того, чтобы остановить бег, чтобы просто посмотреть на свою жизнь со стороны. Некогда было о многом подумать. Даже если я задавал себе вопросы, то мне некогда было на них ответить. Оказывается, все гораздо проще, и на самом деле человеку гораздо меньше нужно, а может быть, и вообще не нужно то, за чем мы все бежим. И только оставшись вот так – один на один с самим собой, даже не видя того, что тебя окружает, ты понимаешь, как мало тебе нужно, чтобы любить, дружить, чего-то желать и самое главное – просто жить. На протяжении этих месяцев я понял, что действительно есть только миг между прошлым и будущим и именно он называется – жизнь.

И каждый день, когда я просыпался, рядом со мной были родные и близкие, обойтись без которых я не мог: моя жена Мария или сестра Елена. Этим женщинам я прямо при жизни обязан поставить памятник – за их мужество, волю и силу. То, что они пережили, то, что они наблюдали – они, а не я, потому что я-то этого не мог увидеть со стороны, – невозможно описать словами. Без их помощи я не сумел бы дойти от кровати до умывальника, от умывальника до туалета. И это длилось не день и не два. И в самый тяжелый период, в конце марта и в апреле, когда я совсем потерял зрение и ни один врач не давал никаких положительных прогнозов, именно тогда, как я теперь знаю, люди оживленно обсуждали, что Сергей Филин прекрасно себя чувствует, у него все хорошо и, вообще, он сам все это придумал специально для того, чтобы кого-то подставить или, может быть, получить такой замечательный пиар… Так вот именно в тот момент ко мне прилетели мои дети. Они не знали, что папа ничего не видит, не видит собственных сыновей – ни одного, ни другого, ни третьего. Но как только они это поняли, они стали водить меня за руку. В буквальном смысле: брали за руки и говорили: “Папа, вот сейчас будут ступеньки, а сейчас нам надо повернуть направо. А сейчас ты должен остановиться, потому что тут дорога и по ней едут машины”. Тогда я с ужасом понял, что дети, родные – это, быть может, единственное, что у меня на самом деле есть, с ними я должен быть рядом! А ведь я не всегда мог уделить им внимание. У меня не хватало времени, когда они были малышами и я был нужен им как отец, когда должен был помочь в их воспитании, многому научить, поддержать и подставить свое плечо. Теперь мы поменялись ролями, и это они подставляют мне свое плечо. Они понимают, что нужны мне больше, чем я им. Поверь, когда ты проходишь через такие испытания, начинаешь понимать главное и о людях, и о собственной жизни, которой предстоит стать какой-то другой…

Пока я не знаю, будет ли видеть правый глаз, не знаю, буду ли вообще видеть, я не думаю об этом. Каждый делает свою работу: я делаю свою, доктора – свою. Но самое главное, что это жизнь и она продолжается.

С. С. Сережа, я не хочу называть никаких имен, связанных с трагедией, но задам тебе общий вопрос этического свойства. Вот Пушкин говорил, что “гений и злодейство – две вещи несовместные”. А как по-твоему, обязательно ли хороший артист должен быть хорошим человеком?

С. Ф. На мой взгляд, в идеале хороший артист должен быть хорошим человеком. Но это, скорее, своего рода мечта. А если исходить из жизненного опыта, то я скажу – нет. Хороший актер необязательно должен быть хорошим человеком. Приведу интересный пример из моей жизни. Когда-то Юрий Николаевич Григорович пригласил меня к себе в кабинет и сказал: “Сергей, через месяц у вас «Спартак». Идите в зал и работайте”. Я удивился: “А кого я должен танцевать?” – “Как кого, Спартака!” – “Юрий Николаевич, я не могу быть Спартаком, я к этому не готов”. Григорович говорит: “Я не понял, вы что, за меня хотите решить, Спартак вы или нет? Решать буду я, а вы идите и работайте”. Тогда я начал его убеждать: “Юрий Николаевич, я правда не могу быть Спартаком, но я бы очень хотел станцевать Красса. Можно я попробую и сделаю Красса?” На что он сказал: “Нет, а вот Красса я вам не дам!” – “Почему?” И Григорович как отрезал: “Потому что у вас злости нет!” Помолчал и добавил: “Может, вы в жизни самый злой человек, настоящий злодей. Но какой вы в жизни, меня вообще не интересует. А вот сценической злости у вас нет. Поэтому Красса я вам не дам. А Спартака идите и работайте”.

С. С. Замечательная история!.. Сережа, недавно ты впервые после нескольких месяцев лечения встречался со своей труппой. Волновался перед тем, как открыть дверь и снова увидеть своих коллег?

С. Ф. Ой, конечно! И был очень-очень растроган. Когда я пришел к себе в кабинет, туда началось прямо паломничество артистов. Каждый хотел меня потрогать, пощупать, ущипнуть, поверить в то, что это именно я. Каждый хотел пожать мне руку, поздороваться… Люди шли и шли, не было и речи о том, чтобы приступить к работе. Ну а потом, на открытии нового сезона, я увидел не только коллектив балета, но и все цеха Большого театра и получил возможность сказать всем: “Здравствуйте!” Но самое трогательное: когда Владимир Георгиевич Урин объявил, что сейчас я скажу несколько слов по поводу планов балета Большого театра на предстоящий сезон, раздались аплодисменты, которые долго не стихали. Этими аплодисментами люди ответили мне: “Здравствуйте!”

С. С. Не могу не зачитать еще одно послание от очень близкого тебе человека, которое пришло сегодня ночью: “Для кого-то он – господин Филин или Сергей Юрьевич, а для меня он один из лучших друзей и почти что мой младший брат. О Сереже, или Фильке, могу сказать многое как о человеке, об артисте, о партнере. Формат не позволяет, поэтому ограничусь двумя абзацами. Не было случая, чтобы мне понадобилась помощь Сережи и у него нашлось бы «неотложное» дело. Всегда и везде могла рассчитывать на него. Считала и считаю, что Сергей покинул сцену непозволительно рано. Сережа вернулся. Знаю, что все будет хорошо. И может быть, мы даже еще станцуем вместе что-нибудь для ветеранов”. Нина Ананиашвили.

С. Ф. Все-таки нам необычайно повезло – мы жили по-настоящему интересной жизнью, смогли многое станцевать, многое сделать… Да, это действительно история. Спасибо, дорогая Сати.

Саундтрек

Балеты Государственного академического Большого театра в исполнении Сергея Филина:

П.И. Чайковский. “Лебединое озеро”.

П.И. Чайковский. “Спящая красавица”.

А.К. Глазунов. “Раймонда”.

Л. Минкус. “Дон Кихот”.

Балет “Маленькая смерть”. Музыка В.А. Моцарта. Театр К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко. Хореограф Иржи Килиан.

П.И. Чайковский. “Спящая красавица”, спектакль Большого театра. Партию принцессы Авроры исполняет Светлана Захарова, партию принца Дезире – Дэвид Холберг.

Елена Образцова

Елена Прекрасная

Она стала старухой в двадцать три года. Самой канонической старухой русской оперы – Графиней в “Пиковой даме” Чайковского. Может быть, поэтому в реальной жизни Елена Васильевна до последнего дня оставалась молодой женщиной, эффектной, полной сил и страстей, с неугасающими искрами на дне колдовских зрачков. Или это счастливый характер? Вряд ли кто-нибудь видел ее мрачной, разгневанной, брюзжащей. Уставшей? Да! Отчаявшейся, опустившей руки, бездельничающей? Никогда! Может, только самые близкие знали, чего стоило бороться с болезнью, держать спину. Ближайшему, любимейшему другу Роману Виктюку в последнем телефонном разговоре незадолго до Нового года она сказала: “Ромочка, мне п…ц!” После этого он перестал верить в чудо. И все перестали, хотя знали, что она мастер чудес.

Весть о ее уходе застала меня на другом конце света, на берегу Индийского океана. Был сумасшедше красивый закат. Шок накрыл потом, много позже. А в тот момент было странное чувство: в ушах звенел хор ее голосов. Ее неповторимое меццо-сопрано – размноженное, разложенное на партии, арии, романсы, шепоты, смех, фразы. На форте, на пиано… И я поняла, что мне от нее останется голос не только в известных всем ролях, но и в услышанных только мной, адресованных мне одной рассказах. И ее взгляд, ласковый и веселый, ее огневой, кошачий прищур.

Образцова – женщина с неподражаемым чувством юмора. Она во всем – и в этом тоже – была земной богиней. Знаменитую фразу ее отца “Не старайся быть примадонной: они все дуры” она намотала на ус по-своему: стала умной примадонной.

В мою жизнь Елена Образцова вошла в 1980-м, олимпийском году. Я училась на первом курсе ГИТИСа. Однокурсник пригласил на спектакль в Большой: “Кармен” Бизе. Я впервые – других таких тогда не было – увидела певицу, которая не вписывалась в рамки оперной условности. В те времена на оперной сцене главным был “его величество голос”, все остальное – возраст, актерское мастерство, объем талии – оставалось на втором плане. И вдруг она – босая, молодая, сексуальная, – в которую невозможно не влюбиться.

Лично мы познакомились спустя несколько лет. Выходя замуж за Володю Спивакова, я уже знала, что Образцова – добрый ангел оркестра “Виртуозы Москвы”, она участвовала в его первых концертах. И вот наконец мы встретились – в 1988 году, в Марбелье, в доме нашей общей приятельницы, экстравагантной американки русского происхождения Элизабет Брохман.

Однажды летним вечером после ужина все расположились за кофе в просторном салоне. Я не могла оторвать глаз от Елены Васильевны – кумира моих студенческих лет. Внезапно мадам Брохман пожелала послушать музыку и принялась настаивать: “Лена, спой”. Образцова лениво отмахнулась: “Лиз, отстань, я устала, да и аккомпанировать некому”. Брохман не унималась: “Вот моя соседка Мерседес, она берет уроки фортепиано. Лена! Спой!” – “Лиз, отстань!” – “Лена, спой!” Наконец Образцова сдалась, выбрала романс, но хозяйка закапризничала: “Нет! Хочу «Ямщика»! Хочу минорное!” Образцова ответила своим густым меццо: “Лизка, иди на фиг…” Та не унималась: “Ну плиз, «Ямщика»!” И тут выяснилось, что Мерседес не может сыграть с листа любимый романс хозяйки. Все уже было выдохнули с облегчением, как Элизабет выбросила наманикюренный палец в мою сторону.

Я проучилась одиннадцать лет в музыкальной школе, но к тому моменту уже четыре года не прикасалась к клавишам. Ох, как же мне не хотелось опозориться разом и перед мужем, который ни разу в жизни меня не слышал, и перед великой Образцовой! К тому же чувствовалось, что, обожествляя Спивакова, Элизабет относится ко мне с некоторым недоверием. Я пошла нетвердой походкой к роялю, открыла ноты, посмотрела на Елену Васильевну, она кивнула. Помню только, что пальцы меня не подвели, а вот колени предательски тряслись…

Потом, сидя ночью в саду, Елена Васильевна вдруг закурила вместе со мной за рюмкой коньяка. Я вытаращила глаза: “Вы курите?” Ответ не забуду никогда: “Запомни: в жизни надо всё попробовать, хоть один раз – всё! Я даже опиум как-то покурила! Просто ради интереса”. И заговорщически мне подмигнула. С той минуты мы стали единомышленницами. Боже, какая же это была волшебная ночь!

…Помню, давно, в 2003-м, в интервью для моей программы “Сати” на “Первом”, она, заливаясь смехом, рассказывала о запросах импресарио на 2008 год: “Он меня приглашает петь через пять лет, даты прислал. Я ему говорю: «Ты что, думаешь, я Кощей Бессмертный?»” Нет, вы были и останетесь Еленой Прекрасной, и да, Бессмертной Образцовой! Спасибо Вам за Вас![91]

Разговор 2013 года

САТИ СПИВАКОВА Тема нашей сегодняшней программы необычна. Чем дальше движется цивилизация по пути прогресса, тем большим спросом пользуются колдуньи и гадалки. Между тем слово “ведьма” произошло от древнеславянского “ведать, знать”.

Говорить о колдовстве – в музыке и не только – мы будем с моей гостьей, неподражаемой Еленой Образцовой. Елена Васильевна, я была уверена, что только вы не испугаетесь этой темы. По-вашему, должна ли женщина быть немножечко колдуньей?

ЕЛЕНА ОБРАЗЦОВА Обязательно, иначе она неинтересна.

С. С. В каждой ли артистке живет ведьма? И как это сочетается?

Е. О. Не знаю, живет ли, но должна жить в каждой. Ведь если в тебе нет тайны, нет громадной потусторонней силы, ты не сможешь воздействовать на публику, не сможешь овладеть образом. Но у меня есть два сценических образа, которые никак не желали мне подчиниться, я сама им всегда подчинялась! Это – Кармен и Пиковая дама. Их колдовство сильнее моего, они буквально мною завладевают. Когда я выхожу на сцену, я не знаю, что буду делать и чем сегодня дело кончится.

С. С. Графиня в “Пиковой даме”, одна из ваших знаковых партий, кто она – колдунья или жертва? Или обычная женщина, подпавшая под власть легенды о трех картах?

Е. О. Графиня – это женщина, которая прожила необычайно долгую жизнь и в своем восприятии мира осталась в тех годах, когда она была хороша и счастлива, когда ей во всем везло – и в картах, и в жизни. А новый век, в котором ей приходится лишь доживать, она принимать не хочет. Прожитые годы позволили ей глубоко познать мир, и ею движет это познание, оно делает ее ворожеей, колдуньей.

С. С. Скажите, а что вы думаете о словах Германа: “Она мертва, а тайны не узнал я”? У Графини действительно была тайна?

Е. О. Думаю, что была.

С. С. А почему Графиня, впервые увидев Германа, пугается и говорит, что ей страшно? Что она в нем увидела? Свою кончину?

Е. О. Потому что он тоже не от мира сего был человек, которого вела какая-то сила сумасшедшая, из космоса.

С. С. Елена Васильевна, вы уже очень давно – с двадцати трех лет! – поете партию Графини. Как изменилось ваше восприятие этой роли? Сейчас в ней больше ведьмовского, колдовского? Или она добрее у вас стала?

Е. О. Нет, она не стала добрее. Но она у меня – вся в любви, в ожидании любви, в ожидании Германа. В ожидании чуда, которое вернет ее в молодость.

С. С. То есть пошла обратная эволюция.

Е. О. Да, она у меня молодеет. Недаром в Лос-Анджелесе, например, режиссер вообще делал Графиню такой светской дамой, я выходила с голыми плечами, вроде бы и старая, но молодая. Старая красавица в стиле Марлен Дитрих.

С. С. А еще у вас бывали персонажи со странными мистическими возможностями, которые впрямую на сцене занимались гаданием и прочими таинственными вещами. Как случилось, что вы не пели Венеру в “Тангейзере”? Вы настолько вагнеровская певица, что невольно думаешь: как же так, как такая партия прошла стороной?! Наполовину богиня, наполовину дьяволица.

Е. О. Это моя трагедия, что я пела только камерные произведения Вагнера, потому что не могла выучить немецкий текст! Я пела на десяти языках, а немецкий текст наизусть выучить не могла.

С. С. Движемся дальше по вашим колдуньям. Итак, Азучена из “Трубадура” Верди, она цыганка, она колдунья?

Е. О. Все цыганки, я думаю, немножко колдуньи и предсказательницы. Только это совершенно не освобождало их от собственной судьбы: они проходили все то, что им предписано было Господом Богом пережить.

С. С. Про Графиню вы объяснили, что она старуха, надеющаяся вернуть себе молодость. Но ведь и Азучена тоже старуха…

Е. О. Совсем не старуха, нет!

С. С. Разве? Все Азучены всегда косматые, седые…

Е. О. Ну, косматая – это возможно, но она молодая женщина. Просто тенора, игравшие Манрико, сына Азучены, были старые, поэтому все и считали…

С. С. …что если сы́ночке за сорок, то, выходит, и мать его стара.

Е. О. …или если сы́ночку не обнять. Как было у меня с Лучано Паваротти.

С. С. Он пел с вами партию Манрико, да?

Е. О. Да. Тогда приходилось немножечко состариться.

С. С. Значит, ваша Азучена менялась в зависимости от того, кто пел Манрико.

Е. О. Конечно, ну а как же.

С. С. Азучена – это ведь тоже очень сложный характер, трагический?

Е. О. Безусловно. Азучена, желая отомстить за смерть сожженной на костре матери, выкрала графского сына, но по ошибке бросила в костер не его, а своего собственного ребенка. И этот Манрико стал для нее не просто сыном, он ее единственная любовь и единственное страдание. Безумное страдание любви.

С. С. Она же ясновидящая, разве она не понимала, чем это кончится?

Е. О. Понимала, конечно, но она же женщина, ей хотелось сохранить хоть одно дитя свое.

С. С. Давайте ненадолго отвлечемся от трагических историй оперных волшебниц и поговорим о высоком волшебстве искусства. Александр Скрябин, следуя мысли Шопенгауэра о том, что гениальное искусство способно преобразить мир, ставил целью своего творчества, да и всей жизни, создание некоей божественной мистерии, которая будет способствовать этому преображению. Как по-вашему, Елена Васильевна, обладает ли музыка (может быть, в синтезе с другими видами искусства) этой магической силой или идеи Скрябина нужно считать утопическими?

Е. О. Я думаю, что музыка – это божий дар, который Господь ниспослал с небес на Землю. А мы все – исполнители, композиторы – просто передаем волю Господню людям, которые этого дара лишены.

С. С. Так что идея, в общем-то, не утопическая.

Е. О. Когда я начала ездить за границу – а в то время, в конце шестидесятых, советских трудящихся за границу еще и не пускали, но меня мир все-таки случайно воспринял, – я очень переживала, смогу ли передать тамошним слушателям, предположим, музыку Рахманинова или Чайковского. Как, если они не понимают русского языка? И вот в 1975 году на фестивале “Версальский май” у меня случился концерт, я бы сказала, мистический. Он состоялся в версальском театре Марии-Антуанетты. Концерт шел при свечах, и вместо звонков раздавался стук: выходил мальчик и стучал по сцене жезлом. Я этого, разумеется, не видела и возмущалась: “Кто это так стучит перед концертом?!” А мне объяснили, что всё происходит, как было принято при французских королях, да. Я исполняла тогда романсы Рахманинова и решила, что должна петь так, чтобы передать не владеющей русским языком аудитории их содержание интонационно, артистически – красками голоса, придавая ему различные эмоциональные и психологические оттенки. После концерта подошел ко мне, помню, такой высокий-высокий, аристократического вида человек и сказал: “Ну, Сереженька был бы вами очень доволен”. “Что это, интересно, за типчик такой?” – про себя удивилась я. А он продолжил: “А вот ручками махать не надо, ручки надо держать на животике”.

С. С. И кто же был тот человек, который заставлял вас “ручки держать на животике?”

Е. О. Поэт, на чьи стихи Сергей Васильевич написал один из своих романсов.

С. С. Ну, значит, он имел право Сергея Васильевича назвать Сереженькой!

Е. О. Конечно! А потом, после концерта, нас пригласили на прием в какой-то немыслимый замок. Привезли туда в машине с темными стеклами. На приеме этом собрался не просто бомонд, а настоящий высший свет Парижа. Никогда ничего подобного я не видела! Никогда не забуду Версаль, и этот концерт, и этот дом, в котором еду не надо было жевать, она сама таяла во рту, а вино не надо было глотать, потому что оно словно бы испарялось. Так все было вкусно, потрясающе! А принимала нас хозяйка замка, она была в маленьком коротеньком черном шифоновом платье, сплошь обшитом бриллиантовыми пуговками. Я спросила: “Это что, настоящие бриллианты?” Она была шокирована моим глупым вопросом: для нее само собой разумелось, что это бриллианты. И я говорю: “Вот бы у вас оторвалась хоть одна пуговка”. А эта тетка мне отвечает: “Ну что вы, мадам Образцова! У вас такой бриллиант в горлышке, что вам совершенно не нужны эти бриллианты”. И теперь, когда я пою Графиню, всегда вспоминаю тот вечер.

С. С. Удивительно! Спасибо за рассказ. Но давайте развивать нашу тему дальше. У Верди в опере “Бал-маскарад” есть образ настоящей гадалки – это Ульрика.

Е. О. Ульрику я очень любила, делала ее очень страшную. Был смешной случай, когда на празднование двухсотлетия театра Ла Скала меня пригласили петь партии Эболи в “Дон Карлосе” и Ульрики в “Бале-маскараде”. А Ульрика поет в первом акте и потом свободна до того времени, как нужно выходить кланяться. Мне сказали: “Вот сиди и жди”. А спектакль транслировали по Интервидению, мне очень хотелось его посмотреть, и я решила поехать к друзьям. Вышла из театра как была, в костюме Ульрики, в парике и гриме, и попыталась остановить такси. Но меня в таком страшном виде никто не хотел к себе сажать! С трудом добралась до дома своих друзей, а обратно чуть было не опоздала на поклон: опять никто не хотел меня брать… Но я очень любила Ульрику, потому что она была хорошая старушка.

С. С. Хорошая? Однако предсказала все-все плохое, и все это сбылось.

Е. О. Как же иначе? Она ведь была ясновидящая.

С. С. Вы всегда защищали своих героинь, или, как вы их называете, своих “девочек”?

Е. О. Всех своих девочек, да. Я всегда была их адвокатом.

С. С. Я понимаю, что адвокатом быть приходится: каждую роль нужно оправдать, найти в ней нечто, в чем вы с ней перекликаетесь. Но ведь совсем уж злодеек среди ваших ролей не было?

Е. О. И злодейка была – Любаша в “Царской невесте”.

С. С. Ну ее тоже можно оправдать: злодеяние из-за безумной любви… Есть еще одна ваша героиня, которая в действительности не была ни гадалкой, ни ясновидящей, но в этой роли ей пришлось выступать. Это раскольница Марфа, героиня оперы “Хованщина”. Опера эта и в творчестве Мусоргского, и вообще в русской музыке стоит особняком. Мусоргский, гениальный, несчастный, сильно пьющий, больной человек, не дописал эту оперу. Но композитор очень любил образ Марфы, образ совершенно необыкновенный. Когда она, прикинувшись гадалкой, колдуньей, приходит к князю Голицыну и начинает ему рассказывать, что его ожидает опала…

Е. О. …то понимаешь, что эта женщина близка к политическим кругам; она знает, что будет, и должна ему это сообщить. Раскольница Марфа – мой любимый образ в русской музыке, поэтому я просто счастлива, что мы о ней заговорили. Женщина необыкновенных способностей. Она была и возлюбленной, и сама любила. И была политиком, и была провидицей, да. Очень сильная женщина.

С. С. И очень несчастная из-за измены Хованского.

Е. О. Когда женщине много дано, она почти всегда несчастна.

С. С. Все-таки не всегда. Ведь бывают короткие моменты в жизни, когда всё хорошо. Бывают же?

Е. О. Бывают. Хорошо, что ты сказала – “короткие”. Потом-то за всё обязательно надо заплатить…

С. С. Елена Васильевна, с какого возраста вы пели Марфу?

Е. О. Тоже смолоду, лет в двадцать семь, наверное, начала ее петь.

С. С. И уже тогда понимали всю глубину этой роли?

Е. О. Нет, конечно, ну что ты. Сложная роль, как и вообще все образы этой оперы.

С. С. Но Марфа-то молодая совсем женщина.

Е. О. Все равно в ее образ надо вникнуть. Нужно знать историю, и литературу, и живопись, и всё. Она была, знаешь, и боярыня Морозова, и всё вместе взятое. Это такой собирательный громадный образ, и его осмысление приходит только с познанием жизни. А сцена с Андреем Хованским, где Марфа поет: “Вспомни, помяни светлый миг любви”! Это, я считаю, истинный шедевр.

С. С. Шедевр, без сомнения. Но мы опять говорим о трагическом.

Позвольте, я отвлекусь и задам немного технический вопрос. Скажите, а как вы подбирали себе репертуар для конкурсов? Это ведь тоже определенная магия – умение околдовать жюри.

Е. О. Скажу с уверенностью: для конкурса или не для конкурса, но нужно петь только музыку, которая тебе близка, которая выражает внутреннее состояние твоей души. Нужно ответить самой себе на вопрос: что ты хочешь сказать людям? И в зависимости от того, что ты хочешь им сказать, ищешь репертуар.

С. С. Слушаешь произведение или смотришь ноты и понимаешь, близко оно тебе или нет?

Е. О. Твое это или не твое. Я, например, никогда в жизни не пела то, что мне не близко.

С. С. А что вам не близко?

Е. О. Когда я только что, молоденькая, пришла в Большой театр, мне предложили спеть в опере, по-моему, Мурадели…

С. С. Я так и знала, что Мурадели!

Е. О. …предложили партию какой-то воительницы советской власти… Как же она называлась?

С. С. Не знаю.

Е. О. Нет, все знают. Комисcарша[92]. Такая большая, громаднаягромадная роль. Интересная. Я пришла к Чулаки Михаилу Ивановичу, тогда он был директор театра, я считаю, что он был самый замечательный директор театра за все века. Пришла и сказала: “Михаил Иванович, я вот такая маленькая, хрупкая, мне всей силы и мощи этого образа еще не понять…” Он меня перебил: “Так. Когда тебе не подходит какая-то опера, ты никогда не ври, просто скажи: я не хочу петь”. И я так ему и сказала: “Вот я и не хочу”. Он дал мне урок на всю жизнь, потому что я могла бы, конечно, ради карьеры согласиться на что угодно, лишь бы скорее-скорее войти в главные роли. Но душа моя не воспринимала этого, не хотела, и я пела только то, что мне близко.

С. С. Да простит нас товарищ Мурадели.

Е. О. Да, да, он был неплохой дядька. Знаете, как сказала Наташа Ростова: “Есть такие же, как и мы, есть и хуже нас”.

С. С. Елена Васильевна, а не кажется ли вам самой колдовской, самой ведьмовской в меццо-сопрановском репертуаре партия принцессы Эболи в “Дон Карлосе”? Она ведь не просто принцесса, не просто властная интриганка, коварная соблазнительница, любовница короля. Она приходит на сцену королевой со своей песенкой о фате и уходит со сцены королевой с кровавой арией O don fatale. Вы считаетесь одной из лучших исполнительниц этой партии за всю историю оперы, что вы можете о ней сказать?

Е. О. Могу сказать, что когда я спела эту партию на праздновании двухсотлетия Ла Скала, то на следующий день получила фотографию, где было написано: Eboli da Eboli – Эболи от Эболи. Ее прислала Джульетта Симионато[93], как бы передавая мне эстафету… Нет, я не считаю Эболи колдуньей и действительно очень люблю эту героиню. Вы всё сказали про нее правильно. Эта женщина – королева, которая, даже лишаясь своего возлюбленного, остается королевой – при своих страданиях, при своих мучениях. При своей…

С. С. …уязвленной душе.

Е. О. Да, даже при уязвленной душе она остается королевой. Но она не колдунья, нет.

С. С. В каждой вашей партии есть все-таки доля ведьмовства. Даже Амнерис в “Аиде” Верди или Далила в “Самсоне и Далиле” Сен-Санса. Тоже приворожила, тоже заманила…

Е. О. Далила, образно выражаясь, окончила институт соблазнения мужчин, даже более того.

С. С. А может быть, композиторы специально писали партии колдуний для женщин с низкими голосами.

Е. О. Ну да, да. Тут необходимы особые тембровые краски, конечно.

С. С. А чем для вас отличаются эти понятия – колдовство и волшебство?

Е. О. Волшебство – это что-то чистое, хрустальное, небесное…

С. С. Чудо.

Е. О. Да, это какое-то чудо. А колдовство связано и с интеллектом, и с мистикой, с сексом, со страстью, сказала бы так.

С. С. Вы меня подвели к кульминационному моменту нашего разговора об одной из ваших самых главных героинь. Для меня ваша Кармен стоит особняком среди всех остальных Кармен. Может быть, потому, что я попала совсем юной на этот спектакль… Незабываемо!

Е. О. Могу признаться, что я единственный раз в жизни воистину умерла на сцене. Когда пела свою первую Кармен.

С. С. Когда и с кем вы ее пели?

Е. О. Это было в 1972 году в театре Перес Гальдос на Канарских островах. Моим партнером был француз Ален Ванзо, который мне ужасно не нравился. Он все время меня хватал за живот, а мне это было так отвратительно, что я действительно хотела умереть и шла на этот нож с удовольствием: лишь бы скорее кончились эти лапанья. И вот поверь: я умерла по-настоящему и, умирая, подумала в тот миг: “Ну надо же, я такая молодая, почему же я умерла? Как это несправедливо!” Но я умерла, и лежала на сцене, и слышала только шум прибоя. А потом, когда меня подняли, я поняла, что шум прибоя – это слышались из-за занавеса аплодисменты.

С. С. Вы прямо в транс, значит, вошли!

Е. О. Да, просто в транс вошла, действительно. А в 1978 году “Кармен” ставил Дзеффирелли в Вене, партию Хозе пел Пласидо Доминго. На репетициях Дзеффирелли пытался мне объяснить, какой он видит Кармен, все говорил, говорил, вот она воровка, она бандитка, она такая и сякая. Надоело уже! Тогда я спрашиваю: “Можешь ты мне одним словом сказать, какая она?!” Он отвечает: “Даже без слов!” И, представь, взял и куснул меня вот сюда! (Показывает плечо.) Мощно так, потом синяк, наверное, месяца два держался. И тут я поняла, какой он видит Кармен: это хищница, черная пантера, которую все хотят и все боятся. А она делает всё, что хочет, никто ей не указ. С тех пор у меня совсем другая Кармен. Понимаешь, я ее пропела, наверное, лет сорок пять, и она постоянно менялась у меня, все время появлялось в ней что-то новое.

С. С. Кармен ведь не колдунья, не гадалка, но ваша Кармен – она и ворожея, и ангел, и демон, и дикарка, и…

Е. О. В ней всё! Кармен – это страсть!

С. С. И сцена гадания потрясающая. Она действительно видит свою смерть?

Е. О. Конечно.

С. С. А вы, когда на сцене раскладывали карты, вам важно было, какую вы карту вытащите? Или вам было все равно?

Е. О. Нет, у меня были заложены снизу пики, и я вынимала эти пиковые карты.

С. С. Предсказывающие смерть… Страшно бывало в этой сцене?

Е. О. Мне всегда страшно, я по-настоящему живу на сцене, мне не надо ничего придумывать. Поэтому я и чувствую себя очень мудрой, ведь я неоднократно прожила жизни всех моих героинь.

Саундтрек

Фрагменты оперных арий в исполнении Елены Образцовой:

П.И. Чайковский. “Пиковая дама”. Партия Графини.

Дж. Верди. “Трубадур”. Партия Азучены.

Дж. Верди. “Бал-маскарад”. Партия Ульрики.

М.П. Мусоргский. “Хованщина”. Партия Марфы.

Ж. Бизе. “Кармен”. Партия Кармен.

Дмитрий Хворостовский

“Благодарю тебя”

Программа с Дмитрием Хворостовским вышла в эфир 15 октября 2012 года, за день до его пятидесятилетия. Разве можно было тогда предположить, что жить ему оставалось пять лет?! До последнего дня никто не верил, что он не справится с болезнью. Понимали, что обречен, но ждали чуда. Дима и смерть – это казалось нам всем чудовищным диссонансом.

Впервые я услышала его в конце 1980-х годов. Кажется, это был его первый сольный концерт в Москве. Личное знакомство обернулось разочарованием: он показался мне высокомерным. Годы спустя Дима откровенно признался, что поначалу общение с публикой для него было ужасным стрессом, он буквально деревенел.

Подружились мы в начале 2000-х, когда Хворостовский стал довольно часто выступать с оркестром Спивакова. В это время начался его роман с Флоранс, итальянской певицей, девушкой редкой красоты, говорившей на многих языках, быстро выучившей и русский! Влюбленный без памяти, Дима просто светился. Пел, как бог. Стал разговорчивым, веселым, сыпал анекдотами… Впереди его ждала лестница всемирной славы, которая казалась бесконечной, счастливый брак с любимой Флошей, рождение Максима и Нины, творческие победы. Пожалуй, только долгий мучительный развод с первой женой темной тучей висел на этом безоблачном небе.

На Западе о Хворостовском писали в превосходных категориях: “Одна из самых удивительных вокальных карьер за последние десятилетия”, “Его голос способен летать как бабочка и жалить как пчела”, а еще его, шутя, нарекли “Сибирским экспрессом”. На родине, в России, благодаря концертной программе “Песни военных лет” Дима стал настоящим кумиром даже для тех, кто ни разу не видел его в оперных постановках.

Я же обожала Хворостовского и в оперных партиях, и в камерных концертных программах. Красота и мощь его голоса удивительно сочетались с ярким актерским талантом. В нем всё казалось чрезмерным: голос, внешность, ранняя юношеская седина, темперамент, улыбка. А с годами стала появляться какая-то философская глубина, которую он, как будто стесняясь, пытался скрыть за напускной шутливостью.

Помню, однажды, давно, мы с ним поссорились. Повод был никчемный. Он вспылил, я вспылила, причем всё это в эсэмэс-переписке. Через два дня на электронную почту от него пришло письмо, в графе “Тема” было написано: “Ссора”. А дальше – длинное извинение, объяснения, почему он сказал обидевшие меня слова, и главная фраза: “Мне не дает покоя наша ссора”. В этом был весь Дима – трогательный и чистый.

Последний раз мы виделись в октябре 2015-го на съемках новогоднего шоу для канала “Культура”. У Хворостовского было всего несколько часов, и он без всякой фонограммы, с одного дубля записал с Володиным оркестром две песни: “Как молоды мы были” А. Пахмутовой и “Благодарю тебя” А. Бабаджаняна. О его болезни тогда знали только близкие люди. А через два года Дима ушел… В последние месяцы жизни он часто переписывался с друзьями со всего мира, все старались поддержать, подбодрить, потом ему стало трудно писать, и он наговаривал сообщения. Одно из таких осталось в моей памяти: “Отпустите меня, я больше не могу… Я устал…”

Разговор 2012 года

САТИ СПИВАКОВА Давай начнем с самого начала. Когда у тебя появилось ощущение, что опера – это твое призвание?

ДМИТРИЙ ХВОРОСТОВСКИЙ Ой, очень рано. Помню, я с самого раннего детства вместе с отцом слушал пластинки выдающихся певцов прошлого – Шаляпина, Неждановой, Собинова, Максаковой, братьев Пироговых… А потом и зарубежных исполнителей.

С. С. Твоя международная карьера началась стремительно и ярко после конкурса в Кардиффе[94]. Но сначала все-таки был Красноярский театр оперы и балета. Ты прослужил там четыре года начиная с 1985-го. Какие воспоминания остались об этом театре?

Д. Х. Самые прекрасные, теплые воспоминания. Это настоящая школа была для меня.

С. С. Предположу, что, с одной стороны, ты чувствовал, что ты дома: твоя малая родина Красноярск, свои люди вокруг. Но с другой – все равно были амбиции?

Д. Х. Конечно, о чем говорить! В том возрасте особенно. Я-то представлял: вот я – а вот Карузо. Я – и Паваротти. А давали сначала петь моржей – я так называю партии “кушать подано”. И я очень оскорблялся. Моржей я перепел в театре немало – это была великолепная школа. Одного моржа я спел, вообще не зная роли.

С. С. Это как?

Д. Х. Это был Шарроне в “Тоске” Пуччини. До сих пор не знаю, кто он такой.

С. С. То есть психологию персонажа ты не выстраивал?

Д. Х. Да какая психология! А еще я пел Ёжика в “Терем-Теремке”, кто написал эту оперу, точно не помню. По выходным, в утренниках, в одиннадцать утра. Это было обязательно. Я был дежурный Ёжик. Это была большая партия. Точнее, вторая после Волка. Волка пел Евгений Олейников. Я бы за эту роль дал ему Оскара. Он потрясающе пел. Это была находка. Мы все просто ржали, валялись по сцене, когда он пел.

С. С. А помнишь первую серьезную партию, с которой ты вышел на сцену в Красноярске?

Д. Х. Кажется, для меня первой серьезной партией был Елецкий в “Пиковой даме”.

С. С. Победа на конкурсе принесла тебе внезапную известность. Двери открылись, но почему-то не в Большой театр или Мариинку, а сразу на Запад. Это странно. Как это вышло?

Д. Х. Почему странно. Только так двери и открываются.

С. С. Тебя в Большой не звали?

Д. Х. Да, звали, но только стажером. Но у нас вообще так: сначала открываются двери где-то на стороне, а потом уже ты пинком открываешь сам – какие хочешь.

С. С. В одном из твоих давних интервью ты сказал: “Все черты моего характера ужасны”. Ты действительно так думаешь? Или с годами что-то меняется?

Д. Х. У меня есть прекрасная черта характера – я очень самокритичен. Поэтому так и думаю. Иногда даже искренне.

С. С. Мне кажется – не знаю, согласишься ты или нет, – характер артиста, особенно певца, нестабилен, потому что певец очень зависим от голоса. Вот сидит передо мной большой красивый мужчина, но две тоненькие голосовые связочки и их состояние могут диктовать ему свои правила. Как будто внутри тебя другое существо, которое живет своей жизнью. И ты вроде бы можешь на него влиять, а вроде как и нет. Не права?

Д. Х. Права. Это хорошо, когда говорят о голосе как о лице одушевленном, с которым ты беседуешь. Но я таких бесед не веду. Я в принципе не отделяю голос от собственного “я”. Мой голос полностью передает, кто я, о чем я и где я.

С. С. Но на голос влияют не только объективные обстоятельства: погода, климат, перелеты, усталость, но еще и психофизическое состояние?

Д. Х. Да. Иначе говоря, голос – это я.

С. С. Точнее не скажешь, Димочка. А ты научился с годами справляться с голосом и его беречь?

Д. Х. Я-то научился, но голос уже не тот. И я не тот мальчик, которым был раньше.

С. С. Ну это уже к вопросу о самокритичности.

Д. Х. Нет-нет, голос действительно с возрастом меняется.

С. С. В чем-то, может, и в лучшую сторону?

Д. Х. Пожалуй, и в лучшую. Голос становится сильнее, больше, объемнее. Появляются навыки преодоления тесситурных трудностей. Это, конечно, приобретается с годами, с мастерством. Но знаешь, что теряется? Нежность и чистота. Как во всех нас. Ну, в нас – мужиках. Глинка, что ли, говорил: “Раз потерянная нежность не вернется никогда”.

С. С. У тебя есть какие-то проверенные упражнения для голоса на дыхание, на позицию, которые ты бы мог посоветовать, в частности, начинающим певцам. Как лучше дома совершенствовать свои вокальные данные?

Д. Х. Лучше заниматься с педагогом. Знаете, как американцы говорят, Don’t try it at home.

С. С. Не пробуйте повторять это в домашних условиях.

Д. Х. Да. Запретов, конечно, не может быть никаких, потому что когда хочется петь, тогда и поется. Но нужно быть осторожным. Существует целый ряд дыхательных упражнений. Я не могу сейчас их тут показывать, но они есть.

С. С. А если неправильно заниматься, можно ведь убить голос?

Д. Х. Можно очень сильно навредить. Не сорвать, но можно напеть разные проблемные узлы, отслойки на связках и прочее, не будем в это углубляться.

С. С. Да, лучше не надо. Я прочитала замечательную историю про постановку “Травиаты” в Неаполе. Все идеи и находки режиссера были тебе настолько чужды, что единственной мыслью было – уйти и не участвовать. И тогда ты набрал в рот воды и стал считать: раз, два, три. И ты рассказывал, что, пока считаешь, успокаиваешься, гнев уходит и находится разумный компромисс. Мне очень понравился такой способ. Ты продолжаешь им пользоваться?

Д. Х. Совсем недавно я, не набрав в рот воды, решил покинуть театр на второй репетиции той же самой, кстати, “Травиаты”, только в другом театре. С очень известным, большим режиссером. Уже пожилым человеком. Я не делал резких движений, но ушел, в общем, не тихо. Потом началось: звонки от директора театра, всеобщее недоумение и ужас, удивление Флоранс, моей жены, которая уже запланировала приезд с детьми, чтобы провести каникулы вместе с папой, а тут папа собирается бросать все и уходить, хлопать дверью… И я в конце концов нашел для себя компромисс. Я взглянул на режиссера совершенно другими глазами и проникся к нему сочувствием. Перестал критически оценивать его работу, вместо этого заставил себя режиссеру симпатизировать и начал изучать его со всех сторон. В результате я сделал своего Жермона точной копией этого режиссера. Мне кажется, получилось. Это было очень интересно. Но, знаешь, это, пожалуй, единственный случай такого начала отношений. Не могу сказать, что потом мы с этим режиссером друг в друге души не чаяли, но он меня очень любил. Ему нравилось то, что я делаю, он меня засыпал комплиментами. Впрочем, массу комплиментов я получил от него и в самый первый день. Когда людям есть что сказать друг другу, когда им интересно, они всегда находят общий язык. Всегда.

С. С. В твоей творческой жизни есть композитор, к которому ты относишься с особенным трепетом и чью музыку исполняешь так, будто служишь мессу. Это Георгий Свиридов.

Д. Х. Свиридов относился ко мне исключительно по-отечески. Я только позднее узнал, насколько строгим и суровым он мог быть в работе. Я ничего, кроме похвалы, отеческой, доброй, от Георгия Васильевича не слышал. Удивительно. Помню, как мы в 1996 году пригласили Свиридова в Лондон, на премьеру его вокальной поэмы для голоса и фортепиано “Петербург”. Это была первая и единственная премьера музыки Свиридова за рубежом. Георгий Васильевич написал для “Петербурга” девять песен на стихи Александра Блока. Мы с Михаилом Аркадьевым, исполнявшим партию фортепиано, выступали в Уигмор-Холле. Как-то раз в гостинице мы поставили Свиридову только что вышедшую пластинку с нашей записью его предыдущей вокальной поэмы “Отчалившая Русь”. Свиридов, опираясь на палочку, сел в кресло и с первыми звуками музыки откинулся на спинку и заснул. Причем так глубоко, сладко заснул, посапывая, похрапывая. Мы с Мишей слушали, не шевелились. Я думал: ну, старик устал. Но как только музыка замолкла, он открыл глаза и все по полочкам разобрал – от первого до последнего номера. Причем достаточно критически. Вот так вот.

С. С. Правда ли, что “Петербург” Свиридов написал специально для тебя?

Д. Х. Да, это правда. Некоторые романсы были уже написаны – “Петербургская песня”, “Флюгер”, – но большинство произведений цикла Георгий Васильевич написал для меня. Еще продолжая выступать с поэмой “Отчалившая Русь” на стихи Есенина, очень популярной в нашей стране, я узнал об этом новом цикле. У меня до сих пор хранится присланная им кассета, где Георгий Васильевич исполняет эти песни, аккомпанируя себе на рояле. И постепенно мы с Михаилом Аркадьевым начали над ними работать. Музыка Свиридова на первый взгляд кажется незамысловатой, но ее совершенно невозможно петь без полной отдачи. А когда начинаешь погружаться в нее, открывается невероятная трагедия и глубина, абсолютная бездна. Поэтому я уже много-много лет не пою его музыку. Я даже сейчас с трудом перевожу дух, вспоминая эти работы, свои выступления.

С. С. Из песни слов не выкинешь. Ты пошел в массы, в популярную музыку. Как тебя на все хватает? И как тебе дается переключение из одного жанра в другой?

Д. Х. Мне интересно, я нахожу в этом свою прелесть. И потом, жизнь всегда состоит из ступенек, вызовов, достижения целей, преодоления. В этом ее главный смысл, а без него жить трудно… да попросту нельзя.

С. С. А как ты справился с брюзжанием меломанов и эстетов: “Как так, Хворостовский, который исполняет арию графа ди Луна Верди, Дон Жуана Моцарта – и вдруг поет песни Игоря Крутого!”

Д. Х. А что, я от этого хуже пою ди Луна?

С. С. Нет, но раздражало ли тебя это неприятие?

Д. Х. Я не читаю критику и не слежу за отзывами. Живу в своем мире.

С. С. Но ты же понимал, что не все это примут? Даже среди коллег…

Д. Х. Мне все равно.

С. С. Изменился ли с годами твой Онегин?

Д. Х. Очень. Вместе со мной изменился очень сильно.

С. С. А имеет значение, кто исполняет Татьяну?

Д. Х. Свою Татьяну я продолжаю искать. В скором времени, весной 2013 года, я буду петь Онегина с Аней Нетребко в Венской штатс-опере и жду этого с нетерпением. Мы уже исполняли вместе сцены из “Онегина”, и я знаю, насколько Аня может быть глубокой и выразительной. Она потрясающая певица.

С. С. А есть музыка, к которой ты не прикасаешься принципиально?

Д. Х. Которая мне неинтересна?

С. С. Да. Ну, Вагнер, скажем.

Д. Х. Мне интересен Вагнер.

С. С. Но ты его практически не поешь. Почему?

Д. Х. Дело в том, что я не воспитан на этой культуре, вагнеровской.

С. С. Однако ты поешь Малера, поешь на немецком языке.

Д. Х. Малера я начал петь совсем рано, еще со студенческой поры, я всегда его любил. Малер мне ближе, он очень славянский композитор.

С. С. Давай поговорим о том, какую роль в жизни “кочевника” Димы играет женщина по имени Флоранс.

Д. Х. Это необычайное счастье! Это любовь, это поддержка, это вдохновение, это муза, это мать моих детей. Моих прекрасных детей, которых мы очень-очень любим.

С. С. А Максим и Ниночка уже ходят в оперу слушать тебя?

Д. Х. Да, конечно.

С. С. Вы же вообще легкие на подъем люди, берете детей и летаете через океан… А были в твоей жизни такие выступления, после которых ты думал: “Как бы я хотел, чтобы Максим и Нина слышали, как я пел сегодня”?

Д. Х. Скорее, не так. Скорее, я думал: “Как было бы здорово, если бы мой папа меня услышал!”

С. С. Папа часто тебя слышит.

Д. Х. Сейчас он все меньше и меньше ездит. Совсем недавно они были у нас в Вене. И Фло была, и мои друзья. Все приехали послушать “Симона Бокканегра” Верди. Я очень люблю его петь. Это моя лучшая роль.

И так случилось, что к этому спектаклю я заболел. Причем заболел совершенно несносно. Обычно, когда я заболеваю, я еще кое-как могу петь. Но у меня так жутко болело горло, что я хотел остановить спектакль. Ко мне пришли уговаривать. В конце концов Ферруччо Фурланетто, который пел Феско, меня уломал: “Ну что тебе стоит, там осталось всего ничего”. Ничего себе “ничего”! Вся заключительная сцена. Я допел до конца. И мои родители были на этом кошмаре. Хорошо, что они остались еще на последний спектакль, который я пел уже не очень больной. После него мама мне сказала: “Да, Дима, теперь ты себя реабилитировал в наших глазах”.

С. С. Дорогой Дима, мы все можем только гордиться, что мировой трон баритонов надолго и прочно занят нашим русским парнем. Не могу не воспользоваться выпавшей мне возможностью и счастьем одной из первых поздравить тебя с днем рождения, поскольку он у тебя завтра.

Саундтрек

Произведения в исполнении Дмитрия Хворостовского:

П.И. Чайковский. Евгений Онегин. Метрополитен-опера.

Дж. Верди. Травиата. Театр Ла Фениче (Венеция).

Г.В. Свиридов. Петербургская песенка. На стихи А.А. Блока.

“Темная ночь”. Музыка Н.В. Богословского, слова В.Г. Агатова.

Дж. Верди. Трубадур. Метрополитен-опера. Партия графа ди Луна.

Григорий Соколов

“Я клавишей стаю кормил с руки…”

Вы не найдете другого музыканта, у которого понятие пиара отсутствует в карьере по определению. При этом весь музыкальный мир чтит его, преклоняется перед ним, а меломаны кочуют из страны в страну, чтобы только попасть на его концерт. Да и концертом его выступление не назовешь: Григорий Соколов словно совершает религиозный обряд наедине с роялем, а публика лишь допущена молча присутствовать при этом священнодействии. Соколов давно установил свои правила игры, и все: организаторы концертов, продюсеры фестивалей, публика – безоговорочно эти правила принимают.

Во-первых, он очень давно не играет с оркестром, мотивируя это тем, что для достижения желаемого ансамбля ему нужно минимум двенадцать репетиций (что априори невозможно в условиях концертных графиков оркестров и дирижеров). Во-вторых, концерт Соколова начинается минимум за сорок восемь часов до первой ноты: двое суток настройщик готовит рояль между репетициями пианиста. И не дай бог кому-то сунуть нос в зал, где это происходит! В-третьих, Соколов играет одну выбранную им программу целый год, играет нередко в разных городах и залах, но только одну программу, то есть несколько сочинений. В России он выступает раз в год, в апреле, в свой день рождения, в родном Санкт-Петербурге. Видимо, тут давняя обида на Москву с тех пор, когда в 1966 году на Третьем Международном конкурсе им. П.И. Чайковского председатель жюри Эмиль Гилельс не пошел ни у кого на поводу и пророчески присудил первую премию шестнадцатилетнему Грише Соколову вместо превозносимого всеми американца Миши Дихтера. За это Гилельс был подвергнут остракизму со стороны публики (говорят, кто-то даже плюнул на капот его автомобиля), что оставило в душе юного тогда пианиста Соколова неизгладимый след.

Еще одна особенность, о которой знают все: Соколов не дает интервью и патологически не любит телекамер. В свете этого обстоятельства наша беседа была особенно важна для меня. На сегодняшний момент это единственное получасовое телеинтервью Григория Соколова! Конечно, мне пришлось пойти на уловку и включить “административный ресурс”: в тот год фестиваль в Кольмаре был посвящен Эмилю Гилельсу, и я попросила мужа, чтобы он уговорил Соколова, выступавшего на фестивале, “сказать несколько слов о Гилельсе” для нашей передачи. Забегая вперед, признаюсь, что Соколов разгадал мой маневр уже на восьмой минуте разговора, хитро заметив: “Я понял, вы как будто спрашиваете об Эмиле Григорьевиче, а на самом деле выводите на разговор обо мне”. К счастью, он не прервал беседу и не ушел, видимо, был доволен только что сыгранным концертом.

Это интервью вообще запомнилось как одно из самых нервных за всю мою профессиональную жизнь. Всё, казалось, было против нас. В Германии шел чемпионат мира по футболу, и в тот день как раз состоялся матч с участием французской сборной. За стенами собора, где проходил концерт Соколова, бесновались футбольные фанаты. К счастью, симфония автомобильных клаксонов началась уже после концерта. Соколов поставил условие: говорить “о Гилельсе” он будет через пять минут после концерта, как только отыграет последний бис, прямо на сцене, у рояля. До концерта я устроила короткое совещание со своей группой, умолила операторов, режиссера, звукооператора, осветителей быть на самом низком старте, не “маньячить” и не доводить до фанатизма постановку света, всё выверить заранее, чтобы было так: вошел гость, всё на месте, запустили моторы и вперед! Так и получилось. Команда “Камертона” была на высоте.

Только две маленькие детали в дальнейшем сильно усложнили нам выпуск этой программы. Первая – комическая. В готическом соборе, под светом софитов, на сидящего напротив меня Соколова с завидным постоянством садилась… муха! Обычная муха! Улетала, прилетала, снова садилась – то на лоб, то на нос, то на плечо. Махать перед носом великого мэтра я не решалась, остановить из-за этого съемку не могла. Он не реагировал на муху, как будто вовсе не чувствовал. Оставалось надеяться, что в кадре ее заметно не будет. Вторая деталь – трагикомическая: когда отснятый материал прибыл в Москву, выяснилось, что он весь в браке по звуку. Оказалось, двое французских полицейских, спасаясь от толпы болельщиков, крушащих в этот момент всё, что попадалось на улицах маленького эльзасского городка, укрылись в соборе, не выключив рации. И все звуковые помехи легли губительным саундтреком на нашу с Соколовым беседу! Слава мастерам звукового цеха, колдовавшим над записью более двух недель: программу, к счастью, удалось спасти!

Разговор 2006 года, программа “Камертон”

САТИ СПИВАКОВА Не смогу начать разговор, пока не скажу, что ваше сегодняшнее исполнение Бетховена вызвало в памяти строки Пастернака:

Я клавишей стаю кормил с руки

Под хлопанье крыльев, плеск и клёкот.

Я вытянул руки, я встал на носки,

Рукав завернулся, ночь терлась о локоть.

И было темно. И это был пруд

И волны. – И птиц из породы люблю вас,

Казалось, скорей умертвят, чем умрут

Крикливые, черные, крепкие клювы…

Вот такие ассоциации рождаются после вашей игры, и я понимаю, что ради таких вечеров, как сегодня, стоит жить. За это вам огромное спасибо.

ГРИГОРИЙ СОКОЛОВ И вам спасибо.

С. С. А начать я хотела бы с истории вашего выступления на Третьем конкурсе имени Чайковского в 1966 году. Пресса любит вешать ярлыки и делать смелые сравнения. Тогда часто писали, что стремительный взлет шестнадцатилетнего Соколова, взявшего первую премию, напоминает появление на музыкальной сцене Гилельса в 1933-м. И действительно, существуют некоторые параллели. К примеру, Гилельс в детстве мечтал быть дирижером. Вы этого не знали?

Г. С. Нет.

С. С. Ночами он, утащив с кухни вилку в качестве палочки, воображал, что дирижирует большим оркестром. И вы, как мне известно, тоже мечтали об этом: вы говорили, что многие музыканты от инструмента пришли к оркестру, а вы этим переболели в раннем детстве. А еще Гилельс, так же как и вы, любил живые записи, а не студийные. Правда, в отличие от вас, Эмиль Григорьевич любил прослушивать свои записи и сравнивать старые и новые, последние. Говорил, что именно по записям анализирует свою эволюцию и свой рост, видоизменения, трансформации, которые происходят в его стиле. И добавлял, что записи – это единственное, что после него останется, если, конечно, ему не удастся родиться заново, если возрождения не будет. Почему вы не любите слушать свои записи?

Г. С. Начать с того, что запись – это, в общем-то, очень несовершенное, бледное отражение и состояния концертного, и исполнения, и того, что остается в памяти после концерта. Если во время концерта есть только рояль, есть партнер, с которым мы вместе играем, то для появления записи нужна масса посредников – микрофон, звукорежиссер и прочие. Но и это не самое страшное. Насколько я знаю, звукозапись уже почти приближается к совершенству, однако средства воспроизведения по-прежнему очень далеки от идеала. То, что остается, неприятно слышать.

С. С. Скажите, а в зале вы погружаете себя и публику в темноту, потому что вас отвлекает свет, отвлекает случайно попавшее в поле зрения движение?

Г. С. Не скажу, что мне нравится, когда кто-то сидит прямо передо мной, но переношу это с достаточной легкостью. А яркий свет не люблю, потому что это плохо не только для меня, но и для рояля. Становится жарко, при высокой температуре рояль быстро расстраивается.

С. С. А дыхание публики в зале вам важно?

Г. С. Да. Мне важно мое концертное состояние, потому что во время концерта нет диалога, это улица с односторонним движением. Человек, который сидит на сцене, должен тянуть за собой публику, куда он хочет. Так что активная сторона – это артист, а пассивная – это публика.

С. С. Вы опередили мой вопрос. На вашем концерте и в вашем понимании публика не может быть соучастником артиста, она может быть только пассивным свидетелем?

Г. С. Публика даже теоретически не может быть соучастником (в данном случае я говорю обобщенно, о любом концерте). Потому что за артистом стоит то, что он делает до той минуты, как выйдет к публике с программой, за ним стоит все время, весь огромный путь, который проходит – и продолжает проходить, если программа рассчитана на длительное время, – пьеса, представленная публике.

С. С. Я спросила про соучастие по аналогии с театральным спектаклем. Там каждый раз, несмотря на знаменитую мнимую “четвертую стену” Станиславского, в зависимости от того, как реагирует зал, спектакль может пойти совершенно по-другому. А вы, насколько я понимаю, подчиняете себе волю слушателя полностью.

Г. С. Мне кажется, это единственная возможность. Иначе у публики возникает вопрос: если я, сидящий в зале, могу сделать точно то же самое и понимаю музыку точно так же, как тот, что сидит на сцене, то почему мы не меняемся местами?

С. С. Мы начали говорить о Гилельсе и отвлеклись. Вы ведь были совсем маленьким, когда Гилельса в первый раз услышали?

Г. С. Да. Это было в середине пятидесятых годов. Я прекрасно помню тот концерт. Это был вечер концертов с Московским камерным оркестром Рудольфа Баршая: ре-минорный Баха, до-мажорный Моцарта и концерт Гайдна – ре-мажорный.

С. С. Мой папа играл в первом составе баршаевского оркестра, и я отлично помню этот выдающийся коллектив. Я тогда, в детстве, впервые поняла, что такое камерный оркестр. А что вас лично покорило и потрясло в игре Гилельса? У каждого ведь остается свое впечатление от великого.

Г. С. Прежде всего хочу сказать, что Гилельс – один из моих самых любимых пианистов. А если человек любит, он не знает, почему любит. Если знает, он уже не любит.

С. С. Говорят, что любят не за что-то, а несмотря ни на что. Так?

Г. С. Вот! Эта любовь после первого же концерта у меня и возникла. И это почти религиозное чувство почтения и любви к Гилельсу владеет мной до сих пор.

С. С. Один раз в жизни я была на его концерте и помню, как он выходил на сцену и стремительно шел к роялю, будто боялся не донести до клавиш что-то очень важное. И вы так же выходите… После сегодняшнего концерта возник вопрос: обычно вы удивительно чувствуете время, и дослушиваете паузы, и заставляете огромный зал заслушиваться паузами, а сегодня мгновенно преодолели дистанцию между Бахом и Бетховеном. Отчего временной промежуток был столь краток?

Г. С. У этой программы несколько вариантов. Не знаю, почему сегодня так получилось, но после Баха возник момент полной тишины – и я в это время уже как-то взял дыхание. И мне уже хотелось играть Бетховена, поэтому я не стал вставать, не стал уходить.

С. С. И вот что еще меня удивило. Гилельс писал, что играет одно произведение, которое он выучил, которое ему удается, максимум три-четыре раза. И откладывает, потому что боится, что оно перестанет быть свежим, боится его “заболтать”. У вас же программа, как мне представляется, становится чем-то вроде глубокого колодца, из которого вы постоянно, в течение целого года, что-то черпаете – такой вы себе установили ритм. Вам действительно необходимо жить на сцене с одними и теми же произведениями в течение длительного времени?

Г. С. Видите ли, я понимаю, конечно, что это ваш, я бы сказал, технический прием – спрашивать о Гилельсе, выводя на разговор обо мне. Но дело в том, что невозможно никого сравнивать с таким великим человеком. Конечно, могут быть какие-то внешние параллели, все рождаются и все умирают, но Гилельс – это Гилельс, великий художник, и мне кажется, что сравнивать его ни с кем не надо. Это планета, это целый мир. Что касается его высказывания, то я бы его хорошенько проверил. Хотелось бы знать точные слова. Не думаю, что Гилельс сказал “заболтать”.

С. С. Возможно, слова “заболтать” не было. Я читала это в одном из его французских интервью.

Г. С. Но вы же знаете, как получаются интервью.

С. С. Да уж, знаю. Но он точно говорил: “Я оставляю произведение, чтобы оно было свежим”.

Г. С. Вот почему я, например, не очень люблю интервью. Потому что говоришь одно, а в результате получается не совсем то. А проверка требует невероятного количества времени и сил. Я единственный раз действительно досконально проверил одно интервью и изменил то, что было неверно, какие-то ошибки. Это заняло несколько дней. Думаю, то же произошло и с интервью Гилельса: вряд ли его отношение к программе было таким уж простым. Я знаю, что он играл, знаю, что он довольно долго играл одну и ту же программу. Трудно сказать, что он на самом деле имел в виду, отвечая на вопросы в том интервью. Как можно оценивать человека со стороны, если он и сам-то себя не понимает! Свои ощущения, стремления…

Если спуститься с небес на землю и говорить о моих программах… Видите ли, работа над произведением проходит несколько этапов. На первом этапе вы даже не знаете, что подготовительная работа уже идет – на подсознательном уровне. Потому что в момент, когда вы понимаете, что хотите играть именно эту определенную пьесу, работа уже завершилась. Потом идет этап, что называется, “до концерта”. До первого концерта. И затем начинается самое интересное: пьеса начинает меняться от одного исполнения к другому, потому что не бывает одинакового исполнения сегодня и, допустим, завтра. По одной простой причине: сам человек, исполнитель, успел стать другим. Я уже не говорю о вещах материальных: другой инструмент, другая акустика. Инструмент, он тоже имеет свою личность, свой темперамент, у него есть своя фантазия. Мы играем вместе, и поэтому концертов одинаковых не бывает. И это самое интересное. Да, каждую пьесу я играю приблизительно около сезона. В середине сезона происходит изменение программы, чаще всего половинка программы становится другой. Но какие-то пьесы играются сезон.

С. С. Сейчас вопрос не про Гилельса-музыканта, но про Гилельса-человека. Вы ведь были с ним лично знакомы. Какое он производил впечатление? Какой он был?

Г. С. Да, мы были знакомы, но это были нечастые разговоры, нечастые встречи. Хочу, чтобы вы прежде всего поняли то, о чем я уже говорил: он был и остается для меня божеством. Представьте, каково это – находиться рядом с божеством!

Это был великий художник, поэтому, наверное, чтобы более-менее адекватно объяснить его как явление, нужна тишина: даже ничего не надо говорить, нужно слушать. И тот, кому дано войти в этот мир, тот поймет. Меня сильнее всего поражала в Гилельсе невероятная весомость всего, что было с ним связано. В искусстве – это понятно, но и в жизни. Каждое его слово, каждое размышление имело свой вес, глубочайший смысл и оказывало огромное влияние на того, кто его слышал. Что еще сказать? Не только на основе личного опыта, но и, видимо, как сумма всего, что мне приходилось слышать о Гилельсе, у меня сложилось впечатление, что он удивительно достойно прожил жизнь. А ведь в его времена простая порядочность часто была геройством. И он умел помогать людям, причем оставаясь при этом неизвестным. Все эти качества представляются мне само собой разумеющимися для божества.

С. С. Бытовало мнение, дошедшее и до моего поколения, что в классе у Нейгауза он ощущал себя не очень счастливым, что Генрих Густавович откровенно предпочитал другого своего студента, Рихтера, ставил его выше Гилельса.

Г. С. Мне трудно об этом судить. Но у меня сложилось впечатление, что Гилельс был автодидакт. То есть это тот случай, когда человек сам берет то, что ему нужно.

С. С. И Гилельс не переживал как травму то, что вокруг Рихтера сложилась аура человека, с одной стороны, не столь обласканного, но с другой – наоборот, очень успешного, человека, который вызывал восхищение у самого учителя? Влияние Рихтер, как я понимаю, имел гораздо большее, чем Гилельс.

Г. С. Я не берусь судить об ощущениях и чувствах Эмиля Григорьевича. Но, повторюсь, на мой взгляд, он был автодидакт. Люди такого масштаба, с таким складом личности сами берут то, что им интересно, причем учатся у всех. Поэтому в разговоре о великом художнике я не пытался бы проследить четкую линию, идущую от учителей. Если я сейчас спрошу, у кого учился Гленн Гульд, не думаю, что вы с ходу ответите.

С. С. Согласна, это по сути не имеет значения. К этой вашей мысли я подготовлена: читала одно из ваших редких интервью, где вы замечательно говорите, что не столь важно, относится ли художник к школе Рубенса или школе Рембрандта, сколь важно знать, что это не простой мастеровой, а владеющий техникой, обученный приемам.

Г. С. Я еще добавлял, что во многих случаях мы даже не знаем имени. Сплошь и рядом мы встречаем подпись: “Неизвестный художник такого-то века. Школа Рубенса”, то есть известен его круг. И пусть он неизвестный художник, но это личность. Это уже совсем другой смысл.

С. С. Я поняла, вы боитесь слов, случайно сказанных.

Г. С. Не имея никакого профессионального отношения к слову, я считаю, что слово должно быть весомым.

С. С. Да, и вы только что сказали, что Эмиля Григорьевича лучше послушать, чем пытаться охарактеризовать словами. Он божество, и имя его не произносится всуе. Но в таком случае, не могли бы вы набросать его портрет вашими средствами, не словесный, а музыкальный?

Г. С. Невозможно. Невозможно! Это другой мир, в нем нет подобий и сравнений. Бетховена нельзя описывать в сравнении с Бахом. Бетховен – это Бетховен. Кто не знает Бетховена, тот его и не узнает, сколько бы я его ни объяснял. Так и Гилельс. Гилельс – это Гилельс.

С. С. Тогда вопрос о вас. Без Гилельса. Мне известна ваша маниакальная страсть к познанию инструмента, который стоит вон там, за вашей спиной. Вы часто говорите, что он ваш партнер, вы вместе играете. Вы тщательно изучаете номер рояля, знаете всю конструкцию изнутри и снаружи, и я уверена, что для вас нет загадок ни в одном из роялей.

Г. С. Ну что вы! Знать такой инструмент, как рояль, – этому нужно посвятить всю жизнь. Мастер, который его создает, и хороший настройщик, конечно, знают его лучше.

С. С. Кстати, по воспоминаниям Гилельса, он в детстве больше всего любил садиться к клавиатуре сразу после ухода из дома настройщика. И тогда инструмент оживал.

У меня прагматический вопрос. Не секрет, что многие ваши коллеги возят с собой свой рояль. Для чего? Чтобы не сталкиваться с неприятными сюрпризами в каком-то зале, где рояль недостаточно хорош?

Г. С. А кого вы, собственно, имеете в виду?

С. С. Пожалуйста. Вот трое из разных поколений. Андраш Шифф, Владимир Горовиц, юный Денис Мацуев, который всюду возит свою “Ямаху”.

Г. С. Действительно, Горовиц возил с собой рояль, в котором были сделаны кое-какие конструктивные изменения, отчего рояль был ему очень удобен. Это был его инструмент. Сейчас рояль находится в Нью-Йорке и каждый может на нем играть, но почти никто не играет. Я его никогда не пробовал и не знаю, какие там изменения. Говорят, там облегченная клавиатура. Это тоже требует известной привычки. И Шифф, я знаю, тоже возит один рояль. Мне это неинтересно. Мне интересны разные инструменты. Рояль – это как человек в двадцать лет, а потом в восемьдесят. Сейчас он хороший, а завтра не очень хороший, а потом он… болеет, стареет и умирает. Каков его век, никто не скажет. И даже если вы играете на одном и том же рояле, он все равно каждый раз будет разный. У него тоже есть свои звездные часы, когда ему приятно играть, когда ему подходит влажность, температура. Это только кажется, что он большой и крепкий. На деле это очень нежный и ранимый инструмент. Нисколько не выносливее клавесина. Нисколько. И идеального инструмента не бывает, в каждом есть своя проблема. Другое дело, что с этой проблемой можно существовать, играть концерт на таком рояле. Если невозможно, надо его заменять или просить настройщика попытаться что-то сделать. Но рояль в абсолютном порядке не бывает, как и человек не бывает всегда здоров. Существует понятие “практически здоров”. Вот и с роялем так же.

Мне интересны разные инструменты. Предположим, какой-то инструмент очень хорош, но именно в этом зале, в этих акустических условиях. Это не значит, что он будет хорош в другом зале. И надо все-таки учитывать, что любая поездка для рояля – тяжелое испытание. Возить его с собой – значит желать ускорить его гибель.

Но чтобы не было, как вы говорите, сюрпризов, требуется тщательная подготовка до концерта. Надо хотя бы приблизительно знать, с чем вы можете столкнуться в зале, в котором никогда не играли.

С. С. Ждать худшего, чтобы получить лучшее.

Г. С. Примерно так. Но полной уверенности все равно не будет.

С. С. Мне интересно, в каком возрасте у большого музыканта завершается процесс расширения репертуара? И от чего это зависит? От личности артиста, от его способностей, от умственных или природных данных?

Г. С. Мне ваш вопрос непонятен. А сколько лет было Горовицу, когда он выучил “Крейслериану” Шумана? И это не единственный пример!

С. С. А у вас осталась музыка, к которой вы еще не прикасались? К которой только подбираетесь?

Г. С. Фортепианная музыка – это такой океан, что даже самый почтенный фортепианный долгожитель, какие только бывали в истории, смог бы сыграть лишь малую его часть. Поэтому, говоря о репертуаре пианиста, называют то, что в нем числится, а не то, что осталось за его пределами: осталось всё. Это первое.

А второе – у меня абсолютно внеплановое хозяйство. Я часто не знаю, что буду играть через каких-то три месяца.

С. С. Ну тогда последний вопрос. Попытайтесь доказать, что вы человек, твердо стоящий на ногах, с высшими сферами не связанный, простой пианист…

Г. С. Нет, как же! С высшими сферами мы обязательно связаны.

С. С. Прекрасно. Тогда про высшие сферы. Вы всегда скрупулезно, даже мучительно готовитесь к выступлению. Но от чего зависит, придет ли вдохновение, как вам кажется? Это подарок свыше или его можно вымолить, как-то вызвать?

Г. С. Вызвать? Не думаю, нет. Я считаю, что вдохновение – это особое состояние, которое зависит от некоей существующей внутри человека силы, которая, на мой взгляд, зависит от космической энергии. Вдохновение приходит не всегда. Допустим, артисту что-то не нравится: ему не нравится рояль, не нравится зал или акустика, ему плохо дышится здесь. В результате он, что называется, играет на аккумуляторах – такое, безусловно, бывает. Важно, чтобы разница для внешнего уха была минимальна, чтобы уровень исполнения всегда был такой, что публика эту разницу не замечала бы. Да публика, как я уже говорил, и не может этого замечать, потому что она не прошла весь путь артиста к концерту. Однако публика вполне может почувствовать разницу в энергетике. Потому сила, исходящая от артиста, должна быть настолько значительной, чтобы позволить залу, слушателю войти в тот мир, куда его приглашают. Куда его зовут.

С. С. Вы сейчас практически слово в слово повторили то, что в одном интервью говорил о вдохновении Эмиль Григорьевич Гилельс.

Г. С. Это ощущение, вероятно, общее для всех музыкантов любого уровня. И он хорошо сформулировал, я бы сказал, общетехническую вещь. Потому что существует и техника темперамента, и техника темпа. Артист как экстрасенс: те тоже без техники существовать не могут, поскольку должны уметь включать свои способности по желанию, когда требуется. А если не умеют, значит это просто дилетанты, хоть и обладающие даром ясновидения. Что касается Эмиля Григорьевича, то за многими его словами таилась какая-то интересная, совершенно новая мысль, весомость его слов чувствовалось сразу.

С. С. Как дочь музыканта и жена музыканта я не имею права дольше вас мучить. Спасибо вам огромное!

САУНДТРЕК

Программа концерта Григория Соколова на Кольмарском фестивале:

И.С. Бах. Французская сюита № 3 си минор.

Л. ван Бетховен. Соната для фортепиано № 17 ре минор.

Р. Шуман. Соната для фортепиано № 1 фа диез минор.

Борис Эйфман

Два человека, каждый из которых я

Иногда в мире искусства рождаются личности, обладающие дерзким талантом не идти проторенной дорогой. Борис Эйфман – из их числа. Почти сорок лет назад он с нуля создал свой уникальный театр, в котором сплелись воедино балет, литература и музыка. А спустя десять лет после рождения театра самый влиятельный балетный критик, обозреватель New York Times Анна Кисельгоф назвала Бориса Эйфмана “хореографом номер один в мире”. Сегодня Борис Эйфман не нуждается ни в чьих профессиональных оценках – он остается единственным и неповторимым в своем жанре.

История нашего знакомства сопряжена с довольно забавными обстоятельствами. Как известно, в 1980-е годы советских артистов на Западе эксклюзивно представляла одна всемогущая институция – Госконцерт. И зачастую решение о зарубежных гастролях зависело от воли одного-единственного сотрудника Госконцерта и умения западного импресарио найти с ним общий язык. Владимира Спивакова и оркестр “Виртуозы Москвы” с середины 1980-х во Франции представлял очень влиятельный импресарио – Альбер Сарфати. Человеку щедрому и обаятельному, Альберу удалось всецело расположить к себе даму, курирующую в Госконцерте Францию. Дама ходила в норковой шубке и душилась редким парфюмом, а Сарфати получил эксклюзивное право возить на гастроли во Францию всех, кого хотел, – начиная от театра МАЛЕГОТ[95](так в те годы назывался Михайловский театр) и заканчивая Спиваковым.

Однажды Альбер обратился к Володе за советом: “Моя жена, в прошлом балерина, много лет занималась воспитанием детей и хозяйством. Теперь дочери выросли, и ей хочется попробовать себя в роли импресарио. В балете она разбирается, финансово я ее поддержу, но доверить ей труппу государственного театра пока не рискну. Нет ли СССР маленькой независимой труппы? Я готов потерять деньги, чтобы Лили чувствовала себя счастливой и была занята”. И Спиваков сразу подумал про театр Эйфмана, хотя лично они знакомы не были. В то время Эйфман был у всех на слуху: он привез в Москву балет “Мастер и Маргарита”, на который невозможно было попасть. Все называли театр Эйфмана не иначе как “новое слово в мире танца”. Все сложилось как по нотам. Лили прилетела в Москву, мы все пошли на спектакль. С первых минут действия лицо холодноватой ухоженной француженки запылало от восторга. И уже скоро театр Эйфмана вылетел в Париж!

До сих пор помню рекламные тумбы на парижских улицах: балерина вся в белом и красивый мужчина в черном. Эйфман поражал не только талантом, энергией, обаянием, эрудицией, но и какой-то библейской красотой. Сколько стоила рекламная кампания, осталось тайной, впрочем, лицо Альбера Сарфати, мрачно покусывающего сигару, красноречиво говорило, что женой-то он гордится, но сам уже не рад, что пробудил этот вулкан. Однако игра стоила свеч! Лили проявила настоящее агентское чутье, и с этого момента начался успех театра Бориса Эйфмана у западной публики.

Разговор 2012 года

САТИ СПИВАКОВА Попытаемся разобраться, как становятся живым классиком, не поставив фактически ни одного классического – в традиционном понимании этого термина – балета.

БОРИС ЭЙФМАН Действительно, я не увлекался, так сказать, перерисовыванием классического балета. Даже поставленные мною “Гаяне” Хачатуряна или балеты Стравинского – это не классические балеты. У этих многострадальных спектаклей тяжелая судьба, потому что они никак не могли сохранить себя в репертуаре балетного театра. И тогда я взялся за них, попытался создать какую-то новую форму, новую драматургию, чтобы они обрели в театре новую жизнь. Над созданием новой версии “Гаяне” мы работали с Арамом Хачатуряном, который вначале был очень-очень рассержен, что еще один хореограф, тем более молодой и неопытный, собирается создавать новое либретто его знаменитого балета. При встрече он мне сказал: “Я предпочитаю встречаться с хореографами только в суде”. Такая была категорическая позиция. Мне тогда было двадцать три года, я был студентом консерватории. Я его понимал прекрасно: еще один юнец хочет тут все переиначить. Но в процессе работы нам удалось найти очень увлекательную идею, она нас объединила, и он сделал новую версию балета.

С. С. Для вас любой классический балет – это живая материя, которая может устаревать с годами, если ее периодически не обновлять, не впускать в нее живую кровь, не придавать ей дополнительные смыслы, так?

Б. Э. Это сложный вопрос, каждый случай индивидуален. Допустим, Петипа многие балеты поставил, взяв уже написанную партитуру или даже спектакль, прежде поставленный его коллегами. Он переносил спектакль на сцену Мариинского театра в своей версии, и в результате этот спектакль становился каноническим и сохранялся в репертуаре долгие годы. Однако спектакли самого Петипа обновлять не надо. Конечно, театр – это не музей, его нужно развивать. Но есть нетленные ценности балетного театра, их трогать нельзя, особенно по мелочам. Если балетмейстер обладает талантом, равноценным таланту Петипа, и может предложить нечто принципиально новое, тогда имеет смысл кардинально менять всю структуру спектакля. А ради того, чтобы поменять только вариации, заявлять о создании “версии” Иванова или Петрова не стоит. Это нечестно, на мой взгляд. Это коммерческий подход к классике.

С. С. В семидесятых годах вы ставили балеты в Мариинке, тогда Кировском театре. Что вас сподвигло бросить его? Все-таки было тесно?

Б. Э. Ну, все было не так уж радужно. Да, я, как вы говорите, ставил балеты в Мариинском театре, но работал там не постоянно, а только по приглашению. Постоянно я работал в Академии Вагановой, она тогда называлась Училище имени Вагановой. Десять лет был там хореографом. Как раз постоянная работа со студентами дала мне очень многое – практика позволила, познав истинную классику балета, сделать попытку найти новое, свое видение развития классики. В Мариинском театре я поставил “Жар-птицу” и несколько миниатюр, я работал там с солистами, но практики как таковой у меня не было. Конечно, меня это угнетало, потому что я хотел самореализовываться, развиваться, хотел сочинять, у меня была масса идей. Мне нужна была своя труппа, но в то время в Ленинграде получить свою труппу было практически невозможно. Не было такого понятия – авторские балеты.

С. С. И главный вопрос – как же в 1977 году удалось уболтать власти, охмурить чиновников, чтобы вам разрешили создать, как сейчас принято говорить, юридическое лицо под названием “Новый балет” Бориса Эйфмана?

Б. Э. Знаете, по сути я фаталист. Если что-то человеку суждено, то ему ничто не помешает. А если не суждено, то никто не поможет. Думаю, что это была судьба и мне было суждена возможность создать в Ленинграде, в те-то времена, свою авторскую балетную компанию, свой репертуарный театр. Выпал шанс, и я его реализовал. Сумел не растеряться, не мечтать о лучшем, а использовать то, что имелось, и воплотить свою идею. Считаю это главным своим достижением.

С. С. А единомышленники были?

Б. Э. Да, были единомышленники, но не на длительные периоды. То есть они приходили, реализовывали свои амбиции и желания и уходили. Зла я на них не таю, но с долгосрочными спутниками мне не повезло. Только моя жена, которая с тех пор, как танцевала мои ведущие партии, так и осталась со мной на всю жизнь.

С. С. Какими качествами, помимо классического балетного образования, должен обладать танцовщик, чтобы иметь право стать членом вашей труппы?

Б. Э. Требования очень серьезные: это должны быть очень высокие и очень красивые молодые талантливые профессиональные актеры. А главное – они должны уметь языком тела выразить эмоцию души. Язык тела – это удивительный инструмент. В нем – в этих жестах, в движениях – скрыт просто кладезь эмоциональных знаков. Цивилизация сохранила знаки человеческих реакций, реакции тела на боль, на радость, на горе. И, сохраняя и аккумулируя эти знаки, мы создаем новый современный язык балета, инструмент эмоционального, энергетического воздействия на тысячи и тысячи людей. Если серьезно к этому отнестись, то балет – это глубокое, в высшей степени перспективное искусство XXI века.

С. С. Для почитателей балета образцом нового слова, вашего слова, стал спектакль “Мастер и Маргарита”. Когда он был поставлен? В конце 1980-х?

Б. Э. В 1987 году. Но если уж говорить о репертуаре моего театра и о том новом, что я привнес в балетное искусство, следует начать все-таки с поставленного в 1977 году “Двухголосия” на музыку “Пинк Флойд”. Это, конечно, маленький балет, миниатюра, но она открыла для зрителей новые возможности сценического пространства – и движения в этом пространстве человеческого тела, и взаимодействия между мужчиной и женщиной. А ведь в то время мы почти никакого представления о современном балете не имели. Появление балета на практически запрещенную тогда музыку “Пинк Флойд” стало для меня как художника, который открывает новые возможности балетного театра, некоей точкой отсчета. Потом появились другие спектакли: “Идиот”, “Поединок” и да, “Мастер и Маргарита”. Затем последовали балет “Чайковский” и “Красная Жизель”.

С. С. “Тереза Ракен”.

Б. Э. Да, “Ракен”, правильно. В этих спектаклях мы начали поэтапно, шаг за шагом развивать идею русского психологического балетного театра. В мире знают русский драматический психологический театр, а мы старались показать, что и балетный театр открыт для психологизма, что психологизм в нем возможен. Ведь балет многие рассматривают все-таки как процесс физический. А мы показываем, что балет – это искусство духовное, и движение, физика направлена на раскрытие внутренней эмоции человека.

С. С. Ваши спектакли поражают новизной, современной формой. Как это воспринимает зритель? В каком городе или в какой стране, на ваш взгляд, публика самая консервативная?

Б. Э. Мне, наверное, повезло. Мы много гастролируем по всему миру. В этом году должны поехать в Австралию, и тогда будем считать, что все континенты нами, так сказать, уже…

С. С. …протанцованы…

Б. Э. …протанцованы, да. И вы знаете, мы не встречали в какой-то конкретной стране консервативной публики; публика по большому счету везде одинакова. Главное – чтобы то, что ты ей показываешь, ее волновало и было ей близко. Если вернуться к танцевальному языку, к языку тела – хореография сближает разные культуры, людей разных религиозных убеждений, носителей разных языков. Сближает, потому что несет общечеловеческие ценности. Так что консервативной публики нет, есть просто плохое искусство, которое не волнует зрителя.

С. С. Борис Яковлевич, а вот был же период, когда рядом с фамилией “Эйфман” можно было поставить знак равенства и написать “диссидент”.

Б. Э. У меня в репертуаре есть балет по Чехову – “Чайка”. В нем два героя: Тригорин и Треплев. В пьесе Чехова это писатели, а у меня в спектакле – хореографы. Молодой, дерзкий, наглый, ищущий новые формы Треплев и умудренный опытом, уже оставивший свой след в искусстве Тригорин. Ставя “Чайку”, я как бы сам для себя ответил на вопрос: кто я? Треплев? Да, конечно, я был Треплевым, когда-то был, как вы говорите, и диссидентом, но сейчас я скорее уже Тригорин, которому не понять, не почувствовать молодые порывы, дерзания, желание открывать что-то новое. И я понял, что во мне живет два человека, два художника, каждый из которых – я. Один – тот молодой и дерзкий, который ставил в Кремлевском дворце балет на музыку “Пинк Флойд” и которого запрещали, не выпускали за границу, но при этом же выдавливали, заставляя выехать и эмигрировать.

С. С. Так я про это и говорю.

Б. Э. Но есть и второй – сегодняшний успешный, востребованный, награжденный. Человек, который чувствует ответственность не только за себя, но и за свой театр и в целом за российский балет. Кто же я в конце концов? Не знаю, но мне радостно, что при всей стабильности и успешности я не потерял чувство голода – неистребимого голода творческого человека в поисках новых форм, новых идей, в создании новых спектаклей. Я практически ни одного дня не существую без сочинения. Или в балетном зале, или за письменным столом. Я постоянно работаю.

С. С. А критика балетная наша – она раздражала, огорчала или вы нашли какое-то противоядие, чтобы не реагировать? Ведь не реагировать очень сложно, правда? Почти невозможно.

Б. Э. Да, это правда. Но удивительно другое: как раз при советской власти, когда шел прессинг по всему полю, именно критики меня спасали. Горкомы, партийная цензура меня очень контролировали, но я приезжал в Москву и показывал свои спектакли в концертном зале “Россия” или в Кремлевском дворце. Были полные залы, был восторг молодежи и блестящие статьи в газетах “Правда”, “Известия”, и это спасало мой театр, потому что после таких статей обком партии в Ленинграде уже не мог просто закрыть наш театр.

С. С. А потом исчезли обкомы, но появились…

Б. Э. Но появилось новое поколение журналистов. Им нужно было утвердить себя, как-то выделиться. Каким образом? Наброситься и кусать Эйфмана. Как будто кто-то кинул клич, что, кусая Эйфмана, вы, так сказать, будете замечены. Это был довольно долгий и мучительный период для всех – и для меня, и для моих артистов. Я был обескуражен, не мог понять, отчего еще вчера наше творчество воспринималось с пиететом и восторгом, а сегодня уничтожается. Не просто критикуется, а уничтожается, как не имеющее права считаться искусством. Это было несправедливо, поэтому трудно. Ну а с другой стороны, это стало стимулом продолжать борьбу за создание совершенного искусства. Думаю, мой спектакль “Роден” – это как раз итог той борьбы, и, уверен, искусство все-таки победило.

С. С. До “Родена” мы еще дойдем, а пока вопрос об одном из моих любимых балетов. Как рождался балет “Чайковский”, из чего он появился?

Б. Э. Рождение спектакля всегда зависит от его героя. Для начала читается всё, что с ним связано. Если говорить конкретно о Чайковском, то у меня не было желания просто проиллюстрировать биографию Чайковского, погрузиться в тайны его сексуальной жизни. Мне было интересно понять, почему великий композитор, человек, увенчанный славой, писал такую трагическую музыку. Это мой Чайковский, мое понимание, видение Чайковского и моя любовь к нему. И эта любовь видна в спектакле.

С. С. Чайковский – это композитор, наиболее близкий вам по духу и по настроению?

Б. Э. Конечно! Я создал уже шесть балетов на музыку Чайковского. Пока не дошел до его классических балетных партитур, но очень много симфонической музыки было использовано. Эмоции, которые он выразил через музыку в конце XIX века, стали особенно актуальными сегодня. Наш мир как будто ушел в виртуальное пространство, лишив людей живых чувств и переживаний, а музыка Чайковского как раз несет в себе вечные ценности эмоциональной жизни человека. И она очень драматична, очень сценична, театральна, поэтому Чайковский – мой любимый композитор. Хотя есть еще много замечательных композиторов, с музыкой которых мне бы хотелось работать.

С. С. На любую ли музыку можно поставить танец? Или есть такая, которую нужно только слушать, но не воплощать в движении?

Б. Э. Мне кажется, объективно такой музыки, которую нельзя было бы соединить с движением человеческого тела, нет. Но всегда ли это необходимо? Каждый хореограф решает этот вопрос по-своему.

С. С. А может ли искусство хореографии существовать вне музыкального искусства?

Б. Э. В идеале танец должен сочетаться с музыкой. А как эксперимент может быть все что угодно. И танец без музыки. И просто тишина.

С. С. Знакомо ли вам состояние усталости от профессии? Случаются ли творческие кризисы, когда нужно придумать спектакль – а он не рождается?

Б. Э. Видите ли, я не жду вдохновения. Я работаю ежедневно, и бывают такие моменты просветления, что иногда еле успеваю…

С. С. …придумывать.

Б. Э. Даже не придумывать, а просто показывать, потому что я уже не придумываю – за меня придумывает кто-то другой, выше, и я не успеваю показывать эти движения – они льются, льются, как будто я передаю балет, который когда-то уже поставил.

А бывают и мучительные минуты, когда ничего не получается. И эти муки сказываются на актерах, создается нервная обстановка. Бывает разное. Но усталости от профессии я не ощущаю. Наоборот, удивительно другое: тело с годами становится всё менее подвижным, а фантазия, эмоции – более бурными, более страстными. И хореография порой получается более страстная, потому что я перестаю ставить о себе или от себя, а иду от своих фантазий и использую для их воплощения тела молодых танцовщиков. И процесс дает особенно впечатляющий результат.

С. С. Когда вы ставили “Красную Жизель”, вы под себя примеряли? Могли сказать, как Флобер, “мадам Бовари – это я”? Через себя пропускали, допустим, женские образы?

Б. Э. Я и сейчас все образы пропускаю через себя, но дело в том, что раньше я все показывал сам, и показывал в полную силу, со страстью. Мне казалось, что это единственный путь, который соединяет меня и актеров и рождает новую хореографию. Теперь же, повторюсь, стараюсь не столько показывать, сколько фантазировать. И в результате меня понимают лучше! Движение моих пальцев понимают лучше, чем движение моего тела, и в результате рождается нечто более совершенное, чем прежде. В этом есть что-то гипнотическое, шаманское.

С. С. Недавно вы взорвали Москву своим последним творением – это был балет “Роден”. Премьера состоялась в рамках фестиваля “Черешневый лес”. И Москва, солнечная, счастливая, кинулась смотреть спектакль, в конце мая только об этом и говорили. Почему Роден, откуда это возникло?

Б. Э. Понимаете, “Роден” – это была счастливая, хотя и трудновыполнимая идея. Его скульптуры совершенны, а я взялся, как мне кажется, за нечто очень близкое: как Роден оперировал человеческим телом, так же с ним работает и хореограф. Я рад, что нашел в себе силы и смелость реализовать эту мою мечту.

С. С. Человек-то он был не очень, скажем так, приятный, судя по воспоминаниям. Это я сейчас выступаю на стороне женщин. Камилла Клодель – трагическая фигура. Жертва гениального монстра.

Б. Э. К сожалению, да. Но тут и начинается оценка сиюминутного, бытового – и вечного. История одной судьбы и история мировой культуры. Что поставить на весы? Личную судьбу Камиллы Клодель или те шедевры, которые ее жертвенная любовь помогла создать Родену в период их страсти?

Мне было очень сложно на этот балет решиться. Как можно показать процесс создания из глины – скульптуры, человеческого тела? То есть как можно стать творцом, маленьким со-творцом великого творца?..

С. С. Как бы то ни было, вам это удалось!

Саундтрек

Фрагменты балетных спектаклей в постановке Бориса Эйфмана:

И.Ф. Стравинский. “Жар-птица”.

“Двухголосие”. На музыку Pink Floyd.

“Анна Каренина”. На музыку П.И. Чайковского.

“Чайковский. PRO et CONTRA”. На музыку П.И. Чайковского.

“Красная Жизель”. На музыку П.И. Чайковского, А. Шнитке, Ж. Бизе.

“Роден”. На музыку М. Равеля, К. Сен-Санса, Ж. Массне.

Андрей Кончаловский

Почерк Кончаловского

Я давно знакома с Андреем Сергеевичем Кончаловским, но при огромной и, надеюсь, взаимной симпатии вне стен телестудии лично никогда с ним не общалась. Всемирно известный режиссер Андрей Кончаловский начинал свой путь как музыкант, и, когда я пригласила его в программу “Нескучная классика”, он сам предложил мне: “А давайте поговорим о пианизме!” И я, конечно, с радостью ухватилась за эту идею!

Кончаловский пунктуален, учтив и элегантен во всем, от манеры одеваться с небрежным европейским шиком до характерной пластики красивых рук с длинными пальцами пианиста, особенно заметной, когда, задумавшись, он поправляет очки или держит чашку.

Перед съемкой, пока операторы выставляли свет, Андрей Сергеевич обратил внимание на лежащую передо мной тетрадку moleskine c заметками, необходимыми для беседы, и удивленно воскликнул: “Какой у вас красивый почерк!” Это было особенно приятно, потому что я сама всегда обращаю внимание на почерк человека – проявление индивидуальности, всё больше нивелируемое наступившим временем компьютерной унификации.

Потом Кончаловский вытащил из нагрудного кармана пиджака перьевую ручку, поделился наблюдениями, какими чернилами и на какой бумаге приятнее писать, и пустился в рассуждения о наклоне букв, иллюстрируя свой рассказ фразами, записанными в моей тетрадке… Мы начали снимать, и до самого финала меня не покидало желание попросить эту ручку на память. Но я сдержалась. Остались только образцы почерка в тетрадке и запись нашей беседы.

Разговор 2012 года

САТИ СПИВАКОВА Хотелось бы для начала сформулировать, пусть и достаточно условно: чем же истинный пианизм отличается от…

АНДРЕЙ КОНЧАЛОВСКИЙ …от фармацевтики. Мой дедушка и мама называли фармацевтами тех пианистов, которые играют быстро, громко и очень-очень подвижно, но все отмерено, как в аптеке. Думаю, настоящий пианизм подобен любому искусству. Взять, скажем, скульптуру. Дайте каррарский мрамор пяти или шести великим скульпторам. Мрамор будет тот же, а скульптуры все разные. Причем у разных скульпторов даже мрамор будет приобретать разные качества.

С. С. Чтобы понять различие в игре великих пианистов, можно вспомнить слова Генриха Нейгауза: “В музыке всё имеет большое значение. Подумайте о мелких нюансах. Они очень важны. Не делайте ничего против автора и помните, что, как говорил Л. Толстой, в искусстве «чуть-чуть» – важно”.

А. К. Это правда. Горовиц плоскими пальцами играет. У Нейгауза пальцы ласкают, ласкают. У Володи Ашкенази, как у Гульда, – все пальцы как молоточки. А это школа Иозефа Гофмана, великого пианиста начала ХХ века, создавшего школу пианизма. Он говорил, что нужно сесть в ванну с водой, опустить руки в воду и освободить их, и тогда руки начинают плыть. Вот в таком состоянии и нужно играть.

Или, скажем, высота по отношению к клавишам. Каждый пианист сидит по-своему. Почему? Какая, казалось бы, разница? Но один должен сидеть выше над клавиатурой…

С. С. …а другой ближе к ней.

А. К. А Гульд вообще сидел внизу.

С. С. Гульд везде возил с собой свой стул. А Горовиц – рояль.

А. К. И Рахманинов всегда возил с собой рояль Steinway.

С. С. О Гульде мне Бруно Монсенжон рассказывал. Гульд говорил, что должен непосредственно слышать каждую клавишу, как бы с ней соединяться.

А. К. Гульд был настоящий сумасшедший! Как и Софроницкий. Когда я говорю “сумасшедший”, это не значит “неумный”.

С. С. Скажите, что такое – Гульд?

А. К. Как все гении – отдельный остров в этом океане чувства, эфемерного, неуловимого, какое и являет собой музыка. Абсолютно абстрактное искусство, которое непонятно как творится. Какое-то дребезжание звуков – вот что такое музыка. Вибрации. А каждый слушает, и у него возникают конкретные ощущения. Один маму вспоминает, другой – жену, третий – ребенка, четвертый – океан, пятый – еще что-то…

С. С. Вы начинали как музыкант, учились в Центральной музыкальной школе, потом в училище, два года проучились в консерватории. Почему вы по этому пути не пошли? Не захотели?

А. К. Да нет, таланта не было. Со мной учились Наум Штаркман, Михаил Воскресенский, Володя Ашкенази – все в одном классе у Льва Оборина. Дима Сахаров, великий музыкант, уровня Владимира Владимировича Софроницкого, к сожалению, рано ушел из жизни… Я учился с людьми, которые брали, например, “Хорошо темперированный клавир”, открывали наобум страницу и смотрели на нее минут пять. Потом закрывали и начинали играть. А мне неделю надо было, чтобы выучить. Они всё быстро запоминали, а после спорили, “какое противосложение и как линии проходят”. Я просто понял, что мне лучше в музыку не лезть. Я не чувствовал себя свободным, каким почувствовал себя в кино, во ВГИКе, в работе с людьми, а не с музыкой.

С. С. Коль скоро вы упомянули Софроницкого, давайте о нем поговорим. Знаю, что вы его чтите. Вы слышали его вживую?

А. К. А как же!

С. С. Мне это особенно интересно, ведь Софроницкий записываться не любил, говорил о записях “это мои трупы”.

А. К. Софроницкий в этом смысле был настоящий сумасшедший. Он никогда не играл одинаково. И всегда играл, будто импровизируя, порой импровизировал целые концертные программы. А поскольку Софроницкий был культовой фигурой, у него было множество фанов: набивался полный зал людей, которые знали каждую ноту, что он играл до этого. Но его величие напоминает немножко, как ни странно – хотя они совершенно разные, – величие Гленна Гульда. Оно непредсказуемо, но логично – как большое искусство. Среднее искусство – предсказуемо и логично, а бездарное искусство предсказуемо и нелогично. Вот великий Софроницкий был именно таким: всегда непредсказуемым и строго логичным. Хотя акценты он расставлял зверские. И особенно это чувствовалось, когда он играл Скрябина.

С. С. А он какой был в жизни – угрюмый?

А. К. Смурной, сумасшедший, пьющий. Пил вина много. Помню, мы с мамой пришли к нему на концерт, поднялись в артистическую. И мама говорит: “Володя, Вовочка… Что-то ты сегодня бледный очень”. Он встал, подошел к зеркалу, посмотрел на себя, лег на кушетку и сказал: “Я умираю”. Мама страшно расстроилась, мы вышли в зал. Софроницкий не выходит десять минут, двадцать. Появляется конферансье и говорит: “Владимир Владимирович играть не может, он себя плохо чувствует. Концерт отменяется”. У-у-у, шорох. “Ну, если вы подождете немножко, то, может быть, он выйдет”. И мы два часа ждали. Кто-то ушел, фаны остались. Мы ходили – чай, буфет, переживали, но уже к нему не пошли, боялись. Я заныл, устал, мне надоело все, я мальчишка был. Концерт должен был начаться в восемь вечера, и вот где-то в полдесятого или в десять вдруг зазвенел звонок, мы снова собрались в зале. Вышел Фофа (он себя так называл) и сказал тихим голосом: “Я не буду играть эту программу. – (Он должен был играть романтиков и Бетховена.) – Я буду играть Скрябина и Шопена”. И что-то еще, я не помню.

И он играл! Без остановки, может быть, часа два, до полуночи. Причем он играл, не объявляя ничего. Просто играл. Мы понимали, что это не концерт. А это какая-то исповедальная, понимаете ли, вечерня. Просто человек сидит и играет, что приходит в голову.

Да, платочек он всегда держал в руках или клал в определенное место, вытирал клавиши. Этот платочек у него был, как у ребенка бывает любимая игрушка, замусоленная. Точно так же.

С. С. Что убедительнее: Скрябин в исполнении Софроницкого или Горовица? Что вам ближе?

А. К. Всё! Это всё убедительно. Потому что это, во-первых, гениальные персоны и, во-вторых, позволю себе сказать, что даже Скрябин Рахманинова – это изумительно. Хотя, конечно, он делал его слишком своим. Думаю, что все они, эти великие, уникальны. Слушаешь сегодня их записи и думаешь: “Боже мой, боже мой, неужели всё это было?”

С. С. А возникало ли у вас когда-нибудь желание снять фильм о каком-нибудь пианисте?

А. К. У меня есть сценарий о Рахманинове, который я нежно люблю. Я написал его вместе с Юрием Нагибиным, замечательным русским советским писателем, до сих пор сценарий жив и до сих пор хорошо воспринимается. Может быть, я еще сниму этот фильм. Я себе говорю: “Если я не сниму фильм о Рахманинове, то уже никто его не снимет”. Потому что я нахожусь в одном поцелуе от Рахманинова.

С. С. Это правда.

А. К. И мама его целовала моя, и Федор Федорович Шаляпин, сын Шаляпина, друг нашей семьи, который, так случилось, был единственным гостем на одной из моих свадеб. Он у меня снимался в “Ближнем круге”. Федор Федорович стриг Сергея Васильевича последние четыре года его жизни. У Рахманинова волосы росли, как веник, как пальма, – на его молодых фотографиях видно, как у него волосы торчат вперед. Он не мог их пригладить, поэтому всегда стригся очень коротко. Федор Федорович стриг его и в последний раз в жизни. Рахманинов знал, что умирает, что у него смертельная болезнь.

С. С. Ну так этот фильм надо снять! Если не вы, то кто? Если не сейчас, то когда?

А. К. Надо, конечно. Потому что забудут, какой он был, какой это был великий русский художник, я бы сказал, великий русский человек.

С. С. Вернемся к тому времени, когда вы учились в консерватории. Это была золотая эпоха, необыкновенная, были живы педагоги Константин Игумнов, Лев Оборин, Яков Флиер, Яков Зак…

А. К. Александр Гольденвейзер, Эмиль Гилельс…

С. С. Гилельс, Святослав Рихтер, и уже шло поколение Ашкенази и дальше, и дальше, и дальше… Позвольте мне остановиться на Генрихе Густавовиче Нейгаузе, который был самый плодовитый педагог из всех – список его выдающихся учеников бесконечен. Я выписала, чтобы не забыть. Рихтер, Гилельс, Зак, Наумов, Евгений Малинин, Вера Горностаева, Алексей Наседкин, Владимир Крайнев, Александр Слободяник… и можно продолжать и продолжать.

А. К. Помню, когда я поступал, Нейгауз сидел в шерстяных перчатках с обрезанными пальцами. Ему страшно понравилось, что я поступал со Стравинским – Стравинский ведь был тогда, в 1957-м, запрещенный композитор. Думаю, играл я не очень хорошо, но, по крайней мере, у меня была диссидентская программа.

С. С. А как Нейгауз сам играл, вы слышали? Говорят, что неровно. Еще говорят, что у него всю жизнь не работал мизинец правой руки.

А. К. Да, я слышал. Он играл действительно неровно, но это не имеет значения. Понимаете, я боюсь ровности. Но думаю, что он играл Скрябина не хрестоматийно, а чрезвычайно близко к тому, как слышал свою музыку сам Скрябин.

Вот Софроницкий не развивал Скрябина. Он не играл по Скрябину, он играл по-своему. Поэтому, когда играл Софроницкий, было ощущение, что он импровизирует. Если бы Скрябин сел и начал импровизировать, возможно, получилось бы что-то подобное. Немыслимые акценты, которые создавали что-то совсем другое, некие музыкальные открытия. А эти открытия были свойственны только такому человеку, каким, на мой взгляд, был Софроницкий.

А когда Нейгауз играл Скрябина, это было… Это было божественно.

С. С. Как по-вашему, что из искусства пианизма ушло безвозвратно? А что появилось сегодня?

А. К. Педаль – страшно важная вещь в рояле. Но сейчас появились замечательные электронные рояли, и искусство пианизма медленно уходит просто в силу технического прогресса. Мне об электронных инструментах трудно говорить с энтузиазмом, но, слава богу, есть молодые люди, которых это интересует. К тому же сегодняшняя эпоха – это эпоха очень быстрого времени, быстрого темпа. Практически отсутствует время, чтобы созерцать. Любое музыкальное действо – я имею в виду классическую музыку – это определенная форма созерцания, то есть молитвы. Музыка и молитва близки, потому что люди погружаются в некую духовную среду. Каждый молится о своем, так же как каждый слышит музыку по-своему, у каждого рождаются свои образы. Созерцание, сопереживание искусству постепенно исчезает, ему теперь нет места в мировой цивилизации.

С. С. Значит, вы считаете, что нового витка пианизма как искусства нам не ждать?

А. К. Я думаю, не ждать. Но ведь перемены неизбежны. Надеюсь, что появится что-то новое, не менее ценное в духовном смысле. Вот Месса Баха. В его времена она исполнялась два раза в год или три. К примеру, в соборе Кельна, на Пасху. Представьте: бюргеры, крестьяне готовятся к поездке в Кельн. Дочки стирают белье, крахмалят фижмы, надевают лучшее, берут с собой деньги, их суют поглубже за корсаж – ехать надо в карете через лес, где водятся разбойники, – приезжают из своего городка, ночуют, приходят в собор. Двести человек. Оркестр. Орган. Хор. Что испытывали эти люди, слушая мессу? Впечатление оставалось на всю жизнь, понимаете? Сейчас нажал кнопку – дирижирует Отто Клемперер, нажал еще – Риккардо Мути, какую хотите мессу, все доступно. Чтобы научиться чем-то дорожить, нужно многим ради этого пожертвовать. Религиозное отношение к искусству в давние времена было связано с тем, что оно было труднодоступно. Вседоступность меняет отношение к нему.

У нас при советской власти никакой информации не было. Но все всё знали. Самиздат. Сейчас – пожалуйста, иди в книжный магазин, всё стоит. И Солженицын, и кто угодно. Как на шоколадной фабрике – там шоколад есть не хочется. То ли дело, когда у тебя одна-единственная конфетка! То же самое и с музыкой…

С. С. Фортепиано связано с кинематографом кровными узами еще со времен таперов. А классический вокал кинопопулярность, к сожалению, обошла. Что вы думаете об этом как оперный режиссер?

А. К. В этом вопросе я большой консерватор. Отношения кино и оперы – это сложная вещь, потому что кино – вульгарное искусство, кино материально, оно держится на крупных планах. Я ставил “Бориса Годунова” в Турине, и, как я ни учил и ни настаивал на том, как надо снимать, снимали по старинке. То есть поет актер, поет певец – берут крупный план. Я говорю: “Никогда не снимайте крупным планом певца хотя бы потому, что видны все его зубы…”

С. С. Пломбы, гортань.

А. К. Буквально видно, что он ел вчера. И это убивает музыку. Тогда уж лучше закрыть глаза. Потому что когда смотришь на дрожащий во рту артиста язык, то уже не думаешь о том, что он поет. Чувство умирает, а чувство же вызывают не слезы и не глаза артиста, но музыка. Оперой может наслаждаться слепой, но не глухой. Вот в чем разница. Вот почему кино может запросто убить оперу.

Да, есть великие режиссеры, и все же один только Бергман правильно снял оперу. Не люблю, как снимает Франко Дзеффирелли. Я очень его люблю как режиссера, парохода и человека, но не как он снимает оперу. Мне кажется, например, в “Отелло” видно на крупных планах именно то, чего не нужно видеть. А опера – это жанр условный, требующий соответствующей атмосферы. Но это сложный вопрос, об этом можно поговорить в другой передаче.

С. С. Андрей Сергеевич, возвращаясь к пианизму, как вы думаете, что отличает хорошего пианиста от гениального?

А. К. Есть знаменитое определение гениальности. В чем разница между гениальностью и талантом? Талант – это художник, который попадает в цель, в которую очень трудно попасть. И поэтому, когда смотришь на талант в любом искусстве, в том числе в музыке, то понимаешь: ох, как же он так здорово сыграл, я так, наверное, не могу. А гений попадает в цель, которую никто не видит, кроме него. Это большая разница, потому что гении всегда непредсказуемы. Ты понимаешь, что не только так не можешь, ты даже не мог этого себе представить! И вот оказалось, что только так и надо.

Саундтрек

И.С. Бах. “Хорошо темперированный клавир”.

А.Н. Скрябин. Этюд оp. 8 № 12.

П.И. Чайковский. Балет “Щелкунчик”.

А.Н. Скрябин. “Листок из альбома”.

И.С. Бах. Месса си минор.

Ф. Шопен. Этюд op. 10 № 12 “Революционный” (до минор).

И.С. Бах. Гольдберг-вариации.

Дина рубина

А дадим-ка здесь немножко presto!

Идея пригласить в программу Дину Рубину возникла, когда я прочитала роман “Почерк Леонардо”, где один из персонажей – музыкант, фаготист. В книге с таким знанием дела описаны тонкости отношения музыканта со своим инструментом, что не возникало сомнений: Дина Рубина – человек в музыкальном плане посвященный и просвещенный. И тогда я начала читать все сочинения писателя, какие находила. Мои предположения подтвердились в романе “На солнечной стороне улицы”. Там Рубина буквально описывает мои собственные эмоции, испытанные в юности, в годы обучения в специальной музыкальной школе: дрожание коленок, влажные подушечки пальцев и полное осознание своей несостоятельности в качестве пианистки! Как показало время, я была права в самооценке – стоило мне в семнадцать лет прекратить заниматься, и одиннадцатилетний навык игры на фортепиано очень быстро исчез. Сейчас даже примитивный детский этюд сыграть не смогу…

Готовясь к программе с немузыкантом, я всегда прошу редактора узнать у гостя его музыкальные предпочтения. Именно так намечается нить будущего разговора. Диапазон музыкальных пристрастий Дины Рубиной оказался широким и эклектичным: от Бетховена до португальских фаду. А продолжая читать книги Рубиной, я поняла, что ее проза, как правило, строится по законам музыкальных форм. Мы увиделись в студии впервые, но мне показалось, что, беседуя, понимали друг друга с полуслова. Программа с Диной Рубиной оказалась одной из самых запомнившихся и легких по степени импровизации в нашем диалоге.

Позже мне посчастливилось стать первой, кто решился выйти с произведением Рубиной на театральную сцену. Вот уже два сезона в “Школе современной пьесы” мы с моей подругой, замечательной пианисткой Басинией Шульман и артистом Владимиром Кошевым играем спектакль по повести Дины Рубиной “Высокая вода венецианцев”. Повесть эта выбрана неслучайно: место действия – Венеция, город, где музыка буквально слышна в воздухе. Однако инсценировать прозу Рубиной оказалось непросто. Ценность ее текстов в мельчайших деталях – поэтому кинематографисты так жадно кидаются ее экранизировать. А вот перенести на сцену все внутренние монологи героев, не теряя действия – основы театра, почти нереально.

Молодой режиссер Денис Азаров серьезно порезал текст, перевел большие смысловые куски в аудиофайлы и в титры на экране, чтобы театральное действие не превратилось в радиопостановку. В структуру спектакля вошла музыка Баха, Скарлатти, Шостаковича, Листа, а также изумительные “Венецианские строфы” Иосифа Бродского. Дина прилетела на премьеру и… разнесла нас если не в прах, то пух и перья из нас полетели! Главный посыл от автора был такой: уберите из спектакля онкологический диагноз и верните любовь! Сейчас, когда спектаклю более двух лет, когда вместо первоначально игравшего Константина Крюкова мужскую линию ведет великолепный Владимир Кошевой, когда мы вернули важные для Рубиной фрагменты текста, спектакль настоялся, ожил, стал полноценным!

Но, мне кажется, тогда, после премьеры, несмотря на все несогласия с постановщиком, Рубина была польщена. После спектакля, глядя на меня мудрыми темными глазами, она сказала: “А я отлично «монтируюсь» с Бродским!” И столько было в этих словах от юного Моцарта, любившего задавать окружающим вопрос “А вы правда меня любите?”!

Эта глава – мое признание в любви замечательной писательнице!

разговор 2012 года

САТИ СПИВАКОВА Мы уже не раз говорили о неразрывной связи литературы и музыки. И сегодня в нашей студии человек, которому близки и музыка, и литература. Уникальная женщина. Писательница, без которой невозможно представить современный литературный ландшафт, как невозможно представить без музыки ее прозу. Дина Рубина. Здравствуйте!

ДИНА РУБИНА Здравствуйте.

С. С. Это, конечно, смешно, зачитывать вам отрывки из ваших же произведений.

Д. Р. Это даже жестоко.

С. С. Но в романе “На солнечной стороне улицы” я нашла один фрагмент и не могу не зачитать, потому что в нем настолько всё мне созвучно – такое впечатление, что это написала я сама.

Что может быть страшнее и нереальнее экзамена по фортепиано? Дребезжание рук, ускользание клавиатуры, дактилоскопические следы от вспотевших пальцев на узких спинках черных клавиш, оскорбительное забывание нот…

Поджелудочная тоска, тошнота в суставах, обморочный заплыв глаз – так, как я боялась сцены, ее не боялся никто.

Под этим я подписываюсь.

Д. Р. Увы, и я. Любопытно, что в то же время, когда происходила эта пытка и мука – сдача очередного технического экзамена, – я устраивала вечера чеховских рассказов. В девятом классе, например, я два часа вполне держала зал своих соучеников-оболтусов. У меня была хорошая память, и я наизусть читала рассказы, абсолютно не боясь сцены.

С. С. Я поясню. Известная писательница Дина Рубина – профессиональный музыкант. Она окончила Ташкентскую музыкальную школу, консерваторию и даже преподавала фортепиано.

Д. Р. Я преподавала, скажем так, аккомпанемент в Институте культуры. Год я продержалась, после чего папа сказал: “Бросай эту бодягу, ты писатель, и я тебя прокормлю”. На этом моя музыка закончилась, поэтому я ни в коем случае не поддерживаю разговоры о своем профессиональном образовании.

С. С. Музыка закончилась, и музыка началась, наверное.

Д. Р. Я смирилась с музыкой чуть позже. А вернее так: подсознательно она все равно во мне была всегда, если это касалось прозы.

С. С. Музыка, когда вы ей уже перестали быть должны, каким-то образом стала вас, наоборот, освобождать.

Д. Р. Очень-очень постепенно и медленно. Я ушла из Института культуры, когда мне было года двадцать три.

С. С. Но вы уже писали рассказы, публиковались в “Юности”.

Д. Р. Да, я уже печаталась. В двадцать четыре года я была самым молодым на тот момент членом Союза писателей в Советском Союзе. Любимым моим занятием было издеваться над вахтером в Центральном доме литераторов. Я была очень худенькая до определенного возраста и по-ташкентски очень наглая. В ЦДЛ-то ведь сидели вахтеры, такие чудовищные тетки, а я влечу, впорхну – тетки тут же: “А куда?!”

Я говорила: “А покушать”. – “Куда?!” Я говорю: “Ну, здесь же есть что-нибудь покушать?” – “Покушать здесь всё есть. У тебя билет есть?” Я спрашивала: “Проездной?” Это была долгая сцена. Я начинала себя обхлопывать, потом ненароком доставала членский билет, она хватала, потому что понятно же, что я его у кого-то взяла, у какого-то бородатого классика. Ну и так далее. Да, это было действительно замечательно.

С. С. Музыка и литература – существуют ли общие для них законы?

Д. Р. Я вспоминаю, как блистательный прозаик Юрий Коваль, один из последних стилистов русской прозы, однажды в ЦДЛ в довольно поддатом состоянии говорил мне: “Дина, главное – это пластика фразы”. Но мне это было давно известно, поскольку мы знаем, что такое пластика музыкальной фразы.

С. С. А в вашей прозе бывает такое, что литературное произведение строится по принципу музыкальной формы, например, полифонической или сонатной?

Д. Р. Всегда. Полифоническая форма – моя излюбленная форма в литературе вообще. Тема повторяется, затем тема повторяется в басах, потом у этого героя…

С. С. …а затем модуляция…

Д. Р. …а дальше ведут фаготы. Ну и так далее. Следом идет модуляция, потом вариация.

С. С. Вдруг контрапункт.

Д. Р. Обязательно! Очень люблю форму рондо. Это то, что я делаю сознательно. Когда хочу добавить динамики действию, до сих пор про себя пользуюсь словами “ускорить” или “замедлить” – crescendo или diminuendo. И вообще музыкальными терминами. А дадим-ка мы здесь немножко presto!

С. С. Название сонаты номер девять Бетховена легло в основу повести Льва Николаевича Толстого “Крейцерова соната”. Как вам кажется, если бы жена главного героя исполняла с учителем музыки и возлюбленным не Крейцерову сонату, а другое сочинение, это бы как-то повлияло на сюжет или Позднышев ее все равно бы убил?

Д. Р. Очень повлияло бы. Толстой хорошо знал эту сонату, и она, по-видимому, действительно неявным, интимным образом скрутила его сердце. А как тяжело, как болезненно отнеслась к повести Софья Андреевна! Как ей было больно, потому что уж она-то своему мужу не изменяла. Но она была влюблена какое-то время в Танеева, и все было очень непросто. Очевидно, у Толстого именно с “Крейцеровой сонатой” была связана большая семейная драма. Писатель никогда не делает ничего просто так – нет дыма без огня.

С. С. Уже прозвучало слово “фагот”. Ваш “Почерк Леонардо” года три назад стал для меня потрясением лета. Почему вы остановились именно на этом инструменте как на одном из главных образов романа?

Д. Р. Вы знаете, у меня к написанию “Почерка” был неожиданный толчок. Крупное произведение – это всегда очень серьезно. Это не рассказ, который ты пишешь три недели, месяц или полтора, это огромное, огромное пространство твоей жизни. Идея романа приходит странно и внезапно. Так меня застиг вишневый фагот – у сестры[96], в Бостоне. Мы сидели на кухне, я должна была куда-то ехать выступать. Заговорили о погоде, и сестра сказала: “Ты не представляешь, какая ужасная погода у нас бывает. Мой приятель ехал на репетицию в другой город, и вдруг началась невиданная, непривычная для тех мест и того времени снежная буря. Его машину засыпало. Мало того, на дорогу повалило деревья. Дерево лежало и впереди, и сзади, ему совершенно некуда было деться. И для того чтобы его драгоценный фагот какого-то известного мастера не замерз, он начал играть. Он играл восемь часов подряд, сыграл весь свой репертуар по многу раз”. И в этот момент я просто оглохла. У меня в голове зазвучал фагот. Один из концертов Вивальди.

Я спрашиваю: “А потом?” – “А потом приехал снегоуборщик и освободил его”. А я поняла, что нет. Не освободил. И ехал он не туда, и вообще.

С. С. Я говорила со многими музыкантами, которые читали “Почерк Леонардо”. Все утверждают, что в романе дан профессиональный анализ сочинений для фагота, но выраженный в художественной форме. Вы, что называется, очень глубоко копнули.

Д. Р. Просто я встречалась с фаготистами, постоянно слушала весь известный репертуар фаготистов, говорила с друзьями, которые заканчивали не фортепианный факультет, а теоретический. Освоила огромный массив музыки. Нормальная писательская каторжная работа, необходимая для создания того или иного образа. Вот и все.

С. С. А слышите ли вы внутри себя какую-то музыку, когда пишете свои произведения?

Д. Р. Я слышу не только внутри себя. Все вещи, которые я писала, музыка обязательно сопровождает и в реальности – я слушаю, как правило, в машине. Когда я писала “Почерк Леонардо”, год я слышала только фагот. Для меня было очень важно понять этот – практически человеческий – голос замечательного инструмента.

С. С. По вашим романам снято несколько фильмов. Активно ли вы участвовали в их съемках или, быть может, определяли именно музыкальную составляющую?

Д. Р. Нет, музыкальная составляющая от меня не зависит уже лет тридцать. Но к фильмам по своей прозе я написала несколько сценариев. Например, к фильму “Любка” по одноименному рассказу. Фильм снят моим другом, режиссером Станиславом Митиным. На мой взгляд, фильм получился хороший. Ну и по повести “На Верхней Масловке” я писала сценарий, и этот фильм тоже, мне кажется, удался. Там играет Алиса Бруновна Фрейндлих и замечательный Евгений Миронов.

Но в последние годы, особенно если предполагается сериал, то есть каторжная работа, я предпочитаю просто отдать права, тогда кто-то другой пишет сценарий, и меня это уже не касается.

С. С. Но как?! Это же какая-то тотальная пластическая операция на тексте.

Д. Р. Да просто убийство, но дело не в этом. Я, так сказать, устраняюсь из кадра.

С. С. Я знаю, что вы любите Вивальди. В Венеции вы его ощущаете?

Д. Р. Я часто захожу в его музей, там всегда играет музыка Вивальди, и между ней и плеском воды в канале существует удивительная внутренняя связь. И вся неторопливая венецианская жизнь, которая течет вдоль этих каналов, и под ними, и над этими окнами, – вот с ней удивительно монтируется, употребим это киношное слово, его музыка. Все-таки он поразительный, истинный человек Венеции.

С. С. Как по-вашему, почему слушатель все же острее реагирует на “говорящие” названия и сюжеты? Я имею в виду слушателя в широком понимании, не меломанов, а тех, кто просто любит классическую музыку.

Д. Р. “Последняя роза лета”[97].

С. С. Да. Или Вивальди. У него потрясающие есть концерты. Но “Времена года” знамениты именно потому, что обозначено: вот тут весна, а вот тут зима.

Д. Р. Литература, слово – в широком понимании, всегда помогает публике в восприятии и музыки, и живописи, к сожалению. Грамотный человек, я имею в виду человек тонкий, в живописи ищет сочетания красок, а вовсе не сюжет. “Опять двойка”.

С. С. “Не ждали”.

Д. Р. Да. Серьезному, глубокому музыканту достаточно просто обозначения симфонии – первая, вторая, третья… А человеку без специального музыкального образования, который приходит на концерт слушать музыку, это многое дает, потому что “Весна”, “Осень” – это такие костыли, помогающие нашему воображению. “Полет шмеля”, например.

С. С. “Пляска ведьм”.

Д. Р. Тонкий музыкант будет слушать, скажем, Шёнберга часами, но прочесть “Капитанскую дочку” ему трудно. Бывает и такое, в конце концов.

С. С. Получается, что так.

Д. Р. А бывает и наоборот. Человек тончайшую литературу, и сложнейшую, и какую угодно модернистскую воспринимает, а “Полет шмеля” не постигает совершенно.

С. С. А ваш роман “Синдром Петрушки” – из чего он вырос?

Д. Р. Знаете, это тоже забавный случай. Написав “Почерк Леонардо”, я поехала в какую-то кинокомпанию обсуждать заключение договора на экранизацию романа “На солнечной стороне улицы” – повседневные дела, текучка. А перед этим я должна была встретиться с ребятами из небольшого кукольного театра. Они ставили какой-то спектакль с зеркалами, и, поскольку в “Почерке Леонардо” героиня тоже связана с зеркалами, они меня пригласили. Собралось человек тридцать, мы посидели, мило поговорили. Я говорю: “Ребята, пора уже ехать, я опаздываю, пробки в Москве…” Мне отвечают: “Хорошо, не волнуйтесь, вас отвезет наш Петрушка”. Ну Петрушка и Петрушка. Может, он Петя, не знаю. И его зовут: “Лёша, ты отвезешь Дину Ильиничну”. Когда мы уже сидели в машине, я спросила: “Скажите, Лёша, почему вас называют Петрушкой?” Он: “Потому что я Петрушка! Петрушечник. Вы знаете, что такое Петрушка?” Ну я изобразила жестом куклу на руке. И поняла, что сморозила что-то чудовищное. Он бросил руль. Стал рассказывать мне, что Петрушка – это трикстер, который родился еще в цивилизации майя. Целую лекцию прочел! Москва стояла, мы два часа ехали, я опоздала куда только возможно было опоздать, но была совершенно очарована этим человеком, с головой погруженным в свое искусство, в этих кукол. И мне пришло в голову – а я уже приступала к работе над романом “Белая голубка Кордовы”, – что когда-нибудь надо подумать о кукольниках. Они сумасшедшие – и это прекрасно.

С. С. В рассказе “Уроки музыки” вы пишете: “Мне велено было играть. Я заиграла Шестую сонату Бетховена… и, по-видимому, от страха сыграла ее неплохо. Дама с шопеновским профилем подтвердила, что «девочка музыкальна», и участь моя, несчастная моя участь, была решена”. В этом отрывке слышится как будто легкая неприязнь к Бетховену…

Д. Р. Не помню, где я читала недавно, что некий литературный герой отрицает Бетховена за какую-то явную напористость музыкальной фразы и предпочитает Моцарта. Когда надо выбирать, кого слушать, Бетховена или Моцарта, я почему-то всегда склоняюсь к Моцарту или Баху. По-видимому, что-то во внутренней структуре их музыки меня больше успокаивает.

С. С. Как вы считаете, нужно ли учить музыке с детства? Ведь неизвестно, как потом сложится карьера.

Д. Р. Музыке нужно учить обязательно. Сложится карьера – не сложится, при чем тут она? Не все же население земли должно профессионально заниматься музыкой. Но даже если человек не станет профессиональным музыкантом, ясно, что он будет более глубок – у него разовьется еще одна область чувств, где он, возможно, в тяжелые моменты сможет скрыться и спастись.

С. С. А есть ли в музыке то, чего нет в литературе, на ваш взгляд?

Д. Р. Я могу прослезиться от какого-то сильного литературного произведения, а могу просто долго думать над ним, но, когда прихожу на концерт, у меня всегда одна и та же реакция. Первые же звуки музыки вышибают слезы, не важно, что исполняется. Что-то происходит с душой. По-видимому, на каких-то ее тонких уровнях музыка для меня значит гораздо больше. Может быть, потому, что слова, как ни самонадеянно это звучит, мне подвластны, а музыка – нет, в этой сфере я не достигла того, чего хотела бы достичь. Возможно, это скорбь по упущенным возможностям или, скажем так, биографическая тоска. Не знаю, как это объяснить. Но я так чувствую.

Мой муж художник и дочь-археолог – большие меломаны. Когда они, сидя на заднем сиденье машины, подробно выясняют, что там у Малера и как, я только плечами пожимаю, потому что мне интересны другие вещи. Так вот, мой муж, который обожает Баха, считает, что в Бахе заключено всё. Что это уже какие-то вселенские дела. Даже не музыкальные – вселенские. Философские.

С. С. Представила сейчас, как ваш муж Борис и дочка Ева обсуждают Малера, а вам, наверное, хочется врубить джаз. Где же у вас это было? Про Евку, Рюрика, джазовый ансамбль?

Д. Р. В таком стареньком-стареньком рассказе, написанном в возрасте, по-моему, шестнадцати или семнадцати лет. Назывался он “По субботам” и был опубликован в журнале “Юность”.

С. С. И героиню почему-то зовут Ева, как вашу дочь.

Д. Р. Да, я знала всегда, даже в шестнадцать лет, что у меня будет дочь и что я назову ее Евой. Такая вот привязанность к имени. Я вообще в своих привязанностях серьезный и довольно тяжелый человек.

С. С. Я совсем не люблю вопрос “над чем вы сейчас работаете?”.

Д. Р. А я с удовольствием на него отвечу. Сейчас я слушаю, как это ни смешно, пение русской канарейки.

С. С. Потому что следующий роман называется “Русская канарейка”.

Д. Р. Да, и это действительно завораживающе.

С. С. Вы просто включаете пение птиц?

Д. Р. Да, у меня есть диски. Я должна каким-то образом на бумаге передать пение канарейки, а это загадочная вещь. На Востоке для того, чтобы канарейка пела еще выразительнее, ей выкалывают глаза кусочком раскаленной проволоки. Я никогда бы этого не узнала, если бы не погрузилась в изучение этой отдельной великой вселенной. Это будет огромный роман, многопалубный, что называется, разливанный. Я о нем уже так много говорила, что даже мой муж не выдержал: “Помолчала бы ты, хотя бы из суеверия”. Так что пока не буду о нем, однако надеюсь, что через определенное количество времени приеду сюда с этим романом. Если будет на то воля, так сказать, провидения.

С. С. Кстати, вы вообще – человек суеверный?

Д. Р. Ну я же нормальная женщина, конечно, суеверная. Вспомните все музыкальные суеверия. Вы не клали домашнюю тапку на рояль, когда шли на экзамен?

С. С. Нет, этого не было. Это, видимо, какое-то неармянское музыкальное суеверие.

Д. Р. Ташкентское.

С. С. А мы садились на ноты. Если ты вдруг их уронил, то, где бы они ни упали, нужно на них сесть. Это суеверие, которое потом перешло в театральный институт.

Д. Р. Сейчас уже трудно сесть на пол: потом подниматься долго, мучительно, сначала вставая на карачки…

С. С. А супруг мой до сих пор садится, где бы ноты ни упали.

Д. Р. Правильно, потому что это его профессия.

С. С. Лев Толстой говорил: “Люблю музыку больше всех других искусств”. Петр Ильич Чайковский сравнивал Афанасия Фета с Бетховеном. Сегодня благодаря Дине Рубиной мы убедились, что связь литературы и музыки – особый союз.

Спасибо огромное, Дина, за то, что были моей гостьей. Мне лишь остается молить Всевышнего, чтобы музыкальные произведения продолжали вдохновлять вас на создание сочинений литературных.

Д. Р. Спасибо, дорогая, за эти слова.

Саундтрек

Л. ван Бетховен. Соната № 9.

Ж. Ибер. Арабески.

В.В. Купревич. Скерцино.

А. Вивальди. “Времена года”.

А. Брукнер. Симфонии.

Н.А. Римский-Корсаков. “Полет шмеля”.

Н. Паганини. “Пляска ведьм”.

Л. ван Бетховен. Соната № 6.

Дж. Гершвин. “Рапсодии в стиле блюз”.

Песня “Meu fado meu”.

Сергей Юрский

Перелом времени

“Моя дорогая, роскошная Сати! Славно, что встретились. Эта книга прощаний не должна быть чужой тебе. Володе поклон. Тебе – нежность. Сергей Юрский. 4 декабря 2011 года”. Такой автограф оставил мне Сергей Юрьевич Юрский на своей книге “Кого люблю, того тут нет” после съемок нашей программы…

…В день его похорон, стоя в маленькой церквушке и молясь за упокой его души, я просила прощения за то, что так редко последние годы с ним виделась. Хотя на самом-то деле непоправимый ущерб от редкости нашего общения нанесен мне – не ему. Как часто нам кажется: еще успеем поговорить, позвонить, написать – и бежим мимо, пока не стукнемся лбом о крышку очередного гроба! Остановимся, постоим, помолимся, поплачем и бежим дальше…

Нас познакомил мой муж, они с Юрским к моменту нашей женитьбы уже дружили. Сначала я очень смущалась того факта, что у меня на кухне сидит сам Юрский со своей неподражаемой улыбкой. Помню, как он ненадолго пришел преподавать в ГИТИС, но не на наш курс, и я издали наблюдала его – молодого еще, поджарого, натянутого, как струна. А вскоре мы стали видеться часто. По-мню лето, проведенное в Ялте. Юрский с Натальей Теняковой и маленькой дочкой Дашей отдыхали в Доме актера, мы с Володей – в гостинице “Ялта”. Обычно собирались у нас, как-то вечером они позвали к себе. Компания гуляла шумная и веселая, все разместились, тесно сбившись, на террасе номера. В самом номере спала Даша в обнимку с котенком. И вот Сергей Юрьевич рассказывает: “Летим послезавтра к Володе Меньшову на съемки. Такие странные роли у нас: играем стариков, мужа с женой! Да-да, стариков!” Я с трудом могла в это поверить, особенно глядя на загорелую, разрумянившуюся, смеющуюся Наташу. А Юрский продолжает: “А знаете, в чем парадокс? Я уже дней десять хожу с этим сценарием, учу, придумываю, этюды потихоньку пробую, а вот она… – и нежные искры из глаз в сторону жены, – ни разу даже сценарий не открыла, на пляже жарится, пьет вино и хохочет. А ведь прилетим на площадку – и она всё лучше всех сыграет!” Нам не дано предугадать… Кто мог подумать, что фильм, на съемки которого они улетали – “Любовь и голуби”, – войдет в историю русского кино, разлетится на цитаты и станет частью нашей жизни.

А еще я так и не успела за долгие годы сказать Сергею Юрьевичу, что его поэтические вечера – одно из самых ярких воспоминаний юности. Пастернак, прочитанный Юрским с только ему присущей ритмикой стиха, до сих пор звучит во мне, хоть и прошло больше тридцати лет. И с кем же еще имело смысл говорить о музыке слова, как не с ним!

Разговор 2012 года

САТИ СПИВАКОВА Как по-вашему, что все-таки сильнее воздействует на человеческую психофизику: музыка или слово?

СЕРГЕЙ ЮРСКИЙ Всегда и только – музыка. Именно поэтому с ней нужно быть осторожным. Я сын музыканта – моя мама была прекрасной пианисткой. В нашей комнате коммунальной квартиры, где мы жили, стоял рояль…

С. С. Прямо рояль, не пианино?

С. Ю. Рояль. Он стоит у меня до сих пор, но теперь он молчит. А в моем детстве, когда мама занималась с учениками (от чего, собственно, зависело наше существование, поскольку отец был снят с работы и исключен из партии), рояль звучал постоянно. Иногда она играла для себя. Для меня и сейчас некоторые музыкальные сочинения – это как безотказный укол воспоминаний.

С. С. Воспоминаний приятных или нет? Музыка ведь тоже может от себя отвратить.

С. Ю. Приятных, приятных. Но она меня и отвратила, поэтому я не играю на инструментах. Мама пыталась меня учить, но напрасно, она утомлялась, уговаривать не было сил, а я уже уходил туда – в музыку слова.

С. С. Какое сильнейшее музыкальное впечатление вы вынесли из ленинградской юности? Симфонии Шостаковича, оркестр Мравинского… Атмосфера города, как я понимаю, была пропитана музыкой.

С. Ю. Для тех, кто ходил в филармонию, – да. Я-то уже ходил в другие места, занимался другим. А мама бывала в филармонии постоянно. Ну и я с ней ходил иногда. Помню первое явление Рихтера, и Штерна мы слушали, и Ойстраха, и Микеланджели, которого она обожала. Вcё это было. Но честно скажу: теперь меня мучает музыка. Ее сегодня слишком много.

С. С. Всякой разной.

С. Ю. Чаще всего плохой. Я недавно был в Италии, и мое самое сильное впечатление от этой страны такое: в ресторанах нет музыки, а люди общаются. Им есть о чем поговорить. У нас приходишь в ресторан, а там – непрерывно звучащая музыка. Тебе как бы говорят: “Жри. Пришел, жри. А мы будем аккомпанировать”. Это можно понять, но простить нельзя, потому что музыка – древнейшее явление, тесно связанное с природой, которое родилось уже потом из таланта людей, а первоначально – из шумов природы. Море, ветер, гроза, птицы, звери – мир. И только потом возникла стройность и гармония.

Слово – еще позже, но слово есть величайшее достижение именно человеческого разума, достоинства, мудрости. И если рушится слово, это обозначает нежелание не только слышать другого, но и нежелание знать – нежелание ума, нежелание мудрости. Опаснейшее время. Нас, людей, слишком много стало. И все говорят, говорят, но друг друга не слышат. А тут еще уши буквально затыкаются плохой музыкой…

С. С. Но отчего тяга к звучащему слову, которая в нашей стране была очень сильна лет еще тридцать назад, постепенно уходит? Я запомнила, когда была совсем маленькой девочкой, этот пласт звучащего слова: Дмитрий Журавлев, Сурен Кочарян, Ираклий Андроников. А как в конце 1980-х штурмом брали Театр Моссовета, когда вы читали Пастернака? Сейчас, если слово и собирает аудиторию, это слово скорее памфлет. Люди идут, чтобы услышать что-то сатирическое, ироническое, смешное. Но не то, о чем мы с вами говорим. Не музыку слова.

С. Ю. Я был председателем секции чтецов Дома актера, таких секций по всему Советскому Союзу было огромное количество. И был также инициатором трех всесоюзных конкурсов в 1980-е годы: Гоголевского, Пушкинского и Пастернаковского. Вы назвали несколько великих имен – Журавлев, Кочарян, был еще Смоленский… А ведь помимо них только для того, чтобы выступить в Москве, отбиралось до четырехсот чтецов из всех уголков страны.

С. С. Такая была потребность в слове?

С. Ю. Да, и все они выступали в Центральном доме актера – день за днем, с утра до вечера. И публика приходила – это был открытый зал, – болела за своих, за того, кто им нравился больше. Как на музыкальных конкурсах. Разумеется, не каждый из тех, кто читал по всей стране и собирал залы, собрал бы зал здесь, в Москве, или в Питере, или за границей. Кто-то читал лучше, кто-то хуже. Но это действительно было особенное время, время звучащего слова.

С. С. А еще были популярны литературно-музыкальные композиции.

С. Ю. Бывает такая идеальная музыка слова, что смыслы растворяются, почти исчезают. Такую поэзию ни в коем случае нельзя класть на музыку инструментальную, потому что слова сами есть музыка. Пастернак изумительно музыкален и очень силен в смыслах. Но когда он играет этой музыкой – а он идеально ею владеет, – смыслы уходят. У меня есть такие стихи в программе. Зрители слушают и впадают в умиление: “Как культурно, как культурно!” А спроси: “Про что речь?” – “Ой, я не знаю, это просто культурно”.

С. С. Приведите, пожалуйста, пример.

С. Ю. Пожалуйста. “Гроза моментальная навек” Бориса Пастернака.

А затем прощалось лето

С полустанком. Снявши шапку,

Сто слепящих фотографий

Ночью снял на память гром.

Меркла кисть сирени. B это

Время он, нарвав охапку

Молний, с поля ими трафил

Озарить управский дом.

Здесь такое чередование гласных и согласных, что музыка все забирает на себя. Ты как будто слушаешь замечательное музыкальное произведение. А прочтешь раз пять, и вдруг оказывается, что это – пейзаж, нарисованный ярко, четко, абсолютно.

С. С. А какие у вас основные критерии отбора чтецкого репертуара и изменились ли они с течением времени?

С. Ю. Критерии не изменились, а репертуар просто пополнялся, потому что появлялись другие авторы, некоторые уходили, время их вытесняло, или мой возраст их вытеснял. Но художественное чтение – это не то, чем я занимаюсь. Я занимаюсь театром.

С. С. Одного актера.

С. Ю. Одного актера. Это не значит, что я ставлю на сцене какиенибудь двери, выбегаю из правой, а вбегаю в левую. Но иногда и такими приемами тоже пользуюсь. Для меня театр – там, где можно сыграть. Сыграть множество ролей. Зощенко, Булгаков дают эту возможность. Из поэтов – Есенин, Пушкин.

С. С. А что ушло в результате из репертуара?

С. Ю. Пушкинский “Граф Нулин”, потому что его должен читать молодой человек. Я наслаждался этой шуточной поэмой, имел долгий успех. Да и “Онегин” постепенно уходит. Иногда еще читаю кусочки, а чтобы целиком, мощным посылом – уже не стоит. Бабель ушел, которого я обожал. Много лет я читал рассказ “Как это делалось в Одессе” и тоже имел большой успех. Но герой рассказа, Беня Крик, должен быть молодым человеком или чуть постарше молодого – таким я его вижу, – но никак не пожилым. И зритель, на мой взгляд, должен не только слышать, но и видеть. Не надо переодеваться, не надо грим специальный класть – возраст должен чувствоваться через ритмы автора.

С. С. А что прибавилось?

С. Ю. В свое время это были и Пастернак, и Мандельштам, и Шукшин, которого я обожаю. И я горжусь, что в моих программах эти авторы звучали раньше, чем вошли в общее употребление. Это был в какой-то мере жест против разрешения читать их публично.

С. С. В восьмисерийном телефильме “Евгений Онегин” 1999 года звучит музыка Шнитке…

С. Ю. Это идея режиссера.

С. С. А вы против были?

С. Ю. Я не был против, просто доверял режиссеру, но полагаю, что где-то эта музыка ложится на текст, где-то нет. Я три раза целиком снимал “Онегина”: и в самые давние года, в 1960-е, когда был еще молодым совсем, потом в 1990-е на натуре и, наконец, восьмисерийный фильм в 1999-м. Я пробовал разные варианты музыкального сопровождения: и Моцарта для третьей главы “Онегина”, и балалаечку, и “Русские песни” Чайковского для второй главы. Пробовал – и всегда чувствовал: нет, начинается битва.

С. С. Пушкин перешибает, да?

С. Ю. Или музыка перешибает. Зависит от того, какой будет баланс. Но вместе – это такой бутерброд, который ртом не ухватить…

Понимаете, музыка не должна становиться просто подкладкой. Конечно, иногда нужно чуть-чуть подложить, но нельзя пользоваться музыкой, чтобы она за артиста объясняла: “Он здесь переживает!”, “Сейчас будет страшно”… Ты сделай так, чтобы и без этого стало страшно, а музыка сыграла бы свою собственную могучую роль. Я верю в силу музыки и поэтому полагаю, что драматический театр, речь, слово и музыка должны быть равноправными партнерами.

С. С. Раньше существовала целая традиция снимать телеспектакли. Благодаря этому мы можем посмотреть то, что тогда шло в театрах. Ну и продукцию, сделанную специально для телевидения.

С. Ю. А вот это самое главное. И актер, и режиссер заранее понимали, что их будет видеть зритель, не просто “мы играем и нас снимают”.

С. С. В самом начале 1970-х вы поставили на ленинградском телевидении “Фиесту” по роману Хемингуэя “И восходит солнце”. Это был ваш первый спектакль как режиссера?

С. Ю. Нет, уже не первый. Но этот спектакль по обстоятельствам драматическим был на экран не допущен, запрещен.

С. С. Чудом сохранилась пленка – ее спасла режиссер видеомонтажа. И что меня потрясло – возможно, вы об этом и не подозреваете, – сейчас на форумах в интернете по “Фиесте” идет очень серьезная дискуссия.

С. Ю. Да ты что?!

С. С. Да-да-да. Например, один человек пишет: “Такие шедевры, как «Фиеста», – там перечисляются еще два других спектакля, – показывать не стоит, ибо зритель наш не осилит”. Второй отвечает: “Мне кажется, что люди несколько умнее, чем думают телевизионщики. Я спал только во время рекламных пауз”. То есть на то, что вы сделали в 1971-м, сегодня, в эпоху интернета, технологий, когда любой фильм, любой спектакль можно посмотреть онлайн, по-прежнему существует запрос.

С. Ю. Для меня, для моей жизни это этапная работа. В “Фиесте” Владислав Стржельчик, Григорий Гай, Владимир Рецептер исполнили чуть ли не лучшие свои роли. И Михаил Барышников, который уже был очень знаменитым балетным артистом, солистом. Впоследствии он стал мировой звездой – я видел фильмы с ним, снятые на Западе, – но заговорил он впервые здесь. Он очень трепетно к этому отнесся. Он же чуть-чуть пришепётывал. Это сейчас все разрешено, а тогда он сокрушался: “Как же я буду играть, как буду говорить?”

С. С. А почему все-таки спектакль запретили? В чем была основная причина?

С. Ю. Сам Хемингуэй был вроде бы не запрещен, хотя начальство недовольно кивало: “Что-то они слишком много пьют на экране”. Телефильм недолгое время все же существовал. Он идет два с половиной часа, мы его показывали на большом экране, в больших залах – тайно, естественно, но публика набивалась битком, – в Доме кино, где сидело, наверное, человек восемьсот и еще стояло человек двести. Но когда Миша остался в Канаде – не в упрек ему, ни в коем случае, это биография, судьба, и судьба блистательная и звездная, – картину приказали просто изничтожить, и всё. Ну вот, видите, им это не удалось.

С. С. Расскажите про “Лысую певицу” Ионеско.

С. Ю. В первый раз – по-моему, это 1951 год – пьеса была поставлена в Париже в Театре ля Ушетт[98]. Шестнадцать лет спектакль шел каждый день. Я посмотрел ее в 1966 году, когда пьесу играли уже в три тысячи восемьсот какой-то раз. Зальчик маленький – сто мест. Иностранцы на нее ходили, потому что это был знаменитый парижский аттракцион. Им надо было отсидеть и уйти, чтобы потом сказать: “Я был”, – хотя в этот абсурд они совсем не врубались. И вот они сидят и недоумевают: почему один человек, тоже иностранец, смеется… нехорошо, нехорошо. А мне так это понравилось, что я перевел пьесу еще тогда, в 1960-е годы. Но Ионеско был запрещенным у нас автором аж до 1990-х. Недавно, два или три года назад, на телевидении вдруг решили: “Давайте еще раз попробуем возродить телевизионный театр”. Я сразу предложил: “А давайте «Лысую певицу»”. По-моему, никто даже особенно не вчитывался, сейчас время свободное, запретных авторов нет. Ионеско так Ионеско. Только я должен был заплатить наследникам за авторские права. А так – да ради бога! И мы сняли этот фильм[99]. Первый опыт в кино на тему “Лысой певицы” Ионеско, этой абсолютной классики. Спектакль в Париже и сейчас идет. По-прежнему каждый день, теперь уже не знаю, сколько наберется дней за эти годы, за шестьдесят с лишним лет. В “Театре ля Ушетт” каждый вечер морочат людям голову.

С. С. Сергей Юрьевич, есть ли спектакль, который вы мечтали поставить, но до сих пор так и не получилось это сделать?

С. Ю. Великое счастье – я осуществил все постановки, какие хотел. И “Мольера” Булгакова, и “Стулья” Ионеско, в которых играл сам. Последнее время я мечтал поставить “Пер Гюнта”. Ибсен – один из любимых моих драматургов. Но так вышло, что мы опоздали, сейчас уже он поставлен в одном месте, ставится в другом. А когда пьеса становится расхожей, я точно за нее не возьмусь.

С. С. Сергей Юрьевич, в какое время мы живем, как вам кажется?

С. Ю. В переломное. Я чувствую перелом в буквальном смысле слова. Вот доска, прямая доска, а вот перелом. Вот тут она сломалась.

С. С. Вы сейчас про связь времен или про что-то другое?

С. Ю. Про связь времен. Они связаны еще, связаны. Но для тех, кто здесь, всё, что было там, – уже за горой, не видать. А там среди многого другого и классика, которую уважали, ценили. А сейчас небо вижу, а классики не вижу. И еще многого-многого не вижу. И даже не представляю, что оно там есть – за горой!

Время переломное, в нем фальши гораздо больше, чем раньше. Потому что возможности фальшивить больше. Как в искусстве, в пении, фальшь сразу слышна, так и вот в этом: “Я бизнесмен – я создал фирму. У нас есть фирма, но у нас есть дочерняя фирма, от дочерней фирмы есть благотворительный фонд…” По идее все прекрасно. Это то новое, что дало новое время, но оно же породило возможность такого количества фальши, что начинает фальшивиться сам человек. Бизнесмен – это, конечно, звучит гордо, но родился и другой человеческий слой с очень точным названием – “офисный планктон”. Миллионы людей, которые работают в офисах, исполняют некую функцию, у которой нет ни вкуса, ни консистенции. Воздух. А воздухто у нас не очень качественный. Вязкий воздух, вязкий. Офисный планктон – полуобразованный, полусегодняшний, полу-вне-времени находящийся – это инертная масса, которая может превратиться во что угодно, в том числе в самое страшное. Планктон не имеет ни формы, ни содержания. Известно, что один из способов воздействия на массу – это искусство. Оно придает массе форму, а значит, хоть какую-то опору. Но сейчас я не очень на него надеюсь. Я не верю, что можно сделать такой фильм или спектакль, что офисный планктон разухабится.

С. С. Спасибо вам огромное, что вы были моим гостем, героем программы “Нескучная классика”.

С. Ю. Спасибо за внимание, спасибо за разговор, правильный разговор.

Саундтрек

Л. ван Бетховен. Соната для фортепиано № 26 ми бемоль мажор. Исполняет Владимир Крайнев.

А.С. Пушкин. Телеспектакль “Евгений Онегин”. 6 глава. Читает Сергей Юрский.

Телефильм “Фиеста”. Режиссер Сергей Юрский. Композитор Семен Розенцвейг.

Телеспектакль “По поводу Лысой певицы” (телеканал “Культура”). Режиссер Сергей Юрский.

Юрий Григорович

У юности нет возраста

“Dum spiro spero”. Именно эти слова приходят на ум, когда я думаю про встречу с Юрием Григоровичем. “Пока дышу, надеюсь”. Странная история. Ведь он очень хорошо ко мне относится, но за десять лет существования программы “Нескучная классика” ни разу не пришел в студию. Как только я ни пыталась уговорить его на участие в съемках – всё без толку. То ему нездоровится, то занят, то просто не в настроении…

Интервью Григоровича, вошедшее в эту книгу, было сделано тринадцать лет назад для программы “Камертон”. Но даже эта беседа могла не состояться, если бы не помощь Виталия Яковлевича Вульфа, одного из самых важных людей в моей творческой жизни.

Если бы не Вульф, никогда мне не работать на телевидении. Именно он заставил меня начать снимать передачи для Первого канала. Именно он поддержал, когда пришлось покинуть Первый канал и уйти на “Культуру”. Виталий Яковлевич не пропускал моих передач. Звонил практически после каждого эфира, чтобы похвалить, сделать замечание или дать необходимый совет. Я была одной из его “девочек”, входивших в ближний круг. Говоря о ближнем круге, я имею в виду не столько формальное общение по работе, сколько долгие телефонные разговоры и обычные посиделки на кухне. Сейчас, к счастью, кухонное общение снова входит в моду. Но у нас с Виталием Яковлевичем оно и не прекращалось и в начале нулевых, когда стало принято встречаться в ресторанах. Поэтому, когда мне пришла в голову идея посвятить один из выпусков “Камертона” Юрию Григоровичу, я обратилась к Вульфу.

И вот свершилось – Юрий Николаевич приехал в Дом музыки, где проходили съемки нашей программы. Первое, что меня поразило, – это взгляд. Энергия взгляда! Темные, пронзающие насквозь глаза. Вспомнилась фраза Пабло Пикассо: “У юности нет возраста”. Я, конечно, очень хорошо подготовилась к интервью. Была, что называется, во всеоружии. Но без накладок не обошлось – слишком долго готовили площадку, устанавливали камеры, свет, передвигали мебель… Я в это время, включив все свое “девичье” обаяние, занимала Григоровича разговорами.

Но самое важное случилось после записи интервью. Теперь, по прошествии многих лет, об этом можно рассказать. Да простят меня читатели за хвастовство. Практически сразу позвонил Виталий Яковлевич и мягким, с грассирующим “р”, голосом произнес: “Сатик, я не знаю, что ты сделала, но Григ от тебя без ума. Такие комплименты я слышал из его уст, пожалуй, только в адрес Аллы Шелест”. Я прекрасно знала о любви Виталия Яковлевича к преувеличениям, поэтому не восприняла его слова всерьез. “Наверное, Григорович просто сказал несколько добрых слов в мой адрес, – подумалось мне, – а Вульфу было приятно их услышать, поскольку именно он рекомендовал меня Юрию Николаевичу”. Но не тут-то было!

Спустя несколько дней вдруг получаю приглашение в Большой театр на гала-концерт, приуроченный к очередному юбилею Григоровича. В назначенный день и час мы со Спиваковым были в Большом театре. Нас сопроводили в царскую ложу, в которой сидели сам виновник торжества с супругой, Натальей Бессмертновой, Виталий Яковлевич Вульф и Анатолий Иксанов, бывший в то время директором ГАБТа. Григоровичу захотелось, чтобы мы были рядом с ним в этот вечер! Это проявление дружбы так нас растрогало, что было решено устроить дома ужин для Григоровича, Бессмертновой и Вульфа.

Я прекрасно осознавала неповторимость момента. Только представьте: в одной комнате собрались Владимир Спиваков, Виталий Вульф, Юрий Григорович и Наталья Бессмертнова! Вот бы записать их разговор на диктофон! Но тогда казалось, что каж-дое слово, прозвучавшее за столом, запомнится навсегда. Да и неловко было включать диктофон или предлагать гостям хотя бы сфотографироваться. А сейчас думаю – зря. Время идет, воспоминания стираются… И все-таки это было – наше очень короткое, но незабываемое общение с Юрием Григоровичем, свидетельством которого является это интервью.

Разговор 2007 года, программа “Камертон”

САТИ СПИВАКОВА Юрий Николаевич, хочу задать вопрос о двенадцати годах, которые, если бы это была книга, я бы назвала главой “Григорович после Большого”, после 1995 года. Как бы вы их определили для себя? Это одиннадцать лет, в течение которых вы продолжаете двигаться к цели, намеченной заранее? Или это была вынужденная ссылка, изгнание, которое вы переживали как отшельник?

ЮРИЙ ГРИГОРОВИЧ Нет, нет, нет. Если и изгнание, то добровольное. Дело в том, что, когда я ушел из Большого театра, я еще не знал, как будет судьба дальше складываться. Для начала в Уфе с Башкирским театром оперы и балета были сделаны большие гастроли. Три месяца мы разъезжали с этим театром и частью балетной труппы, которая, кстати, вместе со мной ушла из Большого театра, по Америке. Так что первые три месяца пролетели незаметно. Потом я сделал несколько спектаклей в Уфе, и в других городах России, и за рубежом. А потом, когда в 1996 году проходили дни памяти Дмитрия Дмитриевича Шостаковича, Леонард Гатов, руководитель Краснодарского творческого объединения “Премьера”, позвонил мне и пригласил в Краснодар. Он знал, что я уже поставил “Золотой век” в Большом театре, и потому попросил: “Ну «Сюиту» хотя бы сделайте, нам будет очень приятно”. Сюиту на музыку Шостаковича из этого балета, из “Золотого века”. И я приехал туда. Атмосфера, в которой началась работа, была очень симпатичная. Начинали мы не в Музыкальном театре, в котором работаем сейчас – это хороший театр, с хорошей техникой, огромным залом на более чем тысячу триста человек, – начинали мы в таком, я бы сказал, клубе. Труппочка была очень маленькая балетная, человек двадцать, не больше. Но уже начинало работать хореографическое училище, так что здание было. И такое было ко мне отношение, так воспринял всё зритель, что, когда Гатов предложил мне еще что-нибудь сделать, я с удовольствием сделал. Параллельно я работал с другими театрами, ставил с Эцио Фриджерио “Спящую красавицу” в Польской национальной опере в Варшаве, ставил спектакли в Кишиневе и в других городах. В Краснодаре сначала один спектакль поставил, “Лебединое озеро”, и вроде бы как-то и труппа прибавилась и продолжала расти. А на сегодняшний день, я имею в виду декабрь месяц, я поставил там уже четырнадцатый балет – вот так понемножку, понемножку, понемножку. Четырнадцатый спектакль, полнометражный притом. Не миниатюры на пять минут, а большие полновесные спектакли! Я даже поставил там “Ивана Грозного”, а это один из самых моих трудных спектаклей и по технике, и по монтажу, вообще. Художник всегда у меня Симон Вирсаладзе, я во всех спектаклях оставляю его декорации. Конечно, если это те спектакли, которые мы вместе сделали в Ленинграде или в Москве и которые я переношу. Я стараюсь, чтобы его наследие сохранялось. Но при этом я не сижу все время в Краснодаре, что-то параллельно ставлю. Совсем недавно я этот же балет “Иван Грозный” сделал в Париже.

С. С. В Гранд-опера?

Ю. Г. Да, это уже третье приглашение в Парижскую оперу, что очень приятно мне. Там я сделал спектакль с французами, которые с большим энтузиазмом танцевали русские танцы. Поначалу я думал: “Ну что французам история какого-то русского царя, не поймут”. Нет, это оказалось для них и понятно, и работали они замечательно. Я, правда, всех артистов уже знал по другим спектаклям.

С. С. Употребив слово “изгнание”, я старалась интонационно поставить жирные кавычки, потому что, насколько я понимаю, своим уходом из Большого вы очень скоро доказали очевидный факт: Григорович без Большого – все равно Григорович, а Большой без Григоровича находится в некоей прострации.

Ю. Г. Во всяком случае, моя творческая, так сказать, линия была ясна и мне самому, и Большому театру, когда я там работал. Но и здесь, в Краснодаре, то же самое. Когда создавал труппу, я прежде всего думал о том, что надо заложить фундамент. На чем стоит театр?

С. С. На репертуаре.

Ю. Г. Совершенно верно. Репертуар, школа классического балета – этим я и занимался, и труппа постоянно развивалась и технически, и эмоционально, постигая, так сказать, психологические сложности. Так и набралось четырнадцать спектаклей. Я очень доволен. Сейчас нас уже три сезона маэстро Гергиев приглашает на летние гастроли в Мариинский театр, и театр перевозится в Петербург. Это и большая честь, и радость для меня: это как возвращение домой, я же в Мариинском, тогда Кировском, театре начинал свою творческую жизнь, совсем мальчиком делал первые робкие шаги.

С. С. Вы были танцовщиком в Мариинском театре?

Ю. Г. Да, я был солистом Мариинского театра. В Большом я не танцевал никогда.

С. С. А вы помните тот переломный момент, когда у вас зародилось ощущение, что вы должны ставить балеты, а не продолжать танцевать?

Ю. Г. Как только окончил школу[100], так и начал ставить. Да и в школе немножко уже пробовал, ставил танцы. То есть мне было лет восемнадцать – девятнадцать, наверное.

С. С. А на кого вы тогда ориентировались, кто из постановщиков был примером для вас? Касьян Голейзовский?

Ю. Г. Поступив в труппу, я работал практически со всеми балетмейстерами того времени: Михаилом Лавровским, Ростиславом Захаровым, Леонидом Якобсоном, Василием Вайноненом и так далее.

С. С. И вам казалось, что они ставят не так?

Ю. Г. Нет, не то чтобы не так. Мне просто самому хотелось что-то сделать. Меня познакомили с замечательным искусствоведом Юрием Слонимским, который много написал книг о балете, очень интересный был человек, очень. И я сказал, что хотел бы где-то попробовать начать ставить танцы, потому что сразу в Мариинском театре мне никто ставить не даст. Он сказал: “Хорошо. Вот есть дворец культуры имени Горького. Детским сектором там руководит Николай Николаевич Шемякин, у них есть детская хореографическая студия”. И я приехал к Шемякину. В детской студии было человек двести – триста мальчиков и девочек, которые обучались у него. Он говорит: “У меня до войны шел балет Клебанова «Аистенок», мы хотим его возобновить”. Кстати говоря, этот балет даже в Большом театре ставился, в филиале Большого долго шел.

По сюжету маленького аистенка, который не мог улететь в Африку из-за того, что у него ножка была сломана, пестуют и вылечивают пионеры. Он прилетает на зиму в Африку, там его встречают добрые животные, и он рассказывает, как в Советском Союзе все хорошо и замечательно. А потом он возвращается с новыми товарищами, среди которых маленький Негритенок, спасенный от Плантатора, и пионеры его встречают. Вот такой балет. В нем сто двадцать человек принимали участие.

Студия была почти профессиональная. Дирижировал Павел Фельдт, дирижер Мариинского театра, и все преподавательницы были из Мариинки. Старшим ученикам было по восемнадцать лет – мои ровесники, но были и маленькие дети. Я в студии был самый молодой балетмейстер. И поставил не номера, не дивертисмент – знаете, украинский танец, русский – а трехактный громадный балет. Помню, на премьеру пришло много людей – Агриппина Яковлевна Ваганова, Юрий Слонимский, Сулико Вирсаладзе пришел, тогда он был назначен главным художником театра Мариинского. Много артистов балета пришло. Вот с этого момента я, так сказать, и пошел…

С. С. То есть миниатюр, одноактных балетов вы не ставили никогда?

Ю. Г. Вы знаете, я работал в драматических театрах и ставил там какие-то отдельные номера. И в Александринском театре, и в других. Телевидение тогда только начиналось. Это была маленькая комнатка, и мы там сочиняли какие-то номера. Но профессиональная карьера началась во дворце имени Горького. После “Аистенка” я поставил балет “Семеро братьев” на музыку Александра Варламова, полузабытого композитора, больше по романсам известного. Старинный балет, модный в свое время, он и в Большом театре в Москве ставился еще в XIX веке. Ну а потом мне уже стали давать ставить отдельные танцы в операх. В Мариинском театре в 1953 году танцы в опере “Садко”. Громадная работа – всё подводное царство, и скоморохи там танцуют, и лебедушки. Потом “Риголетто”. Ну и целая история – “Каменный цветок” Прокофьева, первая полномасштабная постановка в Мариинском театре.

Параллельно я танцевал. Так что думать о том, что другие балетмейстеры ставят “не так”, времени не оставалось. Мне самому хотелось ставить не так – вот это другой вопрос. Потому что нет одной дороги, к которой все стремятся и, вывалив на нее, идут по одному пути. Прелесть заключается в том, что у каждого своя дорога. И свою дорогу мне хотелось выбрать. Конечно, какие-то влияния, наверное, были. Я очень любил творчество моего замечательного учителя Федора Васильевича Лопухова, память которого чту до сих пор, помню все его советы и разговоры, которые мы с ним вели. Это замечательный был хореограф, теоретик и практик балета – крупная фигура. Я хорошо знал Касьяна Ярославовича и восхищался его творчеством. Очень интересно было работать с Якобсоном в Кировском театре.

С. С. А когда вы начинали вашу дорогу, когда стали на путь хореографа, помогало вам то, что вы были танцовщиком, которому нетрудно самому показать, как танцевать?

Ю. Г. Я считаю, что это очень важно. Хореограф, который не может показать, – это очень плохо. Я и сейчас своим молодым артистам показываю. А вы думаете, не показываю?! Конечно, не так, как мог показать, когда мне было двадцать, но показываю всё. И это самое главное. Хотя, если ты хороший танцовщик, ты не обязательно хороший балетмейстер. Это разные специальности. Как хороший пианист и композитор.

С. С. В любом случае хороший пианист – еще не хороший педагог.

Ю. Г. И наоборот. Педагог, или балетмейстер-репетитор, – это очень трудная профессия, потому что надо каждый раз точно знать, что хотел сказать хореограф, который поставил балет. Ведь важно сохранить рисунок, скажем, Петипа или Льва Иванова. И то, что ставится сейчас, важно хорошо запомнить и передать. Какие-нибудь шестьдесят лет – и всё забывается. Мы же не фиксируем танец никак, и записей у нас нет.

Правда, существует система Лабана[101], но мне, честно говоря, легче поставить балет, чем это прочесть. Еще была система Степанова[102], артиста балета, и она даже преподавалась как предмет, но, когда я учился, этого уже не было. В основном на Западе этим пользуются. Когда я в Париже ставил “Грозного”, приходили какие-то люди и что-то писали, длинные какие-то партитуры, я в них ничего не понимал. Они все это записывают отдельно: руки отдельно, ноги отдельно… Нет, единственное, что может зафиксировать танец, это все-таки кино, телевидение.

С. С. Видеокамера.

Ю. Г. Да! Видеокамера, хотя это тоже другое, уже другое искусство.

С. С. Взгляд со стороны.

Ю. Г. Нет, при съемке проявляется авторское понимание балета. Зачастую в кадре показывается нос, плечо, еще что-то, да. И вроде бы ничего балет. Но нет той пластики, она иногда исчезает или смягчается телевидением. Запись на камеру можно использовать как пособие, если снимать просто с одной точки, не как фильм. Хотя есть прекрасные фильмы телевизионные сейчас. Или вот как раз последнюю мою работу за границей, “Ивана Грозного”, замечательно сняли. Снимала какая-то голландская фирма, их французы пригласили, которые обычно специализируются на таких съемках. Девять или двенадцать камер стояло одновременно. Когда нужно – актеры крупным планом, потом массовые сцены. И всё. Наверное, пока не будет объемного телевидения, о балете трудно судить, потому что пространства не чувствуется, плоскостное изображение его не дает. Вообще, балет, искусство театра – должно быть живое.

С. С. Как получилось, что до нас дошли, допустим, версии Петипа, Фокина?

Ю. Г. С ног на ноги.

С. С. То есть от уха к уху?!

Ю. Г. Именно так! Мой замечательный педагог Владимир Иванович Пономарев – он же уже старый был человек, когда я пришел в театр, – помнил почти все прежние постановки, и дореволюционные, естественно, и фокинские постановки, и Петипа. Он их передавал своим репетиторам. И один артист учил другого артиста, который исполнял ту же самую партию в другое время. Так и передавались балеты, только так. Ну фотографии еще подписывали: “Вот вышла госпожа Леньяни, она делает па де буре”.

С. С. Но мы все же не знаем, как танцевала Павлова, например.

Ю. Г. Сохранились маленькие фрагменты ее выступлений, записанные на пленку, очень маленькие. Павлова танцует замечательно совершенно! Но мы не знаем, как танцевал Нижинский, ничего нет, кроме фотографий, а фотография – это статика. А как он двигался? Неизвестно. Такой гениальный, судя по всему, танцовщик, и мы ничего не знаем про него.

С. С. Только по книгам… Как вы думаете, каноны пластики тела изменились за эти годы? Сейчас смотришь, допустим, фотографии Кшесинской: весьма полноватая дама с не очень длинными ногами.

Ю. Г. Каноны меняются, это нормально. Вкусы меняются, время меняется – и меняет эстетику. Как старые кинокадры смешно иногда смотрятся, верно? Помните, Мозжухин и Вера Холодная…

С. С. Этот роковой взгляд!

Ю. Г. Почти все это очень смешно. Ну, кроме Чаплина, может быть. Он человек гениальный, актер гениальный.

С. С. Со своим собственным мироощущением.

Ю. Г. Всё устаревает, понимаете. Требуется какая-то другая эстетика. То же и в танце. Классический танец – это же не застывшая догма, он сам, как губка, впитывает в себя все новое, что видит. Лучше системы классического танца пока, с моей точки зрения, ничего нет. Хотя рождаются другие системы какие-то. Начиная с Дункан и босоножества, которое стало после нее модным. Современный танец – совсем уже бог знает что. Включает и элементы спорта, элементы бытового танца – всё что хотите.

С. С. А вы следите за тем, как развивается современный балет?

Ю. Г. Так называемый.

С. С. Хорошо, пусть так называемый современный балет.

Ю. Г. Конечно, слежу по мере возможности. Мне приходится во всяких конкурсах принимать участие. Кстати говоря, я в этом году буду председателем на Международном конкурсе балета в Сеуле. Чем хороши эти конкурсы? Мы так редко собираемся все вместе, в мире-то балетном. А на конкурсы приезжают люди из разных стран, показывают разные школы. Можно увидеть, где и как сохраняют классический танец или, наоборот, как танец деградирует. На самом деле все системы питают друг друга, многое современный танец берет из классического. Хотя создаются, разумеется, и новые школы. Школа Марты Грэм в Америке – самой основательницы уже нет, она умерла. Школа Мерса Каннингема. И прочее, и прочее.

С. С. То есть вы считаете, что поиски, которые сейчас происходят в современном балете, никуда не ведут? Это просто выход в никуда, потому что ничего лучше классики не придумали?

Ю. Г. Пока нет. Вообще, поиски – это очень хорошо, и находки очень важны. Только нет пока находок, которые бы заменили классический танец, нет системы другой. Хотя интересные есть вещи, которые мне нравятся. Я люблю и современные танцы смотреть и по мере своих способностей стараюсь в классический танец внести нечто, с моей точки зрения, новое, современное.

С. С. У вас же лебеди все равно не выйдут на сцену в сапогах?

Ю. Г. Да, я не хочу обижать лебедей… как делают многие современные режиссеры. Обязательно они одевают в современные костюмы героев старых пьес, того же Шекспира, например. И считают, что это безумно ново. Я так не считаю. Театр, с одной стороны, это – музей, а с другой стороны – лаборатория, то есть мы одновременно создаем новое и сохраняем лучшее из старого. Вы сказали очень удачно в отношении лебедей. Я однажды в некоем провинциальном городе (не буду его называть) был на спектакле “Лебединое озеро”. И вдруг на озере появляются какие-то маленькие зеленые существа. Я спрашиваю: “А это кто?” – “Как кто? Лягушки”. – “Какие лягушки?” – “Ну это же озеро!” То есть лебеди танцевали, а лягушки – дети, одетые в зеленые костюмчики – тихо-мирно прыгали рядом.

А я считаю, что необходимо сохранять те шедевры, которые были созданы до нас. Когда реконструируешь или редактируешь старый спектакль, это особенно важно. Да это всегда делали! Скажем, Петипа делал даже не реконструкцию, а свою редакцию “Жизели” (которую он не поставил). И так из поколения в поколение. Важно, чтобы занимался этим хороший мастер. Это как богомаз, который реставрирует икону: он должен не от себя мазки на лик наложить, а сделать так, чтобы изменений не было заметно. Очень тонкая грань: что оставить, а что убрать, и то, что устарело уже в этом произведении, заменить. Это очень важно!

С. С. А в связи с чем вы полностью поменяли концепцию “Лебединого”, когда поставили его второй раз? Ваша жизненная философия изменилась или вам просто хотелось попробовать новый вариант?

Ю. Г. “Лебединое озеро” – загадочный, таинственный спектакль, его еще много раз, я думаю, будут ставить. Начнем с того, что это история трагическая. Впрочем, у Петра Ильича всё трагическое, если послушать. В финале озеро выходит из берегов, Одетта и Зигфрид тонут, их поглощает стихия. Вместе с тем финал мажорный: он символизирует уход в рай. Души влюбленных уходят в рай… Затем сам образ озера. Ведь это не тот водоем, где ловят рыбу или крабов. Это озеро слез. Слез тех несчастных женщин, которых злой волшебник превратил в лебедей. Но дело даже не в этом. Дело в том, что мне хотелось из странной сказочки, в которой у Злого Гения отрывают крылья, как у какой-то курицы, а он от этого умирает, – сделать романтический балет. Потому прежде всего – романтическая коллизия: мир реальный и мир фантастический, идеальный. Ведь когда вспоминаешь “Лебединое”, то на уме лебединые крылья, балерины с венчиками на лбу и все прочее, а это же трагедия героя, принца Зигфрида. Он не просто как сумасшедший влюбляется в какую-то странную девушку-лебедя, он пытается найти идеальную любовь в мире своей мечты, фантазии, – и попадает в этот белый лебединый мир. Потом, не по своей вине, обманутый, он изменяет идеалу. А идеалу изменять нельзя, идеал исчезает, и герой остается один. Вот как мне хотелось показать эту историю.

С. С. И роль Злого Гения вы же усилили в последней версии?

Ю. Г. Да, из злого колдуна он превратился в некое второе “я” героя, в его двойника или, если хотите, тень. Которая и толкает героя искать любовь, и испытывает его любовь. Это второе, сумеречное состояние его души, скорее так. Такого прочтения никогда не было, балет приобретает совсем другой смысл, вытекающий из романтического видения. Так мне и хотелось сделать. А как уж получилось, я не знаю.

С. С. А вам при вашем огромном опыте случалось видеть, когда физические данные артиста совершенны, а душа пуста абсолютно и выразить нечего? И как с этим быть, когда Господь дал идеальные формы и пустую душу?

Ю. Г. Много раз! Много раз случалось встречать! Есть артисты с совершенно удивительными физическими данными для танца – и балансы, и шаг, и прыжок, всё! Эти люди всю жизнь провели в балете и так вот “на форме” и протанцевали, не выразив ничего, понимаете? В этом смысле Галина Сергеевна Уланова была удивительным человеком. Может быть, и данные были не такими идеальными, а вот она как-то умела заворожить публику. Я с ней не раз танцевал в одном спектакле, не как партнер, нет. В “Бахчисарайском фонтане”, к примеру, танцевал военачальника Нурали, Шута в “Ромео и Джульетте”, ну не важно. И я каждый раз поражался, какая удивительная атмосфера создавалась в зале, когда она была на сцене. Ну что это? Талант, талант.

С. С. Если б вам приходилось выбирать между идеальной по форме и пустой по содержанию балериной и актером, которому есть, что выразить, но бог не дал идеальных данных, как бы вы поступили? Вы же можете, как художник, наполнить любую шикарную форму.

Ю. Г. Прежде чем назначить артиста на роль, я долго к нему приглядываюсь. И мне, кажется, удается разглядеть и в характере движений, и в самом характере человека те качества, которые мне нужны для роли. Я редко ошибался, почти всегда попадал. Бывали, разумеется, случаи, что я начинал работать с актером и после нескольких репетиций говорил: “Знаешь, нет, не пошло́”. Не пошло, потому что не совпало с моими идеями по поводу этой роли. Редко, но бывали такие случаи.

С. С. Насколько я понимаю, в сравнении с симфонической музыкой или с драматическим театром глобально мировой балетный репертуар ведь очень невелик, правда?

Ю. Г. Невелик, так и есть. А многие балеты к тому же исчезли просто, мы их не знаем. Вот когда я пришел в труппу, то танцевал балет “Эсмеральда” на музыку Цезаря Пуни. И балет этот, по сути дела, почти исчез. Петр Андреевич Гусев в Ленинграде старался восстановить отдельные отрывки, но как-то это было неинтересно, с моей точки зрения. А та постановка мне нравилась, я помню. Танцевала замечательная балерина Татьяна Михайловна Вечеслова. А ставила Агриппина Яковлевна Ваганова, вспоминая, конечно, старые постановки, и режиссером был Радлов Сергей Эрнестович. Было и исчезло…

С. С. Как вы относитесь к восстановлению старых постановок?

Ю. Г. Думаю, что получается нечто очень, очень приблизительное. Мне сказали, что в Ленинграде восстановили оригинал “Спящей красавицы” Петипа, которую я-то знаю прекрасно, я протанцевал и в старой редакции Сергеева… Когда я спросил, что там делает Фея Сирень, мне ответили: “А, танцует вот эту вариацию”. Я говорю: “Нет, минуточку, минуточку. У Петипа эту роль исполняла Мария Мариусовна Петипа”. Дочь Петипа была хара́ктерная танцовщица. Ходила по сцене на каблучках и носила такой большой жезл с букетом сирени. То есть это вообще не танцевальная партия была, а вариацию сделал уже потом Федор Васильевич Лопухов специально для Елизаветы Павловны Гердт. Так какая же это реконструкция?! Ведь это в какой-то степени придумано! А восстановить точно нельзя, потому что, переходя из одной эпохи в другую, балет сильно менялся. И балерины, и танцовщики меняли многое. К примеру, знаменитую вариацию Базиля из “Дон Кихота” до революции танцевали на один манер, а когда пришел в театр такой гениальный танцовщик, как Вахтанг Чабукиани, он ее переделал. Позднее Васильев вместе с Ермолаевым переделали и эту вариацию. А продолжают писать “вариация в постановке Петипа”. Никакой это уже не Петипа!

С. С. Хотела спросить о Рудольфе Нурееве. Он действительно был феноменальным танцовщиком?

Ю. Г. Он поразительный танцовщик был, конечно. Замечательный. Я Рудика знал очень хорошо. Я же начинал с ним делать первую “Легенду о любви” в Ленинграде, а потом часто встречался с ним за границей, и в Париже у него был дома, и в Ла Скала, так случилось, мы с ним одновременно ставили. Несмотря на конфликт, который у меня произошел с ним, время стирает многое. У нас были очень хорошие отношения.

С. С. Про конфликт я не знаю.

Ю. Г. Он должен был танцевать “Легенду” у меня, но в силу обстоятельств мы разошлись. Но вот ситуация! Когда он остался на Западе, прямо в аэропорту бросившись к полицейским с просьбой об убежище, сданный им до этого багаж вернулся в Москву. Чемодан его пришел к Александру Ивановичу Пушкину, у которого он жил, нашему педагогу классического танца. Прекрасный репетитор, и я когда-то у него занимался. Ну и вот открыли этот чемодан – а там трико голубое для роли Ферхада. У нас еще всё из трикотажа вязали, а там трико уже делали из синтетики. Понимаете, он не собирался оставаться, он предполагал станцевать в “Легенде”! Но это уже отдельная история… Я вам другое расскажу. У нас действительно были добрые отношения. Я даже помог ему в известной степени. Об этом эпизоде, он, правда, нигде не пишет, хотя обо мне писал и говорил не раз довольно лестно, но дело не в этом. Мы как-то в Париже встретились, за два года до его смерти. Шло время перестройки, начало девяностых. И Рудик мне говорит: “У меня умирает мать, мне нужно к ней поехать, а меня не пускают, хотя я просил ваше правительство. Что такое? Я нигде никогда ничего против советской власти не говорил. Никаких выступлений у меня не было. Я просто хотел танцевать спокойно”. “Рудик, – говорю, – я же ничем не могу помочь!” И так случилось, что на следующий день я встретился с послом нашим. Я сказал ему: в стране сейчас перестройка, новые взгляды на жизнь, приоритет гуманных человеческих взаимоотношений. У человека мать умирает. Да, он остался. Но никогда родину не ругал. Просто жил. Совершите благородный поступок, разрешите ему съездить в Уфу попрощаться с умирающей матерью. Посол отвечает: “Обещать ничего не могу, но попробую”. И он помог! И я знаю, что, прилетев в Москву, Рудик спросил: “А где Григорович?” А я в это время был в поездке какой-то заграничной, и мы с ним не встретились. Но самое ужасное, что, когда он пришел к матери, она была в забытьи. У него была виза на два-три дня всего. И он взял ее руку и, сколько мог, просидел с ней, а утром вынужден был улететь. Тут она пришла в себя и говорит: “Какой мне приснился сон прекрасный. Я думала, мне показалось, что ко мне пришел Рудик”.

С. С. Невероятно.

Ю. Г. Рассказываю, конечно, как слышал. Ну а потом я был на последнем поставленном им спектакле “Баядерка”, он меня пригласил. И это был просто живой труп, понимаете, это было ужасно…

С. С. Юрий Николаевич, вы о балете знаете все, и удивить вас сложно. Когда в последний раз вы чувствовали восхищение или восторг от того, что видели?

Ю. Г. Я как-то затрудняюсь сказать. Какие-то вещи мне, безусловно, даже нравились, но сейчас трудно ответить.

С. С. Скажите, пожалуйста, усталость от профессии не наступает?

Ю. Г. Нет, от профессии нет. Возраст немножко дает себя знать, да. А от профессии не устал, да и интерес к делу не иссяк, так что я с удовольствием им занимаюсь.

С. С. А на чём зиждется ваша феноменальная, как кажется со стороны, способность не реагировать на обиды и упреки, на неблагодарность и зависть?

Ю. Г. Не знаю. Вот я такой. Вот и всё. Как это сказать? Характер, наверное.

С. С. Я знаю, что вы очень любите литературу, любите живопись. Вам никогда не хотелось взять тему литературную и положить её на музыку, которая изначально не была написана для балета?

Ю. Г. Ну почему же, а тот же “Иван Грозный”?

С. С. Но вы взяли Прокофьева?!

Ю. Г. Но это же не балет, это была музыка, написанная к фильму Эйзенштейна. Что еще? Нет, это, пожалуй, единственный пример. Не складывалось как-то. А знаете, что у меня становится стимулом для желания поставить балет? Либо какое-то литературное произведение, либо музыка. Вот я хотел поставить “Мастера и Маргариту”, мне страшно это произведение нравилось. И мы с Кшиштофом Пендерецким собирались делать спектакль, но не получилось, потому что я ушел из театра, и Кшиштоф сказал: “Я без Григоровича не буду”, разорвал договор и ушел. Но чаще стимулирует музыка, как было с музыкой Прокофьева к “Ивану Грозному”. Прокофьев самостоятельного произведения из нее так и не сделал. Зато он разрешил Абраму Стасевичу, дирижеру, который записал музыку к фильму, сделать ораторию “Иван Грозный” с участием чтеца. Музыка мне страшно нравилась, но я даже и не думал… А тут пришел ко мне Стасевич и говорит: “Мне кажется, это может стать балетом. Как вы думаете? Давайте попробуем”. Ну, мы начали пробовать, да так случилось, что Стасевич, к несчастью, умер. И тогда Михаил Иванович Чулаки продолжил развивать эту идею. Мы, кроме музыки к фильму, и другие опусы Прокофьева использовали – ораторию, из Третьей симфонии фрагменты, из кантаты “Александр Невский”. И сделали балет. А больше не приходилось. Надеюсь, что еще поставлю что-нибудь такое.

С. С. Самый последний вопрос. Если не хотите, можете не отвечать. Говорят, у царя Соломона было кольцо с надписью “И это пройдет”. Мы привыкли ассоциировать царя Соломона с этой фразой. А у вас есть девиз в жизни?

Ю. Г. Никогда не думал. Как-то не был запрограммирован на девиз какой-то. Вот жизнь, как она есть, я ее так и воспринимаю. Часто, когда меня о чем-то таком спрашивают, привожу стихи Хайяма, который замечательно сказал:

Во-первых, жизнь мне дали, не спросясь,

Потом – невязка в чувствах началась.

Теперь же гонят вон… Уйду! Согласен!

Но замысел неясен: где же связь?

Если хотите девиз – вот, пожалуйста. Смысл, вернее, не девиз. А о смысле жизни, по-моему, никто не сказал лучше.

С. С. Но, мне кажется, вы угадали мой замысел, по крайней мере, смысл моего вопроса. Хорошо мне подыграли. Спасибо большое.

Ю. Г. Спасибо, Сати. Спасибо за приглашение. С вами было очень приятно беседовать. Не всегда интервьюеры знают предмет, о котором берутся рассуждать. А с вами мы говорили на одном языке, профессиональном. Вот это мне приятно.

Саундтрек

Д.Д. Шостакович. “Золотой век”.

С.С. Прокофьев. “Иван Грозный”.

П.И. Чайковский. “Лебединое озеро”.

Владимир Васильев

Неразделимые

XX век в России оказался необыкновенно щедрым на великих балерин. Тамара Карсавина, Анна Павлова, Галина Уланова, Майя Плисецкая и, конечно же, ярчайшая, негасимая звезда – Екатерина Максимова.

Екатерина Максимова и Владимир Васильев в балете “Щелкунчик” – это мое первое детское воспоминание о балете. Лет в девять, во время первой поездки с родителями в Москву, меня повели в Большой. Могла ли я тогда представить, что пройдет чуть меньше двадцати лет и я близко познакомлюсь с этими небожителями!

Есть просто люди, их большинство, а есть – люди-птицы. Катя, Екатерина Сергеевна, – она напоминала птицу: молчаливая, хрупкая, немного стертая на фоне экспансивного, чрезмерного Володи. Он говорил, шутил, жестикулировал, она молчала, наблюдала, курила… “Курила” я бы написала курсивом и большими буквами. В каждую нашу встречу у нее в руках постоянно была сигарета. Помню, в ответ на чье-то замечание, мол, не хотите ли бросить, ответила: “Когда умру, перед тем как в гроб положите, дайте мне еще пару раз затянуться любимой сигаретой…” Было в этой маленькой женщине без возраста что-то трогательно-девчачье и одновременно – невероятная сила воли.

Максимова в жизни, вне сцены, – тонкий карандашный эскиз, а не картина сочными масляными красками. Совсем другое – на сцене, в дуэте с Васильевым. Один организм, пляшущие языки пламени одной свечи, оба – неповторимые танцовщики, а вместе – магия! При взгляде на них вспоминалась строфа из цветаевского стихотворения:

Как правая и левая рука,

Твоя душа моей душе близка.

Мы смежены, блаженно и тепло,

Как правое и левое крыло…

После ухода Екатерины Максимовой мне было очень важно посвятить ей программу, поговорить о ней с Владимиром Викторовичем, ее супругом и бессменным партнером по сцене.

Разговор 2011 года

САТИ СПИВАКОВА Думая о Екатерине Сергеевне сегодня, понимаешь, что незаменимые – есть. Жизнь течет дальше, но в ее ткани образуются дыры, которых не залатать… Как вам кажется, Владимир Викторович, в чем была главная сила Кати Максимовой? И в чем была ее главная слабость?

ВЛАДИМИР ВАСИЛЬЕВ Когда живешь с человеком больше полувека (мы же поступили в один класс в 1949 году, и с тех пор вся жизнь протекала вот так – рука об руку, нога об ногу), что самое главное? Самое главное, мне кажется, это правдивость, не только сценическая, но и закулисная. Кате это свойство было присуще в высшей степени. Еще она была необычайно работоспособна – качество, которое постоянно отмечала ее педагог и репетитор Галина Сергеевна Уланова. И, конечно же, талант! Удивительный. А как она была красива, у нее были совершенно удивительные линии. Катя танцевала, что называется, каждой клеточкой своего тела, все шло из нутра… А сила? Не знаю, она была человек сильный духом, ничего из себя не выплескивала, как многие, кто готов делиться своими переживаниями, муками, радостями… Она всё хранила в себе. Катя умела быть сама по себе, не ждать ни от кого помощи.

С. С. А слабости у нее были? Помимо того, что она очень много курила.

В. В. Огромное количество слабостей. Женщина для мужчины всегда беззащитна, ей хочется помочь, согреть ее, обласкать. Но мне любая ее слабость казалась достоинством. На вопрос: “А за что ты ее любишь?” – я бы ответил: “За всё!” Когда тебе нравится в человеке абсолютно всё – это и есть, по-моему, настоящая любовь.

С. С. Вы учились в одном классе школы при Большом театре, вместе учились в хореографическом училище. Катя чем-то выделялась уже тогда?

В. В. Нет, для меня тогда ничем. Ну она была удивительно мила. У нее были замечательные глаза, замечательный носик… Всё в ней было замечательно.

С. С. Всем, конечно, памятен тот “Щелкунчик” 1966 года, который поставил Юрий Григорович и где вы уже танцевали дуэтом. Максимова была восхитительной балериной, вы были блистательным танцовщиком. Но что было необыкновенно: вы явили балетному миру фантастический дуэт на сцене. До сегодняшнего дня с этим дуэтом никто не сравнился. Дуэт, в котором две личности, два великих танцовщика соединялись в одно целое и рождали гармонию… Какой Екатерина Сергеевна была партнершей?

В. В. Танцевать с ней мне было настолько легко, настолько я ее чувствовал! Просто чувствовал в руках.

С. С. Катя вспоминала, что вы часто ссорились во время репетиций…

В. В. Всегда. Всегда спорили, вечно в процессе были друг другом недовольны! Причем иногда доходило до того, что люди начинали шептаться: “Они, наверно, разойдутся”. Но для нас-то это было нормально, потому что у каждого было свое ощущение музыки, свое ощущение ритма, акцентов.

С. С. Вы были не только танцовщиком, ее партнером, но и начали со временем пробовать себя в качестве хореографа. Тем самым вы осознанно продлевали ее существование на сцене?

В. В. Да, конечно. Особенно последние, скажем, десять лет. Она очень уставала и часто говорила: “Надо уходить, надо уходить”. А я на это отвечал: “Катюш, вот сейчас это сделаем, вот еще этот фильм, еще это…” И с ней было создано много оригинальных миниатюр. Я же ставил именно на нее.

Люди по-разному уходят со сцены. Некоторые мучаются, просто не могут существовать вне сцены, для них жизнь заканчивается с уходом. А у Кати – нет, у нее этого не было. Как и у меня, потому что были еще и другие увлечения. Кате очень нравилась репетиционная работа с молодыми балеринами. В них она находила продолжение себя. И репетиторство всё больше ее затягивало. Последнее время, уже больная, она все равно вела занятия и только и рассказывала, как она с ученицами что-то проходила, как одна из них сказала то-то, а другая сделала это. “Как выросла девочка. Ты знаешь, когда она пришла, вообще ничего не умела. А сейчас какая!.. И вот эта замечательная совершенно”. Катя просто жила этим.

С. С. А почему она так мало танцевала “Лебединое озеро”? Не любила? Это было не ее?

В. В. Катя не говорила об этом, но, мне кажется, она “Лебединое” не очень любила, потому что знала, что были балерины, которые лучше нее танцевали этот спектакль.

С. С. Объективно лучше или просто по-другому?

В. В. Объективно лучше.

…Катя любила розы. Всю жизнь ее ими засыпа́ли. А я сейчас, когда ее нет, страшно жалею, что я ей один или два раза всего за нашу жизнь принес цветы. Мне казалось, это как-то неловко, потому что она и так завалена цветами от огромного количества поклонников… Но больше всего она любила полевые цветы. Каждый август, для нас это был святой месяц, на протяжении почти полувека мы ездили в Щелыково. Для Кати это было счастье, она обожала собирать грибы, ягоды и цветы. Полевые цветы всегда стояли в вазах. Ромашки, васильки, колокольчики – вот ее любимые цветы. И, конечно, сирень. Был такой случай. Марис Лиепа – вот кто умел быть кавалером, диву все давались! У Катюши был день рождения 1 февраля. В то время они с Марисом репетировали, должны были ехать в Ригу. И представляете, 1 февраля Марис пришел к нам в Брюсов с огромной корзиной живой сирени! Где он ее достал зимой?!

С. С. Расскажите, как родился балет, а потом фильм “Анюта” на музыку Гаврилина? Как появилось это произведение, которое сейчас все ассоциируют с Екатериной Сергеевной?

В. В. “Анюта” была поставлена уже после “Галатеи”. Идею этого телевизионного фильма-балета режиссер Александр Аркадьевич Белинский вынашивал десять лет, и, когда удалось, наконец, снять “Галатею” на ленинградском телевидении, она произвела настоящий переворот, потому что выяснилось, что Максимова еще и блистательная артистка. Вот тогда у Александра Аркадьевича родилась идея, что надо сделать чеховскую “Анну на шее”. Однажды он услышал музыку Валерия Гаврилина и предложил мне ее послушать: “У Гаврилина огромное количество интересных фортепианных произведений, просто кладезь!” Я послушал отрывок вальса и не стал раздумывать. “Саша, – говорю ему, – всё, приезжай”. И мы на даче за два дня разложили все куски. Никому сейчас и в голову не приходит, что ни один фрагмент в балете не был написан специально для балета. Но всё легло так, что и мы, и Гаврилин получили все премии за этот балет. Так “Анюта” и идет. Я очень этому рад.

С. С. Владимир Викторович, очень не хочется задавать грустные вопросы, но не могу не поговорить о драматической ситуации, связанной с вашим уходом из Большого театра. Как на это реагировала Екатерина Сергеевна? На ситуации, которые не связаны с творчеством?

В. В. Она очень не хотела, чтобы я приходил на место директора Большого театра, отговаривала: “Ты что, не понимаешь, что никто тебе спасибо не скажет?” А я идеалистом был всегда, и до сих пор им остаюсь. Пять лет работы в Большом для меня вовсе не годы, просто выброшенные из жизни, нет. Когда в 2000 году, буквально за два дня до открытия сезона, я узнал по радио, что я больше не директор, Катюша была на даче…

С. С. А что, никто из театра не звонил?

В. В. Нет, никто, ниоткуда. Я забрал вещи из кабинета, попрощался и ушел. Не стал ничего обсуждать, ничего спрашивать. Случилось и случилось, всё. Звоню жене: “Кать, ты слышала, да, что меня?..” Она отвечает: “А что я тебе говорила! Давай приезжай на дачу. Можно прекрасно прожить и без этого”. Оказалось, что действительно можно, но мне это стало ясно потом. Катя вообще терпеть не могла разговоров, сплетен. Это все прошло как бы мимо нее. Для Кати театр был местом святым.

С. С. Владимир Викторович, чему вы научились у Екатерины Сергеевны?

В. В. Никогда не задумывался над этим. Когда живешь с человеком, составляешь единое целое с ним… Терпению не научился точно. А это, пожалуй, одно из основных ее достоинств. Катюша была стайером, а я спринтером, потому-то в работе у нас бывали какие-то неувязки. Она всегда постепенно доходила до всего, а мне казалось, если я сразу не пойму, если сразу не сделаю, уже ничего не получится. Чему же я научился? Раньше я был бескомпромиссный человек, в какой-то степени радикал, мог рубануть сплеча. Наверное, это было ей чуждо, и она как-то на меня повлияла. Сейчас я стал более мягок, менее агрессивен.

С. С. Было ли у вас какое-нибудь любимое общее занятие, которому вы посвящали время дома?

В. В. Когда мы только начали жить вместе, именно Катя меня научила играть в шахматы – я не играл до этого. Мы, естественно, читали что-то вместе, смотрели какие-то передачи по телевизору. Первое время, когда были совсем молодые, пробовали на отдыхе делать класс. Потом я понял, что нет, не надо, вернемся, все будет в порядке. Мы как-то с ней разделялись: я рисовал, а Катя обожала, например, перед спектаклем разложить пасьянс. Она любила карты, а я их терпеть не мог. Последние годы ее страсть – судоку, в этом я не встречал ей равных. И сейчас дома лежат огромные стопки судоку, которые она решила…

С. С. Расскажите, пожалуйста, о другом эпизоде вашей совместной жизни, который, к счастью, запечатлен на очень хорошую пленку. О фильме Франко Дзеффирелли “Травиата”.

В. В. Мы появились в этом фильме благодаря нашей хорошей знакомой, леди Марии Сент-Джаст – урожденная княжна Оболенская. Она очень любила нас с Катей, наше творчество. Где бы мы ни выступали, всегда старалась приехать. Как-то мы с Катей, помню как сейчас, танцевали “Дон Кихота” в Венском театре. Вдруг раздается звонок. “Ребята, мне позвонил Франко! – Мария даже не уточняет фамилию. – Ему срочно нужна самая лучшая танцевальная пара для фильма, который он сейчас снимает”. Я спрашиваю: “Ну и что?” – “Что я ему могла сказать? «Ты что, дурак, что ли? Ты не знаешь, что самые лучшие – это Максимова и Васильев?!»” А мы тогда еще не были знакомы с Дзеффирелли. “Он вам позвонит. Очень прошу, не отказывайте ему, он прекрасный режиссер”, – просит она. Я говорю: “Мы знаем, что он прекрасный режиссер. А что танцевать?” – “В «Травиате» надо станцевать номер на балу у Флоры”.

Мы приехали на студию Cinecittа` в Риме. И нас сразу покорило обаяние Дзеффирелли, он умел им пользоваться! Иногда он совершенно отвратительно вел себя с людьми, но если ему что-то было нужно, становился удивительно добрым, мягким, чистосердечным! “Я очень рад, мне Мэричка сказала, что вы – самые лучшие”. Мы начали пробовать хореографию, которую он предложил, и чувствую – так она мне не нравится! Подхожу к Дзеффирелли: “Франко, прости, дорогой, но мы уедем, потому что я не могу это танцевать”. – “О чем ты говоришь? Что не нравится? Тебе музыка не нравится?” – “Музыка потрясающая! Мне не нравится то, что нам предлагается танцевать под нее”. – “Поставь сам”. Через день я уже все поставил. Когда мы станцевали, все присутствующие начали аплодировать, он сказал: “Прекрасно, прекрасно!” И это вошло в фильм.

С. С. Можно очень долго говорить о Екатерине Сергеевне, о ее творчестве, о том, какой она была за кулисами, с людьми, как она танцевала, как она готовилась к спектаклям. Она была многоплановой актрисой, талантливой танцовщицей. Невозможно сказать, чего в ней было больше: лиризма, трагизма, юмора. У каждого, я думаю, кто видел ее на сцене, осталась какая-то своя Максимова.

Я хочу закончить нашу встречу стихами. Вашими стихами, ей посвящёнными…

В. В.

Цепочка дней,

часов,

ночей.

Цепочка лет,

десятилетий

Связала нас одной судьбой.

И всё, что сделано тобой

И мной на этом свете,

Неразделимо,

Всё прочней и тверже,

И надежней взаимосвязь.

И звенья эти —

Не распрямить,

Не разогнуть,

Не расковать,

Не разорвать.

А только дальше продолжать

И быть за все в ответе.

Теперь я в ответе уже за нас двоих.

Саундтрек

Балеты в исполнении Екатерины Максимовой:

П.И. Чайковский. “Щелкунчик”.

В.А. Гаврилина. “Анюта”.

Ф. Лоу, Т.И. Коган. “Галатея”.

Дж. Верди. “Травиата”.

Юрий Рост

Скрытое изображение

Юрий Рост – уникальное явление в нашей культуре. Кто он? Фотограф? Журналист? Эссеист? Художник? Летописец? Юра объединяет все эти понятия. Рост – это образ! Тренд, как сейчас модно говорить. Очки, усы, борода, шарф! Мы знакомы кучу лет, но, ей-богу, он совсем не изменился за эти годы! Говорят, в человеке возраст выдают голос, взгляд и походка. У Юры – тот же голос, с неизменной хрипотцой и мягкой иронией в интонациях, тот же проницательный взгляд, как будто настраивающий на вас объектив. Вот, может, только в походке исчезла стремительность, какая была лет тридцать назад.

Для меня он стал кумиром еще до знакомства. Благодаря фотографии Алисы Фрейндлих. С маленьким, глубоким, нежным текстом к этой фотографии. Фирменным ростовским текстом, когда в нескольких строчках – целый роман. На той фотографии Алиса Бруновна сидит у гримировального столика, а в опрокинутом зеркальце отражается ее лицо, такой двойной портрет, и название фотографии – “Алиса в Зазеркалье”. Позже, когда мы познакомились, он начал и меня фотографировать. Немного, но довольно часто. Помню, как-то сказал: “Никогда не фотографируйся с открытыми ушами, они у тебя непропорционально большие по отношению к высоте черепа”. Это стало на долгие годы моим тайным проклятьем и вечным комплексом. Сколько раз меня уговаривали и продолжают уговаривать носить зачесанные назад волосы! Сколько пластических хирургов крутило пальцем у виска, когда я, записавшись на прием, говорила, что мне нужно не увеличение груди, не блефаропластика и не изменение формы носа, а “приклеить” уши! Так никто и не взялся… Сейчас Юрий Михайлович то утверждает, что никогда такого не говорил, то отговаривается, мол, пошутил. Но я-то знаю, что он прав. Просто плюнула на одно из своих несовершенств и решила “донашивать” уши, данные природой. И еще в одном Юрий Рост оказался бесспорно прав. Он меня уверял: “Пройдет тридцать лет, и ты будешь очень любить свои портреты, которые сейчас тебе не нравятся”. Недавно пришла домой к одной из дочерей, увидела свою фотографию работы Роста тридцатилетней давности и расплакалась…

У нас было много совместных поездок и необыкновенных историй, в которых обязательно участвовал Юрин зоркий объектив… Помню, зимой 1989 года мой муж заболел двусторонним воспалением легких! Декабрьские концерты отменили. Но через три недели были запланированы гастроли, для которых нужно было срочно оформлять загранпаспорт. На улице стоял мороз, и выходить из дома с пневмонией даже на час было опасно. А для документов позарез нужны были фотографии! И я позвонила Юре Росту. Он примчался – мы жили тогда в Брюсовом переулке – и велел одевать Спивакова (о, этот неподражаемый ростовский юмор): “Да ты ему только рубашку с пиджаком и галстуком надень, трусы с тапочками все равно видны не будут!” Мы посадили наполовину одетого больного на табуретку, высветили его торшером, натянули сзади простынку. “Сейчас вылетит птичка!” – крикнул Рост. Фото для важного документа было готово на следующий день!

Когда я позвала его в программу, Рост попытался отказаться, ссылаясь на то, что не имеет к музыке никакого отношения. Думаю, убедила его тем, что грозно произнесла: “Юра, ты ведь сам – настоящая нескучная классика!”

Разговор 2017 года

САТИ СПИВАКОВА Юра, главный повод сегодняшней встречи – наша с тобой совместная история.

ЮРИЙ РОСТ Ты уже заинтриговала слушателя.

С. С. Готовясь сегодня к программе, я поняла, что не могу даже посчитать, сколько лет мы знакомы…

Ю. Р. Учитывая твой возраст, недолго мы знакомы.

С. С. Ну да… последние лет тридцать, а может, и больше. И все это время, как ни странно, нас с тобой сопровождала музыка. Поэтому, прежде чем говорить о конкретных людях, музыкантах, хочу спросить: во многих твоих книжках, где, как ты сам говоришь, тебе удалось поженить фотографию с текстом…

Ю. Р. Давай я сразу вмешаюсь.

С. С. Ну, вмешайся.

Ю. Р. Во многих моих книжках существует некий жанр, где фотография и текст взаимосвязаны, они как бы эпифиты. Эпифит – это растение, которое живет на другом растении, но не пользуется его соками. Орхидея, например. Она живет на лианах, но энергию берет просто из воздуха. Так и фотография с текстом. Иногда бывает больше текста, иногда – больше фотографии, иногда – текст без фотографии, но почти никогда фотографии без текста не бывает.

То, что ты сказала, – правда. Мы знаем друг друга давно, и все это время существуем в мире музыки и звуков. Я даже думаю, что, может быть, музыка возникла раньше слова, потому что сам звук возник раньше слова. Потом звук трансформировался в слово, а мычание в музыку. Например, стук каменных топоров – ритмический, перкуссионистский – вполне мог породить такую профессию, как ударник, барабанщик. Поэтому ты абсолютно права.

С. С. Ты сфотографировал множество известных людей и создал много миниатюр из фотографии и небольшого, но очень емкого текста, создающих портрет или эскиз к портрету человека. Но о тебе самом известно очень мало. Официально – фотограф, журналист, писатель, актер.

Ю. Р. Спасибо! Но не музыкант, к сожалению.

С. С. А вот мой вопрос. Мы все живем в какой-нибудь музыкальной среде. У кого-то это дворовые песни, у кого-то – симфонические концертные залы. А какие у тебя остались из детства самые яркие, первые музыкальные впечатления?

Ю. Р. Самые первые? Будет два ответа. Ты не возражаешь?

С. С. Да хоть три.

Ю. Р. Нет, два. Во-первых, мой отец. Он был актером. Потом он ушел на фронт, с фронта вернулся инвалидом и не смог вернуться на сцену. Но он прекрасно играл на гитаре. Его учил играть на гитаре знаменитый цыганский гитарист Николай Кручинин. Поэтому первое мое музыкальное впечатление – домашнее, это гитарные аккорды отца.

А жил я на Пушкинской улице в Киеве, где на одной стороне стоял Театр русской драмы, а напротив – Театр оперы и балета. И там бродили всякие знаменитые певцы, музыканты, композиторы и великие театральные художники. И мое первое театрально-музыкальное впечатление – это опера Гулака-Артемовского “Запорожец за Дунаем”. Могу спеть куплеты дуэта Одарки и Карася хоть сейчас:

– Ой, Одарко, годі, буде,

Перестань-бо вже кричать.

– Ні! Нехай же чують люди,

Ні, не буду я мовчать![103]

Выступал в “Запорожце” певец Иван Паторжинский, замечательный актер, и еще певица Мария Литвиненко-Вольгемут, она была шириной в этот стол, огромная такая, в косынке, в хустке, то есть платке. Это была совершенно замечательная опера, местами комическая, там, например, были такие куплеты:

Тепер я турок, не козак

здається добре одягнувся!

І як воно зробилось так,

що в турка я перевернувся?[104]

Ну вот я наконец и выступил как музыкальный актер!

Вот мои первые музыкальные ощущения и впечатления. Дальше, уже в студенческие годы, музыкальные вкусы мои формировались под влиянием товарища Бори Ратимова, который был исключительно талантливый инженер. Он сам делал приемники, и мы с ним ловили западные станции. Была такая “Happy station”. Армстронг, Элла Фицджеральд, Колтрейн, Паркер – мы все это слушали. То есть сначала в стране возникло массовое инакослышание, а потом уже инакомыслие. Советские приемники ловили в двадцатипятиметровом диапазоне, а на этих волнах как раз всё глушили. На меньших диапазонах глушения почти не было, но коротковолновые приемники купить было невозможно, поэтому умельцы перематывали двадцатипятиметровые приемники на девятнадцать и четырнадцать, по-моему, метров, и там уже относительно чисто было слышно западную музыку.

Дети мы были театральные, поэтому ходили и в театр, и на концерты симфонической музыки, если она была не очень тяжелой. Помню, как в Киев приехал Филадельфийский симфонический оркестр. И это было такое событие! Народ просто как на футбол на киевское “Динамо” туда шел, невозможно было попасть. И такая случилась история. В Театре русской драмы был один суфлер, страстный любитель музыки. Тогда еще во всех театрах стояли суфлерские будки. И суфлер тот мечтал попасть на Филадельфийский оркестр, а его назначили суфлировать в какой-то дурацкой советской пьесе. И вот выходит на сцену актриса, протеже директора театра. Она идет, говорит-говорит текст и вдруг запинается, замолкает и чуть ли не в истерике покидает сцену. Никто ничего не понимает. Оказывается, суфлер-меломан надел наушники, слушал трансляцию Филадельфийского оркестра, руками махал – дирижировал и напрочь забыл о том, что происходит на его сцене! Вот так.

В общем, когда я рос, вокруг были музыканты, хорошие музыканты. А потом я подружился с выдающимися людьми, я их могу назвать – два Володи.

С. С. Сейчас я сама их назову.

Ю. Р. Называй-называй.

С. С. Владимир Крайнев и Владимир Спиваков. Впервые я увидела, что такое, как говорится, Юра в действии, в Страсбурге, сейчас попытаюсь вспомнить, в каком году…

Ю. Р. Я тебе скажу точно – это была годовщина смерти Сахарова.

С. С. 1990-й! Почти уверена, что это девяностый год. Когда Елена Боннэр и Владимир Спиваков пытались – и им это на краткий период удалось – создать фонд Сахарова при Европейском парламенте. Фонд просуществовал недолго, но это другая история. Так вот, я помню концерт, приуроченный к открытию Сахаровского фонда в Страсбурге. У меня сохранились твои фотографии, тогда еще напечатанные, черно-белые! И Елена Боннэр, и Иегуди Менухин, который всегда был для меня богочеловеком!

Менухин был величайшим музыкантом своего времени. Думаю, он и до сих пор во многом никем не превзойден. При этом он был человеком смиренным, доброжелательным, абсолютно самодостаточным. К счастью, мне довелось хорошо его знать, потому что он очень ценил Володю Спивакова, выступал с ним.

Ю. Р. Я должен объяснить, почему я оказался в Страсбурге. Когда Володя Спиваков организовывал этот концерт, он предложил мне сделать выставку, посвященную Андрею Дмитриевичу Сахарову. У нас были хорошие отношения, о чем Андрей Дмитриевич сам писал. И довольно много было его фотографий. Я приехал в Страсбург, мы напечатали фотографии и повесили их в фойе. Потом был концерт. Менухин не играл, он дирижировал, а солировали Спиваков и Башмет. Перед этим я был на репетиции. Ты очень правильно сказала, что в Менухине была какая-то тихая трепетность и абсолютно никакого величия, никакой фанаберии. Это был просто сухенький, маленький, обаятельный человек, над которым твой муж, кстати, подтрунивал тогда, потому что Менухин на репетиции дирижировал оркестром довольно медленно, а Володя сзади, за спиной, показывал оркестру, что, мол, давай побыстрее. Менухин повернулся и сказал: “Володя, медленнее играть труднее. Пусть играют. Играют труднее”.

От Менухина исходила такая… лучезарная радость. Было приятно на него смотреть, с ним общаться. Я сделал несколько фотографий во время репетиции, как он вникает, погружается в музыку. А после репетиции подошел к нему и попросил, чтобы он мне, ну, не попозировал, просто чтобы постоял. И сделал две фотографии, которые мне нравятся. На одной он в шляпе, но скрипки у него нет, хотя он, как известно, гениальный скрипач был.

С. С. В те годы он уже не играл.

Ю. Р. Эта фотография получилась ироничной, он там на фоне контрабаса, то есть очень большой скрипки. А на второй он так смотрит… Менухин на меня произвел сильное впечатление, и я написал потом текст, который условно можно назвать “Менухин и тишина”. Суть в том, что музыку в наше время забивает шум, страшный шум: танки, бомбы, крики, то есть весь ХХ – начало ХХI века – это время мусорного шума. А Менухин давал возможность человеку остаться наедине с тишиной и звуком. Не с мусором, не с шумом, а со звуком. Поэтому мне он очень дорог и близок. Звук, который он извлекал из своей скрипки, мы можем послушать. Те, кому будет сложно слушать Менухина одного, могут послушать, как он играет джазовые импровизации вместе со скрипачом Стефаном Граппелли…

С. С. А я ведь тоже присутствовала на той вашей съемке. И мне запомнился такой эпизод. Когда Менухин снял шляпу и ты собрался еще фотографировать, он сказал: “Подождите, я должен причесаться”. Дело в том, что Менухин ничего в жизни не боялся, но при этом немного опасался своей жены Дайаны, потому что уважал ее и очень любил, можно сказать, боготворил. В то время у него на голове уже было лишь несколько перышек вместо шевелюры. Вот их-то он и собирался пригладить. “Потому что, если Дайана увидит, что я не причесан, ей это очень не понравится”, – сказал он.

Ю. Р. Смотри-ка, а я забыл эту историю!

С. С. И еще. Тогда, в девяностом, на пресс-конференции он сказал слова, которые я по молодости лет не очень поняла, но запомнила как эффектную метафору. А сейчас, когда ты говоришь про шум, который в современном мире всё забивает, она мне кажется особенно актуальной и в чем-то провидческой. Его спросили: “У вас есть мечта?” Обычный журналистский вопрос. И он ответил: “Есть. Я мечтаю, чтобы на Земле не осталось ни капли нефти”. – “Почему?” – “Потому что человечество платит за нее слишком дорогую цену”.

Давай вернемся к нашему знакомству и поговорим про солистов на концерте, где дирижировал Иегуди Менухин. Не у одного ли из них, Владимира Крайнева, и его жены Татьяны Тарасовой мы с тобой познакомились?

Ю. Р. Вполне возможно. Только что ты сказала, что мы познакомились в Страсбурге. Но я готов с тобой два раза познакомиться.

С. С. Я сказала, что в Страсбурге впервые увидела тебя в действии с фотоаппаратом.

Ю. Р. Значит, у Тарасовой я не выпивал и не закусывал – никакого действия?!

С. С. Эти знаменитые тарасовско-крайневские вечера в их квартире на Соколе! В начале 1980-х там собирался вообще весь – не только музыкальный – свет: актеры, спортсмены, сатирики, писатели.

Ю. Р. Да, да, да. И всех кормили, поили.

С. С. Владимир Крайнев был человеком общительным, широких интересов, а Татьяна Тарасова – такой хлебосольной хозяйкой! У нее всегда были ведра винегрета и оливье, тазы котлет и пирожков…

Ю. Р. Это точно.

С. С. И все мы были счастливы. Эта квартира была всегда забита народом до последнего сантиметра, будь то коридор, гостиная, кухня, ванная. Все находили свой укромный уголок. Тогда еще не существовало понятия “квартирник”…

Ю. Р. …но там, если ты обратила внимание, никогда никто и не играл, все только спокойно беседовали. Володя, будучи человеком остроумным чрезвычайно, употреблял какую угодно лексику, но эта лексика никогда не носила оценочного характера. Виртуозное владение языком! И даже если они с Таней принимались, ну… выяснять какие-то вопросы, Крайнев оставался добрым и нежным. Позднее, будучи блестящим пианистом, он реализовался еще и как педагог.

С. С. Но как у пианиста и артиста у него все-таки была трагическая судьба и сложная карьера. Думаю, он попал не совсем в свое время. Его талант и масштаб личности как музыканта не был оценен по достоинству.

Ю. Р. Может быть. Но это не его трагедия, это вина и беда именно времени и окружения. Потому что сам Володя был блистательный человек, и, слушая его игру, я ощущал настоящее счастье! Он всегда приглашал на концерты, я вечно не успевал к началу, прибегал к середине или к антракту, заходил в его гримерку и говорил: “Володя, прекрасно”. А он отвечал: “Да что ты?! А вот если б ты еще и послушал!..”

Сейчас расскажу про свой музыкальный дебют, он тоже связан с Володей Крайневым. Кстати, дебют может быть одновременно и последним выступлением? Это было в Большом зале консерватории. Праздновали Володин день рождения, допустим, шестьдесят лет. Я зашел в дирижерскую комнату, где музыкальный критик, Володин друг Женя Баранкин, замечательный человек, остроумнейший, брал интервью. В комнате было мало места, поэтому я сел за рояль, который стоял в углу. И говорю: “Я, знаете, музыкой занялся, и у меня есть учитель – Владимир Всеволодович Крайнев. Он считает, что концертирующим пианистом я, конечно, не стану, но все-таки способности есть”. Женя спрашивает: “Можете что-нибудь сыграть?” Я сыграл “Собачий вальс” и спрашиваю: “Ну, что скажете?” Женя отвечает: “Единственное, что могу сказать, – эта музыка в этом замечательном зале прозвучала впервые”.

С. С. А фотографировал ли ты Крайнева? Что-нибудь расскажешь об этом?

Ю. Р. С Володей странная штука. Его непросто было сфотографировать. В нем почти всегда чувствовалось какое-то внутреннее недоверие к себе. Пианистов вообще тяжело фотографировать, их рояль заслоняет. Но тем не менее несколько раз я его снял, и, как мне кажется, довольно удачно. А фотография Крайнева, которую я в первый раз напечатал в газете, была сделана в Кольмаре во время фестиваля, куда его и меня пригласил Спиваков. Какой же это был праздник! И Володя Крайнев после концерта, отрешенный такой, стоит около эстрады. Музыканты собирают свои вещи, а он все еще продолжает пребывать в музыке. Вот эта фотография мне нравится. А вечером в тот же день мы отмечали его успех. Ты же знаешь, какой маленький город Кольмар.

С. С. Да, я-то знаю как никто.

Ю. Р. И если там, немножко выпив, громко спеть пять – семь – десять песен на улице, то на утро тебе из всех гостиниц скажут, что ты пел хорошо. Вот мы с Володей Крайневым и отметили громко его успех.

Есть еще одна фотография, снятая как раз в Большом зале консерватории, во время концерта, по-моему, в антракте. Я ее тоже очень люблю, потому что Володя при том, что он был такой отважный маленький танк, забияка такой, он – глубокий, тонкий, и в нем была внутренняя собранность и одновременно незащищенность.

С. С. Ты опасался, что я не захочу говорить о Спивакове в этой программе. Я и правда стараюсь не пользоваться семейным положением и редко говорю о своем супруге, но сегодня о нем не сказать невозможно.

Ю. Р. Ты можешь не говорить, а я, поскольку у меня с ним нет родственных связей, как могу, скажу. Я к Володе Спивакову отношусь очень нежно и как к своему другу, и как к великому музыканту. Затерто слово “великий” или не затерто, но по отношению к Володе я произношу его спокойно. Он действительно великий музыкант и блистательный скрипач. Он создал два оркестра высочайшего уровня, а можно считать – три, потому что “Виртуозы Москвы” – по сути, два оркестра, сначала старый состав, а сейчас новый, с молодыми ребятами.

Кроме того, Спиваков – радостный музыкант! На мой взгляд, большое заблуждение представлять классическую музыку чем-то высоколобым, унылым, и делать лицо, как будто ты на похоронах. Классическая музыка – счастье! И Володя это счастье подчеркивает. Играет он серьезную музыку или свои фантастические “бисы” – не имеет значения. Человек выходит с концерта Спивакова с ощущением того, что он вышел в радостный мир, несмотря на то что на улице наша погода, и наша природа, и наше окружение. Ты обо всем забываешь, тебе там хорошо, тебе у него хорошо. Он артистичен, он всегда знает, что на него смотрят. Из-за этого, кстати, Володю в свое время было очень тяжело снимать, потому что стоило на него навести аппарат, как он моментально принимал позу. Причем делал это интуитивно, ничего не поделаешь.

Когда он меня пригласил с выставкой в Кольмар, что было очень приятно, я много снимал его за дирижерским пультом, на репетиции и концертах. Это другое дело: там он не обращает на тебя внимания. Я сделал бесчисленное количество, двести – триста фотографий, каждая из которых может быть напечатана. На этих фотографиях он переживает, радуется, он гордится и хвастается. Но хвастается не собой, а оркестром, солистами, он прямо светится как будто. У Володи есть дар радоваться за других. А еще у него есть фантастический дар радоваться своим поступкам! Именно не гордиться и хвастаться, а радоваться. В своих добрых делах он очень сдержан, он никому о них не говорит. Но, думаю, ему было бы приятно, если бы кто-то сказал: “Ты молодец! Ты блистательный музыкант, ты мирового класса мастер, маэстро и одновременно – поразительной доброты и обязательности человек”. Вот я взял, собрал некоторое количество историй, связанных со Спиваковым, и напечатал в “Новой газете”. Там одна история стоит другой. Я написал о том, как, продав из своей коллекции дорогую картину, он купил рояль пятнадцатилетнему Кисину, поскольку на своем старом пианино тот выбил половину клавиш; о том, как он помог случайному человеку, носильщику, который в аэропорту взялся поднести его сумку с нотами, но шел еле-еле. Володя его спросил: “Почему ты хромаешь?” Тот рассказал, что нужно менять сустав, но очередь по квоте на три года. Обычно в ответ говорят: “Ну, выздоравливай” – и уходят. А Володя помог ему сделать две операции. О каких-то бесконечных ребятах, которым он покупает инструменты, за которыми он ухаживает, которых лечит без конца. Ну кто об этом знает? Никто. Я не писал о том, какой он музыкант, я писал, какие радости его обуревают…

С. С. Давай вернемся к самому Юрию Росту. Тебе повезло общаться, работать, дружить с великими людьми, которые изменили ХХ век. А изменил ли кто-то из них тебя?

Ю. Р. Все! Все меняли. Они все участвовали в моем формировании. Когда я готовился к большой выставке в Манеже, я собирался сделать такую фотографию: автопортрет, состоящий из крохотных портретов людей, которых я снимал, любил и люблю и которые на меня оказали влияние! Не знаю, насколько это им удалось, но, во всяком случае, я всегда помню тех, кого фотографировал. Больше того, я помню все негативы. Вот беру негатив старой пленки и, хотя это не позитивное изображение, сразу вижу, кто это. Иногда я кого-то не узнаю и понимаю, что приближается возраст. Так что вы видите перед собой не журналиста Юрия Роста, а суммарный портрет, нарисованный его друзьями.

С. С. Ты говоришь: негатив, позитив, пленка… Легко ли ты перестроился с пленки на цифру? Это не музыкальный вопрос, но мне интересно.

Ю. Р. Я перестроился, потому что оказалось, что эти технологии удобны для меня. С них можно печатать и выставочные фотографии, и для печати в книгах и в журналах они подходят. Продавать эти фотографии, наверное, как раз не очень удобно, но поскольку меня никто не покупает, мне абсолютно все равно. Я создаю образ мира пока бесплатно. А потом посмотрим.

С. С. А чего не хватает в цифре?

Ю. Р. В цифре много чего не хватает, прежде всего скрытого изображения, я бы так определил. Негатив – это таинственная вещь. Ты снял, у тебя пленка, ты ее в темноте начинаешь проявлять, появляется изображение, которого еще нет. Потом это изображение ты вкладываешь в увеличитель, проецируешь и получаешь еще одно изображение. То есть ты все время с ним работаешь. Кроме того, есть такое понятие, как зерно самой пленки, оно придает снимку художественности. На пленке могут быть какие-то тона, полутона… Но, я думаю, со временем цифра станет более совершенной.

С. С. А еще я знаю, что тебя связывают дружеские отношения с Юрием Шевчуком, и его фотографии тоже у тебя есть.

Ю. Р. Есть. Сати, люди, которых ты называешь, не просто блистательные музыканты, они к тому же обладают высоким качеством человеческого общения и значительными человеческими достоинствами. Все, про кого мы говорили, – граждане человечества. Они гораздо шире, чем любая пропаганда и идеология. Они принадлежат культуре, музыке и высокому духу. Я не знаю, что такое высокий дух, но мне очень нравится это выражение. Юра Шевчук – нравственный человек. Он собирает стадионы, и на этих стадионах люди слышат то, что они больше ни от кого не услышат, но о чем они сами думают без конца. Он работает над каждой фразой текста, над каждой музыкальной фразой, мучается, сомневается, пытается найти эквивалент – словесный, поэтический и музыкальный – тому отрезку времени, который мы проживаем. Он честный художник. Это очень дорогая история в наше время.

С. С. А фотоистория?

Ю. Р. Я не снимал Юру на сцене, потому что певцов на сцене все снимают. Я снял его в студии, когда он сидит и о чем-то думает. Он вообще по состоянию питерский человек. Юра и его жена Катя – они как будто из старого Питера: скромные, уютные. Не то чтобы настороженные ко всем, но настороженные к себе. И Катя ему, конечно, очень сильно помогает, потому что он все время сомневается. Юра, такой мощный, активный, открытый, сильный, оставаясь с собой – иной совсем. Поэтому я его снял, как мне кажется, не могучим бардом поколения, а мыслящим человеком. Он очень трогательный. Мне сейчас вспомнилось, как на один мой день рождения, какой-то круглый, Юра приволок из Питера картину весом килограммов тридцать, наверное. Это была картина грузинского художника, вырезанная по дереву, полукартина, полуикона, по сюжету – “Тайная вечеря”. Юра Шевчук понял, что это доставит радость его товарищу.

С. С. Один из героев твоей музыкальной фотохроники, – человек-глыба, личность, оставившая важный след в истории музыки не только России, но и всего мира. Он до сих пор является эталоном для многих западных музыкантов. Да и для российских тоже. Это Евгений Мравинский. Его уже давно с нами нет, но, слава богу, сохранились немногочисленные, однако абсолютно исчерпывающие видеосъемки. Он же очень неохотно подпускал к себе любые камеры и фотоаппараты.

Ю. Р. Ой, да.

С. С. Как произошла ваша встреча и как удалось его сфотографировать?

Ю. Р. Мне очень хотелось с ним пообщаться. Он был уже сильно пожилой человек, где-то под восемьдесят, однако продолжал дирижировать, но не стоя, а сидя на высоком стульчике. Я ему предварительно позвонил: “Евгений Александрович, меня зовут так-то. Хотел бы к вам прийти поснимать на репетиции”. Не знаю почему, но он согласился. Я приехал в Питер, в Большой зал филармонии. Он мне показал место – справа от кулисы, я там поставил аппарат и начал его снимать. На самом деле у меня была задача снять не репетицию. Я придумал кадр: пустой зал Большого зала филармонии, колонны, люстры горят, и он, такой готически красивый старый человек, один стоит на их фоне. Но поскольку мы договорились, что я буду снимать репетицию, то надо было сначала снимать репетицию, чтобы заработать какие-то положительные баллы. И вот я снимаю его, снимаю. Его было несложно снимать: “махал” он не размашисто, выражение лица, мимика, жест – всё скупое. После репетиции он пошел к себе в дирижерскую. Я подошел к инспектору оркестра и говорю: “Попросите, пожалуйста, Евгения Александровича, чтобы он вышел. Мы бы его сфотографировали”. Тот так испуганно на меня посмотрел: Мравинского в театре боялись как огня. Всё, ужас! “Идите, – говорит, – сами договаривайтесь”. Вошел в дирижерскую, он сидит с женой. Жена была намного моложе его, по-моему, флейтистка. Я говорю: “Евгений Александрович, такая репетиция замечательная, но я еще хотел бы вас сфотографировать. Будет фотография вам на память”. Он отвечает: “У меня прекрасная память!” И всё – заканчивается разговор. А я когда-то читал, что он тоже фотографирует, любит снимать насекомых. Начинаю подъезжать с другой стороны: “Вы снимаете животных?” Он: “Да, снимаю”. Охотно рассказывает. Я не отступаю: “Знаете, я в свое время написал про собаку, которая два года ждала хозяина на аэродроме”. Подлизаться пытаюсь каким-то образом. Он кивает: “Да, я читал, это прекрасная история. Я был в восхищении от этой собаки”. И снова собирается уходить, и я понимаю, что завтра он даст концерт и снять его уже будет невозможно. И тут я говорю: “Вы довольны сегодняшней репетицией как профессионал?” – “Да”. – “А я нет. Я свою работу не выполнил: должен был вас снять и не снял”. Он руками развел: “Это аргумент. Что я должен сделать?” – “Пойдемте в зал”. А в зале темнота уже, освещение погасили. Я кричу: “Свет! Дайте свет!” Ноль внимания. Мравинский выходит и тихо так: “Зажгите люстры”. И тут – конский топот, будто конница Буденного: все забегали, всё зажгли. Я его пофотографировал, всё замечательно, мы попрощались, он пригласил меня на концерт и попросил, чтобы я там не фотографировал.

Назавтра зал был битком, на Мравинского же многие мечтали попасть, а он уже редко давал концерты. За кулисы меня пропустили, и я во время концерта вышел на то же место, на котором вчера фотографировал, – в боковой карман кулисы. И вот он, дирижируя, с медалью золотой[105], в коротковатых штанах, в сером свитере, вдруг увидел меня на том же месте, но он уже плохо видел и не мог разобрать, с аппаратом я или нет. И дальше, Сати, дорогая, произошло невероятное. Произошел акт левитации. Он буквально поднял меня в воздух и перенес за кулисы. То есть я не помню ничего, только помню, что вот я стоял здесь, а теперь оказался за кулисами. Заканчивается концерт, подхожу к нему и говорю: “Евгений Александрович, за что вы меня за кулисы выдворили взглядом? Я не фотографировал! Я даже фотоаппарат закрыл в вашей дирижерской”. Он засмеялся: “Значит, вы не были в себе уверены, и я поступил правильно!” Но самое поразительное, Сати, другое: когда я проявил фотографии, я увидел несколько кадров с Мравинским, дирижирующим в концерте. Это загадка! Я не знаю, как это произошло! Скрытое изображение[106], не иначе.

Саундтрек

С.С. Гулак-Артемовский. Опера “Запорожец за Дунаем”. Дуэт Одарки и Карася.

Ф. Мендельсон. Концерт для скрипки с оркестром. Симфонический оркестр Голливуда. Дирижер Антал Дорати. Скрипка Иегуди Менухин.

А.Н. Скрябин. Соната № 2. Фортепиано Владимир Крайнев.

И.С. Бах. Концерт для скрипки с оркестром ля минор. Государственный камерный оркестр “Виртуозы Москвы”. Дирижер Владимир Спиваков.

Ю.Ю. Шевчук. Песня “Что такое осень”.

П.И. Чайковский. Симфония № 5. Академический симфонический оркестр Санкт-Петербургской филармонии. Дирижер Евгений Мравинский.

Соломон Волков

Связь времен

“Известный американский музыковед, журналист, писатель, блогер”. Так о нем пишут официальные источники. Для меня Соломон Волков – человек-легенда, автор любимейшей книги “Диалоги с Бродским”, а еще… Мончик, с которым часами беседует по телефону мой муж. Но тот факт, что “легенда” красовалась на старой фотографии в облике маленького еврейского юноши-очкарика, стоящего рядом с другим еврейским юношей Володей, стыд-ливо прячущим папироску, не имел до поры до времени ничего общего с реальной жизнью.

“Ты говоришь с Соломоном Волковым?” – “Да, мы вместе учились в Ленинграде, у одного профессора, и очень дружили!” – “Вы уже наговорили на пару книжек, почему бы тебе не предложить ему сделать с тобой книгу по типу «Диалогов с Бродским?»” – “Да ну что ты! У Мончика нет на это времени, да и не согласится он никогда!” Этот многократный диалог с мужем ставил крест на моей мечте. Но мечта не сдавалась и только набирала сил с каждой графоманской попыткой очередного музыковеда наваять “жизнеописание скрипача и дирижера Владимира Спивакова”. Во мне говорил не цинизм, не снобизм, не вредность, а просто нежелание, чтобы о моем муже, творящем здесь и сейчас, вышел скучный опус, который читают “по диагонали”. Другое дело – их с Соломоном долгие ночные разговоры после концертов, способные вырвать меня из объ-ятий сна! И я продолжала мечтать о книге, которую захочется читать и перечитывать, загибая странички и оставляя пометки на полях.

В один из очередных приездов в США я наконец познакомилась с Волковым лично. И по моему ощущению мы очень друг другу не понравились. Точнее, мне показалось, что ни он, ни его жена Марианна меня толком и не заметили. Подобное повторилось и при следующей встрече, и много лет я жила со стойким убеждением, что просто не интересна Соломону Волкову.

Но в 2012 году произошло следующее. После концерта Спивакова в Карнеги-холл Волков, как обычно, зашел за кулисы, я, как обычно, отстраненно кивнула. Они с Володей поговорили, потом продолжили беседу уже из гостиницы в формате телефонного марафона часов до трех ночи, а на следующий день мы улетели в Бостон. И вдруг мне звонит наш концертный директор: “Сати, Соломон Волков просит ваш номер телефона!” – “Вы уверены, что мой, а не Володин?” – “Нет, именно ваш”.

В тот же вечер раздался звонок: “Сати, добрый вечер! Это Соломон Волков. Я давно хочу спросить: почему вы не обращаете на меня внимания? За что вы меня недолюбливаете?” Помню, как, стоя с сигаретой на крыльце дома моей подруги, я от неожиданности поскользнулась на мокрых осенних листьях и чуть не выронила трубку из рук! “Я?! Соломон, я вас не просто долюбливаю, я обожаю ваши «Диалоги с Бродским», они живут на тумбочке у кровати! Но я много лет мечтаю задать вам тот же вопрос: почему вы меня не замечаете?” – “Я? Не замечаю вас? Вы думаете, я слепой? Просто, все эти годы я стесняюсь к вам подойти! Вы же богиня!” От этого признания у меня совсем закружилась голова. Как часто мы воспринимаем окружающую нас действительность через призму своих комплексов! “Давайте дружить!” – “Давайте, Сати!” – “Соломон, через два года Володе исполняется семьдесят лет. Вы бы не взялись написать книгу «Диалоги со Спиваковым»”? – “Сати, я мечтал бы это сделать, но разве Володя согласится?” Мечта моя взмахнула крыльями и полетела…

Разговор 2018 года

САТИ СПИВАКОВА У меня в гостях культуролог, музыковед, писатель Соломон Волков. Хочется, конечно, добавить, что вы – летописец. Но это, мне кажется, слишком банально, так вас не назвал только ленивый.

СОЛОМОН ВОЛКОВ Почему банально? Мне очень нравится.

С. С. Для себя я бы вас определила скорее: гид. Великий попутчик.

С. В. Ого! Какие слова!

С. С. Да. Гид, который умудряется подчас соединить распавшуюся связь времен.

С. В. Это чрезмерно лестные слова. Но они точно определяют то, чего мне хотелось бы достичь.

С. С. Думаю, что вы этого в жизни достигаете почти всегда. Давайте начнем с краткого биографического экскурса. Ваши родители до войны жили в Риге, но родились вы не там. Верно?

С. В. Да, я родился в далеком Таджикистане. В местечке под названием Ура-Тюбе близ города, тогда называвшегося Ленинабадом, сейчас – Худжандом. Мама уехала туда в эвакуацию, а отец был на фронте. У меня есть снимок, который я иногда вывешиваю в фейсбуке: мама сидит на ослике в этом самом Ура-Тюбе, а я у нее на руках, мне меньше года. Когда мне исполнился год, мы вернулись в Ригу.

С. С. В Риге началось обучение в музыкальной школе. Потом был переезд в Ленинград, где вы учились по классу скрипки.

С. В. Да, вместе с Владимиром Спиваковым. У профессора Шера.

С. С. В Ленинграде вы и остались. Как-то в разговоре с Володей вы объяснили, что остались, потому что там было много красивых девушек. Больше, чем в Москве.

С. В. Да. Я сравнивал, и мне тогда больше нравились ленинградские девушки.

С. С. И улица Росси[107].

С. В. Да. Улица Росси.

С. С. Итак, вы поступили в Ленинградскую консерваторию, потом закончили аспирантуру при ней – все это по классу скрипки. А в какой же момент вы поняли, что ваше оружие – это все-таки пишущая машинка, авторучка и бумага, а не скрипка и смычок?

С. В. Пишущая машинка точно исключается. Я никогда не учился печатать. Все пишу от руки. А конкретный момент помню очень хорошо. Я уже делал интервью с разными выдающимися личностями нашего времени. И вот напечатал в рижской газете интервью с Андреем Андреевичем Вознесенским. Вскоре после этого вышел сборничек Вознесенского, где он это интервью воспроизвел как свой авторский текст, слово в слово. И я понял, что у меня получается – записывать за человеком так, что ему не нужно ничего ни вычеркивать, ни вставлять; он воспринимает то, что я сделал, как собственный текст. Он доволен моей работой. От такого человека, как Вознесенский, это высший комплимент. И я прекрасно помню, как подумал, что играть на скрипке я буду всегда номером два вслед за Владимиром Спиваковым, а в этом деле могу быть номером один.

С. С. Хочется спросить, это комплимент или повод для драки? То есть, по сути, из-за Владимира Спивакова вы перестали играть на скрипке?

С. В. В значительной степени да. Потому что передо мной все время маячила такая глыба.

С. С. Хорошо, ответ принимается. То, что вы делаете с тех пор, это, на мой взгляд, соединение литературы, журналистики, живого общения и непосредственного восприятия события, не важно, произошло ли оно вчера или много лет назад. В этом-то и секрет громадного интереса читателей к вашим интервью. Это дар с большой буквы “Д”.

С. В. Но не “Дар” Набокова.

С. С. Не Набокова – ваш. И все-таки – не жалко было бросать музыку?

С. В. Я ведь неплохо играл на скрипке, Володя мне об этом всегда напоминает. Я даже концерты сольные давал. Когда я перебирался в Нью-Йорк, скрипку захватил с собой. Думал, если понадобится зарабатывать деньги, возьму скрипочку и… Но, вы знаете, ни разу не открыл футляр. Почти сорок лет, как я приехал в Америку, футляр закрыт. Даже потребности музицировать для себя не было никогда. При том что у меня дома рояль – жена моя пианистка, она играет.

Я не рискую называть себя писателем. Это что-то другое, наверное. Вы правы, то, чем я занимаюсь, состоит из двух половинок. Одна – это беседы с великими людьми, с которыми мне повезло встретиться и вступить в сотрудничество. Такими как Дмитрий Дмитриевич Шостакович, Джордж Баланчин, великий хореограф русско-американский, Иосиф Бродский, Натан Мильштейн – замечательный скрипач, тоже русско-американский. Как видите, за исключением Шостаковича, с которым книгу я сделал еще в Советском Союзе, хотя напечатал ее уже в Америке, остальные, кого я перечислил, – выходцы из России, с которыми я повстречался на Западе. Причем иногда в очень любопытных обстоятельствах. Мы, может быть, еще поговорим об этом.

С. С. Обязательно.

С. В. А другая часть моей работы – это действительно попытка восстановить связь времен. Хотя, конечно же, разговор с этими великими персонажами – уже попытка восстановить связь. Например, когда я делал книгу с Шостаковичем, он разгневанно, резко отзывался о Сталине, что и понятно, поскольку диктатор исковеркал всю его жизнь. Шостакович в книге говорит, что Сталин не разбирался в музыке, ничего в ней не понимал. Это вроде бы не соответствовало реальным фактам. И я в качестве комментария к этой книге написал отдельную книгу под названием “Шостакович и Сталин”. Где попытался на основе опубликованных к тому времени документов восстановить более объективную картину взаимоотношений между ужасающим тираном и великим композитором, рассказать, как на самом деле протекала их постоянная схватка, постоянное сражение.

С. С. Коль мы заговорили о Дмитрии Дмитриевиче Шостаковиче, я бы хотела вот что спросить. Ваше знакомство состоялось после того, как он написал предисловие к вашей первой книжке “Молодые композиторы Ленинграда”.

С. В. Да.

С. С. После этого вам удалось собрать драгоценную росу его свидетельств и написать “Шостакович и Сталин”. Связан ли ваш отъезд на Запад отчасти с невозможностью опубликовать эту книгу здесь, в России?

С. В. Напрямую. Собственно говоря, по этой причине я и покинул Россию. Опубликовать такую откровенную, яростно антисталинистскую книгу, какой были мемуары Шостаковича, мной записанные, было просто невозможно. Тогда, в 1970-е, страна как бы колебалась. Не знаю, помните ли вы выступление Брежнева на одном из партсъездов, когда отмечалась какая-то юбилейная годовщина Великой Отечественной. Брежнев по ходу дела упоминает имя Сталина, и зал, состоящий из номенклатуры, взрывается аплодисментами. Аплодируют так долго и настойчиво, что Брежневу становится неудобно, и видно, что он хочет прекратить эти аплодисменты, а они не прекращаются. В стране тогда сложилась такая обстановка, что ни люди, ни руководство не понимали, что же им делать с этой горячей картошкой – с именем Сталина, как к нему теперь относиться. И раскачивание лодки в любом направлении, мягко говоря, не приветствовалось. Дмитрий Дмитриевич очень хотел увидеть эту книгу опубликованной и выразил пожелание, чтобы я это сделал, если возможно, на Западе. Возложил на меня эту миссию. Мне удалось издать ее уже после его смерти.

Это, что ни говори, поломало всю мою жизнь.

С. С. И пустило жизнь по другой траектории.

С. В. Да, всё пошло совершенно по другому руслу. Но я не сожалею о выпавших мне испытаниях.

С. С. Книгу, как мы знаем, встретили очень неоднозначно. С одной стороны, порицания и хула в ваш адрес. С другой стороны, поддержка очень весомых и значимых людей. Вам не было тогда страшно?

С. В. На самом деле, Дмитрий Дмитриевич знал и понимал, как будет встречена эта книга. А я был рядовой, молодой, необученный, по моим теперешним представлениям, парнишка. И не осознавал, что разыграются такие безумные страсти. Зато у меня после этого выросла настоящая броня, жизненная кожа задубела. Ну что ж, с этим приходится существовать.

С. С. Давайте поговорим о печально известной опере Шостаковича “Леди Макбет Мценского уезда” и ее второй редакции “Катерина Измайлова”. Запрет первой редакции, появившаяся в 1936 году в газете “Правда” статья “Сумбур вместо музыки” – всё это заставило Дмитрия Дмитриевича страдать и больше не браться за написание опер.

С. В. Он начал потом новую большую оперу – “Игроки” по Гоголю. Просто он ее не закончил.

С. С. Еще в стол был написан “Раёк”.

С. В. Да, это театральный гротеск.

С. С. А потом, в шестидесятых, появляется вторая редакция оперы – “Катерина Измайлова”. Какова разница между этими двумя редакциями? Интересно ли, на ваш взгляд, сегодня ставить, как это сделано в Большом театре, именно “Катерину Измайлову”, когда во всем мире чаще идет “Леди Макбет Мценского уезда”?

С. В. Если автор выставляет две редакции, не высказывает своей последней и окончательной воли или, что лучше всего, не уничтожает одну из двух редакций, обязательно будут исполняться оба варианта. В случае с этой оперой Шостаковича особенно затруднительно решить, какой вариант выбрать, поскольку в каждом случае преследовались разные художественные цели. Когда Шостакович писал “Леди Макбет”, он был молодой, он был авангардист, дерзкий, смелый. Текст по тем временам тоже весьма смелый. Невоздержанный, что называется. Зрелый Шостакович почистил текст, отредактировал партитуру, снимая сложности, которые ему представлялись ненужными в вокальных партиях. Почистил оркестровку. Это основные изменения. И человек, ставящий оперу, выбирает или молодого Шостаковича, или зрелого. Я разговаривал на эту тему с Мстиславом Леопольдовичем Ростроповичем. Он правильно рассуждал: ну что же это такое, женщина убила одного, второго человека (у Лескова еще и маленького ребеночка, но Шостакович это убрал), а хор, значит, поет “жандармы бессердечные”, словно Шостакович оправдывает убийцу. А все не так просто: опера во многом, как ни странно, автобиографическая. В ней выражены любовные терзания и сомнения самого молодого Шостаковича, связанные с его женитьбой. Однажды ему почудилось, что в его отношениях с невестой Ниной, изумительной, сильной, волевой, талантливой женщиной, бушуют пугающие его эротические страсти. Об этом можно судить по опубликованным письмам Шостаковича к матери, с которой он делился своими переживаниями на сей счет. Он ведь даже не явился на регистрацию брака. Сбежал, как Подколесин в “Женитьбе” Гоголя. Ситуация, кстати, чем-то похожа на историю написания Чайковским “Онегина”. Петр Ильич вообразил, что Антонина Милюкова, его невеста, – это Татьяна. Вокруг этого и появилась бессмертная опера.

Так что каждая команда, которая берется за постановку, выбирает свою точку отсчета. Точно то же происходит при постановке “Бориса Годунова” Мусоргского, “Войны и мира” Прокофьева. Я слышал и видел замечательные постановки и первой версии, и второй. Однозначного решения здесь не может быть.

С. С. Неудивительно, что Шостакович почистил музыкальный текст – это бывает у больших художников с возрастом. Идет процесс упрощения от сложного к простому. К великой простоте.

С. В. Именно так, вы совершенно правы.

С. С. Хотела бы вас попросить прокомментировать ситуацию с содержанием Седьмой симфонии Шостаковича. Слишком много разных толкований.

С. В. Традиционно считается, что ее тема – нашествие немцев на Советский Союз. Однако документально подтверждено немногочисленными воспоминаниями, что Шостакович играл эту тему своим консерваторским студентам задолго до войны. В разговоре со мной Шостакович говорил, что главная тема в симфонии – условно антитоталитарная. То есть она рисует губящее воздействие страшной тоталитарной машины на психику человека. Подтверждением тому, что это не задним числом Дмитрий Дмитриевич выдумал, я считаю, является такой факт: вторжение немцев в нашу страну в июне 1941-го, как известно, началось внезапно и было сокрушительным. А в музыке Шостаковича она ползучая, эта тема, тихая. Война не так начиналась. Седьмая симфония – это не отображение реальных событий ни под каким видом, но почему-то по инерции так воспринимается. Шостакович, кстати, еще до войны говорил: конечно, меня обвинят в подражании “Болеро” Равеля – его, как видите, больше заботили технические проблемы. Но то, как складывается судьба произведения, всегда интересно.

С. С. Соломон, я с удовольствием сделала бы отдельный цикл передач о ваших встречах в эмиграции. Хочется узнать о вашем общении и с Мильштейном, и с Бродским. Но сегодня все-таки спрошу о Баланчине. Как вы с ним познакомились?

С. В. Совершенно случайно! Мы с Марианной шли по Бродвею – мы живем на этой улице Нью-Йорка. И Марианна вдруг пихает меня локтем в бок: “Смотри, Баланчин!” А мы как раз говорили о нем, потому что на днях “Нью-Йорк Таймс” опубликовала невероятно интересное интервью с Баланчиным. Он готовил тогда фестиваль Чайковского и предлагал новую трактовку: принято считать, что Чайковский композитор-романтик XIX века, а Баланчин утверждал, что на самом деле он принадлежит к веку двадцатому. И Марианна говорит: “Подойди к нему!” И я, подчиняясь…

С. С. Движущая сила прогресса – жена.

С. В. Да, абсолютно так. Я, собравши всю свою волю, подхожу и начинаю: “Добрый день, Георгий Мелитонович”. Тогда было редкостью, чтобы на Бродвее к человеку подходили и обращались по-русски, по имени-отчеству. Но он совершенно не удивился. Остановился, я упомянул об интервью, завязался разговор о Чайковском. И мы простояли, наверное, около часа. Потом он вдруг обрывает разговор: “Ну вот и напишите нам об этом”. Я: “Что написать, куда?” – “В буклет фестиваля. О Чайковском, о чем мы с вами сейчас разговаривали”. Протянул мне номер телефона и свернул в мясную лавочку по соседству. Оказалось, он был замечательный повар, готовил грузинские шашлыки по маминым рецептам. Он ушел, а я так и остался стоять с открытым ртом. Я тогда еще не знал, что для Баланчина это типично – принимать быстрые решения, на улице, по ходу дела.

Он был из тех творческих личностей, кому творческий процесс, то, что мы называем “сочинение”, давалось очень легко. Легко, гениально и необременительно. Шостакович, закончив сочинение, отправлял рукопись на переписку, ночью не спал, мучился, сможет ли восстановить, если переписчик потеряет. У Баланчина ничего подобного. Никакой глубокой философии. Когда ему говорили: “Вы творите…” – он всегда отвечал: “Творил Господь Бог, а я только развлекаю публику”. Но при этом был грандиозной личностью.

И вот я пришел домой, как смог записал суть нашего разговора и явился в театр, где готовили буклет. До сих пор вспоминаю, какие стали лица у организаторов, когда я заявился вот так, с улицы. По плану буклет должен был открываться словами Игоря Федоровича Стравинского о Чайковском. И вдруг им приходит команда от Георгия Мелитоновича: Волкова ставим первым. Они меня просто возненавидели!.. Буклет вышел, он у меня хранится. Большая честь.

Потом наши разговоры с Баланчиным о Чайковском продолжились. И в результате получилась книга. Баланчин сначала не соглашался ее издавать. А я ему сказал так: “Вот мы с вами сделаем книжку о Чайковском, и – я вам обещаю – когда-нибудь там, где вы учились, в Петербурге, дети будут эту книжку читать и класть себе под подушку”. Так и вышло.

С. С. Теперь хочу сразу перейти в день сегодняшний и поговорить о вашей новой книге. Это книга “Большой театр. Культура и политика. Новая история”.

Как возникла идея создания этой книги? Откуда берет отсчет ваша новая история Большого театра? Вы открываете неизвестные страницы истории театра или это ваша трактовка знакомых читателю событий?

С. В. Скажу нескромные слова, но эта книга о Большом театре – единственная в своем роде. Это правда. Дело в том, что по разным причинам ни в Советском Союзе, ни в России не было написано истории ни одного крупного, брендового, как сейчас любят говорить, учреждения культуры. Будь то Третьяковская галерея, Эрмитаж или Художественный театр. Появлялись хорошо написанные профессиональные книги, в которых на первых двух страницах приводились цитаты из речей действующего вождя, а дальше – только факты, даты, череда премьер. Но никогда не анализировалось, как именно политика и культура переплетались и взаимодействовали в судьбе одного конкретного, показательного учреждения российской культуры. Тогда как на Западе это довольно распространенный жанр – политическая история, скажем, Комеди Франсез, или Гранд-опера, или Ковент-Гардена.

С. С. Вы считаете, что подобное учреждение, которое отражает и, можно сказать, определяет культурный мейнстрим, обязательно связано с политикой?

С. В. Конечно. Культура и политика – это одно. Они тесно связаны. И это справедливо не только для России. В любой стране, с самого начала культуры как таковой, хоть тысячу лет назад берите. Сказать, что культура и политика не связаны между собой, может только человек, не осознающий этой связи или стоящий на другой политической позиции. Например, он борется за автономию данных учреждений культуры. Но это тоже будет политика.

Меня как историка культуры с ранней поры интересовал именно этот аспект. И как раз история Большого театра давала для этого грандиозный, благодатнейший материал. Большой театр почти с самого начала функционировал как театр имперский. Сначала он играл вторую скрипку по отношению к придворному Мариинскому театру, потому что в Петербурге был император, двор, столица. А вот когда Москва опять стала столицей, все политические интриги, попытки через репертуар театра прокламировать цели и задачи власти, вступить в диалог с публикой – всё это перешло на сцену Большого.

Причем материала для работы было огромное количество. В советское время документы все еще проходили под грифом “секретно” и “совершенно секретно”. А в постперестроечные времена стали публиковаться толстые тома – десятки, сотни протоколов заседаний Политбюро. И вопросы, которые там поднимались, и результаты голосований весьма показательны.

С. С. А откуда вы ведете начало истории Большого театра?

С. В. С 1776 года. Подробный анализ начинаю с 1825-го, когда было выстроено здание, ставшее прообразом того Большого театра, который мы знаем. Я описываю драматическую судьбу замечательного композитора и великого театрального администратора Алексея Николаевича Верстовского, о котором сейчас подзабыли. А он руководил Большим театром в том или ином качестве тридцать лет! Беспрецедентный случай. После него столько лет на этом посту не выдерживал никто. Мало того, что он был великим директором, он стал основателем русской национальной оперы. Его “Аскольдова могила” – это на самом деле первая русская национальная опера. И в книге я показываю, как политическая ситуация вызвала к жизни появление другой национальной оперы – “Жизнь за царя” Глинки (позднее переименованной Сталиным в “Ивана Сусанина”), которая лишила несчастного Верстовского вполне заслуженного им титула отца русской оперы. Вот так бывает.

Кстати, заплатили за “Аскольдову могилу” Верстовскому какие-то несчастные несколько тысяч. А будучи поставлена на сцене Большого театра, опера принесла казне миллион старых царских рублей. Народ валом валил на нее, она была невероятно популярной, мелодичные песни, разудалые хоры хорошо запоминались. Но опере Глинки в художественном отношении Верстовский, безусловно, проиграл. Глинка был гений.

С. С. А Верстовский – всего лишь талант.

С. В. Да, Верстовский – талантливый или высокоталантливый композитор, фактически отец русской оперы. Но Глинка – это наше всё, это же наш Пушкин в музыке, о чем говорить. Верстовский чувствовал себя обиженным и униженным. Он не уставал писать своим бывшим друзьям, переметнувшимся на сторону Глинки: “Да вы посмотрите, что творится в Большом театре! Когда идет опера Глинки, пустой зал! А на моих операх зал всегда переполнен”. Он называл цифры сборов, пытался что-то доказать, но никто уже не слушал. Отстраненный к тому же после смерти Николая Первого от руководства театром, Верстовский умер разочарованным и озлобленным. Вот такая трагическая судьба.

С. С. Соломон, а что вы скажете о такой фигуре, как Федор Иванович Шаляпин, который тоже проработал в Большом театре немало лет?

С. В. Верно, немало. Но разве сегодня кому-нибудь придет в голову сказать, что пребывание Шаляпина в Большом театре – это цепь политических инцидентов, диких политических скандалов? На страницах тогдашних российских газет статьи за и против Шаляпина появлялись исключительно по политическим обстоятельствам. Дело в том, что Шаляпин был не просто певцом, который хорошо или плохо поет. Он был громадной, мощной фигурой, символом страны. И все политические силы хотели иметь его на своей стороне. И всем он так или иначе давал повод записать себя в свой лагерь. Мог встать на колени перед Николаем Вторым во время представления “Бориса Годунова”, а мог спеть “Дубинушку” в Большом театре.

С. С. Почему именно в его исполнении эта песня вызвала нарекания?

С. В. “Дубинушка” – это народная песня, которая как раз к 1905 году завоевала статус революционной. Студенчество, прогрессивная, демократически настроенная интеллигенция – все они воспринимали “Дубинушку” как неофициальный гимн сопротивления царизму. И вдруг Шаляпин исполняет ее во время концерта в Большом театре. Николай Второй, конечно, пришел в ярость. Он хотел Шаляпина немедленно выгнать: как это артист императорских театров устраивает такую политическую демонстрацию! Но тогдашний директор Большого, гвардии полковник, кавалерист Владимир Теляковский, чрезвычайно примечательная личность, о которой сейчас тоже, увы, забыли, заявил, что если Шаляпина уволят, то и он уйдет, потому что не может взять на себя ответственность за все неприятности, которые за этим последуют.

Он написал чрезвычайно смелое по тем временам письмо, где говорил: упрятать Шаляпина в тюрьму нельзя, он слишком знаменит. А выгоните его – начнет гастролировать, станет за рубежом лидером всех недовольных, и ничего хорошего из этого не получится. Любопытно, что в этой ситуации его поддержала императрица Александра Федоровна, которую советские историки изображали как вздорную, истеричную, злобную женщину с крайне реакционными правыми устремлениями. Она посоветовала своему супругу шуму не поднимать и не толкать Шаляпина в объятия оппозиции. Очень разумный совет. И все на время затихло. Шаляпин даже получил звание солиста его императорского величества, которое давалось только по исключительным поводам.

И это только один из многих эпизодов, как я уже сказал, связанных именно с политической позицией Шаляпина. Вслед за “Дубинушкой” он не спел “Жизнь за царя” в очередном спектакле. У него действительно что-то было с горлом. Но какой вой поднялся в прессе! “Дубинушку” поет, а “Жизнь за царя” петь не хочет. Площадная брань неслась в адрес Шаляпина не только со страниц газет, но и в многочисленных письмах и открытках, которые приходили на адрес Большого театра. Ему даже угрожали убийством! Вот пример того, как взаимодействовала политика и культура на сцене Большого театра.

С. С. После колебаний и внутренних сомнений Шаляпин в 1922 году все-таки уехал на Запад. А когда собрался вернуться, близкие друзья, включая Максима Горького, как раз советовали ему не возвращаться, быть просто артистом и не лезть в политические игры. Вы рассказываете в книге об обстоятельствах, при которых его лишили звания “Народный артист России”? Широко известны строки Маяковского, написанные в адрес Шаляпина: “Вернись теперь такой артист назад на русские рублики – я первый крикну: – Обратно катись, народный артист Республики!”

С. В. Да, это сложная история.

С. С. И она, наверное, уже не встраивается в историю Большого театра, это, скорее, история страны, отношений художника и власти.

С. В. Представьте, даже это связано с Большим театром. К примеру, был один эпизод, любопытный сам по себе. В “Известиях” напечатали интервью Марка Рейзена, в то время ведущего баса, по поводу лишения Шаляпина звания “Народный артист”, где Рейзен негативно отозвался о Шаляпине. А потом Рейзен доказывал, что в глаза этой статьи не видел.

Подобная ситуация отзывалась и позднее: когда подпись Шостаковича появлялась под какими-то письмами, скажем, против Сахарова. А потом он говорил, и у нас нет никаких оснований ему не доверять, что он в глаза не видел этих писем. История повторяется …

С. С. Теперь предлагаю остаться в Большом театре, но перенестись в советские годы. Тогда близость к власти была крайне опасна. Те, кто работали в Большом театре, чаще других становились жертвами режима или привилегированное положение все-таки спасало?

С. В. В каком-то смысле Большой театр был золотой клеткой. Да, артисты получали огромные оклады, у них были дачи, пайки, поликлиники особые. Обычные люди понятия не имели, что такое вообще существует. При этом они постоянно были на виду у власти. А власть, как известно, может и наградить, а может и наказать. Сталин, известный своей жестокостью и подозрительностью, доходящей до паранойи, как минимум двух директоров Большого просто-напросто расстрелял. Сначала назначил, а потом расстрелял. С артистами он поступал гораздо более милостиво, но… Вот, скажем, Лемешев. Во время войны по совокупности неких причин (доносы, домыслы, вовремя не эвакуировался из Москвы) блюдущие органы заподозрили, что Лемешев немецкий шпион. Наконец он уехал в эвакуацию в Елабугу, где порой выходил гулять в сосновый лес. И как только он его покидал, целая команда энкавэдэшников кидалась искать, где запрятана рация, по которой Лемешев якобы сообщал немцам секретные сведения. Прочесывала каждый кустик.

С. С. Об этом вы тоже рассказываете в своей книге?

С. В. Да.

С. С. А вот такая фигура, как великая наша балерина Майя Михайловна Плисецкая. Она, кстати, была первой гостьей “Нескучной классики”. Сидела на этом кресле.

С. В. Это знак.

С. С. Майя Михайловна была олицетворением Большого на протяжении нескольких десятилетий. Вы с ней были хорошо знакомы.

С. В. Это удивительно, что вы заговорили о ней. Потому что Майя Михайловна в каком-то смысле была добрым ангелом моей книги о Большом театре. Она звонила мне из Мюнхена, где жила в последние годы со своим мужем Родионом Щедриным, и спрашивала, написана ли следующая глава и о чем. Долгие часы я проводил в телефонных разговорах с ними обоими, подробнейшим образом излагая только что написанное. Майя Михайловна давала мне бесценные советы. Но еще важнее для меня была ее поддержка. Потому что, как вы понимаете, идея и проект были весьма неортодоксальными. Я волновался и даже побаивался того, как встретят меня в Большом театре.

С. С. Я понимаю.

С. В. Я так ей благодарен за поддержку! То, что она великая артистка, это знают все. А то, что она могла быть такой… внимательной, заботливой, – это известно не всем.

С. С. Тем, кого она любила, она была настоящим, не побоюсь этого слова, товарищем, другом.

С. В. Да, вы это знаете не хуже меня. Именно так я ее вспоминаю.

С. С. Я заговорила о Майе Михайловне, потому что, мне кажется, она была одной из тех немногих, кто, оставаясь в стенах театра, будучи одной из главных героинь своего времени, звеном в системе, умудрялась давать этой системе отпор. Притом что она танцевала, а не говорила, она шла на восстание, на бунт, который выходил за пределы театра и становился событием, фактом истории. Конечно, я имею в виду “Кармен-сюиту”. Историю постановки балета Щедрина вы знаете лучше меня, наверное, в сто раз.

С. В. Она описана в моей книге во многом со слов самой Майи Михайловны подробнейшим образом. Это яркий пример взаимодействия и взаимопроникновения политики и культуры на сцене Большого. Это ведь просто детективный роман. 1967 год. Плисецкая, народная артистка, увенчанная всеми возможными и невозможными лаврами, приходит к Фурцевой и предлагает ей постановку балета “Кармен”. Ставить должен кубинский балетмейстер. Это почти как Фидель Кастро – культовая фигура для всего Советского Союза – поставил бы балет. Дружба с Кубой была, так сказать, главным лозунгом международной политики. Фурцева подмахнула не думая, и совершилось историческое событие: впервые в истории Большого театра на постановку балета был приглашен иностранный хореограф.

Балет сделали очень быстро, и чиновники просто не успели разнюхать, что ж там такое будет. А Майя Михайловна вместе с балетмейстером Алонсо подложили на сцену театра бомбу солидных размеров, которая взорвалась, когда уже поздно было отменять.

С. С. Заставляли удлинить юбку…

С. В. Да, Щедрин тоже об этом рассказывал. С одной стороны, они пошли на какие-то уступки: юбку удлинили, особенно вызывающие эротические танцевальные пассажи сняли. Но с другой стороны, он намекал, что если балет запретят, то получится международный скандал, совсем не нужный для репутации Советского Союза.

С. С. Отойдем немного в сторону от “Кармен”. Если противопоставить двух гениальных балерин, Уланову и Плисецкую, то Уланова всегда была образом чистоты, классицизма, девственного, если можно так выразиться, восприятия балета, а Плисецкая явилась на сцене Большого неким элементом сексуальной революции. Даже в классических балетах.

С. В. Безусловно. И в этом смысле Майя Михайловна, о чем сейчас забывают, была одной из ярчайших представительниц, даже лидеров тех, кого мы называем поколением оттепели, шестидесятниками.

Именно они первыми настояли на праве выхода за “железный занавес”, на международную арену. Сейчас люди уже не понимают, какие препоны дикие нужно было преодолевать: бесконечные анкеты, собеседования, вопросы, кто первый секретарь Чилийской коммунистической партии. Все это были поводы как-то прижать человека и унизить его. А шестидесятники переломили это дело. И второе важнейшее их достижение: они раздвинули пределы возможного в плане эротического восприятия литературы и искусства.

С. С. Плисецкую, я думаю, не причисляют к шестидесятникам только потому, что шестидесятники как бы остались в своем времени и закончились. А она существовала дальше и пошла дальше во многих своих ипостасях.

С. В. Здесь я с вами не соглашусь. Дело, может быть, в размере дарований. К Плисецкой можно без обиняков применить эпитет “гениальная”. Она единственная в своем роде. Когда говорят, что Вознесенский или Евтушенко – великие поэты, тут же начинаются дебаты, а когда мы так говорим о Плисецкой, дебатов не бывает.

С. С. Соломон, не могу обойти молчанием еще одну вашу встречу. Если я сейчас до вас дотронусь, то, по закону двух рукопожатий, коснусь человека, который держал за руку Анну Андреевну Ахматову. Вы познакомились с Ахматовой еще в юности, когда учились в Ленинградской консерватории. И я, конечно, не отпущу вас, пока вы хотя бы вкратце об этом не расскажете.

С. В. Встреча началась с довольно неприятной ситуации, не связанной с Ахматовой. Я возглавлял струнный квартет Ленинградской консерватории. Володя до сих пор вспоминает, как мы играли. Он говорит, что это был один из импульсов для создания “Виртуозов Москвы”. Это для меня, безусловно, огромный комплимент. Мы действительно были очень неплохим квартетом. Играли даже наизусть какие-то вещи, выходили без пультов – настолько мы были сыграны. И я подумал, как хорошо было бы сыграть что-то из нашего репертуара для Ахматовой, которую обожал с раннего детства. Она через всю мою жизнь прошла как самый в каком-то смысле любимый, как идеальный поэт. Есть, конечно, Пушкин, наше всё. Но я скажу слова, за которые меня могут клевать: Ахматова – это наш Пушкин ХХ века.

С. С. Я не дам вас заклевать, потому что отчасти с вами согласна.

С. В. Вот Марину Цветаеву я недолюбливаю, ничего не могу с собой поделать. Она мне кажется взвинченной, часто ненужно переусложненной. Из творчества какой-нибудь Мирры Лохвицкой или Зинаиды Гиппиус, талантливых поэтесс, можно два-три стихотворения для антологии отобрать. Но если начнешь читать насквозь, чувствуешь, как все это безумно устарело. А с Ахматовой удивительная вещь. Ведь многим ее стихам уже больше ста лет, но они до сих пор кажутся написанными вчера или сегодня, а может, даже завтра. В поэзии Ахматовой простые слова выражают поразительно глубокие эмоции. Каким образом ее стихи сохраняют вот эту невероятную свежесть и эмоциональную доступность, понять невозможно.

Причем интересно, что в первые годы советской власти они воспринимались как устаревшие по той же причине, по какой актуальны сейчас: ахматовская поэзия сочетает эротичность и религиозность. А эти два элемента важны и типичны, как мне представляется, для современной русской женщины, во всяком случае, для лучших представительниц прекрасного пола. Ахматова была в этом смысле новатором в русской поэзии.

С. С. Так как же вы познакомились?

С. В. Итак, я позвонил в Союз писателей, в Ленинградское отделение, и сказал: “Мы студенты консерватории, хотели бы сыграть для Ахматовой”. Мне ответили буквально следующее: “Зачем же только для Ахматовой. У нас много хороших писателей”. Назвали имена, мне глубоко безразличные. “Давайте их соберем, и сделаете для них концерт”. Я сказал “спасибо” и повесил трубку. Каким-то образом сам раздобыл ее домашний телефон, позвонил и произнес то же самое. Как Баланчин на Бродвее, Ахматова совершенно естественно восприняла мое предложение. До сих пор помню, как она глубоким грудным голосом ответила: “Хорошо. Я подумаю и скажу вам, что я хотела бы услышать. Позвоните мне через несколько дней”. Я эти несколько дней ходил сам не свой. Боялся услышать, что она скажет что-нибудь вроде: “Сыграйте мне квартет Брамса”. А у нас в репертуаре его нет! И мы, как говорили тогда музыканты, ужасно облажаемся. Анна Андреевна в результате попросила сыграть Шостаковича. А мы только-только выучили его Девятый квартет, который еще даже не был издан. Мы его играли по такой сделанной на стеклографе копии.

С. С. Какой это был год?

С. В. 1965-й. Вот она, грандиозная ахматовская интуиция, которую и в стихах видно, и люди, знавшие Анну Андреевну, о ней воспоминают. Как она угадала, что мы можем сыграть Шостаковича?! Мы взяли скрипочки, альт, виолончель, всё оборудование и поехали к ней в Комарово. Приехали в знаменитую зеленую будку. В комнате еле-еле поместились наш квартет и она. Я сидел гораздо ближе, чем сижу от вас. Практически я упирался коленями в ее колени. Это самое памятное мое выступление в качестве музыканта. Квартет для одного человека.

Было 16 мая. Ленинградская погода, как известно, довольно капризна, но то, что разыгралось в тот день, не поддается никакому описанию. В майский день пошел снег! Я такого не видел ни до, ни после. Пока мы играли, началась страшная метель, пурга, и у меня было впечатление, будто природа устроила свой концерт, вступила с нами в соревнование. Когда мы кончили играть, пурга утихла. На земле лежал белоснежный покров. В Ленинграде, не знаю, помните ли вы, снег буквально через час становился сероватым, потом черным. Копоть оседала. А тут всё блистало. Мы все высыпали на крылечко, и тут взошла радуга. Это была картинка из сказки. “Я видела такое почти пятьдесят лет тому назад, в 1916 году, – сказала Ахматова. – И написала тогда стихотворение”. И она прочла нам, стоя на своем крылечке, знаменитое стихотворение, которое я знал наизусть, “Майский снег”.

С. С.

Прозрачная ложится пелена

На свежий дёрн и незаметно тает.

Жестокая, студеная весна

Налившиеся почки убивает.

И ранней смерти так ужасен вид,

Что не могу на божий мир глядеть я.

Во мне печаль, которой царь Давид

По-царски одарил тысячелетья.

Если царь Давид одарил тысячелетия печалью, то царь Соломон, как известно, одарил тысячелетия мудростью. Поэтому спасибо огромное вам за вашу мудрость, Соломон, спасибо, что вы были героем программы “Нескучная классика”!

Саундтрек

Д.Д. Шостакович. Опера “Катерина Измайлова” (“Леди Макбет Мценского уезда”).

“Дубинушка”. Исполняет Федор Шаляпин.

Р.К. Щедрин. “Кармен-сюита”.

Д.Д. Шостакович. Струнный квартет № 9.

Вместо послесловия

“Пока горит свеча…”

Помните историю создания знаменитой “Прощальной симфонии” Гайдна? Музыкальный ответ композитора его покровителю (хозяину) – графу Эстергази, всё меньше и меньше ценившему труд сочинителя. В финале симфонии музыканты один за другим покидают сцену, загасив каждый свою свечу, пока не остается гореть одна единственная – и как последняя надежда звучит голос одинокой скрипки… Но он тонет в тишине, а последняя свеча умирает, погружая публику во мрак.

…К чему я это? В студии программы “Нескучная классика” всегда горят живые свечи. Это создает атмосферу домашнего уюта. Так было задумано с самого начала. И пусть на некогда нарядных канделябрах совсем не осталось хрустальных брелоков, и они из барочных превратились в подобие предметов хайтека, свечи по-прежнему освещают нашу студию. Мы даже подсчитали: за десять лет съемок было сожжено 15 557 свечей. И хоть порой опускаются руки и кажется, что наши “нескучные” свечи гаснут одна за другой, мне тепло от мысли, что этот свет нужен зрителям…

Благодарности

Моя благодарность Марго Кржижевской, моему бессменному (уже пятнадцать лет!) продюсеру. Ее компания M-production – это когда нет проблем – есть решения.

Спасибо моему шеф-редактору Юле Чертковой. Десять лет мы ведем корабль “Нескучной классики” вместе – от идеи до финального монтажа.

Хочу поблагодарить критика Вадима Журавлева. Он первый, с кем я поделилась идеей программы, на протяжении восьми лет был ее музыкальным редактором, а иногда и гостем. Без его помощи программы бы точно не было.

Огромное спасибо Алексею Рылееву, на которого свалилась гигантская кропотливая работа по подбору и расшифровке программ.

Отдельная благодарность всем фотографам героев этой книги и журналу Tatler за предоставленные материалы.

Огромное спасибо моему ассистенту и директору Анне Айрапетян за безупречную координацию.

Cпасибо всем, кто десять лет с неизменной честностью, азартом и вдохновением создает этот маленький, но – я уверена – очень важный проект.

И, конечно, моя благодарность издателям – дорогой Елене Шубиной, с которой мы связаны книгой “Не всё”, ее замечательной команде и художнику Андрею Бондаренко. Спасибо за то, что я и не мыслила выпускать эту книгу в другом издательстве.

Источники иллюстраций

Майя Плисецкая. Фото Сергея Берменьева.

Родион Щедрин. Фото из архива Сати Спиваковой.

Михаил Шемякин. Фото Сары Шемякиной.

Татьяна Черниговская. Фото Натальи Скворцовой (специально для “Собака. ру”).

Шарль Азнавур. Фото из архива Сати Спиваковой.

Алла Демидова. Фото Льва Новикова.

Теодор Курентзис. Фото Дмитрия Коробейникова / ТАСС.

Фанни Ардан. Фото Тимофея Колесникова.

Гия Канчели. Фото Юрия Роста.

Ирина Антонова. Фото из архива Сати Спиваковой.

Гидон Кремер. Фото Bernd von Jutrczenka / East News.

Хибла Герзмава. Фото Влада Локтева.

Дмитрий Черняков. Фото Сергея Карпова / ТАСС.

Валерий Гергиев. Фото из архива Сати Спиваковой.

Джесси Норман. Фото из архива Сати Спиваковой.

Владимир Юровский. Фото Сергея Пятакова / РИА Новости.

Евгений Кисин. Фото Сергея Берменьева.

Людмила Максакова. Фото Евгении Новожениной / РИА Новости.

Роберт Уилсон. Фото из архива Сати Спиваковой.

Хосе Каррерас. Фото Евгении Новожениной / РИА Новости.

Николай Луганский. Фото Vostock-Media.

Бруно Монсенжон. Фото Vostock-Media.

Зоя Богуславская. Фото Сергея Пятакова / РИА Новости.

Валентин Гафт. Фото из архива Сати Спиваковой.

Сергей Филин. Фото Натальи Сугойдь.

Елена Образцова. Фото Владимира Клавихо.

Дмитрий Хворостовский. Фото Вячеслава Прокофьева / ТАСС.

Григорий Соколов. Фото Horst Ossinger / East News.

Борис Эйфман. Фото Петра Ковалева / ТАСС.

Андрей Кончаловский. Фото из архива Сати Спиваковой.

Дина Рубина. Фото Бориса Карафелова.

Сергей Юрский. Фото Артема Коротаева / ТАСС.

Юрий Григорович. Фото Владимира Вяткина / РИА Новости.

Владимир Васильев. Фото Владимира Гердо / ТАСС.

Юрий Рост. Фото Бориса Сысоева.

Соломон Волков. Фото Владимира Вяткина / РИА Новости.

Виталий Вульф. Фото из архива Сати Спиваковой.

Премия “Тэфи”. Фото из архива Сати Спиваковой.

Примечания

1

Здесь и далее имеется в виду программа “Сати. Нескучная классика”, если не указано иное.

2

Так звучала подводка к самому первому выпуску “Сати. Нескучная классика”. Впоследствии она сократилась, появились два варианта, в зависимости от темы программы. А из этой начальной подводки появился мой фирменный слоган: “Классика скучной не бывает”. (Теперь замечаю, как там и тут под этим “девизом” появляются чужие концертные программы и лекции.) – Примеч. авт.

3

Плисецкая М. Я, Майя Плисецкая. М.: Новости, 1994.

4

Tatler (июнь 2015 г.).

5

Майя, я тебя люблю (фр.).

6

Ныне Академия хорового искусства имени В.С. Попова. Александр Васильевич Свешников (1890–1980) – советский, российский хоровой дирижер, хормейстер, педагог.

7

В 1862 г. Людвиг Кёхель создал полный список произведений Вольфганга Амадея Моцарта в хронологическом порядке – Каталог Кёхеля.

8

Вероятно, М. Шемякин имеет в виду строки из стихотворения А. Вознесенского “Нет у поэтов отчества. / Творчество – это отрочество”.

9

В основе атональной музыки лежит отказ (иногда демонстративный) композитора от логики гармонической тональности.

Арнольд Шёнберг (1874–1951), Антон Веберн (1883–1945), Альбан Берг (1885—1935) – композиторы, основатели и видные представители Новой атональной школы, называемой также Новой венской школой.

10

Александр Яковлевич Головин (1863–1930) – художник, сценограф, декоратор; активный участник объединения “Мир искусства”; член Академии художеств. Александр Николаевич Бенуа (1870–1960) – художник, историк искусства, основатель и главный идеолог объединения “Мир искусства”; художественный руководитель “Русских сезонов” Сергея Дягилева.

11

Михаил Шемякин уже много лет работает над иллюстрациями к самым интересным из ушедших из русского языка диалектизмов, русским загадкам и поговоркам. Выбирая наиболее яркие слова для своего проекта, Шемякин ориентируется на “Словарь русских народных говоров”, который выходит в Институте лингвистических исследований (РАН) с 1965 г. К 2020 г. вышел 51 том.

12

Речь о книге Александра Солженицына “Русский словарь языкового расширения” (первое издание – М.: Наука, 1990).

13

Иржи Килиан (род. 1947, Прага) – танцовщик, хореограф; много лет работал в Нидерландском театре танца.

14

Mind– разум, сознание; brain – мозг как орган (англ.).

15

Скорее всего, речь об автобиографической книге “Прошлое и будущее” (М.: Вагриус, 2004).

16

ДемидоваА. Ахматовские зеркала. М.: ПРОЗАиК, 2004.

17

Точнее, А. Лурье – автор музыки к “Заклинанию”, фрагменту “Поэмы без героя”.

18

“ В ней что-то чудотворное горит, / И на глазах ее края гранятся. / Она одна со мною говорит, / Когда другие подойти боятся. / Когда последний друг отвел глаза, / Она была со мной в моей в могиле / И пела словно первая гроза / Иль будто все цветы заговорили”. 1957–1958 гг.

19

Бруно Вальтер (наст. имя Бруно Шлезингер; 1876–1972) – немецкий симфонический и оперный дирижер и пианист; с 1939 г. жил в США. Фамилия Шлезингер происходит от названия местности (Силезия, Schlesien); фамилия Вальтер в переводе с древнегерманского означает “полководец”.

20

Музыка вечна (лат.).

21

“ Новые сибирские певцы” (англ., досл.). Хор The New Siberian Singers был создан Теодором Курентзисом вместе с оркестром MusicAeterna в 2004 г., когда Курентзис стал главным дирижером Новосибирского театра оперы и балета. В 2011 г., когда Курентзис возглавил Пермский театр оперы и балета, был создан новый коллектив – Камерный хор MusicAeterna, основу которого составили артисты The New Siberian Singers.

22

Секвенция (от позднелат. sequentia) – прием музыкальной композиции, который заключается в последовательном повторении мелодической фразы на другой высоте.

23

Дягилевский фестиваль – международный фестиваль классического и современного искусства, созданный в 2003 г. по инициативе Пермского театра оперы и балета. С 2012 г. и по настоящее время художественный руководитель фестиваля – Теодор Курентзис.

24

Николаус Арнонкур (1929–2016) – австрийский дирижер, хормейстер, виолончелист, гамбист. Пааво Ярви (род. 1962) – эстонско-американский дирижер.

25

Лигурийское море – часть Средиземного моря, омывает территорию Франции, Монако и Италии.

26

“ Навязчивые ритмы” (Франция, 2013). Режиссер и сценарист – Фанни Ардан.

27

Гия Канчели в диалогах с Натальей Зейфас. М.: Музыка, 2005.

28

“ КремератаБалтика” – камерный оркестр, состоящий из молодых музыкантов из Латвии, Литвы и Эстонии. Основан Гидоном Кремером в 1997 г.

29

Не знаю (арм.).

30

Спасибо (груз.).

31

“Мастера XX века”. 1984 г.

32

“Музыка Бетховена в диалоге с офортами Рембрандта”. 1992 г.

33

“Русские художники и музыка”. 1981 г.

34

Байройтский (Байрёйтский) фестиваль – ежегодный летний фестиваль, на котором исполняются музыкальные драмы Вагнера. Основан самим композитором в 1876 г.

35

Кремер Г. Обертоны. М.: Аграф, 2001.

36

Речь о “Sinfonia Concertante for Violin, Viola and Orchestra” – “Концертной симфонии для скрипки и альта с оркестром”.

37

УчрежденныйГидоном Кремером в 1981 г. фестиваль камерной музыки в австрийском городе Локкенхаус; до 2011 г. Кремер был его художественным руководителем.

38

Высокая кухня (фр.).

39

“ Манускрипт”, как его называет Гидон Кремер, стал основой четырех книг: “Осколки детства”, “Обертоны”, “Оазис Локенхауз”, “Инородный артист”.

40

Кремер Г. Осколки детства. М.: Калинкин и К, 1995.

41

Обычно по отношению к “Марии из Буэнос-Айреса” употребляется термин “оперита” или “опера-танго”.

42

Имеется в виду фильм Бруно Монсенжона “Рихтер непокоренный” (Франция, 1998).

43

Своюкнигу Гидон Кремер назовет “Признания миражиста” (М.: НЛО, 2013).

44

Тесситура (итал. tessitura, букв.: ткань) – термин, определяющий высотное положение звуков в музыкальном произведении по их отношению к диапазону певческого голоса или музыкального инструмента.

45

Blue Note – джаз-клуб и ресторан в Нью-Йорке. Открыт в 1981 г.

46

В 2009 г. Дмитрию Чернякову была присуждена самая престижная итальянская премия в области оперного театра – премия музыкальных критиков Franco Abbiati в номинации “Режиссура, сценография, костюмы”

47

В 2004 г. спектакль по опере Дж. Верди “Аида” был поставлен Новосибирским театром оперы и балета (режиссер и сценограф Д. Черняков, дирижер Т. Курентзис) и удостоился премии “Золотая маска” в нескольких номинациях (2005).

48

Сергей Городецкий (1884–1967), поэт-акмеист, переводчик, педагог. Цитируется отрывок из его очерка “Молодой Прокофьев” (1963).

49

“Гергиев-фестиваль”проходит в Роттердаме (Нидерланды) с 1996 г.

50

Документальный фильм “Валерий Гергиев репетирует «Скифскую сонату» Прокофьева” (1998, режиссер Питер Рамп).

51

Кейдж Джон Милтон (1912–1992) – американский композитор; пионер в области электронной музыки и нестандартного использования музыкальных инструментов.

52

Опера Гектора Берлиоза “Троянцы” (1856–1858) по мотивам “Энеиды” Вергилия состоит из двух логически взаимосвязанных частей “Падение Трои” (в трех действиях) и “Троянцы в Карфагене” (в пяти действиях). Героиня первой части – Кассандра, второй – Дидона.

53

Речь идет о монографической программе из произведений Стравинского, представленной Российским национальным оркестром под управлением В. Юровского в Концертном зале имени Чайковского 17 октября 2008 г.

54

ЦМШ – Центральная музыкальная школа при Московской государственной консерватории им. П.И. Чайковского; Мерзляковка – Академическое музыкальное училище при МГК им. П.И. Чайковского, расположенное в Мерзляковском переулке Москвы.

55

Беседы с Игорем Маркевичем. Пер. с фр. Е. Кривицкой. М.: Композитор, 2003.

56

Премьера оперы Александра Вустина (1943–2020) “Влюбленный дьявол” состоялась 15 февраля 2019 г. Музыкальный руководитель и дирижер-постановщик спектакля Владимир Юровский, режиссер-постановщик Александр Титель.

57

Карло Джезуальдо да Веноза (1566–1613) – князь Венозы, итальянский композитор и лютнист, известный своими хроматическими мадригалами.

58

Теорба – струнный щипковый инструмент, басовая разновидность лютни; гамба (виола да гамба) – струнный смычковый инструмент из семейства виол.

59

Кларион – медный духовой инструмент наподобие горна, трубы или рожка; цинк (или корнет) – прямой или изогнутый рог из дерева или слоновой кости.

60

“ Уединенный домик на Васильевском” (1829) – фантастическая повесть Владимира Павловича Титова (1807–1891), созданная по сюжету А.С. Пушкина. Пушкин рассказал эту мистическую историю в салоне Карамзиных и разрешил Титову ее записать и опубликовать.

61

Арриго Бойто (1842–1918) – итальянский либреттист и композитор, автор оперы “Мефистофель” (1868).

62

Кантата А. Шнитке была написана в 1983 г.; работа над оперой была завершена в 1994 г.

63

“Шотландская пьеса”, “пьеса Барда” (англ.).

64

Кисин Е. Воспоминания и размышления. М.: Арт-Волхонка, 2017.

65

9 августа 1988 г. Евгения Кисина (которому тогда было 17 лет) пригласили в Зальцбург выступить вместе с Гербертом фон Караяном. Кисин решил сыграть “Фантазию” Шопена. Эта встреча стала настоящим откровением и взволновала дирижера до слез. Через несколько недель юного виртуоза пригласили исполнить Первый концерт Чайковского на новогоднем концерте в Берлине. Семь месяцев спустя великого дирижера не стало. – Примеч. авт.

66

Песня “Johnny is the boy for me” (1953) американского дуэта Les Paul & Mary Ford (Лес Пол и Мэри Форд).

67

“Летучая мышь” (1978) – музыкальный фильм Яна Фрида.

68

“ Пристань” (режиссер Р. Туминас) – спектакль, вышедший в 2011 г. к юбилею Театра Вахтангова. В спектакль вошли фрагменты из разных произведений; Людмила Максакова играет роль Бабуленьки в отрывке из “Игрока” Ф.М. Достоевского.

69

Точная цитата: “Балуйте детей, господа! Никто не знает, что их ожидает в будущем” (из книги В. Набокова “Другие берега”).

70

Мерс Каннингем (1919–2009) – американский хореограф, создатель собственного стиля в современной хореографии, основатель The Cunningham Dance Company. Совместно с композитором Джоном Кейджем (1912–1992) они создавали балеты, где музыка и движения существовали отдельно: “Музыка для ушей, а танец для глаз” (М. Каннингем).

71

Филип Гласс (род. 1937) – американский композитор-минималист; один из наиболее влиятельных музыкантов второй половины ХХ века; Люсинда Чайлдс (р. 1940) – танцовщица, хореограф и режиссер, проповедующая крайний минимализм выразительных средств.

72

Л. Арагон. “Открытое письмо к Андре Бретону о «Взгляде глухого», искусстве, науке и свободе”, опубликованное в “Летр Франсез” в июне 1971 г.: “Никогда в жизни я не видел ничего прекраснее. Ни одно зрелище даже не приближалось к тому, чтобы одновременно показать и пробуждающуюся жизнь, и жизнь с закрытыми глазами; дневной мир, неотличимый и неотделимый от ночной Вселенной; реальность, переплетенную со сновидениями, – все, что невыразимо во взгляде глухого человека… Боб Уилсон… есть то, о чем мы, сюрреализм породившие, мечтали, как о том, что наступит после нас и выйдет за пределы нас…”

73

Шекспир У. Гамлет. Пер. М. Лозинского.

74

Лу Рид (1942–2013) – американский музыкант, певец, один из основателей альтернативного рока; для спектакля POEtry Лу Рид написал тринадцать песен, а также увертюру и либретто с использованием текстов таких произведений Э.А. По, как стихотворение “Ворон”, рассказ “Падение дома Ашеров”.

75

Сибил Мохой-Надь (1903–1971) – историк архитектуры и искусства; Ласло Мохой-Надь (1895–1946) – венгерский художник, теоретик фотои киноискусства, одна из крупнейших фигур мирового авангарда 1-й половины ХХ века, в 1923–1928 гг. работал в Баухаузе (Высшая школа строительства и художественного конструирования, существовавшая в Германии с 1913 по 1933 г.).

76

В 1987 г. Хосе Каррерас заболел лейкемией, два года боролся с болезнью и победил ее.

77

Арпеджио (от итал.arpeggio, arpeggiare “играть на арфе”) – способ исполнения аккордов, преимущественно на струнных и клавишных инструментах, при котором звуки аккорда берутся не одновременно, а последовательно один за другим.

78

Гран-при на VIII Международном конкурсе записей Шопена (2015).

79

На юбилейном Шопеновском конкурсе в Варшаве (1980) Иво Погорелич не был допущен к финалу: в вину ему поставили слишком вольное обращение с авторским текстом. Это вызывало бурные протесты слушателей и прессы, разногласия в жюри, получило широкий мировой резонанс. В результате посыпались приглашения со всех концов света.

80

Н. Луганский завоевал II премию на VIII Международном конкурсе им. И.С. Баха (Лейпциг, 1988) и II премию на Всесоюзном конкурсе им. С.В. Рахманинова (Москва, 1990).

81

Ирина Федоровна Шнитке (род. 1941) – пианистка; вторая жена Альфреда Шнитке.

82

Речь идет о книге “Беседы с Альфредом Шнитке” (М.: РИК “Культура”, 1994), собранной и составленной Александром Васильевичем Ивашкиным (1948–2014), виолончелистом, дирижером, доктором искусствоведения.

83

По всей видимости, речь идет о стихотворении “Разговор товарища И. Сталина с Э. Радзинским”.

84

Премьера музыкально-поэтической композиции состоялась 18 марта 2003 г. в Концертном зале им. Чайковского. В основе литературной части проекта – поэма В. Гафта “Сон Гафта, пересказанный Виктюком”. В исполнении Московского государственного академического хора под руководством Владимира Минина в композиции звучат “Песня о Сталине” Исаака Дунаевского, Восьмой квартет Дмитрия Шостаковича, “Вокализ” Сергея Прокофьева и другие произведения.

85

Спектакль был поставлен в 1968 г., но снят после нескольких представлений.

86

Арт-проект fashion-фотографа Владимира Глынина “Лебединое озеро” был впервые представлен публике в ноябре 2007 года в ArtAngar на территории бывшего завода “АРМА”.

87

В 2008–2011 гг. Сергей Филин был художественным руководителем балета Московского музыкального театра им. К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко.

88

В ноябре 2007 г. на Новой сцене Большого театра в течение четырех вечеров был показан уникальный международный проект “Короли танца” с участием звезд мирового балета.

89

В 2013 г. на Сергея Филина было совершено нападение: его лицо облито серной кислотой, особенно сильно пострадали глаза. На данный момент правый глаз окончательно потерян, левый видит на 30 процентов.

90

Первая и, как показала жизнь, до сих пор единственная. – Примеч. авт.

91

Фрагмент статьи Сати Спиваковой “Елена Прекрасная”, опубликованной в журнале Tatler (март 2015 г.).

92

По всей видимости, речь идет об опере Вано Мурадели “Октябрь” (1961, либретто В. Луговского), однако героиня этой оперы не комиссарша, а сестра милосердия Марина, влюбленная в большевика, агитатора Андрея.

93

Джульетта Симионато (1910–2010), итальянская оперная певица (меццо-сопрано), в течение почти тридцати лет, с 1937 по 1966 г. – прима театра Ла Скала.

94

В 1989 г. Дмитрий Хворостовский стал победителем международного конкурса оперных певцов “Кардиффские голоса”, или “Певец мира” (BBC Cardiff Singer of the World Competition) (Уэльс, Великобритания).

95

В 1926–1964 гг. Михайловский театр именовался Государственный академический Малый оперный театр (МАЛЕГОТ).

96

Вера Ильинична Рубина – скрипачка, музыкальный педагог.

97

Стихотворение Томаса Мура (1805), положенное на музыку композитором Джоном Стивенсоном. Широко известна вариация этой песни скрипача Генриха Вильгельма Эрнста.

98

Пьеса впервые была поставлена в Париже в “Театре полуночников” (Théatre des Noctambules) 11 мая 1950 г. С 1957 г. постоянно шла в Театре ля Ушетт (Théatre de la Huchette).

99

Фильм-спектакль “По поводу Лысой певицы” (сценарий и постановка С. Юрского) был представлен в Доме актера на Арбате в 2009 г.

100

Ю.Н. Григорович окончил Ленинградское хореографическое училище в 1946 г.

101

Рудольф фон Лабан (1879–1958), танцовщик и педагог. Как теоретик создал методику анализа движения (кинетография Лабана) и разработал собственную систему записи движений человеческого тела – лабанотацию, что сделало его одной из ключевых фигур современного танца.

102

Владимир Иванович Степанов (1866–1896), артист балета Мариинского театра, создатель собственной системы записи движений.

103

– Ой, Одарко, хватит, будет,

Перестань уже кричать.

– Нет! Пускай же слышат люди,

Нет, не буду я молчать! (укр.)

104

Теперь я турок, не казак,

Кажется, хорошо оделся!

И как оно сделалось так,

что в турка я превратился? (укр.)

105

Евгению Мравинскому, лауреату Сталинской премии 1-й степени (1946) и Ленинской премии (1961), было также присвоено звание Героя Социалистического Труда (1973).

106

Скрытое изображение – невидимое изменение, возникающее в светочувствительном материале при действии на него оптического излучения и преобразуемое в процессе фотографической обработки в воспринимаемое человеческим глазом изображение; так называемая визуализация.

107

На улице Зодчего Росси в Санкт-Петербург располагается Академия русского балета им. Вагановой (в те годы – Ленинградское хореографическое училище).

Content

Сати Спивакова
Нескучная классика. Еще не всё

От автора

Майя Плисецкая Первая гостья

Родион Щедрин Тропа Щедринка

Михаил Шемякин “А друг мой – гений всех времен, безумец и повеса…”

Татьяна Черниговская Эффект Черниговской

Шарль Азнавур Аспирин любви

Алла Демидова Зачарованный голос

Теодор Курентзис Воин мечты

Фанни Ардан Не убегай из-под дождя!

Гия Канчели “Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…”

Ирина Антонова Только первый слой

Гидон Кремер Миражист

Хибла Герзмава Златоокая

Дмитрий Черняков Стихия таланта

Валерий Гергиев Менацеах

Джесси Норман Метафизика Джесси

Владимир Юровский Две беседы с мастером

Евгений Кисин “Нельзя объяснить музыку словами…”

Людмила Максакова Двойной портрет

Роберт Уилсон Визуалист

Хосе Каррерас Дон Хосе

Николай Луганский Принц Фортепиано

Бруно мОнсенжон Летописец музыки

Зоя Богуславская Современница

Валентин Гафт “Там истина оголена…”

Сергей Филин Несколько жизней Сергея Филина

Елена Образцова Елена Прекрасная

Дмитрий Хворостовский “Благодарю тебя”

Григорий Соколов “Я клавишей стаю кормил с руки…”

Борис Эйфман Два человека, каждый из которых я

Андрей Кончаловский Почерк Кончаловского

Дина рубина А дадим-ка здесь немножко presto!

Сергей Юрский Перелом времени

Юрий Григорович У юности нет возраста

Владимир Васильев Неразделимые

Юрий Рост Скрытое изображение

Соломон Волков Связь времен

Вместо послесловия “Пока горит свеча…”

Благодарности

Источники иллюстраций

Примечания