Гордон Самнер

Стинг. Сломанная музыка. Автобиография

BROKEN MUSIC: A MEMOIR

Sting

Copyright © 2003 by Sting

© А. Андреев, перевод на русский язык, 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Посвящается

Я посвящаю эту книгу памяти моих родителей: Эрни и Одри, моим дедушкам и бабушкам: Тому и Агнес, Эрнесту и Маргарет, а также тете Эми, Томми Томпсону, Барбаре Адамсон, мистеру МакГо, Биллу Мастаджио, Бобу Тейлору, Дону Эдди (Phoenix jazzmen), Найджелу Стэнджеру, Джону Пирсу (Newcastle Big Band), Кенни Киркланду, Тому Уайту и Ким Тёрнер. Я вас никогда не забуду.

* * *

Большую часть своей жизни я писал песни, в которых сжато выражал свои мысли и чувства в коротких, наложенных на музыку рифмованных строках. Я никогда не думал, что напишу книгу. Однако после того как мне исполнилось пятьдесят лет, меня впервые в жизни стала привлекать работа над длинными текстами, которая показалась такой же стимулирующей и интересной, как работа над короткими песнями.

Вот так постепенно стала зарождаться книга «Сломанная музыка». Она о начальном этапе моей жизни, о детстве и юношестве до времен, когда группа the Police начала обретать популярность. Эту историю знают очень немногие.

Я не хотел писать традиционный автобиографический отчет о том или ином событии в моей жизни. Мне было интересно вспомнить кое-какие моменты, некоторых людей и наши отношения с ними, а также отдельные, важные для меня истории, чтобы понять, каким ребенком я был и каким человеком стал.

1

Зимний вечер в Рио-де-Жанейро, 1987 год. Идет дождь, на бульваре у Copacabana Hotel ни души. Ровный асфальт блестит в свете фонарей. Мы с моей женой Труди стоим под зонтом, а над нашими головами в быстрых потоках воздуха смело парят две чайки. Вдалеке угрожающе ревет океан. У обочины останавливается маленький автомобиль. На переднем сиденье силуэты двух фигур, открывается задняя дверь.

Несколько ненавязчивых телефонных звонков, и мы получаем приглашение на религиозную церемонию в церкви, расположенной где-то в джунглях неподалеку от этого огромного города. На переднем сиденье мужчина и женщина. Они говорят нам, что церковь находится приблизительно в полутора часах езды от района Копакабана, там о нас позаботятся и вообще для волнений нет повода. Церковь, в которую мы едем, формально является христианской, хотя ее паства придерживается более синкретических религиозных взглядов и причащается древним снадобьем, известным под названием аяуаска[1], вызывающим удивительные и глубокие видения.

Мы едем на юг. Дождь усиливается, над окружающими город холмами бьют стробоскопы[2] молний, после чего раздаются раскаты далекого грома. В радостном предвкушении мы с Труди едем на заднем сиденье, но все же слегка взволнованы тем, что ждет нас. Водитель не сводит глаз с дороги. Я сижу прямо за ним: у него большая голова, широкие плечи, а когда он оборачивается, я вижу умное лицо с орлиным носом, очки в железной оправе и растрепанные каштановые волосы. Рядом сидит привлекательная девушка с темными длинными кудрями и открытой бразильской улыбкой. Она оборачивается и интересуется, удобно ли нам. Мы утвердительно киваем, но не хотим ни самим себе, ни нашим спутникам признаваться в том, что немного нервничаем.

Мы покидаем широкие бульвары города, и по мере того как роскошные отели Копакабаны уступают место хаосу фавел[3] на склонах холмов, сверкающих в темноте, как рождественские елки, уличных фонарей становится все меньше. Вскоре асфальтовая дорога сменяется грунтовой, изрытой гигантскими выбоинами вперемешку с лежащими на земле мрачными неподвижными собаками, между которыми медленно и аккуратно маневрирует наш водитель. Дождь кончился, но в тяжелом воздухе с листвы все еще стекают капли, а звон цикад почти заглушает музыку радиостанции, передающей незатейливый бразильский фолк. Мы останавливаемся на большой поляне, где вокруг здания с черепичной крышей беспорядочно запарковано много машин. Это простое здание, совсем не похожее на церковь (в нем нет окон и дверей), а царящая внутри атмосфера скорее напоминает городское мероприятие или собрание жителей микрорайона, чем религиозную церемонию.

На парковке и внутри здания толпятся множество мужчин, женщин и даже детей самых разных возрастов, а также вездесущих собак. Церковь освещают свисающие с потолка электрические лампочки без абажуров. Все одеты в синие и зеленые майки или рубашки, у некоторых пришиты золотые звезды. Наверняка это какая-то униформа. Наш водитель и его спутница снимают куртки, под которыми оказываются синие рубашки. В мою душу закрадываются подозрения. Такого мы не ожидали. Для меня униформа символизирует контроль, конформизм, ограничение свободы, а в данном случае она еще несет оттенок культа или секты. Я представляю себе сенсационные газетные заголовки: «Сектанты в джунглях взяли в заложники певца и его жену». Но с другой стороны, чувствовал бы я себя спокойнее, если бы окружающие меня люди выглядели, как укуренные маргиналы? Думаю, нет, но все равно я не в восторге от униформы.

Мы входим в ярко освещенный зал, нас встречают улыбками и знакомят с людьми, которые, кажется, являются выходцами из самых разных слоев бразильского общества. Многие говорят по-английски. После короткого обмена любезностями говорю, что я – певец, а моя жена – актриса, и интересуюсь, чем занимаются они. «Мы знаем, – говорит одна женщина, – ты – очень известный человек. Мы с мужем работаем учителями».

Присутствующие на мероприятии оказались обычными людьми. Среди них были доктор, адвокат, пожарный, бухгалтер с женой, госслужащие, педагоги и программист. Ни одного наркомана. Если честно, я не знал, чего именно ожидал от этого мероприятия, но присутствие большой и дружелюбно настроенной группы людей меня обнадеживало.

«Вы в первый раз будете пить растительную настойку?» – спрашивает доктор.

Я никогда раньше не слышал, чтобы так называли то, ради чего мы сюда приехали, и предполагал, что слово «аяуаска» происходит от названия на одном из языков индейцев.

«Да, впервые».

Несколько человек понимающе улыбаются.

«Не волнуйтесь, все будет в порядке», – заверяет нас одна из учительниц.

Мы натянуто улыбаемся в ответ, стараясь подавить волнение.

В зале собралось около двухсот человек. Все расселись на пластиковые стулья с железным каркасом, расставленные вокруг стола в центре зала. Над столом – выкрашенная синей краской деревянная арка со словами LUZ, PAZ, AMOR, выведенными ярко-желтым цветом. Моего знания португальского языка хватает, чтобы перевести: «Свет, мир, любовь». Возвращаются наши ангелы-хранители – мужчина и женщина, что привезли нас сюда, и мы усаживаемся на передние ряды. Они говорят, что обязательно помогут, если у нас возникнут сложности.

«Сложности?» – озабоченно переспрашиваю я.

Смутившись, мужчина отвечает: «Вы можете испытать некоторый физический и эмоциональный дискомфорт. Но, пожалуйста, не переживайте, и, если у вас есть какие-либо вопросы, я с удовольствием попытаюсь на них ответить».

Вокруг стола стоит пять или шесть стульев. Через боковую дверь в церковь входят несколько человек и направляются к столу. Наступает тишина. Вошедшие держатся и идут с большим достоинством. Я понимаю, что они наделены определенной властью и пользуются авторитетом. Вероятно, обстановка и драматизм ситуации искажают мое восприятие, но появившиеся в зале мужчины похожи на аскетов или мудрецов. Это – mestres, ведущие, ответственные за проведение церемонии.

Нам сообщают, что занявший место в самом центре мужчина средних лет является приезжим mestre из расположенного на севере страны города Манаус. Именно он будет проводить ритуал. У него глубоко посаженные, задумчивые глаза и немного лукавое, но доброе выражение лица. Взгляд такой, будто он смотрит на мир из глубины длинного темного туннеля. Такое ощущение, словно он знает какой-то занятный секрет, может рассказать интересную историю и поделиться тайной мудростью. Я заинтригован. На душе становится спокойней, когда я замечаю, как искренне он улыбается знакомым. Я вижу, что это добрый и располагающий к себе человек.

На столе стоит большой стеклянный контейнер, наполненный коричневой жидкостью. Я догадываюсь, что это и есть та самая легендарная и таинственная аяуаска, о которой я так много читал.

Mestre делает знак рукой, предлагая присутствующим выстроиться в очередь в проходе. Очередь выходит длинной, она вьется как змея, уходя в дальний конец зала. Судя по всему, мы с Труди оказываемся единственными неофитами. Нас вежливо провожают в начало очереди и дают по прозрачному пластиковому стаканчику. Mestre подставляет их под небольшой кран возле дна стеклянного контейнера.

Несмотря на торжественность церемонии, священная жидкость выглядит, как отработанное машинное масло, слитое из старого двигателя. Я нюхаю содержимое стаканчика и понимаю, что пахнет это так же неприятно, как выглядит. «Неужели мы будем пить эту дрянь? – подумал я. – Мы, наверное, сошли с ума».

Я переживаю из-за возможных осложнений и стараюсь отогнать мысли о том, что в эту минуту мы могли бы находиться в баре нашего отеля в Копакабане и, пританцовывая под звуки самбы, пить кайпириньи[4]. Однако назад дороги нет. Мы с женой обмениваемся взглядами, как любовники из драматического фильма, готовые прыгнуть с высокой скалы. В зале раздаются звуки произносимой на португальском языке молитвы. Мы не в состоянии повторять слова молитвы вместе со всеми, поэтому я тихо и не без доли иронии бормочу: «Да поможет нам Господь». Потом все пьют.

«Что ж, до дна, – произносит любительница черного юмора Труди. – Понеслась».

Я умудряюсь пить залпом и с содроганием глотаю все содержимое стаканчика. Вкус омерзительный, но я с облегчением замечаю, что большинство присутствующих разделяет мое мнение. Это видно по выражению лиц и по тому, как многие набрасываются на конфеты-леденцы и лимоны, которые заранее раздали участникам церемонии. По совершенно непонятным причинам (разве что из горделивого ощущения, что я справился с настойкой как настоящий мужчина) я отказываюсь от предложенной конфеты, а мудрая Труди – нет. Один из mestres ставит на старый проигрыватель пластинку, и в зале звучит легкая и простодушная бразильская народная музыка. Пришедшие устраиваются поудобнее на стульях. Мы с Труди следуем их примеру, стараемся расслабиться под приятные мажорные трезвучия гитар и легкие ритмы танбура. Мы сидим и ждем, не особо представляя, что будет дальше. Я начинаю дремать, дышу медленно и осознанно, стараясь успокоиться, и иногда украдкой поглядываю на окружающих.

Думаю, волновались ли во время прохождения этой церемонии Уильям Берроуз и Аллен Гинзберг? Писатель и поэт-битник попробовали аяуаску в конце 1950-х. В то время она считалась культовым снадобьем, обязательным элементом становления нового этноса. Отвар лианы также называют словом «Айяуаска», вином души, корнем мертвых и много как еще, а история использования напитка тянется из глубины веков и неразрывно связана с религиозной философией и ритуалами индейцев бассейна Амазонки. Я читал, что аяуаску варят из двух растущих в этом регионе растений: лианы Banisteriopsis caapi и кустарника – растения рода психотрия под латинским названием Psychotria viridis. Активным компонентом снадобья является молекула, практически идентичная серотонину, а процесс ее химического воздействия на человеческий мозг сложен и мало изучен. Вскоре я узнал, что право на употребление аяуаски закреплено в бразильской конституции, отвар не вызывает зависимости, а его использование может сопровождаться глубокими переживаниями.

Я оказался в Бразилии, потому что должен дать здесь несколько концертов, и буквально через пару дней я буду выступать перед самой большой в своей жизни аудиторией. На концерт на стадионе Maracana в Рио продано более 200 000 билетов. Это своего рода апогей моего тура по Латинской Америке и одновременно поминки. Несколько дней назад умер мой отец, а матери не стало несколькими месяцами ранее. По ряду причин, которые я не хочу называть, я не был на их похоронах. Мне не нужно утешение в церкви. Часто пережившие боль утраты ищут покой именно там или на сеансах психоанализа. Кто-то пытается заниматься саморефлексией и размышлять в полном одиночестве. Другие прибегают к помощи медиумов и устраивают спиритические сеансы. Мне, несмотря на то что я агностик, тоже необходим обнадеживающий опыт. Я чувствую потребность провести ритуал, который поможет мне принять произошедшее, показать, что есть что-то, выходящее за рамки жизни и смерти, что-то, что имеет бо́льший смысл, чем тот, который я могу себе представить.

Я очень тяжело пережил смерть родителей… Мне было сложно скорбеть по ним. И я был очень расстроен, но мне казалось, что я не давал выхода своим эмоциям, не реагировал на их кончину каким-то психологически естественным и понятным образом. Я не плакал, не пролил ни одной слезы. Я чувствовал себя оставленным, потерянным, сбитым с толку и холодным как лед. Однако я не был верующим человеком, и ни одна религия не годилась мне в утешители.

Из того, что я прочитал про аяуаску и трансцендентальные видения, которые она приносит, у меня возникла надежда, что если я попробую этот отвар в обстановке серьезного и ответственного ритуала, то, возможно, у меня появится более глубокое понимание родителей, а также самого себя.

Я не был большим поклонником так называемых recreational drugs, рекреационных или уличных наркотиков. Мой интерес к этим препаратам был коротким и весьма поверхностным. И все же информация о свойствах аяуаски убеждала, что этот отвар позволяет получить впечатляющий опыт, способный изменить жизнь человека. Я чувствовал, что готов к тому, чтобы сделать этот шаг. Если этот опыт окажется для меня опасным с психологической или какой-либо другой точки зрения, то я могу сказать себе, что был достаточно взрослым человеком, чтобы пойти на риск, точно так же, как если бы решился покорить гору или сесть на мотоцикл. Во время разговоров с опытными дегустаторами аяуаски меня удивил тот факт, что они называют препарат не наркотиком, а медицинским средством. «Наркотик, – сказал один из таких людей, – мгновенно дает тебе награду – ощущение удовлетворения, будь то сигарета, алкоголь, кокаин или героин, но потом ты расплачиваешься головной болью, похмельем на следующий день или хуже – зависимостью. Выкури большое количество сигарет, и ты умрешь. Препараты традиционной медицины не дают тебе чувство моментального удовлетворения. В конце концов ты можешь остаться довольным результатом, но сперва тебе придется за это заплатить. Аяуаска является именно таким медицинским средством».

Я понятия не имел, что он имел в виду, но вскоре мне предстояло это узнать.

Прошло примерно двадцать минут. Музыка продолжает играть. Стул главного mestre церемонии не пустует ни минуты. Если он выходит из зала, то кто-то из помощников обязательно занимает его место. Во всем чувствуется убаюкивающее следование правилам, давно заведенному порядку и ритуалу.

Первым звоночком действия снадобья становится появившийся в голове высокочастотный звук, похожий на свист, которым зовут собаку. Кроме того, я чувствую, как все сильнее немеют губы и ощутимо падает температура тела. Меня начинает знобить, сначала не так ощутимо, но потом все сильнее и сильнее. Ощущение холода разливается от ступней, волнами поднимается по ногам, и вот я уже весь трясусь. Не понимаю, что со мной происходит: то ли это естественная реакция организма, то ли мне просто холодно. Голова достаточно ясна, чтобы не поддаваться панике и стараться ровно дышать, но потом к горлу подступает тошнота, которая постепенно распространяется и на область живота. Кажется, внутри меня извивается змея, пытаясь вырваться наружу. Неимоверно хочется, чтобы меня вырвало, и я крепче впиваюсь пальцами в подлокотники стула и стараюсь дышать как можно глубже.

Внутри тела, по каждому сосуду и артерии, по ногам до самых пальцев и вдоль сухожилий рук движется что-то безжалостное и мощное. В пальцы рук хлынула энергия инопланетянина. Омерзительное послевкусие во рту кажется материальным воплощением страха, и я понимаю, что овладевшая мной химическая сущность гораздо сильнее меня самого. Во мне нарастает настоящая буря, а на улице снова раздается гром, раскатистое и зловещее предупреждение небес. Я поворачиваюсь к Труди. Видимо, она уснула, но я вижу, как под закрытыми веками в разные стороны дергаются глазные яблоки, а брови нахмурены, словно она о чем-то задумалась. «Да поможет нам Господь», – шепчу я, и на этот раз в моих словах нет ни капли иронии.

Кажется, что все присутствующие в зале находятся в точно таком же состоянии внутренней борьбы. Кто-то извивается на стуле, кто-то сдался и сидит, открыв рот, словно труп, некоторые кажутся спокойными и поглощенными галлюцинациями. Затем контрапунктом грому на зал обрушиваются звуки рвоты и рыганий.

Меня предупреждали, что это часть общего процесса, но ничто не способно подготовить к печальным звукам горестной и яростной музыки унизительного физического страдания. Я едва сдерживаюсь и вижу, как многие вскочили со стульев и бросились к выходу. Некоторые добегают до выхода из зала, некоторые – нет. На полу стоят ведра с опилками, которыми можно присыпать лужи желчи.

Пожалуйста, дайте пройти, я не хочу, чтобы меня здесь вырвало, я не хочу оказаться в таком неловком положении, дайте мне пройти.

Наши mestres спокойно сидят за столом в центре комнаты, словно все происходящее вокруг них является обычным делом. Они тоже испили отвара, и, хочу заметить, в бо́льших дозах, чем остальные, однако у них нет рвоты и дискомфорта.

Стоя у окна, одна несчастная душа, как мне кажется, изгоняет страшных демонов из внутренностей своего личного ада. Я затыкаю уши, стараюсь делать глубокие вдохи, но понимаю, что надолго меня не хватит. Я уже не дрожу, поселившаяся в животе анаконда яростно рвется наружу. На лбу и на груди появляются капельки пота, а глаза закатываются. Неужели я по собственной воле пошел на этот эксперимент? Похоже, я спятил. Никогда в жизни я не чувствовал себя так плохо и настолько испуганным… Раздается очередной раскат грома, мне становится еще хуже, и вот, когда кажется, что у меня уже нет больше сил сдерживать этот натиск, я слышу божественный, прекрасный голос mestre из города Манаус. Этот голос парит во влажном воздухе, наполняя зал сладким ароматом мелодии. Я закрываю глаза, чтобы мне было легче испить бальзам этой песни, и понимаю, что перенесся в огромный храм света.

Эта песня стала светом и цветом, обрела форму фантастической архитектуры Данте и Блейка, и я чувствую, что вишу под потолком, изогнутом куполом небосвода серафимов. Видения приобретают формы удивительных вращающихся геометрических структур: башен, туннелей, воронок и камер. Ясность и электрическая насыщенность видений кажется настолько чуждой обыденной жизни, что возникает ощущение, будто это вообще иная реальность. Но когда я открываю глаза, то возвращаюсь в зал, в котором не вижу ничего необычного. При этом все, что я вижу, – это не иллюзия. Реальность предстает такой, какая она есть, но цвета и видения раскрываются отдельной реальностью, проецируемой на внутреннюю сторону моих век. Закрываешь глаза и попадаешь в другой мир, кажущийся таким же реальным, как и любой другой, в мир, в котором звук превращается в цвет, цвет – в геометрические фигуры, а те активируют воспоминания, истории и чувства не только из твоей собственной жизни, но, каким бы странным это ни показалось, из жизней других людей. Либо я вижу сны наяву, либо просто умер.

Я лечу в бомбардировщике над горящим под крылом ночным городом. А вот я в лодке под парусом на широких просторах серого моря. Или участвую в сражении, и гром в джунглях отозвался грохотом разрыва снарядов. Я скрючился в глубокой и грязной траншее, видя краем глаза чью-то тень. Назовем этого человека «спутником». В этом видении присутствуют и другие люди. Земля содрогается от близких разрывов снарядов. Рядом со мной в этом туннеле испуганные и дрожащие юнцы в мешковатой военной форме и касках, забрызганных грязью. Мне так жутко, что я боюсь повернуть голову.

Неожиданно я оказываюсь в городе на севере Англии, в котором провел детские годы. Я – маленький мальчик, смотрящий на вырезанный в камне список сотен фамилий и имен. Надо мной – два вылитых из бронзы солдата-часовых, покрытых патиной, торжественно склонивших головы над прикладами перевернутых винтовок. Детской рукой я прикасаюсь к холодной ноге статуи.

Слышатся раскаты грома, и я снова оказываюсь в траншее рядом с моим спутником. Я вижу, как вдоль бруствера[5] траншеи выстраивается робкая цепь. Кто-то заходится в приступе кашля. У меня предчувствие, что, как только артобстрел закончится, мой спутник, которого я смутно вижу, даст команду вылезать из укрытия. Ощущаю во рту горький вкус страха, такой же едкий и коричневый, как выпитое зелье. Артобстрел подходит к концу. Все лица поворачиваются в сторону моего спутника, которого я едва вижу.

Издалека доносится свист. Быть может, это крик ночной тропической птицы в джунглях. Свист все ближе и ближе, словно по цепочке. Mestre в зале все еще поет свою чудесную песню с редкими вкраплениями атональности, звучащей на четверть тона ниже, отчего мелодия начинает казаться тревожной и неземной. Я чувствую, как спутник зажал свисток в кулаке и застыл, как медная статуя.

«Свисти в гребаный свисток, сержант!» – слышу я чей-то разъяренный голос. Потом чуть дальше от нас в цепи раздаются такие же недовольные голоса.

«Давай, сержант, что за хрень, не тяни!» – кричат солдаты. Такое ощущение, что им не терпится убивать и быть убитыми. При этом мне кажется, что многие из них слишком боятся прослыть трусами, у которых кишка тонка встать в полный рост и пересечь старую как мир черту жестокости и убийства.

«Ты будешь свистеть?!»

Но он не свистит, и я слышу звуки несущих смерть пулеметных очередей над головой. Я слышу крики раненых и умирающих. Но спутник не свистит, не дает приказа, и мы остаемся в относительной безопасности в траншее. Mestre выдерживает длинную ноту, которая зависает, как сигнальная ракета в небе. Смертельный бой наверху продолжается.

Я злюсь и ничего не понимаю. Какое отношение все это имеет ко мне? Это какой-то виртуальный театр, эксперимент с реальностью, кошмар наяву, от которого я не в состоянии избавиться. Совершенно очевидно, что окружающие меня люди находятся в смертельной опасности. Их ужас кажется до боли реальным. При этом у меня складывается неприятное впечатление, что я сам являюсь причиной этого клаустрофобного кошмара, потому что брошен в пучину собственных подсознательных страхов. Сам же я не пострадаю, кажется, я просто прохожу какое-то странное испытание.

Голова кругом от такого количества вопросов. Я настолько поражен четкостью и ясностью видений, что не в состоянии произнести ни слова и не могу вырваться из этой, будто чужой, реальности. За видениями стоят мысли, они наблюдают и комментируют, а за ними – другие, более глубокие уровни абстракции, также комментирующие происходящее, и так далее до бесконечности. Если обычная трезвая мысль способна успокоить, дать выйти из оков воображаемой или реальной угрозы, то сейчас такая установка только усиливает чувство ужаса от неспособности отдавать себе отчет во всем, что делаешь, от ощущения, что объективная реальность является исключительно умозрительной конструкцией. По-моему, все это очень напоминает умопомешательство.

При таких раскладах я вынужден поставить под сомнение основы своего привилегированного и утонченного существования, своей жизни в мире друзей, коллег и близких. Неужели то, что мы называем реальностью, является всего лишь нашей совместной договоренностью о том, что можно считать реальностью, а что – нет? Я могу дрожать от холода в церкви посреди джунглей вместе с двумя сотнями других людей, а также одновременно трястись от страха в темной траншее. Именно так, как мне кажется, и чувствует себя тот, кто близок к смерти: сбитым с толку, ничего не понимающим и в состоянии ужаса.

У людей, как и у других живых существ, смерть заложена в ДНК. Но, вероятно, только человеку ведомо, что смерть неизбежна. Так как нам научиться умирать без страха, умирать храбро, с достоинством и чувством принятия неизбежного? И почему мы живем в страхе смерти, если понимаем, что она неотвратима? И насколько были готовы к смерти мои родители, когда она за ними пришла? Насколько буду готов я, когда настанет мой час? Подозреваю, что они не были готовы, та же участь ждет и меня. Вот почему я оказался в этой жуткой траншее. Для того, чтобы чему-то научиться.

У меня ни разу в жизни не было ни одного по-настоящему глубокого религиозного переживания. Я констатирую это не без некоторого сожаления. Да, я говорил и думал о смерти, но сметающее все на своем пути, кардинально меняющее отношение к жизни озарение годами оставалось уделом других людей. Возможно, они лучше меня понимали феномен смерти благодаря молитвам, медитации, посту или потому что оказались предельно близко к смерти. В религиозной литературе описано множество подобных озарений. У меня нет оснований ставить под сомнение правдивость этих переживаний, но мне кажется, что в реальной жизни подобных примеров не так уж много. На каждую мать Терезу, на каждого пророка Иезекииля или поэта Уильяма Блейка приходятся миллионы таких людей, как я, которые не имеют личного опыта осознания трансцендентного, чего-то вечного, мистерии, являющейся основой любой религиозной мысли. А вот аяуаска дала мне возможность понять что-то страшное, глубокое и очень серьезное.

Я так и не смог полностью принять идею реинкарнации. На своем жизненном пути я встретил слишком много тех, кто в прошлой жизни был Клеопатрой и Карлом I, для того чтобы всерьез относиться к представлению о том, что эго способно пережить смерть. При этом я уверен, что смертельный бой или какое-либо другое сильное, травмирующее душу событие оставляет след на том, что Карл Юнг называл «коллективным бессознательным». 1 июля 1916 года во время начала битвы на Сомме англичане потеряли пятьдесят тысяч солдат убитыми и ранеными только в первой половине того ужасного дня. Или, может, я в школе читал слишком много стихов Уилфреда Оуэна, или был наказан за то, что в детстве на меня произвел слишком большое впечатление памятник погибшим во время Первой мировой войны, возведенный в моем родном городе? У меня нет ответов на вопросы, которые крутятся в моей голове. Калейдоскоп цветов, фрактальная геометрия и странные видения продолжаются.

И вот сейчас я являюсь невидимым свидетелем военного трибунала. Спутник стоит между двумя охранниками, и его допрашивают, применяя слова и отточенные юридические формулировки, которые я, возможно, когда-то слышал или видел в кино. Спутник безучастно выслушивает приговор. Я поворачиваю голову и оказываюсь в холодном сером поле. Встает солнце. Перед нами выстроилась шеренга солдат. Солдаты молчат, видно, что некоторые явно недовольны тем, что их вытащили на холод в такую рань, нервно переступают с ноги на ногу, словно лошади, и в воздухе видны клубы пара от их дыхания. Я вглядываюсь в их лица и вижу, что это те же самые ребята из траншеи. Раздается приказ, они поднимают винтовки и целятся. Я понимаю, что эти парни сейчас убьют того, кто их спас, и вздрагиваю. Этот момент застывает во времени, как изображение на картине.

Льется грустная и тоскливая песня mestre. На моих глазах проступают слезы, я плачу, сперва беззвучно, потом теряю над собой контроль, и рыдания сотрясают меня. Глаза краснеют от соли, и все поле зрения заполняет кроваво-красный цвет.

Проходит еще какое-то время. Я оказываюсь в животе моей матери, а песня mestre превращается в голос отца. Почему такая несправедливость, такое предательство, такая неизбывная грусть заставили меня вспомнить о моем далеком отце и моей красавице-матери?

Они поженились, как только отец демобилизовался из армии. Мама была тогда совсем молодой, невероятно красивой. Со временем она сильно сдала и умерла от рака груди в возрасте пятидесяти трех лет. Отца не стало спустя несколько месяцев, ему было пятьдесят семь. Мать обожала меня. Наш разговор с отцом еще не закончен, мы не во всем разобрались. Вот почему мы снова вместе в этом странном туннеле памяти. Я, как всегда, окружен призраками.

Моя мать была худой и очень красивой. У нее были зеленые глаза и длинные светлые волосы, красивые и стройные ноги. Мама носила короткие юбки и остроносые туфли на шпильках. Не без гордости, смешанной со смущением, я вспоминаю, как мужчины на улице свистели ей вслед, но, когда мама поворачивалась и смотрела на них ледяным взглядом, делали вид, что это были не они. Она была гордой, и ей было сложно угодить. Мама бросила школу, когда ей было пятнадцать, и начала работать парикмахером, вела себя заносчиво и была преисполнена чувства собственного достоинства и исключительности. Люди перешептывались о ней, когда она проходила мимо, но мама считала, что была не такой как все, или не хотела быть такой. Ее звали Одри. До знакомства с отцом она успела сходить всего лишь на несколько свиданий. Он был ее первой любовью.

Мое самое раннее воспоминание о матери совпадает с самым ранним музыкальным впечатлением. Помню, как она играла на пианино, а я сидел на полу, наблюдая, как она нажимала педали. Она любила играть танго. Я поражался тому, как мама умела превращать в музыку закорючки на нотном листе. У нее было врожденное чувство стиля, что создавало вокруг мамы ореол гламура.

Я также помню, как мама играла на пианино в гостиной моего деда, а отец, который был неплохим тенором, исполнял жалобную версию вальса Хадди Ледбеттера[6] Goodnight Irene:

Last Saturday night I got married

Me and my wife settled down

Now this Saturday we have parted

I’m taking a trip downtown.

В прошлую субботу мы поженились,

Стали жить-поживать с женой.

А в эту субботу мы расстались,

Пойду-ка по центру пройдусь.

Отцу нравились биг-бэнды Dorsey Brothers и Бенни Гудмена. Рок-н-ролл в наш дом принесла мама. Это были пластинки на 78 оборотов из черного ацетата с яркими логотипами студий MGM, RCA и Decca. Little Richard исступленно визжал Tutti Frutti, Джерри Ли выбивал на пианино ритм Great Balls of Fire, словно сумасшедший евангелист, а Элвис томно напевал All Shook Up – песню с сильным сексуальным подтекстом, как я выяснил позже. Я приходил от них в восторг, впадал в состояние такой сильной эйфории, что катался по полу, дергаясь и трясясь, будто в религиозном экстазе. Мама принесла домой альбомы Роджерса и Хаммерстайна[7] с бродвейских шоу «Оклахома!», «Карусель», «Юг Тихого океана», «Король и я» и «Звуки музыки», мюзикла «Моя прекрасная леди» Алана Джей Лернера и Фредерика Лоу, а также «Вестсайдскую историю» Леонарда Бернстайна. Я заиграл все эти пластинки до дыр и влюбился в процесс вынимания диска сначала из потертого конверта-обложки, а потом из внутреннего конверта из белой бумаги, сдувания с пластинки пыли и, наконец, аккуратной установки на вертушку.

В музыкальном смысле я был всеяден и слушал все, что предлагали, с вниманием и любопытством неофита. Позже, когда я учился музыке, я играл пластинки с 33 оборотами в минуту и слышал, как раскрываются басовые партии, извлеченные из недр аранжировки на октаву выше, а быстро сыгранные на пластинках в 45 оборотов отрывки на верхних октавах, наоборот, играл на 33-й скорости, чтобы выучить их на более низкой скорости проигрывания. «Вертушка» научила меня тому, что любой, даже самый сложный материал можно замедлить до тех пор, пока все не станет четко слышно, после чего разучить партии. Простое механическое устройство вертушки предоставляет такую возможность. Я слушал скрип иголки, звучавший до вступительных нот увертюры «Оклахомы!», или первые аккорды Singin’ in the Rain Джина Келли, ощущая одинаковое упоение как от музыки, так и от завораживающе медленного движения зависшей над диском механической руки.

Мы жили в промозглом викторианском доме без центрального отопления. Мама научила меня разжигать камин в гостиной, который и был единственным источником тепла во всем доме. Мы начинали со свернутых в трубочку больших листов Evening Chronicle, сложенных по диагонали в длинные конусы, которые мы потом сжимали, как меха гармони, чтобы они медленней горели. Клали в камин картонки из-под яиц, мелкие щепки для розжига и только потом, на самый верх, уголь, словно бесценное сокровище.

Коробок спичек хранился на полке над камином рядом с часами. Мне семь лет, и, встав на цыпочки, я могу до него дотянуться.

«Мам, можно поджечь? Я умею! Мам, пожалуйста!» – умоляю я мать, стараясь показать ей, что я уже достаточно большой, чтобы взять на себя эту ответственность.

«Ты можешь зажечь камин, сынок, только не оставляй спички так, чтобы их мог достать твой младший брат, хорошо? Клади их на самый верх, повыше».

Мне ужасно нравится ее выражение «самый верх, повыше».

«И поджигай снизу, а не сверху».

«Да, мам».

«Загорится, только когда поджигаешь снизу, и поэтому мы и соорудили такую конструкцию. Уголь загорится только после щепок, а щепки – только после бумаги».

«Да, мам», – повторяю я, не с первой попытки достаю спичку из коробка и поджигаю Evening Chronicle.

«Очень хорошо, – с гордостью произносит она. – А теперь помоги мне прибраться, а то тут настоящая чертова свиноферма». Я не очень представлял себе, какой порядок творится на свиноферме, однако именно этим сравнением мама описывала бардак и хаос, царившие после игр моего разболтанного младшего брата, поэтому в целом я понимал, что она имеет в виду.

«Я устрою свинг этому туда его сюда», – обычно говорила в таких случаях мама.

Со временем она научила меня возвращать огонь, когда он затухал. Для этого понадобится кочерга. Мама предупреждала, что все, что находится вблизи огня, может загореться. Она научила меня тушить огонь на ночь, перекрывая приток кислорода, чтобы снова разжечь угли на следующее утро.

Будучи ребенком, я мог весь день наблюдать за огнем. Я и по сей день могу это делать, глядя, как рушатся башни, древние тлеющие царства и огромные соборы, да что там говорить – целые материки горящих углей. Мама научила меня этому волшебству, которым я по-прежнему владею. Она научила меня гладить рубашку, делать яичницу, пылесосить – в общем, делать все необходимое, чтобы поддерживать в доме чистоту и порядок, но музыка и огонь были теми сакральными знаниями, которые привязали меня к ней, как ученика к магу. Моя мама была первой хозяйкой моего воображения.

Семья матери жила в городе Уолсенд. Мой дед по матери был в этом городе заметным человеком. Высокий, очень красивый и слишком элегантный, чтобы о нем не перешептывались в этом небольшом городке. К тому же дед был приезжим – родился не в Уолсенде, а на острове Мэн. В моих воспоминаниях он окутан ореолом романтики и опасности. На фотографии, сделанной в день свадьбы моих родителей, он запечатлен с вопросительно и насмешливо поднятой бровью, высокомерным и знающим взглядом, а также видом мужчины, которого любят женщины. Он уделял мне мало времени и работал страховым агентом компании Sun Life of Canada. Ездил дедушка на машине, которую люди в то время называли «пижонской». Я прекрасно помню его Rover с подножками и яркими хромированными фарами на штырях. Для меня он был далеким и загадочным человеком, но мать его боготворила.

Мое единственное воспоминание о бабушке по матери является слегка пугающим. Я помню ее вставную челюсть в стакане на тумбочке рядом с кроватью, полный рот страшных, оскалившихся на меня зубов. Мне говорили, что бабушка меня обожала, но я ее не помню. Ее звали Маргарет, и она умерла, оставшись в моей памяти всего лишь тенью.

Когда я родился, моему отцу было двадцать четыре года. В таком возрасте я сам в первый раз стал отцом. Отец служил в инженерных войсках в Германии. На фотографиях той поры он изображен в форме темно-оливкового цвета, под одну руку его держит улыбающаяся фройляйн, в другой руке – стакан с пивом. Я любил рассматривать фотографии, на которых отец казался счастливее, чем тот человек, которого я помню. Я вглядывался в его темные глаза, пытаясь увидеть в них самого себя или намек на то, что я когда-нибудь появлюсь на этот свет. Меня пугала мысль о том, что большую часть жизни отец прожил без меня. Мне кажется, что он был очень счастлив в Германии, и в своих разговорах неоднократно давал понять, что так оно и было. Отец периодически заявлял, что «оккупировал» Германию, хотя был слишком молод во время войны. Возможно, он имел в виду то, что гулять с немками было гораздо приятнее, чем воевать с их народом. Мой отец ни в коем случае не был хвастуном, просто хотел, чтобы мы гордились тем, что он служил родине, повидал мир и заслужил статус настоящего мужчины.

«Видишь полоску на рукаве, сын? Я был капралом в инженерных войсках. Мы строили мосты, взрывали их, а потом снова строили. Мне надо было остаться в армии».

Выпив пинту-другую пива, он пускался в воспоминания о тех беззаботных деньках, словно говорил о золотом веке, которому наши времена и в подметки не годятся. В этих разговорах всегда подспудно «фонило» невысказанное напрямую обвинение в том, что все мы, в особенности мать, виноваты в том, что он живет так, как сейчас. Лишь гораздо позднее, когда все пошло наперекосяк, отец признавался в том, как сильно тогда мама его любила. Как она ждала, когда он вернется с работы, и обнимала, как только он входил в дом. До самой смерти разочарование было одной из любимых тем монологов отца. Он родился в портовом городе Сандерленд в сентябре 1927 год. Отца назвали Эрнстом в честь дедушки по материнской линии. Наверняка имена имели большое значение при знакомстве отца с матерью. Я представляю себе, как мать, вернувшись домой после субботних танцев, рассказала своей сестре Марион о том, что познакомилась с молодым красивым мужчиной, и спросила: «И ты представляешь, как его зовут?»

Отец вырос в католической семье, а родители матери принадлежали к англиканской церкви. В то время церковное руководство не особо жаловало межконфессиональные браки, хотя за поколение до этого все было еще хуже – подобные браки приводили к большим проблемам. Мой прадед Том не послушался своего протестанта-отца и женился на моей бабушке ирландке Агнес Уайт. Агнес в четырнадцать лет бросила школу и пошла прислуживать в «большой дом», и поскольку она происходила из семьи ирландского портового грузчика в доках Сандерленда, то считалась не четой моему деду, который был выше ее по социальному статусу. Агнес выросла в типично ирландской семье с десятью братьями и сестрами (она была предпоследним ребенком у своих родителей). Агнес была необыкновенно умной, красивой и набожной. Представляю, что пришлось пережить моему деду из семьи протестантов, когда он стал католиком. Том любил жить тихо и мирно, а Агнес всегда добивалась того, чего хотела.

Чтобы жениться на красавице Агнес, моему деду пришлось отказаться от своей доли наследства. Мужчины рода Самнер на протяжении многих поколений были связаны с морем, и в XIX веке в семье было даже два капитана торговых кораблей, но, если честно, я не думаю, что наследство было большим. Мне кажется, что все эти разговоры о нашем «семейном богатстве», созданном на торговом флоте, были слегка преувеличены. Было совершенно очевидно, что дед любил свою жену, но при этом на протяжении всей его жизни (как и всей жизни моего собственного отца) присутствовало невысказанное, подспудное ощущение, что дед пожертвовал в прошлом чем-то несоизмеримо большим, чем имел в настоящем. Он попался в ловушку брака и семьи, из которой уже было не выбраться.

Мой дед Том стал корабельным плотником и работал в доках на реке Уир, на которых строили танкеры и военные корабли. У него с Агнес родилось шестеро детей: две девочки и четыре мальчика, мой отец был самым старшим из них. В результате второй беременности Агнес родила двойню (о чем она узнала только во время родов), но выжил только один ребенок. Спустя много лет Агнес рассказывала моей сестре, что молила Господа, чтобы Он взял одного из детей, не будучи уверенной, что сможет прокормить двоих. Судя по всему, Господь услышал ее молитву. Выживший из близнецов Гордон оказался еще тем живчиком. Отец рассказывал мне, что Гордон был любителем нарываться на неприятности. Его любимым занятием было лечь между рельсами, чтобы над ним проехал груженный углем поезд. Видимо, Гордон считал себя бессмертным. Дядя Гордон еще до моего рождения иммигрировал в Австралию и стал профессиональным поисковиком ископаемых в пустынях в районе горного хребта Дарлинг. Меня назвали в его честь.

Католицизм моей бабушки был не просто частью ее духовного мира, но и активно влиял на жизнь всей семьи. Она нанялась экономкой к отцу Томсону, которого при мне всегда называла отцом Джимом. Этот добродушный человек всегда был для меня членом семьи. Святой отец будто сошел со страниц романа П. Г. Вудхауса: говорил с акцентом представителей высшего класса, был интеллектуалом без царя в голове, появлялся в доме деда и бабушки в сутане, биретте[8], белом воротничке и очках, словно Иисус, и ходил в сандалиях (правда, надетых на черные носки). Агнес была просто без ума от отца Джима. Церковный сан, невиданная начитанность отца Джима и птичий язык представителя высшего класса ударили в голову простой ирландке из Сандерленда. Между ними не было никакой сексуальной связи, но Агнес только и говорила «отец Джим сделал это» и «отец Джим сделал то», и бедный Том лишь только изредка мог вставить слово. Обычно он сидел в углу, наигрывал мелодии старых шлягеров на своей мандолине, задумчиво глядя в никуда и тихо напевая песню без слов.

К тому времени, когда я появился на свет в октябре 1951 г., бабушка с дедом переехали в Ньюкасл, где отец Джим получил должность пастора в женском монастыре Доброго Пастыря, расположенном в северо-восточной части города. Проживавшие в монастыре монахини вели обучение и отвечали за школу сбившихся с пути девушек, а еще работали в прачечной, в которой стирали алтарные покрывала и постельное белье священников. Мне не разрешали подходить к заблудшим девам. Мой дед выполнял функции истопника и топил углем печь, расположенную в подвале монастыря, а также на микроавтобусе забирал грязное белье и возвращал его белоснежным. Он крутил самокрутки, ходил в старом джинсовом комбинезоне и черном армейском берете. Дед был очень лаконичен. Есть семейная история, как однажды за обедом отец Джим начал размышлять вслух, о чем расскажет на проповеди в это воскресенье.

«Около пяти минут»[9], – тихо произнес дед и заслужил за это испепеляющий взгляд жены и недоумевающий взгляд священника. Мой дед был колоритным персонажем. Меня удивляла его способность долго молчать, а также волосы, росшие из носа и огромных ушей, которые становились все больше, по мере того как его тело постепенно усыхало.

Дед с бабушкой жили в двухэтажном доме на территории монастыря (отец Джим у них столовался). Рядом с домом стоял другой, в котором жила семья Дули, отвечавшая за монастырскую ферму. Старик Дули отводил меня в свинарник, чтобы показать, как кормят свиней, пугая историями о том, что огромные свиньи перекусывают детей пополам просто потому, что могут это сделать. К тому же мне говорили, что свиньи – такие же умные и злые, как люди, поэтому я всегда держался от этих животных подальше. Старик Дули и сейчас стоит у меня перед глазами в подвернутых резиновых сапогах, с цыганской косынкой и с широким пиратским ремнем. Мне тогда казалось, что войти в загон для свиней – это все равно что приставить к виску заряженный пистолет.

Агнес не жаловала семью Дули. Она стремилась к тонкому и возвышенному, а они были грязными и грубыми. Каждый день она решала сложнейший кроссворд в Times и выписывала журнал Reader’s Digest, в котором печатали безбожно сокращенные варианты разных литературных произведений. Агнес говорила, что не смогла получить нормальное образование, поэтому таким образом ей приходится восполнять пробелы. Она очень любила книги и привила эту любовь и мне.

Агнес держала свои книги на полках, которые тянулись от пола до потолка в нише у камина. Она много часов проводила в кресле с очками для чтения в черепаховой оправе на носу и с книгой в руке. Агнес никогда не выбрасывала прочитанные книги. В семь лет она дала мне почитать «Остров сокровищ» Роберта Стивенсона. И хотя многих вещей я не понимал, книга была прочитана с упорством и фанатизмом, с которым позднее я занимался бегом. Не могу назвать это очень эффективным и умным подходом, но в жизни он мне сильно помог. Например, во время занятий музыкой. Агнес заставила меня прочитать «Жития святых», которые меня не очень впечатлили.

Агнес часто говорила мне, что если у меня и есть хоть немного ума, то это передалось исключительно от нее. Во многом благодаря бабушке я начал считать себя умным.

Моя семья жила в двухэтажном доме рядом с верфью компании Swan Hunter в Уолсенде. Мать родилась и выросла на побережье реки Тайн между городом Ньюкасл-апон-Тайн и Северным морем. В районе Уолсенда император Адриан решил закончить свою стену[10], когда в 122 году нашей эры посещал эти северные задворки своей огромной империи. Стена Адриана протянулась на сто двадцать километров через холмы и болота от города Барроу-ин-Фёрнесс на западе до реки Тайн на востоке. Многие считают, стена служила защитным сооружением от набегов кельтских племен: скоттов и пиктов, – но на самом деле ее возвели для контроля за торговлей между севером и югом, а также за населением, проживавшим на территориях, которые позднее назовут Северной Англией. В Уолсенде располагалась древнеримская крепость Segedunum. Легионерам гарнизона крепости наверняка казалось, что они очутились на самом краю земли. Полагаю, если бы мне довелось быть в этих краях легионером в короткой кожаной юбке, я думал бы точно так же. В начале XX века в Уолсенде расширяли верфь и раскопали остатки храма богу света Митрасу, считавшемуся покровителем римских солдат, а буквально несколько лет назад, когда разрывали улицу, на которой я рос, под брусчаткой обнаружили остатки римского лагеря.

После того как приблизительно в 400 году нашей эры легионеры ушли из этих краев, начался период набегов саксов, датчан, викингов, норманнов, ютов и шотландцев. В этих местах правили самые разные племена и группировки, и местные жители начали считать, что они не являются ни англичанами, ни шотландцами. Мы называли себя «джорджи»[11]. Почему именно так? Местные историки до сих пор спорят на эту тему, тогда как все остальные перестали ломать голову и просто называют себя именно так. Жители этого края говорят на диалекте, который нездешние англичане могут не очень хорошо понимать.

В свое время на реке Тайн строили огромные корабли. Здесь для компании-оператора трансатлантических и круизных маршрутов Cunard Line было построено судно «Мавритания» (Mauretania), поставившее в свое время рекорд по скорости пересечения Атлантического океана. Подобное «Мавритании» судно Lusitania потопила германская подлодка в начале Первой мировой войны, что заставило США вступить в конфликт на стороне Англии. Уже на моей памяти там строили крупнейший на тот момент танкер Essa Narthumbria. Верфи, на которых строили это судно, располагались в конце нашей улицы. Корабль долго стоял, закрывая своим корпусом половину неба, но, оказавшись на воде, он больше никогда уже не появлялся в наших краях.

В величественном виде верфи с огромными скелетами кораблей и маленькими, как муравьи, рабочими в люльках, свисающих с бортов судов, было что-то доисторическое. Неестественно медленно двигающиеся над суетой людей и вспышками ацетиленового пламени стрелы кранов напоминали мастодонтов ушедших эпох.

Каждое утро в 7:00 раздавался одинокий вой сирены, призывавший рабочих к реке, и сотни мужчин в комбинезонах, грубых ботинках и кепках шли по моей улице. За спиной у многих был рюкзак со «жрачкой» – бутербродами и термосом. Казалось, что все те, кто не работал на Swan Hunter, трудились на заводе по изготовлению веревок и в угольных шахтах. Я смотрел на рабочих и размышлял, какая профессия ждет меня. Суждено ли мне присоединиться к армии этих мужчин и провести полжизни в чреве огромных судов?

Утром по воскресеньям отец часто водил меня с братом на пристань, чтобы посмотреть на корабли. Мы глазели на норвежский корабль Leda, каждую неделю ходивший между Осло и Ньюкаслом по маршруту, которым сюда когда-то приплывали викинги. Помню, как отец мечтательно смотрел на рулевую рубку и канаты, которыми корабль был привязан к специальным тумбам на пристани. «Уходи в море!» – часто говорил мне он, но теперь я понимаю, что он обращался тогда главным образом к самому себе, сожалея, что в молодости не стал моряком.

В армии отец получил кое-какие технические навыки и после окончания службы прошел практику на машиностроительном заводе De la Rue, где собирали огромные турбины и двигатели для кораблей. Наша семья не была богатой, но отец получал достаточно, чтобы мама могла бросить работу и заниматься мной.

Мой брат Фил появился на свет через три года после моего рождения. Тогда же отец принял решение, о котором потом сожалел всю оставшуюся жизнь.

В 1956 году, когда мне было пять лет, отец решил уйти с завода и заняться продажей молока. Этим бизнесом владел приятель дедушки Эрнста по имени Томми Клоус, уходивший на пенсию и ищущий того, кто мог бы продолжить его дело. Отца привлекло, что он будет предоставлен самому себе, а его семья сможет переехать в двухэтажный просторный дом. Позже на первом этаже расположились контора и молочный магазин. Наша семья разрасталась: Филипу шел второй год, на подходе была Анжела.

На первом этаже дома располагался магазин, в котором продавались молоко, свежее мороженое, сладости, лимонад, газированные напитки, Orange Crush. В магазине работали две продавщицы: Бетти – пухлая истеричная молодая особа с бойфрендом в виде начинающего преступника и тедди-боя, который, по слухам, ее бил, и Нэнси – рыжеволосая развязная девушка, со временем ставшая близкой подругой и отчасти соратницей матери. Во внутреннем дворе стояли пара тележек и дизельный грузовик, необходимые для привоза свежего молока.

В городе появилось три маршрута доставки, которые обслуживают отец и два других молочника, Рэй и его младший брат Билли. Рэй – карлик-похабник с волосами, зализанными назад бриллиантином. При каждом удобном случае Рэй показывает мне свою грыжу: «Глянь, какая – просто как чертов апельсин». Его брат Билли – спокойный парень, рано потерявший волосы, и с тех пор его голова лысая, как бильярдный шар.

С семи лет по выходным и во время школьных каникул я помогаю отцу развозить молоко в северной части города: в районе Хай-Фарм и там, где селились шахтеры. Отец работает каждый день, без выходных, за исключением Рождества. Он сам себе начальник, но выходной для него непозволительная роскошь. В те дни, когда я ему помогаю, он будит меня в пять утра. Младший брат продолжает спать, а я утепляюсь как могу. Зимой в комнате бывает так холодно, что на окнах появляется иней, мне приходится одеваться лежа под одеялом. Изо рта валит пар. Потом я спускаюсь и начинаю подготавливать камин, чтобы, проснувшись, его могли зажечь остальные. Надев старые кожаные перчатки с обрезанными пальцами, мы загружаем холодные железные ящики в микроавтобус, стараясь не разбудить соседей. Выезжаем на темные и пустынные улицы. С тех пор я люблю города по утрам, пока на улице никого нет. Все спят, и мы тихо подбираемся к домам, словно грабители. Кажется, что улицы принадлежат одним нам, и мы чувствуем их тайну, которая, по моим ощущениям, исчезает с появлением первых прохожих. Я и сейчас не люблю спать допоздна. Я всегда встаю первым, лежебока – это точно не про меня.

Зимой по утрам бывает очень холодно и мрачно. Часто из-за холода я по несколько часов не чувствую ног, а лицо и руки синеют. Если на дороге лед, то Бесси (так отец называет наш фургон) не может одолеть крутые подъемы у берега реки, и в часть домов нам приходится доставлять молоко на санках. Иногда от холода молоко замерзает и торчит колом из горлышка, пробив крышечку из фольги. Мы знаем, что за такие бутылки нам никто не заплатит, но не можем ничего с этим поделать. Иногда, когда совсем холодно, отец ставит в салон небольшой, работающий на парафине нагреватель, но так становится только хуже – из машины совсем не хочется вылезать.

Мой отец – стоик с большим запасом терпения, поэтому и я не жалуюсь, не прошу вернуться домой. Я хочу, чтобы он мной гордился. Я хочу быть таким, как он, и осваиваю технику, как нести в руках одновременно шесть бутылок плюс еще парочку под мышкой. Я стараюсь запоминать номера домов и количество заказанных в них пинт молока, сообщаю отцу обо всех изменениях в заказах, он вносит их в специальную записную книжку. Мне кажется, что я работаю очень хорошо, но он никогда меня не хвалит.

Каждое утро в 7:30 мы делаем перерыв. Едим холодные бутерброды с беконом, смотрим на похожие на вулкан дымящиеся гигантские отвалы шлака за зданием у шахты. Мы молчим, каждый думает о своем. Отец часто бывает замкнутым и неразговорчивым, но я не против, ведь в тишине включается воображение, уносящее меня далеко-далеко. Бегая с бутылками молока от одной двери к другой, я представляю варианты своего самого фантастического будущего: я стану главой большой семьи, куплю огромный дом в деревне, буду много путешествовать, стану богатым и знаменитым.

Рядом с нами жила тетя Эми (не родственница, просто в определенном возрасте все соседские женщины становятся тетями). Она собиралась уйти на пенсию, но все еще работала в конторе на судоверфи. Тетя Эми брала меня на торжественные мероприятия в честь спуска кораблей на воду. В такие дни какая-нибудь приглашенная знаменитость разбивала о борт судна бутылку шампанского размером в четыре раза больше обычной. Тетя Эми ставила меня на стол, на котором до начала церемонии стояла украшенная яркими лентами бутылка. Помню, как однажды подарочная бутылка оказалась выше моего роста. Помню также, как испугался, когда она разбилась о стальной борт корабля, как потекла пена, словно слюна, после чего все радостно закричали и корабль стал медленно сползать в воду, гремя и скрипя огромными железными цепями и опорами. Как-то раз на спуск корабля на «Роллс-Ройсе» приехала сама королева-мать. Машину окружал эскорт мотоциклистов, за ними ехали другие автомобили с вип-гостями в цилиндрах. Мы отчаянно размахивали маленькими британскими флагами, и я был уверен, что королева мне улыбнулась. Спущенные корабли вскоре бесследно исчезали и со временем становились метафорой моим собственным странствованиям в этой жизни.

Однажды мы с мамой пришли в гости к тете Эми, с которой она подружилась. Возможно, тетя Эми в чем-то заменила ей умершую мать. Эми всегда хорошо одета, волосы уложены. На ней туфли на плоской подошве, толстые зимние носки и юбка из твида. Она выглядит как типичная представительница среднего класса. Моя мать относится к Эми как к некоему идеалу, к которому стоит стремиться. Они пьют чай и сплетничают – в общем, говорят о том, что меня не волнует. Мне семь лет, и я сначала прислушиваюсь к их разговору, но потом начинаю перебивать. Задаю вопросы вроде: «Тетя Эми, а когда следующий спуск корабля? А вы меня возьмете? А вы всегда работали в конторе на верфи?» Я вполне невинно болтаю, а потом из любопытства спрашиваю: «А почему у вас нет мужа?»

Наступает удручающая тишина, и мама смотрит на меня с выражением ужаса в глазах. Я понимаю, что ляпнул что-то не то. На мгновение кажется, что тетя Эми в замешательстве, но она быстро берет себя в руки.

«У меня был муж, – отвечает она, – но он погиб на войне». Она бросает на меня добрый взгляд. «Он был храбрым солдатом», – добавляет тетя Эми. После этого они с матерью начинают пить чай, словно демонстрируя синхронную хореографию подавленных чувств горя и одиночества.

Я стесняюсь спросить, как его звали и упомянута ли его фамилия на городском мемориале погибшим во время войны. Больше я никогда не задаю подобных вопросов.

Спустя какое-то время состояние здоровья тети Эми ухудшается, и она уходит с работы. Каждое утро перед началом школьных занятий мама дает мне чашку чая с молоком и сахаром и одно бисквитное печенье на блюдце… У меня есть ключ от квартиры тети Эми, и я сам отпираю ее дверь. Несу, стараясь не расплескать драгоценный чай. Стучусь и вхожу в спальню, ощущая незнакомый запах. Наверное, так пахнут болезни. Она благодарит меня и некоторое время держит мою ладонь в своей. Проходит несколько недель. Тетя Эми становится первым умершим человеком, которого я знал лично. Мама целый день плачет, мне не удается ее успокоить. «Вот, значит, какая она – смерть», – думаю я, и ко мне приходят кошмарные фантазии о том, как умирают мои родители или неожиданно начинается война, я остаюсь сиротой. Что ж, я никому не рассказываю об этих мыслях.

За нашим домом проходит мощенный булыжником переулок. В пазах между серыми холодными камнями я часто вижу проросшие стебли травы. Возможно, ее семена принесли сюда птицы или ветер. Я часто мечтаю о том, что трава разрастется и все превратится в чудесный сад, станет зеленым-зеленым. Но пока я мечтаю, мостовая остается, как и прежде, серой, лишь изредка между камнями пробивается юная зелень.

Чуть дальше по улице после дома тети Эми находятся два магазина: лавка фарфоровых изделий, в которую, судя по всему, никто никогда не заходит, и парикмахерская Trotters, где мы с отцом стрижемся. Каждый раз мы просим «коротко на затылке и по бокам». Я еще мелкий и сижу на доске, лежащей поперек ручек парикмахерского кресла. Мне нравится, как покалывают короткие волосы, когда я провожу ладонью по затылку только что подстриженной головы. Я люблю эту мужскую атмосферу и запахи: кожаные ремни, о которые точат опасные бритвы, пенный помазок для бритья, бодрящий запах тоника для волос и помады, растущая горка волос на полу, «чик-чик-чик» ножниц, а также яркий, выразительный язык и словечки мужчин, когда они знают, что женщины их не слышат.

Рядом с парикмахерской находится типография, днем шумно печатающая Evening Chronicle, а по утрам – Journal. Неподалеку мой лучший друг Томми Томпсон продает газеты рабочим, когда те идут утром к верфи, и вечером, когда возвращаются домой. Мы дружим с первого школьного дня. У него темные цыганские глаза и напомаженный кок, как у его старшего брата тедди-боя. В городе завелась группа по-пижонски одетых тедди-боев, которые терроризируют первых встречных. Или им кажется, что терроризируют. Томми – милейший парень, но косит под хулигана, этакого Джина Винсента. С наглым выражением на лице Томми прохаживается неспешной походкой, вразвалочку. Такое ощущение, что он так и нарывается на неприятности. Томми курит самокрутки, ходит в школу, если у него есть желание, смело тырит в розничном магазине «Вулворт» всякую мелочь и демонстрирует невиданную глубину экзотических знаний сексуально распущенного поведения с соответствующим словарем терминов и выражений.

«Ты знаешь, что такое “катать сиськи”?»

«Нет», – смущенно и одновременно заинтригованно отвечаю.

«А жемчужное ожерелье?»

«Нет, Томми, не знаю…»

«Это когда парень достает свой болт и засовывает его между…»

Томми не ходит в церковь и утверждает, что не верит в Бога. Он мой духовный герой. Если мне удается развлечь разговором моего продвинутого друга, то он может разрешить продавать Chronicle, пока сам сходит перекурить и выпить чашку чая в офисе. Томми учит меня, как надо выкрикивать на улице название газеты, растягивая гласные, и получается «eevenaienn chroaniicaaell». Как будто ты вдруг срываешься на крик. Я должен смотреть в оба, чтобы за этим занятием меня не застала мама. Продажа газет для нее – удел простолюдинов, и я просто поддался дурному влиянию… На самом деле это моя первая работа, где мне понадобился голос.

На противоположной стороне улицы расположено викторианское готическое здание англиканской церкви Св. Луки, а дальше в сторону реки – банк Lloyds, а за ним – почтовое отделение, где каждую среду я забираю недельное пособие от правительства. По утрам викарий церкви Св. Луки заходит в наш молочный магазин, чтобы купить полпинты молока, и говорит, что это для его кошки. Он думает, что шутит, но я знаю, что никакой кошки у него нет. Он подмигивает мне и вопросительно смотрит на очередной фингал у Бетти под глазом. Мне нравится викарий, у него приятная добрая улыбка, седые волосы под черной шляпой и глуповатые шутки… Он кажется мне пророком менее строгой религии, чем та, что исповедуют ирландские фанатики из ближайшей католической церкви, успевшие мне досадить.

Возле почтового отделения расположена железнодорожная станция. Там работает Микки, старший брат Томми. Он собирает билеты у возвращающихся домой людей, работающих «в городе». В промежутке между прибытиями поездов я часто вижу, как Микки высовывает голову из окна в зале ожидания высоко над Хью-стрит и пытается доплюнуть до противоположной стороны улицы. «Привет, Мик!» – кричу ему я.

Он игнорирует меня, словно я какая-нибудь амеба или другая низшая форма жизни, но до того, как прозвучит сигнал подходящего к платформе поезда, умудряется плюнуть сгустком зеленых соплей мне почти что под ноги. Электрички прибывают каждые пятнадцать минут, но когда изредка по мосту на Стейшен-роуд с шумом проезжает доисторический паровоз, маленький мальчик, живущий в доме № 84, выбегает и, захлебываясь от восторга, смотрит на машину, прославившую Джорджа Стефенсона (создателя парового двигателя, родившегося менее чем в пяти километрах отсюда, являющегося, пожалуй, единственным известным уроженцем этих мест).

Каждое утро пятницы мама отправляет меня под железнодорожный мост купить свежую треску и пикшу у жены рыбака. Тележка, на которой она привозит рыбу с пристани, состоит из грубо сбитого дощатого ящика на колесах от коляски. Женщина заворачивает мокрую блестящую рыбу в старые газеты. У нее грязные ногти, затянутые назад темные волосы с проседью и морщинистое, как топографическая карта, лицо. У нее всего один зуб. Я боюсь этой рыбачки, потому что в моем воображении она представляется злой женой морского чудища, а бьющие хвостами рыбы с открытым ртом – ее жертвами. Поэтому по пятницам я пытаюсь куда-либо сбежать или умоляю маму отправить меня в обычный рыбный магазин, где все рыбы уже мертвы, словно в склепе, и все не так кровожадно.

Я учусь в начальной школе Св. Колумба, расположенной в старом викторианском здании рядом с церковью, где венчались мои родители. Церковь названа в честь безбашенного ирландского монаха, одного из тех, кто обращал местных язычников в христианство в V или VI веке. У этих монахов были серьезные проблемы с головой, и, судя по всему, им нужно было быть отпетыми пропойцами, чтобы уйти из своего монастыря на острове Ионы и пытаться заменить людям Одина и Тора на Господа, проповедующего любовь и готовность подставить вторую щеку. Прошли века, а наши священники все те же сумасшедшие ирландцы, называющие на местном диалекте четвертый день недели Thorsday – днем Тора. Да, в мире все еще есть неизменные вещи…

В школе Св. Колумба в моих отношениях с религией наметился разлад, длящийся до сих пор. В католических школах изучают катехизис – маленькую красную книгу, содержание которой надо заучивать наизусть, словно цитатник Мао.

«Кто сотворил тебя?»

«Господь».

«Зачем Господь тебя сотворил?»

«Чтобы знать Его, любить Его и служить Ему».

«По чьему подобию Господь сотворил тебя?»

«По Своему подобию» и так далее.

Из этого напрашивался вывод, что Бог был католиком, а все те, кто таковым не является, не смогут попасть в рай. Следовательно, их надо жалеть и, если это возможно, вернуть в лоно правильной церкви. К счастью, я был ребенком родителей разных конфессий – мама принадлежала к англиканской церкви, а отец – чисто формально – был католиком, поэтому я не мог согласиться с такой постановкой вопроса. Обречь миллионы потерянных душ на вечные страдания только потому, что они не были членами Лиги католических женщин или рыцарями Св. Колумба, казалось верхом высокомерия задолго до того, как я впервые услышал это слово. Концепция чистилища – места, в которое попадают и где должны вечно пребывать несчастные дети, не крещенные в католической, апостольской церкви, пугала меня не меньше, чем понятие ада (в который человек попадал за то, что пропустил одну воскресную службу). Мне вообще не нравилась сама идея вечности, будь то рай или ад. Рай представлялся мне бесконечной скучнейшей службой, на которой не будут присутствовать все, кого я знаю, включая моих собственных родителей, потому что все они будут гореть в аду. Тем не менее я стал алтарным мальчиком, или, как принято говорить в католицизме, министрантом, для того чтобы тоска литургии не казалась такой зеленой. Я как попугай повторял тексты на латыни, практически не понимая их смысл. Уверен, что в этом я был не один. Мне нравились церковные облачения – длинная черная сутана под белым стихарем в будни и красным по воскресениям. По сути, это было настоящее платье. Меня как будущего музыканта привлекали театральность и торжественная помпезность действа.

Но поскольку в то время у меня не было настоящего религиозного переживания, я чувствовал себя обманщиком в обители праведников. Я был неприкаянным и лишним. Однако самые большие проблемы ждали меня на исповеди… Предполагается, что в возрасте семи лет ребенок уже должен отличать добро от зла, но, насколько мне известно, большинство семилетних детей не совершают злодейских поступков. И все же считается, что, стоя на коленях в закрытой будочке-исповедальне и глядя на силуэт священника, сидящего в окошке, затянутом непрозрачной тканью, надо исповедоваться в своих грехах.

Исповедь должна начинаться следующими словами: «Благослови меня, святой отец, ибо я согрешил. Моя последняя исповедь была две недели назад» (говорят, что исповедоваться нужно раз в две недели). У меня были большие проблемы с такими признаниями. По моему мнению, я не совершал грехов, достаточно серьезных для того, чтобы их упоминать, но у меня язык не поворачивался, чтобы сказать священнику, что я не грешил, поэтому заявление о том, что я – грешник, уже само по себе являлось ложью. Сразу же после этого я придумывал ряд провинностей, наподобие «я не слушался» (что не соответствовало действительности) или «я врал». То, что я говорил неправду на исповеди, можно назвать святотатством, наказанием за которое являются вечные муки в аду. Своим семилетним умом мне было сложно разобраться в этом онтологическом и моральном парадоксе, поэтому я сторонился исповедей как огня, что делало мое официальное положение в церкви еще более сложным. Считается, что исповедоваться надо как минимум раз в год, и если этого не происходит, человека отлучают от церкви (это означает, что грешник будет вечно гореть в аду). Поэтому я вообще перестал ходить на исповедь, чем обрек себя на вечные муки, подобные тем, что ирландские священники уготовили писателю Джеймсу Джойсу. Одно из двух: либо я был очень глупым семилетним ребенком, либо слишком много думал и усложнял.

Багаж этих головоломок я взял с собой во взрослую жизнь. Иногда моя позиция в вопросе религии помогала в жизни, иногда – нет. Так или иначе, для меня эти вопросы неразрывно связаны с мучительными сомнениями. Вот такие последствия католического воспитания.

Оставаясь в джунглях, мы провели некоторое время в церкви, правда, я не могу сказать, как долго. Труди выглядит спокойной, кажется, что она глубоко погрузилась в пучину воспоминаний. Сидящая чуть позади и левее от меня женщина тихо стонет. Мне сложно сказать от чего – от боли или от переживаемого экстаза. Женщина справа плачет. Я молчу и ровно дышу полной грудью, пав под напором лекарств, пульсирующих в венах.

Меня поражает бесконечность измерений памяти и визуальных метафор, всплывающих в сознании после употребления этого препарата. Такое ощущение, что под микроскопом моего разума оказались все отношения, через которые я прошел: с родителями, сестрами, братьями, любовницами, женами и детьми. Воспоминания о них выступают в качестве свидетелей на судебном процессе моей памяти. Я размышляю над темами, которых обычно стараюсь избегать, – о том, что был плохим сыном, братом, другом, мужем и отцом, а также о страхе смерти. Я не игнорирую эти темы, напротив, они становятся предметом моей рефлексии.

Наиболее темные и мрачные видения отошли на второй план, но я должен признаться, что этот препарат – штука совсем не детская, принимать его надо не для развлечения, а для получения серьезного и глубокого опыта. Я капитулировал и увидел, честно говоря, как много ярости и гнева хранит мое подсознание, но благодаря препарату их как будто становится меньше…

Сидящая позади и чуть правее женщина все еще всхлипывает, но стала гораздо спокойней, а женщина слева, как я понимаю, пребывает в состоянии сексуального экстаза. Я узнаю звучащую в зале музыку – это бразильская певица Зизи Посси. Она поет голосом, полным романтики и страсти. Я не слышал звучащей песни, но узнаю мелодию – это обработка известного произведения композитора Эйтора Вилла-Лобоса, ей добавили яркое соло на виолончели. У меня начинается прилив новых видений.

Спиралевидные геометрические формы за веками закрытых глаз вибрируют в ритм с музыкой и постепенно превращаются в силуэты людей – блестящие, яркие, словно усыпанные драгоценными камнями женские фигуры. Никогда еще я не видел таких чудесных и красивых существ. В них есть что-то инопланетное, невообразимо прекрасное и сексуальное.

Такое чувство, будто я поднимаюсь в огромной шахте лифта. Меня окружают и поддерживают таинственные экзотические спутницы. Мы движемся все выше и выше, я перестаю сопротивляться и уже совсем не контролирую ситуацию.

Так я оказываюсь в огромном пространстве, похожем на внутренность улья, в центре которого стоит стол с шахматной доской. На противоположной стороне доски сидит существо на порядок красивее и выше по статусу, чем окружающие и прислуживающие ей сущности, предложившие мне сесть за стол. Передо мной белые фигуры, и, судя по всему, от меня ждут хода. Ворох существ располагается вокруг стола. Они – сама элегантность.

Я начинаю, передвинув стоящую перед ферзем пешку на две клетки вперед. Это стандартное начало партии. Мой оппонент тоже делает весьма стандартный ход. Во время игры она не меняет выражения лица и не смотрит на доску. Ее глаза прикованы ко мне. Как только я делаю свой ход, она агрессивно и без промедления двигает одну из своих фигур.

В комнате звучит музыка, и нимфы-спутницы начинают сладострастно покачиваться в такт. Она смотрит на меня с вызовом и насмешкой, в ее взгляде нет и намека на близость… Музыка звучит все громче, кружит мне голову, как сладкие духи. Нимфы-спутницы складывают пальцы в разных весьма сложных комбинациях, словно храмовые танцовщицы в Индии. Я должен сконцентрировать внимание на игре, но хоровод пленительных нимф будоражит мое воображение.

Сидящая напротив меня женщина превращается в королеву неописуемой красоты и необычайного ума. Я обращаю внимание, что, ставя свою фигуру на клетку, она будто вкручивает ее в поверхность доски. Этот жест должен запугать меня и отвлечь, и это сработало. Такое ощущение, что это уже не просто игра, а ставка отныне – моя жизнь. Она выигрывает, обложив мои фигуры со всех сторон, и я начинаю волноваться.

Эротические танцы нимф вокруг стола приобретают все более откровенный характер… Они так призывно двигают бедрами, что я отвлекаюсь и начинаю допускать ошибки одну за другой. Я понимаю, что должен размышлять трезво, но танцовщицы гипнотизируют меня и возбуждают. Я чувствую, что готов отдаться им, но одновременно с этим мне страшно.

Она безжалостно меня атакует, сметает все мои оборонительные позиции. У меня не остается выбора, и я вынужден поставить короля в центр доски. Теперь он совершенно беззащитен перед когортой черной королевы, один-одинешенек на открытом поле. И она начинает меня атаковать.

Вытянувшие руки танцовщицы похожи на чудесных птиц, многоруких и многоногих, фреска из тантрического храма – элегантная и похотливая.

Черная ладья берет белого слона. Король снова в опасности. В ухо мне шепчут откровенные и возмутительные пошлости. Я с трудом дышу. Змеиный, предательский язык прикасается к моей шее чуть ниже уха. В этот момент перед моим раненым королем появляется черная королева. Эхом разносится по комнате слово: «Шах». Нимфы-спутницы отстраняются от меня.

Я отступаю на всех фронтах. Черный ферзь проносится мимо, насмешливо целует короля, потом останавливается и ждет, словно паучиха «черная вдова», которая сплела сеть и предвкушает свою неизбежную победу.

Я опять отступаю. Музыка затихла, в комнате совершенно темно.

Я возбужден, побежден и чувствую себя очень ранимым.

Черный ферзь улыбается и с издевкой передвигается на клетку в сторону, словно придворный при дворе Елизаветы. От него идет длинная, «простреливаемая» полоса. Моему несчастному королю остается только одно – встать в угол доски. Черная ладья идет на Н8. Мат.

Я лежу в темноте в своей спальне над молочным магазином. Впервые в жизни я успешно мастурбировал себе на ладонь.

Филип Ларкин в стихотворении Annus Mirabilis писал, что секс появился где-то в период между снятием запрета на роман «Любовник леди Чаттерлей» и выходом первой пластинки The Beatles. Для меня секса не существует, за исключением сбивающих с толку заявлений Томми Томпсона. В нашем доме о сексе не говорят. Секса нет и по телевидению, возможно, он есть в кино, но я его не видел. Британская модель и танцовщица Кристин Килер и ее подруги, быть может, уже развлекают министра обороны, что создаст большие проблемы правительству тори, но газеты об этом еще не знают. Собираются снять запрет на продажу книги Дэвида Герберта Лоуренса, написанной тридцатью годами ранее, но для меня это пока совершенно ничего не значит.

Я понятия не имею, что намочило мою ладонь в ту ночь. По вязкости и температуре эта жидкость была похожа на кровь. Приятные ощущения были подпорчены страхом того, что я поранился и на следующее утро мое тело и простыни будут в крови. Я не зажигаю свет, чтобы не разбудить своего младшего брата. Это мой секрет, и я уже чувствую боль в ногах оттого, что меня отшлепал отец. Страх, чувство вины и ощущение экстаза создают в моей голове соблазнительный коктейль, который будет согревать мои чресла еще в течение долгого периода после первого в моей жизни опьянения.

Отец не склонен к отрытым демонстрациям любви и относится к поцелуям и объятиям как к чему-то лишнему. Люди его поколения считали недостаток близости и физической теплоты чем-то совершенно естественным и в некоторой степени проявлением мужественности. Такое ощущение, что поколение, выросшее между двумя войнами, неосознанно пыталось возродить традиции Спарты и вырастить людей, у которых выработался бы иммунитет к страданиям и эмоциональным жертвам войны. Отхождение от таких норм считается слишком женственным. Мы не плачем, не обнимаем друг друга, а поцелуи вообще происходят только в кино. Мой отец не садист и не бессердечный. Просто он плоть от плоти своего поколения. Он хороший человек, который любит нас всей душой, но его сердце не знает, как показать эту любовь. Отец, словно пленник в железной маске, все чаще бывает мрачным и неразговорчивым. Он – жертва личных предрассудков, каким должен быть мужчина.

Мама – совершенно другой человек. Она спонтанная, эмоциональная, на ее лице с одинаковой легкостью появляются как слезы, так и улыбка. Ей нужны романтика и порыв. Она редкая и экзотическая птица, опасная и непредсказуемая, запертая в клетке домашних забот. Я обожаю свою мать, но при этом боюсь ее.

Днем по воскресеньям мы смотрим старые черно-белые фильмы по BBC: «Короткую встречу» с Тревором Ховардом и Селией Джонсон и «Эту замечательную жизнь» с Джеймсом Стюартом. Мама по-детски завороженно смотрит на экран, полностью покоренная происходящим на нем, и заливается слезами при первом же намеке на сентиментальность, как только слышатся грустные и липкие, как теплый сахарный сироп, звуки скрипок и виолончелей. Я в равной степени сын как матери, так и отца, поэтому горло стягивает петлей, я сглатываю слюну, стараясь не расплакаться, не обнять мать и не вытереть с ее лица слезы. Днем отец обычно спит, у него нет времени на фильмы. Во время просмотра я сижу в качестве его заместителя с мрачным каменным лицом истукана. Со стороны, наверное, кажется, что я пытаюсь сдержать гнев.

Распорядок дня отца всегда неизменный. К полудню он заканчивает развоз молока и после обеда ложится спать на два или три часа. Проснувшись, он читает вечерние газеты и идет в паб: в Penny Wet на Хай-стрит или в Rising Sun на Коуст-роуд, неподалеку от района, где он развозит молоко. Отец мало пьет и жалуется, что перебрал и теперь у него болит голова. Отец никогда не возвращается домой пьяным и не приходит поздно.

Мама не пьет, поэтому не ходит с отцом в паб. К тому же общество не особо одобряет женщин, которые зависают в подобных заведениях, а моя мама – человек возвышенный и деликатный. В то время считалось, что в пабах ошивается всякий сброд, и мама точно не хотела, чтобы ее отнесли к их числу. Она следит за моим младшим братом и сестрой, готовит завтрак, обед и ужин, ходит за покупками на Хай-стрит, смеется и сплетничает с рыжеволосой Нэнси в подсобке за торговым залом нашего магазина. Мама никогда не работает в магазине, она считает себя леди, и именно так ее воспринимают окружающие. У нашей семьи первыми на нашей улице появляется машина и телефон.

У нас в доме есть проигрыватель. Мама научила меня двигаться под песню Tequila группы Champs и танцевать под All I Have to Do Is Dream в исполнении Everly Brothers (в этой песне я впервые услышал и обратил внимание на музыкальную гармонию). Мы танцуем твист под Чабби Чекера и крутим обруч вокруг талии. Танцуем до полного изнеможения, до тех пор, пока с болью в груди не валимся на пол совсем без сил. Это счастливое время. Мы много смеемся, правда, не во второй половине дня, когда папа отдыхает. В это время нужно вести себя тихо. Пока папа спит, мы сидим с мамой у занавешенного кружевными занавесками окна на втором этаже и смотрим на прохожих.

Наша семья далеко не бедная, но у нас то и дело бывают проблемы с деньгами. По субботам отец, Рэй и его брат Билли приносят всю недельную выручку в служебное помещение за магазином. Меня часто просят помочь, засаживают собирать стопочки однопенсовых монет по двенадцать штук, трехпенсовые – по четыре штуки, шестипенсовые – по две, шиллинги – по двадцать, а флорины или двухшиллинговые монеты – по десять штук. Помню, считал и другие монеты: фартинги, то есть одну четвертую пенни, монеты достоинством полпенни и полкроны. Но как ни считай, никакого дохода не получалось, компания лишь окупала свои расходы. Я смотрел, как Рэй и Билли ерзали, явно чувствуя себя не в своей тарелке, пока отец по несколько раз все пересчитывал.

Однажды к нашему дому подъехал синий грузовик, и четыре мужчины в серых комбинезонах вынесли со второго этажа пианино и погрузили его в автомобиль. Пока его выносили, по выражению маминого лица я понял, что в ее душе что-то умирает. Ни отец, ни я не стали тогда успокаивать ее.

Вскоре после этого Билли исчез. Однажды утром к нам пришел Рэй и сказал, что его брат не открывает дверь. Вместе с отцом они поехали к дому Рэя и минут двадцать стучались к нему. Отец с Рэем разделили между собой участок, который обслуживал Билли, и на следующий день мне пришлось помогать отцу, несмотря на то что надо было идти в школу. Мы заканчиваем работу только в середине дня. Я валюсь с ног от усталости и вместе с отцом ложусь отдыхать. Билли не появляется ни на следующий день, ни через два дня. Рэй утверждает, что понятия не имеет, где его брат. «Может, у него возникли неотложные дела», – говорит он, пожимая плечами.

Билли полностью исчезает из нашей жизни, и мы больше никогда о нем не вспоминаем. Тем не менее нужно найти кого-нибудь вместо него.

Через несколько дней перед служебным входом в наш магазин выстраивается очередь соискателей, присланных с биржи труда. Нэнси стоит в углу, сложив руки на груди, курит сигарету и с презрением смотрит на этих нищебродов и иногда фыркает. Бетти тихо плачет в другом углу. На ее лице выражение вселенской скорби, слезы так и текут, а нижняя губа распухла от полученных вечером побоев бойфренда. Моя мама безуспешно пытается ее успокоить. Во второй половине дня с биржи труда нам пришлют новую партию соискателей, но предупреждают, что мало кто захочет носиться по улицам в зимнюю стужу.

«Вот уж точно», – бормочу я, услышав это предостережение.

Может быть, то, что я сейчас напишу, является воспоминанием, смешанным с воображением, или я уже позже догадался, в чем было дело, но следующую сцену я вижу как нельзя четко. Отец прилег отдохнуть, взяв на место Билли человека, который показался ему «представительным». Парня зовут Алан. Он немного моложе моего отца, у него рыжеватые волосы, голубые глаза и довольно красивые черты лица. Алан зашел к нам в дом, чтобы забрать рабочий комбинезон, книжку с адресами и заказами и кошелек с деньгами. Нэнси снова стоит в углу с сигаретой в руке. На этот раз она одобрительно улыбается. Бетти отправили домой. Входит моя мама.

Время словно остановилось, я стал невидимым, но я помню взгляды, которыми обменялись эти трое. Их взгляды навечно остались в моей памяти. Все стало на мгновение тихим и неподвижным, я почувствовал, что здесь есть какая-то неведомая мне тайна, которой я стал свидетелем.

Я открываю глаза и смотрю на Труди. Потом смотрю на часы и понимаю, что с момента, когда мы выпили настой, прошло уже четыре часа. При этом такое ощущение, что за это время перед глазами пронеслась если не вся жизнь, то бо́льшая ее часть. Люди в зале начинают шевелиться. Труди открывает глаза и лучезарно мне улыбается. Она говорит, что у нее все было прекрасно и замечательно, но потом, видя мои красные глаза, интересуется тем, как прошел мой трип. Я отвечаю, что большую часть ночи проплакал. Она обнадеживающе сжимает мою руку. «Прости, – произносит она, – я оказалась в совершенно другом мире. Как ты себя сейчас чувствуешь?»

«Прекрасно», – отвечаю я, сам не зная почему.

Ведущий церемонию mestre призывает присутствующих к порядку, просит тишины и исполняет песню, закрывающую церемонию. Мы с Труди плохо понимаем по-португальски, и нам кажется, что эта песня была о мире, любви и свете. Все присутствующие улыбаются, смеются и обнимаются, словно пережившие какой-нибудь ужасный ураган. По залу разливается атмосфера радости и единения. Труди была в огромном дворце Нептуна и видела сидящее на троне богоподобное существо с трезубцем и длинной развевающейся бородой. Вокруг существа были улыбающиеся красавицы. Судя по всему, видения Труди были приятными.

Пара, которая привезла нас на церемонию, интересуется, как у нас дела. Было ли нам страшно? Были ли у нас видения? Осознали ли мы что-нибудь глубокое и серьезное? Встретились ли мы со своими предками? Или, быть может, разговаривали с Богом? Но мы были под слишком большим впечатлением, чтобы ответить что-то конкретное. Мы выходим из здания, ночь прохладна, а джунгли кажутся удивительно живыми. Никогда ранее я не ощущал такого чувства причастности и привязанности к окружающему миру. Может, я слегка не в себе, но мне кажется, что я воспринимаю мир на молекулярном уровне. Барьеры между моим «я» и всем окружающим меня исчезли. Мне кажется, что каждая травинка, каждый лист, каждый цветок и каждое насекомое зовет меня, а каждая звезда направляет свои лучи прямо в мою голову.

Меня охватывает ощущение сопричастности. Словно я качаюсь на волнах бескрайнего океана чувств, описать которые я могу только с использованием слова «любовь». До церемонии я использовал это слово только для того, чтобы отделить то, что я люблю, от того, что не люблю: их от нас, героев от злодеев, друзей от врагов – то есть все в жизни, что отделяет и обозначает границу, как, допустим, обнесенный стеной город или крепость на горе, которые очень ревниво отстаивают свою уникальность и обособленность. Но сейчас все эти чувства сметены волной энергии, смешавшей небо с землей до такой степени, что каждый кусочек материи вокруг меня приобрел новое и важное значение. Все вокруг, как мне кажется, наполнено величием и ощущением вечности. И, как ни странно, эти грандиозные философские рассуждения, кажется, очень соответствуют всему контексту, словно удивительные видения открыли дверь в новый мир бескрайних, космических возможностей.

Я должен присесть на ступени здания. Я настолько сильно сражен красотой джунглей и видом звезд над головой, что просто не в состоянии стоять на ногах. Я опускаю глаза и вижу узкий зазор между каменными плитами ступеней, из глубины которого растет удивительный пурпурный цветок. Он похож на незабудку: пять фиолетовых лепестков, в центре которых расположена пятиконечная желтая мандала тычинки. Я вижу, как цветок уверенно тянется к свету, я поражен жизненной силой растения и тем, что я – единственный свидетель беспрецедентно смелой борьбы этого цветка. В этот момент у меня появляется осознание того, что не только это маленькое, нежное и прекрасное живое существо, но и мертвые камни вокруг него пронизаны любовью. Всё дает и получает, сопротивляется и сдается, и я, возможно впервые в жизни, осознаю, что любовь никогда не проходит бесследно. Любовь можно отрицать, игнорировать, даже извращать, но она не исчезает и принимает другую форму до тех пор, пока мы не начинаем признавать ее тайну и силу. Такое понимание может произойти мгновенно или спустя целую вечность, а в вечности не бывает чего-то незначительного. И если это так, то я должен продолжать и вспоминать свою историю для того, чтобы ее понять, чтобы превратить сухую прозу своей жизни в трансцендентальную поэзию.

В ту ночь в отеле мне было не до сна, я не мог уснуть. Мне казалось, что в твердой породе моей жизни, в этом тяжелом непроходимом камне моего прошлого наконец пробили артезианский колодец и на поверхность вышли забытые и подавленные воспоминания во всей их яркости и полноте.

Я лежу и смотрю, как на потолке развертываются образы и картины из моего прошлого.

2

Работа молочного магазина на Стейшен-роуд, кажется, возвращается в нормальное русло. Я прихожу в школу с запиской для моего классного руководителя, мистера Лоу, написанной матерью. Мама умеет писать очень убедительные объяснительные записки для учителей о том, что я болел. В этой записке она писала, что у меня был «разлив желчи», хотя на самом деле я отсутствовал на занятиях, потому что помогал отцу. Ей было проще написать, что я болел. Она считает, что слово «желчь» звучит очень по-медицински и весьма убедительно. Этот диагноз мама будет упоминать во всех других записках, которые напишет для объяснения моего отсутствия в школе, хотя я не припомню ни одного случая, когда чувствовал себя плохо, не говоря уже о том, что у меня был разлив желчи. Причины, заставляющие маму врать учителям, достаточно запутанные, в них присутствует стыд, убежденность, что семейные проблемы не стоит предавать излишней огласке. Я становлюсь соучастником этого вранья, но даже самому себе не могу до конца объяснить, как это происходит.

Иногда я просто не хочу идти в школу. Мне там скучно, и я с легкостью убеждаю маму разрешить мне остаться дома. Мне кажется, что она рада моей компании, и после обязательного периода, в течение которого я должен полежать в кровати, она разрешает мне встать и помочь ей с домашними делами или просто сидеть и смотреть на огонь. Иногда я задергиваю занавески так, чтобы осталась узкая щель, и смотрю, как в солнечном луче, словно галактики, кружатся пылинки.

Викторианское здание, в котором мы живем, большое, и у него достаточно сложная планировка для того, чтобы в нем можно было найти много уголков, в которых можно спрятаться. Стоящий под лестницей комод превращается в келью священника, а пространство за трюмо – в пещеру отшельника. Я сижу на покатой черепичной крыше нашего дома, как часовой, и представляю себе, что здание находится в осаде. Я – мечтатель, и мама это понимает. Она сама любит помечтать, это видно по ее потерянному взгляду, которым она смотрит в окно, представляя себе нечто за далью горизонта. Я появляюсь в школе на следующий день с очередной объяснительной запиской от мамы в кармане.

Иногда с реки Тайн приходит такой густой туман, что ничего не видно на расстоянии полуметра. В такое туманное утро, когда мир исчезает и разрушенные стены домов кажутся кораблями-призраками, мне нравится идти в школу. Люблю, когда луна еще белеет на синем небе, словно полукругом отрезанный ноготь. По пути в школу я прохожу через несколько разбомбленных кварталов. Всего пятнадцатью годами ранее пилоты Люфтваффе по ошибке сбросили бомбы на жилые кварталы, а не на верфи. В этих руинах видны разбитые, ведущие в никуда деревяные лестницы, открытые всем ветрам спальни, грустно поникшие и отошедшие от стен обои, проваленные полы и открытые перекрестные стропила, похожие на распятия. Рядом с руинами витает затхлый запах разложения.

Мне нравится тайна и романтика разбомбленных домов, хотя иногда появляется неприятное ощущение, что бренность и разрушение могут вырваться из периметра воронок авиабомб и окутать своим отравленным облаком все вокруг.

Скоро выборы, и правительство тори во главе с премьер-министром Гарольдом Макмилланом обращается к избирателям с плакатом с текстом: «Вы никогда не жили лучше» / YOU’VE NEVER HAD IT SO GOOD.

Местные лейбористы тоже создали ряд плакатов с точно таким же текстом, как и у тори, только без двух последних слов: «У вас никогда не было» / YOU’VE NEVER HAD IT.

Отец на работе. Сегодня учебный день, и я проснулся рано. Я одеваюсь и спускаюсь на первый этаж, чтобы зажечь камин в одной из комнат в задней части дома. На лестничной клетке между двумя этажами я слышу шум в конце коридора, ведущего к небольшой веранде и входной двери. Я сажусь на корточки и вижу сквозь матовое стекло веранды тени двух людей. Стараясь не издать ни звука, спускаюсь по лестнице. Держусь за перила, чтобы не скрипели половицы. Из-за двери с матовым стеклом слышу стоны и учащенное дыхание, вижу силуэты двух прижавшихся к стене голов. Медленно и беззвучно, затаив дыхание, крадусь по коридору. Стоны становятся громче, в их звуке есть оттенок боли. Испуганный и одновременно забывший о страхе, я протягиваю руку к ручке веранды. Что-то, может, всего лишь любопытство, подталкивает меня открыть ее. Я не до конца понимаю, что происходит, но очевидно, что мне хочется спасти маму. Я поворачиваю ручку веранды, и по другую сторону двери начинается паника. Я успеваю лишь слегка приоткрыть дверь, как ее резко захлопывают.

«Все в порядке, все в порядке», – слышу я мамин голос с притворными успокоительными нотками. Мне видится, что мы обреченная семья, летящая в падающем самолете. Мама пытается успокоить меня, хотя едва сдерживает охвативший ее страх.

Я ничего не увидел в щелку, но убегаю, слыша, как за моей спиной громко хлопает входная дверь. Когда мама поднимается в мою комнату, меня там нет. Я спрятался в своей пещере под лестницей. Теперь я знаю секрет, смысл которого не понимаю.

Я не знаю, как именно отцу стало известно о романе матери и стало ли вообще. Может быть, он что-то почувствовал и нашел вескую причину, чтобы уволить Алана. Никто ничего не говорит по этому поводу, все словно воды в рот набрали. Мне кажется, что наша жизнь может вернуться в более или менее нормальное русло, но как ни крути, в эмоциональном смысле не чувствую себя стабильно. Становлюсь закрытым и замыкаюсь в себе. Думаю, что сам виноват в сложившейся ситуации, но так как ни с кем ее не обсуждаю, убедить меня в противоположном просто некому.

Я начинаю все больше времени проводить в доме деда и бабушки. Я не могу поделиться своим секретом ни с Агнес, ни с Томом, но в их уютном доме я чувствую себя в большей безопасности. Все дело в сложившейся годами атмосфере постоянства в отношениях дедушки и бабушки. Мне нравится лупить по клавишам стоящего в гостиной пианино, над которым висит изображение Святого Сердца – портрет Иисуса с этим самым светящимся, полным сострадания сердцем, изображенным в кругу колючего тернового венца. Я скучаю по пианино, которое увезли из нашего дома, поэтому с удовольствием выражаю свой гнев и невысказанное непонимание при помощи какофонии звуков. Когда-то в более счастливые времена моя мама аккомпанировала на нем папе, певшем Goodnight Irene. Я закрываю дверь гостиной, задергиваю занавески, вдавливаю обе педали в пол и совсем уж немузыкально луплю по клавишам. Быть может, в моем потерянном состоянии я и стремлюсь к сладкой гармонии, но из-под моих неумелых пальцев выходит инфернальная музыка, которая, как ни странно, действует на меня успокоительно.

Если бы у меня тогда не было пианино, то для выпуска пара и излишков агрессии я мог бы стать хулиганом, ломать автобусные остановки, воровать всякую ерунду в Woolworth’s и совершать другие мелкие преступления. Видит бог, у меня тогда были все необходимые для этого связи. Возможно, это могло бы утешить слушающих мою какофонию Агнес и Тома, если бы они знали, что меня тогда мучило. Но они не знали. Никто не знал.

Я вижу, как дверь гостиной медленно открывается. В проеме появляется лицо бабушки в очках для чтения в черепаховой оправе. Я перестаю играть, словно меня застали за чем-то постыдным.

«Сынок, ты можешь сыграть что-нибудь помелодичней… что-нибудь такое, – бабушка пытается найти слова для описания моих экзерсисов, – только не вот эту сломанную музыку?»

Я наклоняю голову. Я боюсь на нее посмотреть.

«Да, бабушка, я попробую».

Весной найти замену для Алана оказалось несложно. Атмосфера в нашем доме стала не такой напряженной, как раньше. По крайней мере, родители ведут себя вежливо по отношению друг к другу, а иногда даже чересчур мило. Мама больше не может встречаться с Аланом на веранде нашего дома, и ее социальная жизнь теперь ограничена посещениями дома Нэнси по четвергам. Во всяком случае, так она нам говорит. По четвергам мама берет машину и уезжает. Отец в мрачном настроении остается дома. Думаю, что мать неоднократно пыталась закончить свою тайную связь с Аланом, но ее чувства и романтическая связь с этим мужчиной оказались слишком сильны, чтобы эти попытки увенчались успехом. Она нашла любовь всей своей жизни и до самой смерти будет разрываться между этой страстью и семейными узами.

Перед Пасхой 1962 года я узнаю, что меня приняли в среднюю классическую школу[12] в Ньюкасле. В моем классе сорок одиннадцатилетних учеников, но по статистике в этот элитный эшелон образования тех времен, то есть в средние классические школы, попадает всего четыре мальчика и десять девочек. Например, моего друга Томми Томпсона в такую школу не берут, хотя, как мне кажется, он умнее всех нас вместе взятых.

Мой отец не любит делать необоснованно щедрые подарки, но мама убеждает его, что мою академическую успеваемость надо как-то поощрить и отметить. В глубине души я подозреваю, что она чувствует свою вину за ту сцену и отношения с Аланом в целом и хочет ее загладить, не говоря напрямую. Я уже несколько раз как бы невзначай говорил, что видел в витрине спортивного магазина новый велик – с загнутыми вниз красными ручками, белыми шинами и четырьмя скоростями. Он стоит пятнадцать фунтов, совершенно запредельные деньги. Я понимаю, что могу и не получить такого королевского подарка, но, с другой стороны, не хочу упустить возможность. Не без некоторых колебаний отец все же идет со мной к веломагазину возле Хай-стрит и бюро похоронных услуг. Велосипед выставлен в витрине, словно приз телевикторины. Взглянув на него, отец как бывший инженер оценил легкость рамы, тормоза и систему переключения скоростей. Я держу велосипед за руль и вдыхаю его свежесть. Хромированные детали блестят на солнце, обещая светлое будущее.

«Спасибо, пап».

«Только поосторожнее».

«Да, папа!»

Я опробовал велик по пути к Томми, живущему в микрорайоне, застроенном муниципальными домами, в полутора километрах от нас. Весна, все свежее и новое, а мой велосипед – это символ приключений и побега. Я ставлю обновку у стены дома Томми рядом с кухонной дверью с облупившейся краской.

Захожу на кухню.

«А Томми дома?»

«Томми смотрит телевизор, – отвечает его мать. – Он сегодня не в лучшем расположении духа».

Предупреждение меня не останавливает, и я вхожу в гостиную. В комнате темно, шторы задернуты, Томми сидит в кресле, уставившись в растр, телевизионную испытательную таблицу. Это набор черно-белых диагональных и горизонтальных линий. Днем по ТВ показывают только его, это, как я подозреваю, нужно только телевизионным техникам для настройки современных технологий, несущих новый мир в наши гостиные.

Томми не отвечает и продолжает напряженно смотреть на экран. Его губы плотно сжаты. Потом я обращаю внимание на его красные глаза и опухшие веки.

Из кухни в гостиную входит его мать.

«Томми, в чем дело? Поздоровайся со своим другом».

«Заткнись!»

Я морщусь. Очень неприятная сцена. Его мама поворачивается в мою сторону.

«Этот крутой парень плакал, потому что не получил стипендию и не пойдет в среднюю классическую школу».

«Заткнись, я сказал!» – орет Томми.

Обстановка накаляется, все может закончиться рукоприкладством, но его мать не собирается молчать, потому что теперь у нее есть публика.

«Ага, сам виноват: в школу не ходит, изображает из себя пижона, сигареты курит и бог еще знает чем занимается. Но расплакался, когда получил результаты. Ведь так?»

«Заткнись, бл. дь».

«Не наглей, ты еще не настолько большой, чтобы я не смогла тебя ударить!»

«Да отъ. бись от меня!»

С этими словами Томми вскакивает из кресла и стремглав пересекает комнату. Он кинематографично останавливается в дверном проеме на кухню и медленно поворачивается в мою сторону.

«Ну, ты идешь или что?»

Понурив голову, я иду за ним, мечтая о том, чтобы стать невидимым.

«Хм… До свидания, миссис Томпсон».

«До свидания, сынок, – отвечает она безразличным тоном и потом кричит вслед Томми: – И возвращайся до темноты, а то отец всыплет тебе ремня!»

Но Томми уже вышел за дверь, я иду следом.

Он замечает новый велосипед, но ничего не говорит. Мне кажется, что мы заключили негласный договор: он не говорит о новом велосипеде, а я не донимаю его насчет красных глаз.

«Куда поедем?» – спрашивает он. Томми меня удивил – обычно он сам предлагает программу дня и маршрут.

«Давай в Госфорт-парк?» – предлагаю я.

«Хорошо, поехали».

Он входит в стоящий рядом с домом деревяный сарай и выводит старый велосипед, доставшийся от своей сестры. У него женская рама, немного кривое переднее колесо и не хватает нескольких спиц. Но самое главное – для Томми он слишком мал. Велик перекрашен черной краской из баллончика. В общем, это сплошное позорище. Но вот этого я не собираюсь ему говорить, хотя чувствую, что он был бы не против услышать такое от меня… Томми еще никак не отреагировал на мою обновку. Я начинаю подозревать, что он придумал для меня какой-то тест. Я ужасно обрадовался стипендии и, возможно, предполагал, что ее дали и Томми, ведь он достаточно умен для этого. К тому же я совершенно позабыл, какой у Томми велосипед. Мой приятель оправился после конфуза, и, несмотря на разницу между нашими велосипедами, я не осмеливаюсь поднимать этот вопрос. Все это напоминает сцену появления Клинта Иствуда верхом на осле в картине «Хороший, плохой, злой». Да, велик Томми действительно стремный, но я не собираюсь рисковать и сообщать ему это напрямую.

Госфорт-парк находится приблизительно в семи километрах к северу от Ньюкасла. Там есть ипподром, и вообще это ближайшее к городу место, напоминающее деревню. Мы пускаемся в путь, я впереди, Томми на своем позорище сзади.

Мы проехали совсем чуть-чуть, и я понимаю, что так не годится: велик Томми совсем плох, и мне приходится ждать его на каждом углу. Я вижу, как он начинает злиться и уставать. Когда я в очередной раз жду его, то вижу, как он останавливается и с ненавистью сталкивает свой велик в канаву со словами:

«Гребаное дерьмо собачье».

Я возвращаюсь к нему. Мой байк – великолепный красный цвет и сплошной блеск хромированных деталей.

«На что ты, бл. дь, уставился?» – разъяренно спрашивает Томми.

«Томми, такими темпами мы никогда не доедем до Госфорт-парка, – нетерпеливо говорю я и, чуть подумав, твердым голосом добавляю: – Давай ты пересядешь на мой велик, а я возьму твой».

Результат не заставил себя ждать. Томми смотрит на мой велосипед и с подозрением косится на меня.

«А кто его тебе купил?»

«Отец», – коротко отвечаю я.

«Да у тебя вроде не день рождения?»

Я не знаю, что ему на это сказать.

«Ты что, стипендию получил?»

Я не отвечаю на его вопрос. Вместо этого спрашиваю: «Ты пересаживаешься на мой велик или нет?»

Томми переводит взгляд на велосипед и внимательно его осматривает, задумчиво поглаживая пальцами подбородок.

«Давай попробую», – произносит он наигранно равнодушным тоном и пересаживается на мой велик. На нем он выглядит офигенно круто.

Я достаю из канавы его позорище, и мы трогаемся. Теперь Томми уезжает вперед, а я пытаюсь его догнать, проклиная в душе его древний велосипед с погнутым передним колесом и смешными педалями.

«Сдай эту хрень на металлолом!» – кричит мне какой-то шутник на углу. Я и так выбиваюсь из сил, а тут еще надо мной издеваются. Бессмысленно говорить прохожему, что тот красный велик с белобокими шинами на самом деле принадлежит мне и я просто делаю одолжение приятелю.

Очень скоро я сам пинком отправляю позорище на двух колесах в канаву, громко проклиная тех, кто сделал этот велосипед.

«Хочешь, чтобы я вернул тебе твой велик?» – спрашивает Томми.

Мы все-таки умудряемся добраться до Госфорт-парка и вернуться домой до темноты. Последний отрезок маршрута Томми едет на новом велосипеде. Он едет «без рук» и нарезает вокруг меня опасные круги.

Мы расстаемся на углу Стейшен-роуд и Уэст-стрит. Я беру у него свой велосипед и отдаю ему его позорище.

Перед тем как разъехаться по домам, он произносит:

«Это… спасибо».

«Не за что», – отвечаю я.

Томми был моим лучшим другом почти шесть лет. В течение последующих пары лет наши пути, увы, разойдутся навсегда. Но именно в тот период жизни мне было суждено найти друга на всю жизнь.

Многие члены нашей семьи музицируют: мама играет на пианино, папа поет, даже дедушка Том задумчиво перебирает струны своей мандолины. Все это приводит меня к смелому выводу о наличии у меня музыкальных генов.

Младший брат Агнес, мой двоюродный дедушка Джо, раньше играл на аккордеоне. Он часто в шутку говорил, что джентльмен – это тот, кто умеет играть на аккордеоне, дедушка Джо делал театральную паузу и заканчивал мысль: «Но не делает этого!»

Во время войны дядю Джо упоминали в «сводках с фронта». Его батальон окопался на пляже на острове Крит и несколько недель ждал эвакуации на кораблях ВМФ Англии. Все это время их безжалостно бомбили немецкие «Штуки» – бомбардировщики Ju-87. Как стало известно из фронтовых сводок, дядя Джо играл на аккордеоне, «поддерживая высокий моральный дух бойцов в тяжелой ситуации».

Дядя Джо точно не был героем в стиле Рэмбо. Он боялся бомб точно так же, как и все остальные солдаты на том пляже, но я понимаю, зачем дядя тогда играл на аккордеоне, и я его за это обожаю. Дядя Джо пережил войну и потом еще долго, даже уже выйдя на пенсию, играл на органе в клубе для рабочих.

Свою первую гитару я получил от другого дяди, который, правда, не был моим родственником. Это был один из старых друзей отца, который иммигрировал в Канаду и перед отъездом оставил у нас на чердаке часть своих вещей, среди которых оказалась старая акустическая гитара с пятью заржавевшими струнами. Я впиваюсь в гитару пальцами, как изголодавшийся человек в корку хлеба. Я скучаю по пианино. Я перестал травмировать бабушку своими атональными музыкальными экспериментами. Мама ни словом не обмолвилась о пианино с тех пор, как музыкальный инструмент увезли на синем фургоне, но я точно знаю, что она по нему скучает.

Гитаре нужны новые струны, и мне надо понять, как на ней играют. Рядом с кинотеатром Gaumont находится магазин музыкальных инструментов Braidford’s Music Shop. Мистер Брэйдфорд – мужчина с диковато торчащими в разные стороны седыми волосами, очками с толстыми, как донышко пивной бутылки, линзами и весьма специфическим говором. Разобрать, что он говорит, отнюдь не просто. Такое ощущение, что в словах он произносит одни гласные. В его магазине я видел, как несколько тедди-боев в длинных, отороченных бархатом пиджаках, галстуках-селедках, ботинках с высокой подошвой из «манки», так называемых «бордельных тихоступов», пытались над ним посмеяться. Тедди-бои делали странные для музыкального магазина заказы и прыскали от смеха, зажимая рты ладонью.

«Можно полфунта сосисок и два батона сервелата, мистер Брэйдфорд».

Старик долго собирается с силами, слова медленно поднимаются из его груди к губам. Проходит, как кажется, вечность, но потом не без раздражения он произносит:

«Эоо маааа ууузыкаальных ииин…»

«Что-что? Старик, а ты на нормальном английском можешь объяснить?»

Мне очень хочется, чтобы я был достаточно смелым для того, чтобы сказать им: «Он говорит, что это магазин музыкальных инструментов, гребаные идиоты».

Но я молчу. Мне стыдно за то, что я – трус и слишком маленький, чтобы связываться с этими парнями. Я боюсь их, и они даже не замечают моего присутствия.

«Хорошо, тогда банку краски шотландской расцветки и пакет дырок от гвоздей».

Вскоре парням надоедает это развлечение, и они толпой выходят из магазина, хихикая в рукава пиджаков и наслаждаясь иллюзией собственного остроумия.

Мне нравится мистер Брэйдфорд и его магазин. Для меня это просто пещера сокровищ Аладдина. В витрине выставлены обложки новых пластинок на 33 оборота и синглы сорокопяток. Над дверью висит механический звоночек, и, войдя в магазин, сразу видишь список Melody Maker из двадцати самых популярных синглов: The Springfields, Дел Шеннон, Everly Brothers, Билли Фьюри. На стене висят акустические гитары, банджо и мандолины. За стойкой – несколько труб и тенор-саксофон. На мой взгляд, самым завидным экспонатом в магазине является гитара фирмы Burns, такая же, как у Хэнка Марвина из The Shadows. Не представляю, кто в Уолсенде в состоянии позволить себе купить такое чудо, но люди из самых разных мест приезжают полюбоваться на этот музыкальный инструмент. Я еще не очень в курсе того, как устроена система звукоусиления, поэтому думаю, что гитару включают в розетку в стене и волшебным образом начинают литься чудесные звуки. Я представляю себе, что стою на платформе над морем сухого льда на передаче Thank Your Lucky Stars[13] и девчонки визжат от восторга.

В выдвижном ящике за стойкой с кассой мистер Брэйдфорд хранит гитарные струны. За две монеты достоинством пять шиллингов я покупаю струны Black Diamonds, а еще за выклянченные у мамы пять шиллингов самоучитель игры «Первые шаги игры на гитаре» (First Steps in Guitar Playing) Джеффри Сислея. Информация в этой книге поможет мне настраивать старую гитару, а также расскажет о том, как играть некоторые аккорды и читать музыку с нотного листа.

Я с головой погружаюсь в изучение игры на инструменте и провожу за этим занятием все свободное время. Глядя в голосник или резонаторное отверстие, играю одни и те же аккорды.

Мне в голову часто приходила мысль о том, что игра на музыкальном инструменте – это признак того, что у тебя обсессивно-компульсивное расстройство или что ты плохо адаптирован в социальном смысле. Но я так и не могу с уверенностью сказать, делает ли игра на инструменте человека социально неадаптированным или он уже изначально является социопатом и играет на инструменте для того, чтобы как-то себя утешить. Ясное дело, после появления гитары я начинаю еще меньше общаться с семьей, мне нравится мой герметично закрытый мир.

Пройдя конкурс в среднюю классическую школу, я полностью теряю интерес к тому учебному заведению, в котором пока нахожусь. Я практически перестаю учиться, что ужасно расстраивает мистера Лоу, ведь я один из четырех мальчиков в классе, переходящих в новую школу. «Это просто наглость», – говорит учитель о моем поведении перед всем классом.

Это далеко не последний раз в жизни, когда меня назовут наглецом. Но это не так, мне просто лень. В любом случае в этой школе ужасно скучно, и скоро я перейду в другую.

После всех перипетий любовного романа моей матери у меня сложилось ощущение, что секс теперь повсюду, буквально лезет из земли, словно дикие крокусы весной. Заголовки газет пестрят словами: «Скандал», «Килер» и «Профьюмо»[14] Кажется, что правительство Гарольда Макмиллана может уйти в отставку. Киноафиши в одночасье превратились в рекламу половой распущенности с текстом наподобие «распутства и оргии» и «похабные похождения». В газетном киоске на Хай-стрит на обложках журналов и книг появились фотографии соблазнительно улыбающихся полураздетых женщин. У меня дома есть альбом Джулии Лондон, на обложке которого она изображена в платье с очень глубоким вырезом. Если прикрыть ладонью часть фотографии, то кажется, что она совсем голая. Все это вызывает в моих чреслах такое брожение, что мне приходится выбежать на улицу и забраться на фонарный столб в переулке за домом. Я могу провести на столбе несколько часов, но лучше мне от этого не становится. Мои ночные эксперименты не прекращаются (ведь я уже знаю, что на простынях не кровь), а мама стесняется или чувствует свою вину, но ни словом не упоминает о постельном белье со следами моей бурной активности. Я же считаю, что в этом смысле являюсь уникальным, и не обсуждаю эту тему с друзьями, включая Томми, которые, как мне кажется, не смогут меня понять. Я никому ни в чем не собираюсь сознаваться, поэтому и дальше прозябаю в своем грехе. У меня появляется весьма завышенная самооценка, и я начинаю считать себя одним из падших ангелов.

В школе кроме Томми (он нечасто балует учебное заведение своим присутствием) из ребят своего класса я подружился с рядом начинающих малолетних преступников. Сделал я это главным образом для того, чтобы заручиться защитой и поддержкой этих парней, а также по причине своего искреннего преклонения перед миром андерграунда, в котором ругаются, курят и воруют по мелочи. Я не принимаю участия ни в одном из перечисленных времяпрепровождений, которым мои ближайшие друзья уделяют много времени. Я часто составляю им компанию в качестве нейтрального наблюдателя или иностранного корреспондента, когда они идут на дело в «Вулворт», расположенный на углу Стейшен-роуд и Хай-стрит, – Мекку ловких пальцев и глубоких карманов. За кинотеатром Ritz мои приятели практикуют искусство кручения самокруток сначала руками, а потом при помощи машинок Rizla. Они много ругаются и метко плюются. Единственным занятием, в каком я мог быть замечен, были драки. Правда, дрался я без особого желания. Со времен начала учебы в школе я всегда был на голову выше ребят моего возраста. Хотя это нисколько не волновало драчунов в моем классе, для хулиганов из старших классов, и в особенности тех, кто был ниже меня ростом, я представлял большую проблему. После школы мне без особого желания приходилось драться за Ritz с этими идиотами. Я с семи лет поднимал тяжелые железные ящики в фургон для доставки молока, поэтому наши силы были явно не равны, и побеждать этих идиотов лишь немного менее болезненно, чем проигрывать драку.

Ritz также связан и с более приятными воспоминаниями. В этом кинотеатре я увидел Фесса Паркера в роли Дэйва Крокетта и Дорис Дэй в фильме «Пожалуйста, не ешь маргаритки!». Мы с братом часто ходили сюда, когда мама хотела, чтобы мы не сидели дома. В те годы не все фильмы называли «картинами». Были времена, когда в нашем городе было шесть кинотеатров, но к концу 1950-х гг. осталось всего два: Gaumont и Ritz. Именно в Ritz мы с Филипом смотрели «Пушки острова Наварон» с Грегори Пеком и Дэвидом Нивеном. Мы даже видели запрещенную для детей драму «Воротилы», потому что попросили взрослого в очереди сказать, что он нас ведет на сеанс. По утрам в субботу в Ritz шли мультфильмы и сериалы для детей. Эти сеансы нам очень нравились, но меня почему-то переклинило, и я решил, что на них допускают только детей шахтеров. В течение нескольких недель мы с братом посещали эти сеансы, изображая из себя детей шахтеров, но потом брат, склонный к громким спорам и пререканиям, устроил скандал во время просмотра «Малыша Сиско», и нас на эти сеансы больше никогда не пускали. Больше всего среди всех увиденных фильмов мне запомнился цвет Technicolor, от которого серые монохромные улицы казались еще более мрачными, чем они были на самом деле. Я начал верить в то, что мир за пределами железно-серой реки Тайн с бесцветным небом, похожим на серую расцветку военного корабля, существовал в совершенно другой цветовой гамме: канареечно-желтой, кобальтово-синей и пурпурной. Для нас же эта вселенная существовала только в целлулоидных сказках, занимавших наше воображение длинными дождливыми днями.

Хотя большинство учителей, включая мистера Лоу, который меня не особо жаловал, считали меня весьма неглупым, я думаю, что узнал о мире благодаря кино не меньше, чем в школе. Вместе с другими «юными дарованиями» меня пересадили в правую часть класса. Таким образом я оказался вдали от своих приятелей, в анклаве, в котором по большей части были девочки. Я сижу рядом с Брайаном Бантингом, милым и умным парнем, у которого есть «проблемы с гландами». Это выражается в том, что Брайан очень толстый, за что сидящие слева обычные ученики его ужасно третируют. Я очень высокого роста и, следовательно, тоже считаюсь в некоторой степени фриком, поэтому между мной и Брайаном появляются интеллектуальное понимание и эмпатия, которых нет с другими одноклассниками.

Единственный школьный предмет, который мне нравится, это пение. Мы заучиваем народные и религиозные, а также рождественские песни, которые распеваем хором под аккомпанемент пианино. У меня, оказывается, неплохой голос, но, когда мистер Лоу просит каждого из нас немного попеть соло, я пою не своим настоящим голосом, а как пролетарий. И лишь для того, чтобы не потерять уважение своих хулиганистых приятелей. Иногда, когда с задних рядов хора звучит чистое сопрано, на лице мистера Лоу появляется удивленное выражение, но ему так и не удается узнать, кому принадлежит этот голос.

Брайан, я, еще два парня и девять девочек вскоре переходят в среднюю классическую школу. В результате я все сильнее чувствую отчуждение от остальных учеников, включая Томми Томпсона, обреченных остаться в этой общеобразовательной богадельне для бедных, в которой уровень образования, а также возможностей учеников после окончания школы находятся ниже плинтуса. Это понимают все ученики, наши учителя и мы сами, то есть все те, кто переходит в новую школу. Мы будем ходить в школьной форме, учить латынь и вариационное исчисление. Мы будем думать по-другому, от нас будут ждать, что мы начнем вести себя по-другому, и мы будем воспринимать факт того, что мы – другие, как свое неотъемлемое право. И шрамы от этой считающейся нормой жестокости останутся в душах всех, вне зависимости от того, какую школу они закончили.

К тому времени, когда я начну обучение в новой школе, произойдет Карибский кризис из-за расположенных на Кубе советских ракет, и короткий период разрядки напряжения в доме № 84 на Стейшен-роуд подойдет к концу. Будет казаться, что мир находится на грани ядерной катастрофы и хаоса, а в доме над молочной лавкой начнутся отвратительные и мерзкие сцены.

Практически во всех разговорах родителей присутствует сарказм, слышны едкости и колкости. Отец с матерью стремятся ранить и уколоть друг друга. Мы с братом узнаем ужасный язык разрушения. Идет затяжная окопная война, и мы с братом сидим в траншее, над нашими головами нависли ядовитые облака взаимных обвинений, которые неизвестно когда рассеются. Когда у матери не хватает слов, она бросает в голову отца первым попавшимся под руку предметом. Отец никогда не занимается рукоприкладством, лишь мрачно смотрит на нее, говорит что-нибудь саркастическое и снова молчит, что раздражает мать еще сильнее. Возможно, мама бессознательно стремилась к физическому разрешению спора и отец подсознательно об этом догадывался, но не поддавался на провокации. В любом случае я был рад, что дело ни разу не дошло до драки и не пролилось ни одной капли крови.

Сегодня родители ругаются по поводу драгоценной машины Vauxhall Victor. Четверг, мама должна ехать к Нэнси, но отец по какой-то причине отказывается разрешить ей взять автомобиль.

«Куда ты собралась?»

«Туда, где бываю каждый вечер по четвергам», – отвечает она.

«Интересно, куда же именно?» – спрашивает он неестественно вежливо, но со скрытой иронией.

И все начинается заново, все повторяется. Он упрекает ее в том, что она отвечает очень уклончиво, и не соглашается с приписываемым ему сарказмом, но никто из них не доходит по прямых обвинений, не называет вещи своими именами. Спустя некоторое время загнанная в тупик мать орет как сумасшедшая. Она не в состоянии ответить на колкости отца и успокоиться, что бы он ни сказал или ни сделал.

Младший брат сосет большой палец, а я играю на гитаре и мысленно молюсь, чтобы родители перестали ссориться. Как я понимаю, если они расстанутся, то я останусь с отцом. Я очень сильно люблю мать, но заботу о своей жизни могу доверить только отцу. Он хороший солдат, честный и смелый человек, твердо привязанный к реальности своим стоицизмом, в то время как мать превратилась в визжащее привидение. У меня ужасное предчувствие, что она умрет молодой.

Мать одерживает победу в спорах исключительно благодаря высоким децибелам и язвительности. Она поднимается на второй этаж, чтобы переодеться. Я незаметно выхожу из дома через заднюю дверь, сажусь на велосипед и жду на углу Лорел-стрит.

Мать появляется через двадцать минут, вся раскрасневшаяся и нарядная. Ее движения и энергетика резкие, как у преследуемого охотниками оленя. Она отъезжает на машине, я следую за ней на велосипеде. Нэнси живет в полутора километрах от нас на восток, но мать движется по Хай-стрит в совершенно другом направлении. Я следую за ней с нарастающим чувством паники. Кручу педали изо всех сил, я настолько близко от нее, что мама должна заметить меня в зеркале заднего вида. Ее машина набирает скорость, оставляя за собой синий дымок выхлопа, а я пытаюсь не отставать. Я слышу скрип трансмиссии, звук переключения скоростей, и вот мама отрывается от меня.

Вернувшись домой, я прохожу мимо закрытой двери родительской спальни. У отца, наверное, снова мигрень, или я думаю, что у него мигрень, потому что слышу, как он тихо плачет, но я не знаю, как ему помочь.

3

В сентябре 1962 года я начинаю обучение в средней классической школе Св. Кутберта в Ньюкасле. Каждое утро в восемь часов я выхожу из дома и сажусь на поезд до Центрального вокзала, потом еду на автобусе № 34 до Вестгейт-роуд, на которой расположена школа в западной части города. До школы я добираюсь почти за час. С улицы главное здание школы выглядит зловеще и мрачно, словно вступительные кадры из хоррор-фильма. Взгляд притягивают угрожающе темные многостворчатые окна кирпичного здания готической архитектуры и скучные серые пристройки с классными комнатами, несмело расползающиеся от главного корпуса, будто опоясывающий лишай. Здесь я провел семь лет своей юной жизни, и мой первый день в школе не предвещал ничего хорошего.

В тот день мама настояла на том, чтобы проводить меня до школьных ворот. Она не то чтобы волнуется, ведь я уже давно привык ездить один на общественном транспорте, просто ей интересно взглянуть на здание школы. Я знаю, что это плохая затея. Кроме этого я уверен, что было неправильно заставить меня надеть короткие штанишки и идиотскую школьную бейсболку. Я готов рвать и метать всю дорогу в поезде до Ньюкасла и в еще большей степени в автобусе № 34, набитом учениками в форме моей школы: бордовых пиджаках и полосатых галстуках. Как и большинство сверстников, культурная среда подготовила меня к тому, что ритуальный отказ от матери является необходимым элементом становления настоящего мужчины, ведь он не должен быть привязан к подолу материнского платья, а если это происходит, последствия для его развивающихся архетипических и исконных мужских качеств будут самыми неблагоприятными. Я пристально всматриваюсь в окно автобуса и стараюсь всем своим видом показать, что не имею никакого отношения к симпатичной блондинке, которая настаивает оплатить мой проезд и что-то говорит, ни на секунду не замолкая.

Когда автобус подъезжает к остановке около паба Fox and Hounds, где мы выходим и небольшое расстояние идем до школьных ворот, я уже вне себя от бешенства. Я пытаюсь оторваться от матери и перехожу почти на бег в надежде, что никто из учеников не заметит, что меня сопровождает один из родителей. Тем не менее мама не отстает. Вот мы у школьных ворот, где оба чувствуем себя невообразимо подавленными мрачным видом учебного заведения. Я тут же вливаюсь в поток учеников, хотя в душе чувствую, что с удовольствием вернулся бы бегом вместе с матерью в Уолсенд. Я даже не оборачиваюсь, что наверняка маме очень неприятно, и бросаю ее у ворот, даже не сказав «пока». Мама возвращается домой грустной и одинокой.

То, что в первый день учебы до школы меня провожала мама, было далеко не самым страшным. Я оказался как минимум на голову выше всех одноклассников. Выше даже тех, кто был на год старше и учился в другом классе. Ростом я был, как ребята, которые учатся в школе уже третий год. Я выглядел предельно глупо в своих коротких штанишках. Я сгорал от стыда в течение нескольких недель. В основном меня третировали ребята постарше, считавшие меня настоящим неандертальцем и насмешкой над собственными мужественностью и достоинством. Меня дразнили, называя именем персонажа гиганта Ларча из сериала «Семейка Аддамс».

Каким-то чудом благодаря шуткам и дипломатии мне удается никого не избить и сделать так, чтобы не избили меня. Лишь ближе к зиме мама соглашается купить мне серые фланелевые брюки, и я могу вздохнуть с облегчением. Но к тому времени я уже успел как-то ассимилироваться и привыкнуть к тому странному месту, в котором оказался.

В этом учебном заведении учится около двух тысяч мальчиков, набранных из разных мест со всей округи, включая приходские школы, расположенные в предгорьях на севере. В демографическом смысле среди нас есть представители среднего класса, сыновья католиков, врачей, адвокатов, шахтеров, судостроительных и заводских рабочих. И даже один сын молочника.

Некоторые из моих одноклассников живут в благополучном районе Даррас-Холл на северо-западе города. Они будут приглашать меня к себе в выходные домой. Ребята живут в отдельно стоящих на больших ухоженных участках домах с гаражами на две машины. В домах стоят огромные холодильники, есть масса картин и книг, стереосистемы и другие атрибуты жизни среднего класса. Меня выдергивали из задворок моего детства и пересаживали на стриженые лужайки. Возможно, это было обнадеживающим знаком того, чего я могу добиться после получения хорошего образования. Однако в то же время это заставляло меня чувствовать свою отчужденность и маргинальность, ведь я не был таким удачливым и успешным, как они, и стыд за то, откуда я пришел, и совершенно не хотелось стремиться к тому, чтобы было, как у них.

Школой Св. Кутберта управляли священники. Директором был преподобный Кэннон Кэссиди – такой рьяный служитель Господа, каких еще надо поискать. У него лысая голова, толстые черные брови над непроницаемыми запавшими глазами на похожем на труп лице, что придает ему театральное выражение оперного злодея. Я не знаю в школе ни одного человека, который бы не боялся директора как чумы. Я совершенно уверен в том, что в глубине души он добрый и приличный человек, который желает нам только лучшего, но он управляет школой железной рукой, поддерживая образцовую дисциплину. Заместителем директора является преподобный отец Уолш. Насколько я знаю, он не преподает ни один предмет и его единственной обязанностью в школе, судя по всему, является наказание палкой неудачливых мальчиков, которых отправили к нему за такие мелкие провинности, как опоздание на урок, рисование в учебнике или, что случается крайне редко, за дерзкое поведение, курение, матерщину или драку. В течение одного года обучения я поставил рекорд, получив за семь раз в общей сложности сорок два очень болезненных удара палкой по заднице, то есть был наказан абсолютно непропорционально тем нарушениям, которые совершил. Мне казалось, что меня наказали за то, что я оказался не в том месте не в то время вместе с теми, с кем не стоило находиться, и с неподходящим выражением лица.

Наказание называлось «шесть сильных», что, на мой взгляд, является очень странным эвфемизмом, плохо передающим причиняемую боль. Обычно для получения наказания провинившегося после обеда отправляют в главное здание. При входе слева расположена часовня, из которой в узком коридоре еще чувствуется запах благовоний прошлой службы – святой запах ритуального жертвоприношения. Чаще всего перед дверью сидит не один, а несколько провинившихся, ожидающих наказания. Начинаются занятия, и в школе становится тихо. Настенные часы медленно тикают, а мы, осужденные, ждем каждый своей очереди, молчим, не смея говорить. Мы можем ждать долго, и по собственному опыту могу сказать, что это сознательная и крайне неприятная психологическая пытка.

Я пытаюсь перенестись мыслями на годы вперед, в собственное будущее, когда стану взрослым и смогу вспоминать эти суды без обиды и даже с чувством некоторой ностальгии. «В один прекрасный день все это не будет казаться таким страшным», – убеждаю я себя. Такой подход мне помогал в разных стрессовых ситуациях, но только до определенной степени. Часы на стене тикают, дверь медленно и со скрипом открывается. Иногда меня вызывают первым, иногда – где-то в середине, иногда – самым последним. Порой хочется, чтобы тебя вызвали раньше, чтобы все побыстрее закончилось, но, с другой стороны, всегда существует вероятность того, что преподобного позовут к телефону и это отменит наказание, потому что у него, скажем, только что умерла мать, или начнется землетрясение, которое разрушит здание, после чего я спасу преподобного отца Уолша из-под обломков его собственного кабинета.

«Вот молодец!» – похвалит он меня тогда.

Однако мечтания в сторону, потому что во время экзекуции потребуется совсем другой вид героизма.

«Сними пиджак и повесь его на спинку стула».

Окно кабинета выходит на футбольное поле, на котором бросают мяч и тренируются в беге.

Кажется, что все в мире, кроме меня, живут беззаботно и прекрасно.

«Наклонись, стоя лицом к окну».

Иногда может получиться, что на тебе под серыми фланелевыми штанами две пары трусов, но такое совпадение случается очень редко, а способ засунуть в трусы тетрадь работает только в комиксах. За спиной слышно, как палка резко рассекает воздух, а потом резкая боль, словно тебя рапирой ударили по ягодицам. От боли перехватывает дыхание, и ты инстинктивно выпрямляешься.

«Наклонись».

Не может быть, неужели он собирается это повторить?

Свист палки в воздухе.

Удар приходится практически в то же место, что и первый. Ты снова разгибаешься.

«Наклонись».

Человек, распятый на кресте около окна, отворачивает взгляд от сцены пытки. Неужели то, что происходит, делается во имя Него?

Свист палки в воздухе. Ты снова рефлекторно разгибаешься.

«Наклонись».

Если в этой процедуре и есть гомоэротический элемент, я его совершенно пропустил, и у меня такое ощущение, что упустил его и сам священник. Наказание палкой – это всего лишь бессмысленное, псевдоакадемическое, псевдорелигиозное, тупое средневековое насилие, получившее официальный статус. Свист палки в воздухе. Я снова резко распрямляюсь. Клянусь, что после четырех ударов, несмотря на всю свою крутость, вы наверняка расплачетесь если не от боли, то от чистой злости. Сколько можно бить? Что я сделал, чтобы заслужить это наказание?

«Наклонись».

Никто не спорит, что даже одной угрозы этого варварского наказания вполне достаточно для того, чтобы сделать нас покладистыми, тихими и послушными. Это наказание является умопомрачительно эффективным. Мне вот только интересно, какими людьми выросли те, кто пережил это болезненное и унизительное наказание. Я бы предположил, что если мы и превратились в ответственных и законопослушных граждан, то явно не благодаря такому отношению, а вопреки ему. Любая надежда на то, что я стану слепо следовать заветам и мудрости церкви, вылетала в окно с последним ударом палки.

Я рад тому, что в наши дни ученики в школах стали гораздо более счастливыми, а телесные наказания отменили много лет назад, но должен заметить, что и в мое время были отдельные учителя, которых можно было назвать лучом света в темном царстве. Эти люди горели желанием передать нам свои знания. Для них возможность преподавать была таким же благословением, как и желание стать священником, и далеко не просто работой. Лучшими учителями были те, кто мог заразить весь класс своим энтузиазмом, и благодаря этим людям у меня появился интерес к печатному слову, к книгам и миру идей. Меня вдохновляла их энергия, я захотел учиться, потому что процесс обучения казался настоящим приключением, целью которого было открытие неизвестных и скрытых от глаз таинственных континентов.

Мистер МакГо – сухой как щепка и высокий мужчина, ростом точно выше 180 сантиметров. У него огромная голова, которая, как кажется, парит отдельно от тела над толпами учеников, спешащих на занятия по темным коридорам здания. У мистера МакГо есть ироничное прозвище, которое никто из учеников не осмеливается произнести, когда он находится поблизости. Таких смельчаков или глупцов просто нет. Его зовут Мелкий. На учителе свободная черная сутана, под ней на сухом шарнирном теле – серый костюм-тройка. Под локтем согнутой руки он обычно несет несколько книг. Если осмелиться и посмотреть ему в лицо, в его безжалостных глазах можно увидеть выражение презрения, с которым он наблюдает и выносит приговор окружающему миру. Наверное, с высот его олимпийского роста все мы должны быть похожи на пигмеев (в физическом и интеллектуальном смысле) или лилипутов, с которыми вынужден жить этот мрачный Гулливер.

Мистер МакГо преподает нам английскую литературу, препарируя язык с такой аналитической точностью, словно патологоанатом, который разрезает скальпелем труп, а потом чудесным образом соединяет в единое живое и дышащее целое. Он перефразирует сложные отрывки Джеффри Чосера и Шекспира, превращая их в ясный и точный современный английский язык, мастерски сохраняя при этом оккультную силу оригинала. Зачастую он на несколько секунд замолкает в середине предложения, его глаза закатываются словно в поисках точной формулировки или слова, которые неожиданно оживят наши сумбурные умы, которые он в шутку называет интеллектом.

Вначале я сторонился этого странного человека, но потом начал получать несказанное удовольствие от его уроков, от аскетичного и потрясающе точного владения языком, который был для мистера МакГо настоящим оружием.

То, что в жизни этого человека присутствует подспудная грусть, ни у кого не вызывает сомнения. Вероятно, у него нет друзей среди преподавателей школы. Мы перешептываемся, что у него нет жены и детей, а живет он вместе с отцом, что, конечно, довольно странный семейный расклад для мужчины, которому уже за пятьдесят. В наши дни, вполне возможно, возникли бы вопросы о сексуальной ориентации преподавателя и о том, насколько он соответствует «норме»… Но мы, к счастью, слишком невинны, и подобные мысли нас не обременяют. Меня интригует и удивляет одиночество учителя, но я не собираюсь глубоко копаться в этом вопросе. Много лет спустя я узнал, что однажды, вернувшись домой, мистер МакГо увидел, что его отец умер и наполовину сгорел в камине, в который упал, потеряв сознание. Как ни странно, эта страшная трагедия будет связана в моем воображении с художественными произведениями, по руслу изучения которых провел нас мистер МакГо, как лодочник, перевозящий души по мистической подземной реке.

Мистер МакГо не проявлял никакого интереса к дисциплинарным фетишам школы. Это было для него совершенно лишним, так как жил он исключительно в царстве слов. Мистер МакГо проведет нас по пустынным ландшафтам поэмы Элиота «Бесплодная земля», «Чистилищу» Данте, аду «Портрета художника в юности» Джойса. Он поможет нам понять человеческие трагедии Шекспира и мелкие человеческие слабости героев «Кентерберийских рассказов» Чосера. Мистер МакГо уже научил нас расшифровывать и понимать притчи пьесы «Танец сержанта Масгрейва» и «Путешествий Гулливера» Свифта. Он показал нам, как разобраться со сложностями сюжета в романе Генри Филдинга «История Тома Джонса, найденыша» и оценить эстетику и социальный подтекст произведений Эдварда Моргана Форстера.

Мистер МакГо привил мне любовь к литературе, и я продолжал много читать даже после окончания школы. В нашем доме не было книг, за исключением Библии и каких-то совершенно непонятных инженерных текстов, оставшихся со времен работы отца на заводе. Вскоре книги станут моей страстью и заполнят своими запыленными неподвижными телами множество комнат. Как и моя бабушка, я никогда не выброшу книгу. В школе и колледже я годами собираю потрепанные издания в мягких переплетах, словно охотничьи трофеи, на самодельных полках в комнатах, в которых живу. Сидеть в комнате, наполненной книгами, помнить истории, рассказанные в них, знать, где находится каждая из книг, а также то, что происходило в твоей жизни, когда ты их читал, или где был, прочитав впервые ту или иную книгу, – это истинное высокое наслаждение ценителя, удовольствие, подаренное мне на всю жизнь мистером МакГо и такими, как он.

Я никогда не испытывал особой любви к математике. Цифры казались мне холодными и бездушными абстракциями, смысл которых сводился лишь к тому, чтобы мучить таких, как я, своими странными и бесполезными функциями – сложение, вычитание, умножение, деление и так далее. Я боялся цифр так же инстинктивно, как дикие животные боятся ловушек и капканов. Никто из моих учителей не смог показать мне красоту уравнения, элегантность теоремы, даже не смог донести до меня совершенно очевидную связь цифр и музыки, являвшейся моей страстью. К счастью, тест, который я проходил для поступления в школу Св. Кутберта, касался в основном общих, а не математических знаний, и все время обучения в предыдущей школе я выживал из года в год, пребывая в мрачном ожидании появления очередного математического действия или инструмента, придуманного, как и цифры, исключительно для того, чтобы меня помучить.

За все время преподавания математики в школе Билл Мастажлио успел стать легендой. У Билла были итальянские корни. Лицом он напоминал римского центуриона или неаполитанского боксера. У него был сломанный нос и черные, сурово зачесанные назад волосы. Мы звали его Биллом и никак иначе. В начале второй четверти Билл попросил нас пройти тест – он раньше не преподавал у нас и хотел понять, с какими проблемами может столкнуться в процессе обучения. Я с большим трудом написал тест и с нетерпением вместе со всем остальным классом ждал результатов, которые учитель должен был объявить в конце недели.

Утром в пятницу Билл вошел в класс с выражением лица, как у сторожевой собаки, и смачно бросил пачку листов с нашими тестами на стол, словно древнеримский указ о массовой казни. Его поведение не предвещало ничего хорошего.

Преподаватель начинает все более ироничным по мере продвижения по списку тоном зачитывать результаты сделанного в понедельник теста:

«Ханлон – 75 процентов, Берриман – 72, Тейлор – 69… Хорнсби – 25, Эллиот – 23… и, наконец, Самнер – 2. Да, 2 процента».

«Знаешь, почему ты получил два процента по экзамену по математике, сынок?»

«Хммм… нет, сэр, не знаю».

«Потому что правильно написал свою фамилию».

С задних парт раздались сдавленные смешки.

«Ты можешь мне объяснить, как такой человек, как ты, мог выжить в этом храме знаний с таким минимальным базовым запасом знаний по математике? У меня дома есть кошка, которая знает больше, чем ты. Как ты умудрился выжить?»

«Благодаря врожденной сообразительности, сэр?» – раздался голос с задних парт.

«Он выживает благодаря врожденной сообразительности», – так мой прошлый учитель описывал мои не самые блестящие успехи. Я даже воспринял эти слова как комплимент и показал эту строчку в дневнике матери, чем вызвал ее улыбку.

С того самого дня, к моей величайшей благодарности, Билл взял меня буквально под свое крыло. Возможно, он увидел во мне чистый лист, на котором он мог оставить надпись своего уникального искусства, словно миссионер, обучающий дикаря слову Божьему. Или Билл был просто чертовски хорошим учителем. Дав задания всем остальным гениям в классе, он подзывал меня к своему столу и день за днем, неделя за неделей терпеливо объяснял и открывал мне скрытую магию таблиц логарифмов, идеальный баланс квадратных уравнений и блестящую логику теорем. Он открыл мне целый новый континент знаний.

Билл был не просто прекрасным учителем, но и великолепным рассказчиком. Когда проблем с учебой не было, он мог с удовольствием рассказать пару историй из своей жизни. В составе восьмой армии он воевал в Северной Африке против танковых дивизий Роммеля под Эль-Аламейном и Тобруком. Он изменил свою фамилию с Мастажлио на Мэсси, для того чтобы в случае попадания в плен к итальянцам его не расстреляли как предателя. Мне кажется, что Билл учил нас не только математике, но и современной истории. Спустя два года я получил вполне приличную оценку по математике благодаря усилиям сержанта Мэсси, он же Билл Мастаджио или просто Билл.

Спустя две четверти обучения в средней классической школе я почувствовал, что еще больше отдаляюсь от родителей. Ни мама, ни папа не прочитали в жизни ни одной книги и не знали ни одного слова на иностранном языке. За исключением службы отца в армии, никто из них не был за границей. Я же мог склонять латинские глаголы, составлять и писать простые фразы на французском, знал основы физики и химии, много читал прозу и поэзию. Мои родители не понимали и не могли мне помочь с выполнением домашних заданий. Я совершенно их в этом не виню, просто хочу сказать, что, овладев минимальным багажом знаний, я превратился в страшного сноба. Мое образование стало очередной преградой между нами, этакой берлинской стеной теорем, книг, философии и языков, что наверняка их не особо радовало.

Мои родители были отнюдь не глупыми людьми, но я, чувствовавший себя всезнайкой, начал относиться к ним как к таковым. Я чувствовал себя одиноко, не общался с ними, был мрачным и нетерпеливым, ощущал себя запертым в доме в небольшом городке без возможности поделиться с кем-либо своими бедами. Позиционная война между родителями продолжалась, что высасывало силы у всех членов нашей семьи.

Я полностью потерял контакт с приятелями из старой школы. Однажды вечером по пути из школы я увидел Томми, который продавал свежий выпуск Chronicle. Он заметил, как я бреду по улице в школьной форме и с ранцем за спиной. Шесть лет мы были лучшими друзьями, но перестали видеться с тех пор, как я начал учиться в средней классической школе. На Томми синие джинсы и блестящие ботинки со скошенным «кубинским» каблуком. Я одет в школьный форменный пиджак, серые брюки и совершенно невыдающиеся, вышедшие из моды ботинки. Я уже издалека узнаю Томми и вижу, как на его губах появляется саркастическая улыбка. Подхожу ближе. Он осматривает меня с ног до головы с такой усмешкой, что у меня пропадает всякое желание с ним здороваться. Я злюсь, мне стыдно. Наши взгляды встречаются, и мы оба смущенно отводим глаза. Я прохожу мимо него и чувствую, как он смотрит мне вслед.

С тех пор я стороной обхожу угол, на котором он продает Chronicle. Чтобы избежать встречи, я выхожу из другого выхода железнодорожной станции и делаю большой крюк, чтобы добраться до дома. Пройдет много времени, прежде чем я увижу Томми в следующий раз, и больше мы с ним уже никогда не заговорим.

Спустя почти десять лет, уже будучи учащимся колледжа, я услышу от отца вопрос, слышал ли я что-нибудь о моем приятеле Томми Томпсоне. Отец по-прежнему считает, что мы дружим, хотя я не видел Томми уже несколько лет.

«В субботу вечером он вернулся домой из паба Penny Wet, наверное, в состоянии сильного алкогольного опьянения, включил газовую плиту, но забыл ее зажечь и заснул. На следующее утро его нашли мертвым».

Чтобы переварить это известие, я отправляюсь к реке и с паромной пристани смотрю на расположенный на другой стороне закрытый туманом городок Хебберн. Тихо плещется серая вода, словно хочет меня утешить. Когда я был гораздо моложе, часто путал название города Хебберн со словом «рай»[15], когда слушал проповеди ирландских священников, произносивших его с ужасным акцентом.

«Значит, вот куда ты попал, Томми?» – шепчу я, словно он может меня услышать. В ответ – тишина.

Он был моим лучшим другом, и после его гибели я впервые понял, что после смерти близкого человека можно начать стыдиться того, что ты сам продолжаешь жить. Бесспорно, в душе радуешься тому, что смерть обошла тебя стороной, но при этом стыдишься и жалеешь, что не смог возвести новые мосты в отношениях с человеком, которого так близко знал, а теперь уже слишком поздно.

Музыка всегда помогала мне забыть грустные мысли. На гитаре, доставшейся мне в наследство от дяди Джона, натянуты новые струны. Я уже не играю «сломанную» музыку, которой в свое время расстраивал бабушку. Я стал играть гораздо лучше и чувствую, что мне нужна новая, более качественная гитара. Старая слишком примитивна, есть целый ряд вещей, которые я на ней просто не могу исполнить.

Заработанного за помощь в развозе молока хватает на покупку новой акустики. Три месяца назад я уже положил глаз на инструмент в магазине Braidford’s, и его пока еще никто не купил. Каждый вечер после школы я захожу в магазин музыкальных инструментов и проверяю, осталась ли гитара в наличии. Это замечательный инструмент из светлого дерева, со стальными струнами, грифом, выложенным пластинами из слоновой кости, и ненавязчивыми инкрустациями вокруг резонаторного отверстия. Гитара стоит шестнадцать фунтов, и для меня это большие деньги, но впервые в жизни я влюбился.

The Beatles я впервые услышал в последний год обучения в предыдущей школе, в раздевалке… Мистер Лоу сводил нас на шумный и маловразумительный урок плавания, где, слава богу, никто не утонул. Мы топчемся в раздевалке, вытираемся и, как обычно, развлекаемся, лупя друг друга полотенцами по гениталиям. И вот в этот момент из транзисторного радио в углу начинает звучать Love Me Do. В выдержанной разреженности саунда есть что-то, от чего все мы резко перестаем валять дурака. Звук губной гармошки Джона и игра Пола на басу с двукратными повторами, а также переходы вокальной гармонии туда и обратно от одной пятой до минорной одной трети и снова к голосу одного певца в припеве. Не то чтобы я в то время был в состоянии выразить вышесказанное именно этими словами, но в сознательной сдержанности и экономичности звука не только я, но и все остальные моментально признали что-то не просто значительное, но и революционное.

К тому времени, когда сингл She Loves You вышел на первую строчку в хит-параде, я уже учился в средней классической школе. В этой песне меня впечатлил не столько уверенный примитивизм припева yeah yeah yeah, сколько аккорд соль мажор с добавленной большой секстой в конце коды для придания дополнительного колорита. Это известное клише обслуживающих танцплощадки музгрупп, но в том, как этот прием использовали The Beatles, чувствовалась доля скрытой иронии. Опять же, в то время я точно не смог бы выразить эту мысль, но инстинктивно почувствовал, что в поп-музыке появилась утонченность, о которой я ранее даже и не подозревал. The Beatles исследовали разные музыкальные формы: классику, фолк, рок, блюз, индийские раги и водевиль. В их творчестве присутствует прекрасно сочетающаяся и широкая палитра идей, а также культурных ссылок и влияний. Это была музыка без границ, саундтрек для поколения, считавшего, что оно в состоянии изменить этот мир.

В своей прекрасной (за исключением одного эпизода) биографии «Рассказ о Стинге» Джим Берриман писал, что я был на концерте битлов в 1963 г. и урвал локон с головы Маккартни. Это, конечно, чистая выдумка, потому что такая идея никогда не пришла бы мне в голову, так как в то время я считал себя молодым интеллектуалом. Тем не менее не буду отрицать огромное влияние, которое The Beatles оказали на меня в молодости. Жизненные обстоятельства юности членов ливерпульской четверки очень схожи с моими, что, бесспорно, повлияло на то, что у меня были довольно туманные мечты о славе и возможности вырваться из тех обстоятельств, в которых я находился. Леннон и Маккартни учились в средней классической школе, и все битлы выросли в простых семьях в Ливерпуле – портовом городе, достаточно похожем на Ньюкасл. Битлы покорили мир песнями, которые написали сами. История успеха битлов вселила надежду в целое поколение музыкантов и стимулировала нас на новые достижения.

Я вслушиваюсь в альбомы The Beatles с таким же колоссальным вниманием, с которым ранее слушал Роджерса и Хаммерстайна. Разница лишь в том, что теперь у меня есть гитара – инструмент, при помощи которого я могу повторить волшебство структур аккордов и гитарных риффов, создающих песню. У битлов потрясающие песни и альбомы, один лучше другого. Я заучиваю их все подряд. Мне кажется, если не сдаваться, то все, что я не могу сыграть сейчас, я со временем обязательно одолею. Я снова и снова прослушиваю отдельные сложные пассажи, словно взламывающий сейф «медвежатник», и делаю это до тех пор, пока не разгадаю их секрет. Ни один школьный предмет не отнимает у меня столько времени и энергии. Я не буду утверждать, что вижу в музыке свое будущее, но в моем поведении есть что-то почти маниакальное, что-то, похожее на наваждение. Что-то в моем подсознании раз за разом повторяет: «Вот так ты можешь от всего этого убежать. Вот так ты…»

Летом 1966 года Англия выигрывает у Германии в чемпионате мира по футболу. В стране наконец-то ощущаются последствия послевоенного экономического роста. Все, как странно выражались в ту эпоху, свингует. В Ньюкасле гедонизм свингующего поколения заметен разве что вокруг университетского колледжа. Публика и атмосфера в пабах, клубах и книжных магазинах вокруг колледжа становится более интеллектуальной и богемной. Говорят, что во время войны в нашем городе некоторое время жил Людвиг Витгенштейн. Я пытаюсь представить себе, как в каком-нибудь пабе в районе Хеймаркет в дыму сигарет Woodbine и за пинтой пива он объясняет наиболее сложные места из своего «Логико-философского трактата».

Клуб A Go-Go расположен над магазинами на Перси-стрит за районом Хеймаркет. Изначально это был джазовый клуб, который посещали продвинутые студенты. До того как стать суперпопулярными, резидентами этого клуба были Animals – живое свидетельство того, что успех The Beatles можно повторить в рамках Ньюкасла. В возрасте пятнадцати лет я слушал там свой первый концерт. Группа называется Graham Bond Organisation. Фронтмен группы Грэхам Бонд – крупный мужчина с длинными сальными волосами и китайскими усами. Он играет на органе Hammond и саксофоне-альте, а также поет хриплым и страстным баритоном.

В группе играют два человека, которые вскоре приобретут мировую известность как участники группы Cream: басист Джек Брюс и барабанщик Джинджер Бейкер. Кроме этого в ВИА есть и саксофонист Дик Хекстолл-Смит. Музыка жесткая и бескомпромиссная, не буду утверждать, что она мне очень нравится. Тем не менее складывается ощущение, что это тяжелая и серьезная музыка, которая позже станет предвестником хеви-метала, ее будут боготворить, а потом – над ней смеяться. Сам Грэхам Бонд вскоре увлечется оккультизмом и закончит жизнь под колесами поезда лондонского метро.

Кроме этого в клубе А Go-Go я видел Bluesbreakers Джона Мейолла. Не помню, кто из гитаристов, известных в будущем, играл в тот вечер. Точно не Клэптон, возможно, Питер Грин. Но самый запоминающийся концерт я увидел по ТВ.

Передачу Top of the Pops, выходившую в 19:30 каждый четверг, я просто обожал и смотрел почти с религиозным экстазом. Прошло уже практически сорок лет, а я как сейчас помню ведущего Джимми Сэвила возле списка двадцати самых популярных песен выпуска приблизительно 1966 года. Я по сей день могу спеть несколько строчек из каждой находившейся тогда в хит-параде песни. Но знание поп-музыки не подготовило меня к потрясению, которое я испытал, увидев выступление Джими Хендрикса.

Выступление Хендрикса на Top of the Pops в декабре 1966 г. изменило все. Своей элегантной и яростной игрой на гитаре он превратил старую фолк-песню Hey Joe в мощнейшую блюзовую композицию, его голос был сексуальным, слегка мрачноватым, а манера исполнения страстная и одновременно расслабленная. Группа в составе всего трех человек исполнила трехминутную композицию на одном дыхании. Мне кажется, что телезрители по всей стране просто обалдели.

Ни фига себе! Что это было?!

Спустя несколько дней после ТВ-выступления Хендрикс должен был играть в А Go-Go. В городе чувствовалось нечто особенное, молодежь не находила себе места в предвкушении шоу. Я еще слишком молод, чтобы меня пустили в клуб, но из-за высокого роста я выгляжу на все 18. Я взял в школу сменную одежду: джинсы Levi’s и белую рубашку Ben Sherman с пуговками на воротнике. Это самая красивая одежда, которая у меня есть, и в школьном пальто поверх нее я выгляжу вполне презентабельно. Я переодеваюсь в туалете на Центральном вокзале, стараясь не дышать. В кабинке стоит резкий запах мочи и безнадеги. Я переодеваюсь предельно медленно и аккуратно, чтобы не уронить одежду на грязный пол. На стене висит плакат министерства здравоохранения, предупреждающий об опасности венерических заболеваний. Я еще девственник. В нашей школе нет девочек, а во второй половине дня я долго еду домой на поезде и в автобусе, после чего надо делать уроки. Даже когда представляется редкая возможность пообщаться с девушками, я ужасно стесняюсь и не знаю, о чем с ними говорить. Кроме этого у меня уже есть страсть, отнимающая много времени, – музыка. Оставив рюкзак в камере хранения на вокзале, я быстрым шагом иду в сторону Перси-стрит, благодарно вдыхая прохладный воздух и предвкушая что-то исключительное.

Перед входом в клуб стоит длинная очередь. Я становлюсь в ее конец и жду. Скорее всего, я один из самых молодых в этой очереди, но из-за моего роста трудно об этом догадаться. В очереди в основном парни, некоторые из них денди в афганских кафтанах, полуботинках из замши и с висячими усами а-ля Запата. Все девушки в одном стиле: пробор посредине, волосы, спадающие на черные кожаные куртки или пальто. Все ведут себя очень сдержанно, словно собрались на высококультурное мероприятие. Хендрикс дает два выступления с небольшим перерывом между ними. Мне удается попасть на первое, и это большая удача, если бы я попал на второе, то не смог бы объяснить родителям свое позднее возвращение. Они понятия не имеют, где я, и у меня нет никакого желания им рассказывать. Важнейшим преимуществом моей отстраненности и закрытости является то, что мне вообще не надо ни в чем объясняться родителям, которые практически полностью оставили меня в покое. Помещение клуба очень небольшое, и я становлюсь где-то посредине между сценой и противоположной стеной. Сцену прекрасно видно. Концерт, как обычно, не начинается вовремя. Все терпеливо ждут.

Есть такая присказка: «Если ты помнишь шестидесятые, то тебя тогда не было».

В принципе, то же самое можно сказать и про это выступление. Jimi Hendrix Experience – это волна оглушающего звука, которая бьет по голове и не поддается никакому анализу. Помню какие-то отрывки песен Hey Joe и Foxy Lady, но в целом концерт запомнился виртуозностью исполнения, убийственной громкостью, прической афро, дикими одеждами и нагромождением колонок Marshall. Я впервые в жизни увидел черного. Помню, что Хендрикс пробил грифом гитары дырку в штукатурке на потолке и на этом концерт был окончен.

В ту ночь я лежу в кровати, в ушах гудит, а в голове устойчивое ощущение, что мое мировоззрение сильно изменилось.

Я выполнял домашние задания, но не перенапрягался. Единственное, чем мне хотелось заниматься в жизни, – это играть на гитаре и слушать пластинки. Я бесконечно слушал Дилана и запомнил массу текстов его песен, от The Lonesome Death of Hattie Carroll до Gates of Eden. Мне понравился джаз.

В школе я подружился с несколькими парнями постарше, которым импонировало мое серьезное увлечение музыкой. Один из них дал мне послушать два альбома Thelonious Monk – Monk Live at Olympia in Paris и Monk Solo. Сперва меня очень смутила завернутая сложность мелодий и насыщенность вплетенных в нее гармоний, но я подозревал, что в музыку надо внимательно вслушаться, особенно если в ней «зарыто» что-то серьезное. Я слушал и слушал. Я поступал точно так же, как с книгами, которые мне давала бабушка, или как учился играть на гитаре, – самостоятельно и решительно. Мой подход не был интеллектуальным, я брал чистым упорством. Я приходил домой из школы, ставил на вертушку пластинку Monk’а, начинал делать уроки и вслушивался в музыку, решая какую-нибудь сложную геометрическую задачу. Когда я услышал композиции Майлза Дейвиса и Джона Колтрейна, то понял, что эти музыканты исследовали глубины человеческого понимания точно так же, как физики в звуковой лаборатории.

Я не уверен в том, что мог бы даже минимально понять такую музыку, если бы не вложил в ее прослушивание время и энергию. Я отнюдь не джазовый музыкант, но инвестировал достаточно сил для того, чтобы понимать такую музыку и найти общий язык с теми, кто ее играет.

К 1967 году мои родители скопили достаточно денег для переезда в почти отдельно стоящий дом поблизости от побережья в местечке Тайнмут, всего в нескольких километрах вниз по реке от Уолсенда. Вот уже много лет они каким-то чудом умудряются оставаться вместе, то есть живут под одной крышей. О разводе для таких людей, как мы, ни в социальном, ни в финансовом смысле не может быть и речи. В принципе, хорошо, что нам не пришлось переживать тектонические разломы развода, но, с другой стороны, я настолько устал от постоянного напряжения в доме, что иногда хочется, чтобы это все раз и навсегда закончилось.

Я слишком неуклюжий и стеснительный, чтобы хорошо играть в футбол, но я умею быстро бегать. Ни в одной из школ, в которых я учился, никто не пробегал 100 метров быстрее, чем я. У меня крепкие кости и сильные мускулы от работы с отцом и, конечно, от бесплатного молока.

Летом 1967 года меня отправляют в Ашингтон на чемпионат графства Нортамберленд. Мне шестнадцать лет. Это самое ответственное соревнование за всю мою жизнь. Помню, как я волновался в ожидании выстрела стартового пистолета. Какими ужасными были секунды между командами. «На старт…» Я уперся шиповками в землю, проверяю расстояние между левым коленом и кончиками пальцев. «Приготовились…» Проходит вечность, и я поднимаю голову и смотрю в длинный туннель, заканчивающийся финишной прямой. Выстрел!

В тот вечер я возвращаюсь домой раскрасневшийся и гордый своей победой. Я выиграл забег и сообщаю об этом отцу, который встает с дивана после дневного сна. «Очень хорошо, сын», – бормочет он и уходит на кухню за чашкой чая. Сначала я пытаюсь прийти в себя, потом начинаю на него злиться. Он слишком погружен в свое собственное несчастье, чтобы разделить радость моего успеха или гордиться тем, что он сам помог создать. Его гордость мной будет продолжать безмолвно затвердевать костями его грусти. Я понял это только сейчас.

Моя карьера бегуна заканчивается тем же летом, когда я проигрываю в начальных раундах национального турнира. Я разочаровался в этом виде спорта и утешаю себя тем, что в спринте нет ни стратегии, ни тактики. Ты или родился с правильными «беговыми» мускулами, или нет. Добиться успеха непросто, но так же непросто побороть страх провала.

Я начинаю себя накручивать, что уже больше не буду ждать от отца внимания, и тем не менее огромная часть моей жизни была безрезультатной попыткой добиться его одобрения и признания. Могу сказать так. Мой желудок может быть бесконечно полон, но вот что интересно: неужели я всегда буду чувствовать себя голодным?

Мне не по душе новый дом с его намеком на виллу среднего класса. Вокруг есть сад, который очень нравится отцу. Правда, теперь, чтобы доехать до Уолсенда, ему надо вставать раньше… Отец строит в саду, как он утверждает, «оранжерею», хотя на самом деле это банальный сарай с окнами. В этом сарае он проводит большую часть свободного времени вместе с пауками и понурыми кактусами.

Мать по-прежнему уезжает в неизвестном направлении по четвергам, предположительно к Нэнси, и никто ничего не говорит по этому поводу. Стены нашего дома слишком тонкие, чтобы устраивать скандалы. Мы словно семья, вступившая в орден католических монахов и замуровавшая себя в собственном молчании. Не думаю, что я – хороший старший брат. Уверен, что мои брат и сестра также мало что понимают в сложившейся ситуации, но когда я нахожусь дома, то чувствую себя эмоционально пустым. Я их очень люблю, и они, как мне кажется, любят меня, но я не проявляю никакого интереса к их жизни и не рискую демонстрировать какие-либо чувства. Они наверняка считают, что я – сухарь или холодный и бесчувственный, как рыба. Я понятия не имею, что они знают и как много готовы терпеть. Мы с братом делим спальню, из которой видно море. Однако, чтобы его увидеть, нужно забраться на шкаф и посмотреть за крыши соседних домов, и где-то вдалеке будет виднеться серая полоска Северного моря. Я стараюсь как можно меньше бывать дома, целыми днями бродя по пляжам от Тайнмута до Уитли-Бей и погружаясь в свои мысли.

Все чаще вечера я начинаю проводить в Молодежной христианской организации (прим. пер.: YMCA, англ. Young Men’s Christian Association – Юношеская христианская ассоциация) Уитли-Бей и знакомлюсь с двумя братьями, Кеном и Питом Бригхам. Кен, как и я, учится в средней классической школе в Ньюкасле. Он хороший музыкант и играет на пианино и гитаре. Пит на несколько лет старше нас, учится на повара и играет на басу. Он сам сделал свой бас. Это функциональный и пригодный к делу инструмент, при этом не страшный на вид. Пит объясняет мне электронные тайны ординарной намотки звукоснимателя, математику длины звукоряда и расстояний между ладами на грифе. Это – мое первое знакомство с басом. До этого я не особо интересовался этим инструментом, считая, что хочу играть на соло-гитаре, потому что в состоянии неплохо имитировать игру Хендрикса. Эту способность я регулярно демонстрирую молодым музыкантам, собирающимся почти каждый вечер в музыкальной комнате Молодежной христианской организации. Да, я тот самый чувак, который умеет играть Purple Haze и показывает это при каждом удобном случае. Вот так постепенно начинает складываться моя репутация. Как играть рифф из этой песни Хендрикса, я показываю не меньше чем половине ребят, которые появляются в МХО.

Один из них – Кит Галлахер, который позже будет свидетелем на моей свадьбе, а затем я – на его. Кит станет моим другом на всю жизнь, а также одним из тех, кто поддержит мои музыкальные начинания на самой ранней стадии. Именно благодаря его энтузиазму я постепенно начну верить в то, что могу стать хорошим музыкантом, и в то, что моя мечта может стать реальностью.

Кит – человек практического склада характера. Он проходил практику в инженерной компании в Ньюкасле и теперь учится в вечерней школе. У него хватит сил и терпения получить хорошее образование, диплом и в конце концов стать ведущим инженером-консультантом. Мой путь к успеху будет более сложным, чем у него, но уже на ранней стадии знакомства мы понимаем, что у нас много общего. Как минимум желание убежать из наглухо закрытого мира наших родителей. Мы гуляем вдоль моря, разговариваем и мечтаем иногда до самого раннего утра. Кит был первым человеком, которому я сыграл свои первые песни. Возможно, первые написанные мной песни оказались не самого лучшего качества, но он поддерживает меня и говорит, чтобы я продолжал. (Не так давно он напомнил мне, что одна из моих самых первых песен была написана про цветок в пустыне. Я уже совершенно позабыл об этой композиции и спустя тридцать пять лет записал песню Desert Rose, которая разошлась тиражом более миллиона экземпляров. Даже сейчас мне кажется удивительным, что такая личная вещь, как песня, может стать общественным достоянием, но, быть может, единственное, что для этого нужно, – это поддержка другого человека, который советует тебе не сдаваться, а продолжать писать.)

Если Кит стал моим Свенгали [персонаж романа Джорджа Дюморье «Трильби»], то младший из братьев Бригхам, Кен, – моим учителем. Вместе мы разучиваем разные песни, например The Stumble и Hide Away Фредди Кинга, и играем их бесконечное количество раз, до посинения. Пит играет на басу, мы с Кеном – на соло-гитарах. Нам нравится блюз. Мы смотрим выступления Питера Грина (Fleetwood Mac), Стэна Уэбба (Chicken Shack) и Джона Мейолла (Bluesbreakers). Мы мечтаем, что рано или поздно станем блюзовыми музыкантами. Если мы не репетируем в МХО, то играем в спальне Кена, живущего на чердаке старого викторианского здания на берегу моря. Однажды вечером у Пита было запланировано свидание и он не мог играть с нами. Тогда я вызвался сыграть на басу вместо него, а Кен взял в руки соло-гитару.

Вначале мне было дико непривычно. Басовая гитара чувствуется в руках как-то странно, потому что я привык к обычной, которая меньше размером, у нее куда короче гриф. Бас – инструмент массивный и лежит в руке как ружье. Во всем его внешнем виде проглядывает тихая красота. Бас – основа гармонии, базис, на котором строится композиция. Когда мы играли вместе с Кеном, я понял, что все сыгранное им в плане гармонии определялось нотами на басу. Если нам требовалось сыграть верхние части тона «до», то у него получался аккорд «до» только тогда, когда я играл его на басу. Постепенно у меня в голове начал зарождаться план. Весьма туманный, но тем не менее план. Я стал прозревать, что бас, пусть и не самый привлекающий к себе инструмент, может подойти мне по складу характера, весьма сдержанного и закрытого. И подойти едва ли не больше, чем гитара. Я буду стремиться к тихому героизму, буду таким же стоиком и приземленным человеком, как мой отец. У меня будут самые незатейливые и скрытые, но вполне реальные амбиции, и для достижения своих целей я буду настойчиво трудиться с нуля. Я подавлю желание блистать, я буду действовать постепенно, но настойчиво, так как подозреваю, что мне предстоит долгое путешествие.

Думал ли я о том, что стану известным музыкантом? Тогда я даже не был членом музыкальной группы. Я заканчивал среднюю классическую школу, и мне предстояли выпускные экзамены. В последний и самый важный год обучения я не вкладывался в учебу, а достаточно бездумно и беззаботно проводил время. Будущее в науке казалось мне такой же фантазией, как и будущее в музыке. Я играл на гитаре, слушал музыку, по вечерам болтался в аркадах развлекательно-игровых автоматов Spanish City в Уитли-Бей. Я был не единственным учеником выпускного класса, который несерьезно относился к выпускным экзаменам. Точно так же несерьезно отнеслись к ним два моих приятеля Пол Эллиотт и Хью Макбрайд.

Пол был очень хорошим барабанщиком и, помимо Кита, одним из тех, кто верил в меня или, по крайней мере, в меня как музыканта. Пол полон заразительного энтузиазма, но у него есть одна проблема – он не в состоянии выйти из тени своего успешного и богатого отца. Говорят, что ему все дается на блюдечке с голубой каемочкой, но я знаю, что он пытается построить что-то свое вопреки своему достаточно привилегированному положению. Видимо, даже у детей из богатых семей может не быть счастливого детства, и Пол регулярно напивается, как только представляется такая возможность. Я тоже часто «подлечиваюсь» алкоголем, но делаю это не так последовательно и основательно, как Пол. Я уже блюю дальше, чем вижу, стоя на улице у паба, а он все еще сидит в заведении и радостно делает очередной заказ.

Хью – старший сын в многодетной ирландской семье. Он невообразимо красив, у него синие глаза и точеные черты лица, словно у кинозвезды. Хью очаровательно близорук, но при этом отлично играет в футбол и возглавляет ученический совет школы. Хью, как и Пол, может много пить, и при этом его дружелюбный характер нисколько не меняется.

На следующий день после экзаменов мы голосуем на Вест-роуд по направлению из Ньюкасла, стоя на расстоянии сотни метров друг от друга. За спиной каждого рюкзак со спальником и сменной одеждой. Мы договорились встретиться в городе Странрар, откуда на пароме поплывем в Северную Ирландию.

Спустя три недели, в полночь, мы стоим на поле для гольфа, расположенном в графстве Даун на северо-востоке Ирландии. Мы будем спать в спальниках под открытым небом. Американцы вот-вот высадят астронавтов на Луну, а мы едва стоим на ногах. Мы жутко напились. Вместе с Хью мы вынесли Пола из паба и донесли до поля для гольфа, уронив его всего один раз.

Мы путешествовали автостопом, спали на скамейках в парках, в полях, с большим дискомфортом пару ночей провели на пирсе в порту Дун-Лэаре. За год до этого мы втроем автостопом добрались до небольшого курортного городка Полперро в графстве Корнуолл и провели там все лето в здании без крыши на вершине горы. Мы планировали послушать Дилана на фестивале на острове Уайт, но так туда и не добрались, хотя все равно прекрасно провели время.

Мы ловили машины каждый по отдельности, как профессионалы (никто никогда не возьмет на борт сразу трех парней), заранее договорившись, что встретимся вечером в следующем крупном городе. Передвигались на запад в сторону Лимерика и Керри. Однажды около города Трали меня берет на борт фермер. Он был в стельку пьян, и на заднем сиденье его машины в корзине лежало несколько поросят. Он говорит мне, что единственное, что дали ирландцам англичане, это сифилис. Я отвечаю, что для танго обязательно два человека, точно так же, как и для любой сделки. Фермер говорит, что я тот еще шутник.

Вместе с Полом и Хью мы добираемся до городка Дингл на юго-западе Ирландии. Каждый вечер мы напиваемся пивом с Bushmills и спим где придется. Это просто чудо, что за три недели нас ни разу не арестовали. Пьяные в дым, мы забираемся на гору Морн, потом едем на север и в Ларне садимся на паром в Англию.

Мы стоим на поле для гольфа в свете полной луны. Клянусь, я вижу, как космонавты ходят по Луне. Маленький шаг для них, гигантский шаг для нас.

После возвращения из Ирландии я получаю по почте коричневый конверт с результатами моих выпускных экзаменов. Я не вскрываю конверт в течение пары дней, но потом все-таки решаюсь. На небольшом листе бумаги написано, что у меня есть три попытки пересдать английский, географию и экономику. Что ж, по английскому у меня не худшая оценка, но вот остальные точно не откроют мне двери высших учебных заведений. В вуз я смогу попасть как минимум после двух пересдач. Я отказываюсь от этой затеи и становлюсь совершенно свободным, то есть начинаю плыть по течению.

В последующие шесть месяцев я меняю пять или больше мест работы. Сперва я устраиваюсь кондуктором автобуса. Увольняюсь, подаю на пособие. Потом нанимаюсь на стройку. Близится зима, и мы устанавливаем фундамент для ТРЦ в Байкере. В мой первый рабочий день мама неожиданно подложила мне свинью. Накануне вечером она предложила мне взять с собой сэндвичи, чтобы я мог перекусить во время обеденного перерыва. Утром я забираю подготовленный ею пластиковый контейнер Tupperware. Работа в первой половине дня прошла спокойно. Я умею пользоваться лопатой и киркой, но хочу водить самосвал. У водителя самосвала самая лучшая работа на свете – он, грея руки от работающего мотора, ждет, пока машину загрузят, потом, как король, отъезжает в облаке дизельного дыма, пытаясь привлечь внимание девчонок в офисах на другой стороне улицы. Я хочу такую работу.

Настало время обеда, и двадцать рабочих набиваются в бытовку на краю стройки. Строители, здоровенные мужики, достают свои бутерброды размером с кирпич, чтобы после еды закурить и начать читать Mirror, The Sun или Sporting Life, попивая чай из термосов и отпуская грубые шутки. В бытовке дым коромыслом из побитой железной урны, использующейся как пепельница. Я новенький, поэтому тихо сижу в углу. Хочется есть, и замерзшими пальцами я снимаю крышку с контейнера Tupperware и тут же в ужасе закрываю. Моя любимая мама наделала мне маленьких бутербродов с огурцом, которые наверняка пришлись бы к месту в доме викария, пригласившего на чай нескольких прихожан, но не в этом дантовском инферно. Такие бутерброды – все равно что появиться в бытовке с розовой татуировкой и жемчужными серьгами.

«Чё такое?» – спрашивает меня один из строителей.

«Чё-то не голоден», – отвечаю я весьма неубедительным тоном.

С тех пор я сам собираю себе обед.

Проходит несколько недель. Вместе с парнем приблизительно моего возраста я рою канаву в беспросветной глине. Холодно, мерзко, спина болит, и кожа на ладонях пошла волдырями. Когда прораб куда-то отошел, мы начинаем говорить об образовании. Он ушел из обычной школы в возрасте пятнадцати лет. Когда юноша не работает на стройке, то сидит на пособии.

«Моя жизнь – гребаный спектакль, – говорит он и плюет на ладони. – А твоя?»

У меня нет желания рассказывать ему всю историю своей жизни, но он был откровенен, и я должен ответить той же монетой.

«Я семь лет учился в средней классической школе…» Своим тоном я хочу показать, что это была тоска зеленая, что, в общем-то, недалеко от истины. Впрочем, у него другое мнение.

«Так какого хера ты здесь делаешь?» – спрашивает он.

«В смысле? – переспрашиваю я. – Я что, свою норму не тяну?»

«Я не об этом, – отвечает он. – Ты нормально пашешь, просто тебе совершенно не обязательно быть здесь. Ты можешь найти работу поинтереснее».

Я не спорю и продолжаю копать канаву в бесплодной глиняной земле. Спустя несколько дней меня переводят на самосвал, но погода портится, и многих из нас, включая меня, увольняют за два дня до Рождества. Ну и пусть.

По субботам я обычно хожу на танцы в огромный, выкрашенный белой краской клуб Plaza, расположенный у побережья. Именно здесь за двадцать лет до этого повстречались мои родители. Читатель может подумать, что я должен обходить стороной это место, но все совсем не так. Я прихожу сюда не для того, чтобы знакомиться с девушками, а ради выступлений музыкальных групп. За вечер обычно выступает три местных группы, которые играют абсолютно отбитый винегрет из психоделики, соул-классики Motown и длиннющие 12-тактовые блюзы с самыми бездарными из возможных барабанными соло… За вечер я приглашаю пару девушек на танец, просто для разнообразия. Но чаще всего общение с ними – это просто потеря времени. Я приглашаю, они односложно соглашаются и чаще всего игнорируют меня на протяжении всей песни. Смотря в потолок, сердито косятся на старающихся подавить смех подружек, проверяют, лежат ли на месте их сумки. В общем, смотрят куда угодно, но только не на меня. Меня это расстраивает, я им совершенно безразличен.

Когда все мои попытки идут прахом, в качестве запасного варианта всегда есть простенькие девушки. Их обычно игнорируют, выбирая более красивых, и они часто очень рады приглашению на танец. С ними гораздо веселее, потому что, в отличие от своих красавиц-подруг, этих занятых собой девственниц, танцующих вокруг своей лежащей на полу сумки, у простеньких девушек есть характер.

Той зимой я часто общаюсь с красивой девушкой по имени Мэйвис. У нее хорошее чувство юмора и любопытный взгляд на мир, который никак не связан с ее косметичкой и зеркальцем. Мэйвис умеет открывать бутылку пива зубами. Понятное дело, я влюбился. Мы проводим вместе несколько блаженных недель, потом она уезжает к сестре в Лондон, мы несколько месяцев переписываемся, потом наша связь прерывается.

Моей первой настоящей девушкой была Дебора Андерсон. Мы познакомились с ней на дабл-дейте – двойном свидании двух пар, на которое я пришел с приятелем по Молодым христианам Джоном Мэджином. Я положил глаз на ее подружку, которая весь вечер сморкалась в мокрый платок. Джону в тот вечер удача тоже не улыбнулась. Спустя неделю мы снова встретились в пабе, и получилось так, что в моих объятиях оказалась Дебора, а Джон поплелся домой в одиночестве.

Дебора – настоящая красавица, высокая и застенчивая. Она немного сутулится, потому что стесняется своего роста. У нее длинные худые ноги, темные волосы и голливудская улыбка. Несмотря на странное начало наших отношений, мы без ума друг от друга с первой минуты. Всем, кто видит нас вместе, становится очевидно, что мы влюблены. Мы исследуем тела друг друга и, как дети, в темноте обещаем, что всегда будем вместе, подкрепляя эти слова безмолвными движениями губ и рук в попытке поймать и удержать будущее. Мы заключили молчаливый контракт о том, что идем на сексуальный риск, а после лелеяли нашу страсть, купаясь в ощущении опасности, новизны и желания. Наша невинность была как воспоминание о рае, потеря невинности произошла у меня достаточно поздно, отчего все это ощущалось более остро. Моя мама, неисправимый романтик, видит в нас с Деборой ту идеализированную картину любви, о которой мечтала, но которой не получила. Она обнимает ее, как дочь, надеясь, что нас с ней ждет счастливое будущее. Возвращение к себе из дома Деборы вдохновит меня много лет спустя на написание песни со словами о том, что любовь – это ощущение потери чувства земного притяжения.

Дебора работает секретарем в адвокатской конторе в Ньюкасле. Кажется, у нее нет никаких амбиций, кроме как выйти замуж и жить семейной жизнью. Мы никогда этого не обсуждали, но так или иначе мысли о браке являются подтекстом всех отношений людей разных полов моего поколения и принадлежащих моему классу. Я буду поддерживать такое положение дел, но в душе считаю его пережитком прошлого. Мы переживем ложную беременность, а потом я сойдусь с дочерью директора школы, и спустя четыре года Дебора умрет. Мысли о ее смерти будут сопровождать меня всю оставшуюся жизнь…

Поработав кондуктором автобуса и строителем, я решаю устроиться на офисную работу. В помещении, каким бы оно ни было, не холодно, и такой карьерный рост будет приятен моей матери, а я могу делать вид, что в офисе я по полной использую свою «гениальную голову». В газете Evening Chronicle нахожу объявление: «Используйте свое образование, начните карьеру госслужащего». Красивым почерком пишу заявление и подаю его в Управление налоговых сборов. Обнаруживаю в гардеробе свой старый галстук, костюм «в елочку» и более или менее приличные ботинки. Причесываюсь и еду на поезде в Манчестер на двадцатиминутное собеседование, во время которого предстаю перед комиссией в составе нескольких мужчин средних лет, которые задают мне вопросы наподобие «А есть ли у вас хобби?».

Меня подмывает соврать и ответить, что я обожаю ловить рыбу на мух, но понимаю, что могу поставить себя в дурацкое положение, если спросят о том, сам ли я изготавливал свои блесны или в какой реке графства Нортамберленд лучше всего ловится форель. Я мог бы, конечно, ответить, что люблю музыку, но это скорее страсть, я бы не стал называть музыку своим хобби. Я отвечаю, что мое хобби – это ходьба.

«А куда и где вы ходите?»

«Ну… практически всегда и везде», – расплывчато отвечаю я.

«Полагаем, что на этой работе вам не придется много ходить, мистер Самнер».

«Думаю, да».

«А какие газеты вы читаете?»

Я вспоминаю, что нахожусь в Манчестере, поэтому говорю: «Guardian?» Несколько человек удивленно приподнимают брови, я решаю, что выбрал слишком левое издание и добавляю: «И еще…Telegraph».

«Очень сбалансированный выбор, мистер Самнер». Я чувствую, что они поняли, что я вру.

Если честно, мне кажется, что для получения этой работы было бы достаточно поднести зеркальце к моему рту, чтобы оно запотело и все поняли, что я жив. Другими словами, собеседование не было сложным.

«Так вот она, значит, какая, эта госслужба», – думаю я.

Я начинаю работать в налоговой. Для меня это всего лишь очередная работа, к которой не лежит душа. Я не обладаю необходимым багажом знаний, и мне даже близко неинтересно. Несмотря на то что госслужащего практически невозможно уволить, я делаю все возможное, чтобы создать такой прецедент. В моем лотке для входящей корреспонденции скапливается гора потрепанных и необработанных файлов, а вдоль стен офиса безмолвным криком отчаяния стоят шкафы с грустными налоговыми историями сотен тысяч людей. Меня не утешает даже то, что у всех тех, чьи налоговые дела я должен рассматривать, работа такая же бестолковая и беспросветно тоскливая, как и у меня. Я начинаю почти на час опаздывать на работу, мои ланчи становятся все дольше и дольше, и я всегда первым выбегаю из офиса в пять часов, после чего начинается моя настоящая жизнь – я хожу с Деборой на танцплощадки и в клубы слушать самые разные музыкальные группы. Мы идем на Рода Стюарта и The Faces в Mayfair, а в А Go-Go – на Fleetwood Mac, Джули Дрисколл и Брайана Огера. Сидя в автобусе, Дебора терпеливо выслушивает мои мечты, что я смогу стать профессиональным музыкантом, и бесконечные разглагольствования о сильных и слабых сторонах той или иной группы. На следующий день я снова окунаюсь в тоскливую реальность работы в налоговой.

Мой коллега, некий мистер Уилсон, проработавший тут более двадцати лет, рассказывает про Алана Прайса, который сидел ровно на моем месте незадолго до того, как обрел популярность в качестве клавишника Animals. Мистер Уилсон являлся хранителем традиций и истории отдела. Он любит подсматривать, как девушки достают из высоких шкафов коричневые и розовые папки с файлами, чтобы потом раздать их сидящим в большом зале сотрудникам. Под предлогом необходимости заточить карандаш он неизменно поворачивал стул так, чтобы ему были хорошо видны девушки, и как бы устремлял задумчивый взгляд на офисные просторы, когда милые, одетые в мини-юбки барышни привставали, чтобы дотянуться до верхних полок с файлами. Поскольку в рабочее время у меня в душе всегда царила тоска, я начал имитировать тщательно продуманную хореографию мистера Уилсона, состоявшую в повороте крутящегося стула, затачивании карандаша и задумчивом взгляде в пространство. Наверное, со стороны мы с ним были похожи на двух синхронных пловцов, бороздящих воды томительного вожделения. Девушки не укоряли нас за такой вуайеризм, потому что чувствовали себя так же тоскливо, как и мы. Парочка из числа этих офисных сирен были очень даже ничего, но я решил не поддаваться их чарам, чтобы не застрять в этом офисе на всю жизнь. Я не хотел превратиться во второго мистера Уилсона, намертво прикованного к своему рабочему столу, словно грустный Приап, навечно пойманный в храме чувственности.

Однако у этой иссушающей душу работы оказалось одно преимущество – я понял, что мне надо собраться и найти способ развивать мои музыкальные амбиции за счет государственных субсидий. В 1970-е на студенческое пособие нельзя было шиковать, но этих денег вполне хватало на аренду квартиры, яичницу, и, может, оставалась еще пара фунтов на выпивку в недорогом пабе. А еще я смогу найти людей, с которымиеня объединяют общие интересы.

Проработав шесть месяцев в налоговой, я поступил в педагогический колледж северных графств, в котором осенью 1972 г. встречу бесцеремонного и откровенного уроженца Йоркшира, который со временем станет моим ментором, музыкальным учителем, партнером и соперником.

4

Джерри Ричардсон учился на курс старше меня. У нас с ним было много общего. Он, как и я, окончил среднюю классическую школу и мыкался на нескольких тупиковых работах. Джерри мечтал зарабатывать музыкой, но понимал, что ему надо на время прибиться к какому-либо учреждению, чтобы понять, как стать профессиональным музыкантом. Он родился и вырос в городе Лидс и еще в детстве научился играть на пианино. Оба его родителя были музыкантами. Как исполнитель Джерри гораздо круче меня. Нас объединяла страсть к музыке и отсутствие желания становиться учителем. Обучение в педагогическом колледже давало возможность (во всяком случае, в те годы) при минимальных затратах энергии и сил не умирать с голоду и использовать свободное время на занятия музыкой и выступления на публике.

Мы хотим выступать – и точка. Хотим зарабатывать на жизнь музыкой, и нам кажется, что если даже это не самое благодарное занятие на свете, то явно одно из самых завидных и благородных. Выступать на сцене каждый вечер – это верх романтики, или, по крайней мере, нам так казалось на тот момент. Джерри станет первооткрывателем, будет пробивать дорогу в волшебное царство клубов и кабаре, в которых можно выступать. Если ты умеешь играть в разных жанрах и стилях, то, возможно, войдешь в братство избранных, станешь музыкантом, аккомпанирующим певцам, жонглерам, стриптизершам, фокусникам и комикам. Наша с Джерри конечная цель была следующей – стать профессиональными, востребованными и гастролирующими музыкантами, достаточно натасканными, чтобы считаться универсалами. На мой взгляд, Джерри был очень талантливым и мог добиться поставленной цели. Я восхищался им.

Чтобы развиваться, в наши дни музыканту необходимо уметь читать ноты, каждый день репетировать, быть в курсе современной музыки, а также постигать ее тайны до самого последнего вздоха. Именно благодаря моему другу Джерри я понял роль музыканта, но, будучи очень скромным, он едва ли признает это.

За три года обучения в педагогическом колледже мы должны были стать музыкантами, а не учителями. Если этой мечте не суждено было осуществиться, то у нас была, по крайней мере, профессия, которая могла нас кормить. Главное, что мы имели шансы продолжить занятия музыкой. Рабочий день учителя не такой длинный, а каникулы – практически все лето, поэтому мы сможем продолжать играть до тех пор, пока нас не заметят. Мы превратимся из полупрофессионалов в настоящих асов и сможем зарабатывать в индустрии развлечений. Так мы тогда размышляли и планировали.

С Джерри мы познакомились в воскресенье зимой в фолк-клубе нашего колледжа. Репертуар клуба состоял из близких к оригиналу, но не вдохновляющих каверов на песни Ральфа Мактелла и Кэта Стивенса, а также слабых интерпретаций нескольких вещей Леонарда Коэна, лишенных огня и иронии оригинала.

В один прекрасный вечер я решаюсь выступить. Играю и пою песню Suicide Is Painless[16] из телесериала «Чертова служба в госпитале Мэш», из диснеевского мультфильма «Книга джунглей», которую забавы ради слегка разбавляю несколькими ругательствами. Нелепый выбор песен и их исполнение привлекают внимание Ричардсона. Как настоящий уроженец Йоркшира, он не видит смысла себя сдерживать, особенно в ситуации, когда его продвинутый музыкальный вкус задевают какие-нибудь молодые олухи и записные самоучки, которые обычно и украшают сцену фолк-клуба. Следовательно, за Ричардсоном закрепляется репутация сурового критика, который за словом в карман не лезет.

Я закончил выступление, ко мне подходит Джерри. В одной руке у него бокал с пивом, в другой – сигарета. С бородой, как у настоящего учителя, и богемным прищуром, Джерри смотрит из-под сальной челки, как я укладываю свою драгоценную гитару в кофр.

«Ну, это было чуть более интригующе, чем обычное заунывное говно, которое здесь подают по вечерам в воскресенье», – заявляет он.

«Ага, спасибо». Я не очень понимаю, похвалил ли он меня или мне просто стоит радоваться, что он не разнес меня в пух и прах.

«Меня зовут Джерри, я – пианист. Подходи к стойке, я возьму тебе пинту».

«Спасибо».

С кофром в руке я следую за ним на некотором расстоянии.

«Ты нормально дал песню из M*A*S*H, – говорит он, повернувшись ко мне. – Давно играешь?»

«Да, уже некоторое время. На самом деле я басист».

Мы пробились сквозь толпу у стойки.

«Серьезно? А с кем играешь? Пожалуйста, две пинты особого, Кен».

«Да, в общем-то, ни с кем. С приятелями по школе».

«Сорок пенсов, джентльмены», – произносит бармен Кен.

«А ты знаешь каких-нибудь барабанщиков?» – спрашивает меня Джерри, хлопает себя по карманам в поисках денег и делает вид, что их не находит.

«Да, знаю», – отвечаю я и протягиваю руку за своим пивом.

Я не хочу напоминать Джерри, что он предложил заплатить за меня.

«Я играю с парнем, которого зовут Пол Эллиот. У него установка фирмы Slingerland».

Джерри кивает со знаем дела, и мы начинаем прихлебывать теплое пиво.

«У него есть свой микроавтобус», – добавляю я, стараясь звучать как настоящий профессионал. Джерри, который до этого вел себя как настоящий Мистер Сама Крутизна, фонтанирует пивом изо рта, словно распыляет его из баллончика.

«Да ладно?! Микроавтобус? А он не хочет начать играть в группе?»

«В какой еще группе?»

«У нас в колледже есть группа. Нам нужен барабанщик».

«Я думаю, что он бы очень хотел. Но ты же не знаешь, как он играет. Ты не хочешь его сперва послушать?»

«Но у него же есть микроавтобус, верно?»

«А, ну это да».

Тут я вижу, что парень явно себе на уме. Со своей стороны, Джерри понимает, что показал себя слишком корыстолюбивым и материалистичным, поэтому пытается сделать так, чтобы и у меня был какой-то интерес.

«Да, и мне нужен другой басист».

«А чем тебя не устраивает старый?»

«Да устраивает, только у него нет приятеля-барабанщика с микроавтобусом».

Мы начинаем громко ржать.

Потом мы долго говорим о музыке, что нравится, а что – нет. Говорим до тех пор, пока нас в районе полуночи не выгоняют из бара. Мы продолжаем разговор по пути в квартиру Джерри в Джесмонде на северо-востоке города – в богемном районе, где живет много студентов и есть масса странных пабов. Джерри снимает квартиру вместе со скрипачом по имени Брайан, братом известного в наших местах фолк-музыканта Джони Хэндла, который потом создаст группу Killingworth Sword Dancers. Брайан называет Джерри «джазистом» – по-доброму, но все-таки слегка пренебрежительно.

Их квартира находится в доме викторианской эпохи. В комнатах бардак: повсюду немытые тарелки, чашки из-под кофе, окурки, пустые пивные бутылки, грязное белье, зачитанные и растрепанные книги в мягких переплетах и пластинки. Это типичная студенческая квартира: масса недоеденной еды, недописанных эссе, брошенных на полпути газет. Что-то среднее между трущобой и военным лагерем, из которого неорганизованных солдат нежданно-негаданно увели в бой.

Из-под горы книг и газет Джерри достает старый проигрыватель Dansette, просматривает ряд стоящих на полке пластинок, берет альбом Майлза Дэвиса Bitches Brew и вынимает винил из конверта. В квартире полный бардак, но я узнаю ритуальную медлительность его движений и аккуратность, с которой он ставит иголку на край крутящейся пластинки и потом откидывается на подушки с таким видом, будто только что дал мне сильнейший наркотик. Я слышал ранние работы Майлза, на которых трубач выступал в роли верховного жреца кул-джаза. Лично мне больше всего нравится его интерпретация Гершвина «Порги и Бесс», но вот альбом Bitches Brew я еще не слышал. Эта пластинка положила начало музыке фьюжн, соединившей базовые элементы рока с импровизацией и виртуозностью джаза. Альбом действительно гениальный, и следующий час я провожу, словно под действием сильнейшего наркотика.

Спустя много лет я впервые встретился с Майлзом Дэвисом. Меня приглашают в студию в Нью-Йорке, в которой он записывается. Где-то незадолго до этого я ангажирую для своего проекта гитариста Дэррила Джонса, который раньше играл с Майлзом. Джонс становится членом моей группы Blue Turtles, и именно он приводит меня к Майлзу.

Великий музыкант окинул меня взглядом.

«Стинг, значит?»

«Да, сэр», – ответил я.

«Стинг, – повторил Майлз, словно набирая в рот слюну, чтобы смачно сплюнуть, – у тебя самая ох. енно большая голова в мире».

Эти слова он произнес зловещим шепотом.

Сказать, что я был потрясен, значит не сказать ничего.

«В смысле, ты о чем, Майлз?»

«Видел тебя, бл. дь, в кино, твоя голова, сука, на весь экран была».

Я не знал, какой именно фильм с моим участием он видел. Ответ Майлза вызвал смешки среди находившихся в студии людей. Смеялись все, кроме меня. Я чувствовал себя неудобно, более того, ощущал, что он на меня наезжает совершенно без повода.

«Так вот, Стинг, – Майлз снова, перекатывая слюну во рту, – по-французски говоришь?»

«Да», – с опаской отвечаю я.

Он передает мне листок, на котором написаны права лица, подозреваемого в совершении преступления, которыми оно обладает при задержании и которые ему должны быть разъяснены при аресте до начала допроса. «Все, что вы скажете, может быть использовано против вас…» – и так далее.

Я не настолько хорошо говорю по-французски, но великий Майлз Дэвис дал мне задание, и я не хочу облажаться.

«Сколько у меня есть времени?»

«Минут пять», – отвечает он.

«О’кей».

Я в панике. Бегу на стойку ресепшен студии звукозаписи и прошу разрешения воспользоваться телефоном. Набираю номер своей лондонской квартиры, моля бога о том, чтобы Труди оказалась дома. Она прекрасно говорит по-французски.

Отвечает моя экономка.

«Нет, она ушла в индийский ресторан Bullock Cart в Вестборн-Гроув».

«Блин». Время идет.

«Кэрол, а ты можешь дать мне телефонный номер ресторана? Мне надо срочно связаться с Труди».

Кэрол долго копается в поисках телефонного номера ресторана и потом диктует его.

«День добрый, я хотел бы поговорить с одной из ваших гостий. Она блондинка с зелеными глазами, скорее всего, в короткой юбке и на высоких каблуках, очень красивая».

Время идет. Ассистент Майлза высовывает голову из студии.

«Ты готов?»

«Еще секунду».

«Привет, Труди! Пожалуйста, не задавай мне никаких вопросов, а можешь просто перевести мне текст?» – я начинаю зачитывать.

«Вы арестованы. У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас… Пожалуйста, никаких вопросов!»

Спустя несколько минут я снова в студии.

«Хорошо, иди за мной, – говорит Майлз и ведет меня в часть комнаты, в которой записывают голос. – После моего сигнала громко ори эту французскую хрень в микрофон, понял?»

«Понял».

Вместе с героем моей юности Майлзом Дэвисом я нахожусь в студии звукозаписи. Звучит прифанкованный трек, и я должен прокричать в микрофон текст, который полицейские зачитывают арестованному. А вот и сам текст: «VOUS ETES EN ETAT D’ARRESTATION, VOUS AVEZ LE DROIT DE GARDER LE SILENCE, TOUT CE QUE VOUS DlREZ POURRA ETRE RETENU CONTRE VOUS.’ ALORS TAIS-TOI!»

Показывая пальцем себе в причинное место, Майлз отвечает: «Да? TAJS-TOI? Вот это мазерфака!»

Спустя несколько минут я уже на улице. Такое чувство, будто меня только что ограбили, но при этом я горд и настроение отличное. Я только что сделал свой небольшой вклад в запись альбома Майлза You’re Under Arrest.

«Ну, что скажешь?» – спрашивает Джерри после того, как музыка заканчивается и я прихожу в себя из состояния транса. Мне, конечно, хотелось бы, чтобы тогда я мог ему ответить: «Ты представляешь, я заглянул в будущее и увидел, что Майлз Дэвис на меня жестко наехал и заставил прокричать по-французски несколько фраз для записи фанковой композиции на одном из своих альбомов». Но что Джерри тогда бы ответил: «Ну ты размечтался!»

Вместе с Полом мы вступаем в организованную при колледже группу Джерри. Кроме нас в составе группы есть милый итальянец-тромбонист и Альдо, играющий на флюгельгорне, а также Стив, который играет на тенор-саксофоне, парень, у которого на все есть готовое мнение и с которым сложно спорить, но при этом, бесспорно, талантливый. Я играю на басу и пою бэк-вокал. Группа называется Earthrise. Это идея Альдо, которого вдохновила фотография Земли, сделанная астронавтами с Луны.

Вокалисткой значится девушка Джерри по имени Меган. Вскоре благодаря богемной беззаботности Джерри, а также моей увлеченности красивыми женщинами она станет моей девушкой. Джерри эта потеря совершенно не волнует. В то время я все еще встречаюсь с Деборой, которая даже приходит на пару репетиций в колледже. Потом она перестает приходить на репетиции из-за того, что на нее сильно наезжает Меган. Мои отношения с Деборой становятся холоднее, возникают невысказанные сомнения, происходят мелкие измены и обман, о которых никто не говорит. Вскоре мы расстанемся, и наше расставание не будет красивым.

У Меган хороший голос, потрясающие синие глаза, хрупкая точеная фигура и шикарные светлые волосы до плеч. Она любит секс. Точно так же, как и Джерри, она из города Лидс, поэтому не стесняясь говорит, что думает, что часто вгоняет наиболее целомудренных из нас в краску. Меган получила хорошее образование, но она не самый большой мастер ведения вежливого разговора, поэтому, не задумываясь, выдает всю правду в глаза.

«Джерри, тут надо петь в другой тональности. В си-бемоль мне приходится скрипеть, как чертовому попугаю».

«Но… любовь моя, я же уже написал аранжировку, – умоляющим тоном произносит Джерри. – И потом, для духовых такая тональность будет слишком высокой», – добавляет он в надежде, что ее убедит этот аргумент.

«Ну тогда пой сам, я отказываюсь. И не надо мне этого снисходительного говна типа «любовь моя», ладно?»

Джерри бросает на нее мрачный взгляд, но тем не менее начинает что-то переписывать в аранжировке, над которой работал все утро. Он бормочет про себя, что женщины – это причина всех неурядиц в музыкальных группах.

Я не без интереса отмечаю, что, хоть в смысле музыки Джерри – парень упертый, он не в состоянии противостоять женщине с характером. Я начинаю понимать, что внешняя резкость Меган – всего лишь броня, которой она закрывает свое чувствительное, неуверенное и нежное «я» от всего мира. Меган будет второй женщиной, в которую я влюблюсь и которая разобьет мое сердце.

Так как это группа Джерри, в ней не будет гитариста и играть мы будем околоджазовые вещи, построенные вокруг солирующего пианино, а не поп-музыку с красивой акустикой. Одним из первых разученных нами номеров стала композиция Грэхэма Бонда Springtime in the City. Бескомпромиссное контральто Меган отлично звучит в каверах Cry Me a River и The Letter, хотя аранжировка один в один слизана с альбома Джо Кокера Mad Dogs and Englishmen.

У нас практически нет своей звуковой аппаратуры, и выступления случаются нечасто. Несколько раз мы играем на разогреве у лондонских групп, выступавших по пятницам в студенческом клубе.

Мы играем вполне неплохо, но, за исключением пары выступлений вне колледжа, никак не можем добиться приглашений. Несмотря на внешнюю браваду, Меган часто боится выходить на сцену, маскируя свой страх раздражением от поведения Джерри. Постепенно (с одобрения Джерри) я начинаю все чаще брать на себя функции вокалиста в ситуациях, когда Меган не желает петь. Тем не менее я прекрасно вижу, что наша группа – совершенно ни о чем и успеха мы никогда не добьемся.

Так мы болтаемся целый год, прежде чем Джерри предлагают вступить в состав группы музыкантов – резидентов ночного клуба в Бристоле. Работать нужно шесть вечеров в неделю. Джерри решает бросить колледж и свою группу. Я был в расстроенных чувствах: ясно, что без Джерри группа загнется. Так и происходит. Пол начнет работать в бизнесе отца, Альдо и Стив станут учителями. У нас с Меган остается год до окончания колледжа, мы еще некоторое время остаемся вместе, но потом расходимся, после того как я наступаю на собственные грабли.

Дебора стала для меня суррогатом материнской любви. Она очень хорошо сошлась с моей мамой, к чему в глубине души я не был готов, словно меня подсознательно подталкивали в сторону материализации мифа о предательстве и мести. Сложно сказать, какая во всем этом была психологическая подоплека и разыгрывался ли в моей жизни сюжет мифа, который я на тот момент еще не читал, но в театрализованном сумбуре внутри моей собственной головы сложились все предпосылки для появления Меган. Я стал изменять Деборе. Измены в определенной степени играли роль грубого афродизиака, а психологически истощающая игра, в которой надо было врать и тщательно разграничивать двух любовниц, оказалась для меня совершенно новой. Нежная невинность первой любви была сметена почти всепоглощающей похотью, которая тогда казалась мне современной, несентиментальной и освежающе холодной. При этом моя страсть выходила за рамки банального сексуального влечения, потому что с Меган нас объединяли образование, а также принадлежность к определенному социальному классу. Поэтому наиболее холодной частью своей души я воспринимал Меган как путь бегства и оружие.

Я стал прогуливать лекции и проводить время в комнате Меган в общаге напротив кампуса. Строчка из песни Леонарда Коэна Hey That’s No Way to Say Goodbye, в которой он поет «ее волосы на подушке, как сонный золотой шторм», будут всегда напоминать о Меган в тот период моей жизни.

На книжных полках ее комнаты стоят тома Жене и Ионеско, романы Сартра и Камю. В ее библиотеке есть не только французские авторы, но экзотическое звучание этих фамилий привлечет мое внимание даже до того, как я услышу термин «экзистенциализм» или начну ассоциировать себя со сдержанным и приглушенным героизмом романов «Посторонний» и «Тошнота»[17]. После нашего первого дня, проведенного в комнате Меган, она дает мне почитать «Смерть в душе» и добавляет, что, если мне понравится роман, то она даст мне две первые книги трилогии Сартра. Только сейчас мне кажется, что это была странная инициация, совершенная в обратном порядке. Однако все мои отношения с Меган во многом происходили как бы наоборот – от резкой и неожиданной интимной близости до душевной близости и постепенно пришедшего понимания.

Я продолжал двойную жизнь приблизительно полтора семестра, до тех пор пока она не стала совершенно невыносимой. Расставание с Деборой было болезненным. И потом, я должен представить Меган матери. Их встреча происходит, но это не дает мне радости, а скорее освежает, словно холод боевой стали.

Когда я в первый раз привожу Меган к себе домой, обе женщины ведут себя вежливо, но я ни в коем случае не назвал бы их отношения теплыми. Одри явно недовольна, шутит вроде бы безобидно, но слегка язвительно. Меган в душе негодует, но не подает вида. Они пьют чай и обмениваются формальными любезностями. Глядя на них, я начинаю понимать, что женщины умеют общаться на гораздо более тонком и зашифрованном уровне, чем мужчины. Когда эта непростая встреча заканчивается, я рад, что, по крайней мере, Меган познакомилась с моей матерью, а мать познакомилась с Меган.

В отличие от матери, отношения между отцом и моей девушкой складываются отлично. Красота и уверенность Меган дают ему право флиртовать с ней, и я наблюдаю ту часть характера и природы отца, которые, как казалось, уже давно умерли. Он мужчина, который довольно неплохо выглядит для своих лет, а она – умница, уверенно и элегантно играет роль кокетки. В характере Меган есть что-то переменчивое, она обладает актерским талантом быть разной для разных мужчин. Я чувствую, что влюбляюсь.

Меган и мой отец знакомятся при весьма странных и примечательных обстоятельствах.

Это происходит за несколько недель до встречи Меган с моей матерью… В пять часов утра я стою в красной телефонной будке на Фронт-стрит в Тайнмуте. Я звоню отцу, зная, что в это время он жарит пару яиц с беконом перед выходом на работу. Представляю себе озадаченное выражение на его лице, как он идет по темному коридору, чтобы снять трубку телефона. Я молю бога, пусть ответит именно он.

«Да?»

«Папа, это я».

«Где ты?»

«На Испанской Батарее», – отвечаю я.

«Как так?»

Испанская Батарея – это место в устье реки Тайн, где раньше стояли пушки. Отец знает, что информация о том, что молодой человек в пять утра оказался в этом месте, не предвещает ничего хорошего.

«И с кем ты там?»

«С другом», – отвечаю я, изо всех сил стараясь говорить спокойным и будничным тоном, чтобы увести разговор подальше от этой темы.

«Да? И с кем же?»

«Пап, слушай, у тебя в багажнике же есть трос?»

«И?»

«Ты можешь подъехать на Испанскую Батарею и привезти его?»

«Зачем?» – он сознательно ведет себя так, как будто ничего не понимает. Я стараюсь не обращать внимания, как он тупит, и говорить ровным и вежливым тоном.

«Я застрял. Меня нужно вытащить».

Вот что произошло: после ночи страстных, но, если честно, с моей стороны довольно неопытных любовных ласк я решил показать «другу» местную гордость и достопримечательность – потрясающий вид устья реки Тайн. Под скалой, на которой находится построенная в XI веке церковь, проходит узкая дорога, ведущая к небольшому пятачку, где в свое время стояла артиллеристская батарея, которая защищала вход в реку от вторжения немцев со времен Испанской армады, во время наполеоновских войн и в XX веке. Сейчас на этом месте нет пушек, а есть смотровая площадка с парковкой для автомобилей. Со смотровой площадки открывается прекрасный вид на устье реки с пристанями и двумя маяками, стоящими, как часовые, каждый на своем берегу реки. Испанская Батарея потеряла свое военное значение, однако приобрела новое. На местном жаргоне многие называют это место «трах-площадкой». Сюда съезжаются машины, в которых молодые люди трахаются под залитыми лунным светом развалинами древнего аббатства, поддерживая таким образом культ плодородия, существовавший в этих местах с тех давних пор, когда король Освальд[18] был мальчишкой. Вот какую псевдоисторическую ерунду я рассказывал Меган для того, чтобы заманить ее на эту смотровую площадку. Мы садимся в мой стандартный зеленый Mini 1964 года выпуска с пластиковым капотом. Практически все детали были в то или иное время сняты и заменены лично вашим покорным слугой.

Я веду автомобиль с недавно обретенным чувством полной уверенности в себе. Я гордый капитан собственной судьбы, готовый лететь навстречу опасности. По радио играет полуночный джаз, а рядом со мной моя новая девушка, такая умная и сексуальная. На поворотах я слишком лихачу, вписываюсь на слишком высокой скорости. Я надеюсь, она заметит, что я прирожденный хищник и безмерно крут. Подтекст всех моих глупостей таков: «Со мной, дорогая, ты в полной безопасности. Я, бл. дь, настоящий Джеймс Бонд, всегда к твоим услугам».

Серп луны светит над флотилией облаков и прячется за руины древнего аббатства. Ночью был сильный дождь, асфальт залит лунным светом, на небе уже почти нет облаков, и на востоке я вижу самую яркую утреннюю планету Венеру.

Мы съезжаем с горки и вдоль моря движемся по направлению к узкому перешейку, соединяющему смотровую площадку с, так сказать, большой землей. Впереди резкий подъем, за которым находится смотровая площадка. Но пока дорога идет вниз. Тут облако закрывает месяц и становится темно. Единственный источник света – автомобильные фары. С ужасом я вижу, что в свете фар появляется низкий участок дороги, залитый морской водой, но тормозить уже поздно. На скорости мы врезаемся в холодную толщу морской воды, которая заливает мотор и течет в салон. Мы оказываемся по колено в воде. Мотор заглох.

Я в ужасе смотрю на Меган, которая продолжает спокойно сидеть с каменным выражением на лице. Она медленно поворачивается ко мне и произносит: «Что ни говори, а ты умеешь прокатить девушку с ветерком».

Я краснею от стыда, цвет моих щек, наверное, еще более красный, чем свет маяка. Она улыбается, откидывает голову назад и начинает издевательски и хрипло смеяться. Ее смех, конечно, неуместен, но у меня упал камень с души, ведь мы живы, здоровы, разве что намочили ноги в ледяной воде. Когда я наконец вижу фары приближающегося автомобиля отца, Меган уже сидит на скамейке. Ее ноги (в кожаных сапогах) промокли, но выглядит она, как ни странно, элегантно и даже спокойно курит. Моя машина застряла в центре огромной лужи, похожей на озеро. Вода доходит почти до стекол.

Отец выбирается из машины и внимательным взглядом оценивает ситуацию. Не говоря ни слова, он открывает багажник, достает трос и передает его мне. Потом садится на скамейку рядом с Меган и закуривает. Он не собирается мне помогать.

Я начинаю привязывать трос к обеим машинам. Я долго мучаюсь, а они смотрят на меня и улыбаются, словно я показываю им фокусы или развлекаю. Они ведут себя как гости на вечеринке. Отец, подозреваю я, отпускает в мой адрес шутки, а Меган периодически громко смеется. Отец ведет себя вполне расслабленно. Я же унижен и оскорблен.

Возможно, эта история может служить примером конкуренции двух альфа-самцов, но, увидев реакцию отца на Меган и успокоившись, я понял, что влюбился в нее гораздо сильнее, чем когда-либо мог предположить.

Перед отъездом в Бристоль Джерри оставляет мне кое-какие из своих контактов. Он договорился на прослушивания в двух группах, с которыми выступал, когда Earthrise сидели без дела. Одна группа называется Phoenix Jazzmen, а вторая – Newcastle Big Band.

Мое участие в Newcastle Big Band будет увековечено фотографией на первой полосе местной газеты. Нас сняли в полном составе перед зданием университетского театра. Обычно мы выступаем здесь утром в воскресенье для большого количества посетителей бара, однако в день фотосъемки мы играли на парковке по причинам, которые я объясню чуть позже.

Мой усилитель подключен к батарее моей новой машины Citroen. Слева от меня на барабанной установке сидит Дон Эдди, а перед ним – гитарист Джон Хедли. За ними в три ряда стоят музыканты: пять трубачей, шесть саксофонистов, пять тромбонистов, два альтиста, три тенор-саксофониста и один баритон-саксофонист. Перед нами стоит и размахивает руками руководитель ансамбля Энди Хадсон. Энди – живое олицетворение желания одеваться по моде 1960-х годов. На нем пижонский шарф «Аскот», мешковатый свитер, хипстерские штаны в обтяжку на широком, пиратского вида ремне и замшевые туфли. На голове – дурацкая морская кепка, которые носят на гонки яхт и выставки морских судов. Все остальные члены ансамбля, включая меня самого, одеты более консервативно, правда, сложно утверждать, что лучше. Фотография интересна тем, что кроме членов ансамбля на ней изображена пара констеблей, которые нас арестовывают, и далеко не только за преступления против моды. Они изображены на переднем плане. Эти констебли пытаются остановить Энди и заставить его перестать размахивать руками в тщетной надежде на то, что это остановит нашу громкую музыку. Мы нарушили закон о сохранении тишины в публичных местах по субботам, который запрещает в шаббат играть в публичных местах светскую музыку. Этот закон был принят где-то в позапрошлом веке по инициативе записных фундаменталистов, и смысл его сводится к тому, чтобы люди не веселились. Вспоминаю, как за два года до фото играли внутри здания университетского театра. На выступления собиралось приблизительно двести человек, плативших по фунту за вход, чтобы послушать в нашем исполнении композиции Стэна Кентона, Нила Хефти, Каунта Бейси, Дюка Эллингтона и Джона Дэнкуорта. Мы даем композиции этих авторов без элегантности, свойственной оригиналу, но зато очень громко и с большим энтузиазмом. Наша аудитория меломанов Ньюкасла выпивает огромное количество лагера и темного пива, все веселятся.

Дело происходит в воскресенье, никто из нас не соблюдает, да и не стремится соблюдать, шаббат, и пожаловались на нас властям не представители какой-либо религиозной конфессии. За обращением к стражам правопорядка стоит руководство ансамбля-конкурента, играющего в субботу вечером в дорогом Park Hotel. Они завидуют тому, что послушать нас приходят толпы, а их выступления в отеле, как выразился Энди, привлекают «пару лесбиянок и Лабрадора».

Лабрадор – это фамилия руководителя ансамбля при отеле. Однажды я имел неосторожность с ним работать. Этот Лабрадор, видимо, знает кое-кого в мэрии, которая запрещает Энди играть, и бар в университетском театре закрывают. Именно по этой причине мы и стоим на парковке перед зданием театра. Мы негодуем из-за несправедливого решения властей и от этого играем, возможно, даже громче, чем обычно. Нас слушает публика, изгнанная, как и мы сами, из заведения.

Newcastle Big Band организовали студенты университета в конце 1960-х годов. Изучавший в то время химию Энди Хадсон познакомился со студентом Найджелом Стрэнджером. Найджел был изумительным саксофонистом и пианистом и вполне мог бы стать профессиональным музыкантом, если бы захотел. К тому моменту, когда я начал играть с ними, Найджел работал архитектором, а Энди стал предпринимателем. Найджел и Энди подружились с высоким, аристократического вида Джоном Пирсом, который был адвокатом, а также великолепным тромбонистом и аранжировщиком. Энди довольно посредственно играл на пианино, но он понимал свои сильные и слабые стороны и перенаправил свою энергию туда, где она приносила наибольший результат.

Энди Хадсон был прекрасным руководителем ансамбля, и я многому у него научился. Он – светлая голова, человек энергичный и открытый новому, умеет очаровать, и кроме этого в состоянии заметить и найти молодое дарование даже в самом неожиданном месте. В доказательство последнего тезиса я расскажу, каким было мое прослушивание для получения места в оркестре.

Big Band был тогда уже известным коллективом и играл в одном из залов Gosforth Hotel. Несколько недель оркестр выступал без басиста. Члены коллектива получали часть денег, которые собирали за вход на концерт, но зачастую музыканты переходили в другие группы, где им обещали гонорар повыше.

Я пару раз видел их выступления, когда в составе играл Джерри. У меня сложилось впечатление, что все музыканты получают огромное удовольствие, хотя в музыкальном смысле они застряли где-то в периоде 1940–1950-х годов. Я чувствовал, что с удовольствием играл бы в оркестре, ведь мне казалось, что так я научусь гораздо большему, чем играя рок-н-ролл в гараже. И вот по рекомендации Джерри я появляюсь на прослушивании в отеле Gosforth с моим инструментом и усилителем.

В мире существует не так много вещей, звучащих так угрожающе, как настраивающийся биг-бэнд. Какофония трелей, риффов, проигрышей и импровизаций приводит несчастного соискателя на позицию в оркестре в самое подавленное состояние. Я внимательно осматриваю музыкантов в поисках союзника, сочувствующего или дружеского взгляда, приветствия чужака, но ничего подобного не вижу.

Практически все члены оркестра старше меня как минимум на поколение и давно зарабатывают музыкой. Я устанавливаю свой усилитель в заднем ряду, и вскоре в мою сторону бросают кипу потрепанных нотных листов. Эти листы покрыты пивными разводами, некоторые отрывки перенесены из одного места в другое, какие-то части зачеркнуты, кое-какие отрывки и целые листы вообще отсутствуют. Ноты, которые созданы для того, чтобы играть по ним музыку, в данном случае полностью потеряли свою функцию. Я стараюсь не демонстрировать неуверенность и страх, и биг-бэнд начинает играть композицию Woody’s Whistle Вуди Германа. По сути, эта песня представляет собой обычный двенадцатитактный блюз, поэтому я успеваю за изменениями мелодии без помощи нот, которые, в любом случае, написаны, как мне кажется, пауком, жестко отъехавшем на кислоте.

Песня заканчивается, и у меня складывается ощущение, что я сыграл вполне неплохо, несмотря на недовольные фырканья из рядов духовой секции, подразумевающих, что моя импровизация не очень укладывалась в ноты. После этого я вроде как вполне убедительно играю Take the ‘A Train Эллингтона, хотя несколько саксофонистов неодобрительно и разочарованно качают головами.

Однако катастрофа не заставляет себя долго ждать. Найджел Стрэнджер, видимо, желает, чтобы я поскорее отмучился, и просит оркестр сыграть Better Get Hit in Yo’ Soul Чарльза Мингуса. Я никогда не слышал этой композиции, которая к тому же играется очень быстро: в размере 6 / 8. Я просто не успеваю за всеми остальными музыкантами. Спустя шестнадцать тактов всем, включая меня самого, становится совершенно очевидно, что я и близко не Чарльз Мингус. Тут и говорить не о чем. Я уже даже не пытаюсь читать ноты. Если ‘А Train без проблем доехал до станции назначения, то с Мингусом у меня авария века: состав на полной скорости сходит с рельсов. Оркестр сдувается в какофонии замолкающих на разных нотах саксофонов, комических глиссандо тромбонов и трагичных, умирающих звуков других инструментов.

Дело дрянь, я, наверное, могу собирать вещи и уходить. Я слышу, как музыканты бормочут: «Парень не потянул» и «Найджел не хочет играть с такими людьми» – и кивок в мою сторону, чтобы я точно понял, о ком идет речь. Мне паршиво и очень стыдно. Я переворачиваю бесполезные страницы партитуры и посматриваю в окно. Энди медленно подходит ко мне.

«Это была сложная композиция».

Он улыбается, но я вижу лишь лицо палача.

«Извини». Я чувствую, что вот-вот заплачу, но тут Энди говорит, что ему понравилось, как я сыграл Woody’s Whistle, у меня хороший слух. По крайней мере, он ведет себя как дипломат, думаю я, но вот сейчас он меня уволит…

«Как ты думаешь, если возьмешь с собой ноты, то сможешь их выучить к следующей неделе?»

Я не верю своим ушам, хватаю кипу бесполезных иероглифов, бросаю ему: «Обязательно» и быстро сматываюсь, прежде чем он успеет передумать.

Не знаю, что увидел во мне Энди в тот день. Первое прослушивание прошло ужасно, но я твердо решил, что оправдаю доверие, и, с трудом разобравшись в нотах, получил место в оркестре.

Летние каникулы я проведу у родителей Меган, которые выделили мне комнату в их доме в городе Лидс. Меган нашла нам обоим работу на производстве замороженных овощей в Ханслете. Летом там работают одни студенты. Смена длится двенадцать часов, семь дней в неделю. Приходят в 8 утра и заступают на работу после рабочих ночной смены. Получают шестьдесят фунтов в неделю. Никогда раньше я не зарабатывал так много.

Меган – средний по возрасту ребенок в большой и преуспевающей католической семье. Ее отец работает директором средней школы. Он ворчливый и вспыльчивый глава семьи, состояние которого постоянно колеблется между отеческой теплотой и экстравагантными переменами плохого настроения. Если отец Меган удивляет нас кельтской непредсказуемостью, то ее красавица-мать спокойна, величественна и по-итальянски великолепна. Все члены семьи любят друг друга и постоянно это подтверждают тактильным контактом. Я нахожусь под впечатлением, а потом осознаю, почему Меган так хорошо умеет постоять за себя – потому что это просто необходимо в условиях, которые сложились в этой удивительной семье. У нее есть старшие брат и сестра, съехавшие из родительского дома, но они постоянно приезжают для участия в семейном ритуале в виде воскресного обеда. Кроме этого у Меган есть младшие брат и сестра школьного возраста. Мне кажется, что больше всего члены их семьи любят спорить. При этом это не просто пререкания между родителями, к которым я привык у себя дома, а блестящая игра умов, вызванная страстью к идеям, а также удивительная способность эти идеи выражать. Я не могу понять, в кого я влюблен – в семью Меган или в нее саму.

На фабрике есть утренний перерыв на чай, часовой перерыв на обед и еще один перерыв во второй половине дня, но большую часть двенадцатичасовой смены я сталкиваю с конвейера тонны стручковой фасоли, которая уходит в морозильный цех. Меган и все остальные девушки работают на первом этаже под нашим цехом. Они носят синие комбинезоны и белые шапочки. С Меган мы видимся только во время перерывов.

Шум на фабрике стоит страшный, и разговаривать там практически невозможно. Я наблюдаю лишь движение зеленой фасоли по конвейеру, и вскоре мне начинает казаться, что у меня галлюцинации: я представляю себе батальоны идущих в бой, марширующих насекомых. Я кажусь себе самой смертью, сметающей насекомых граблями. Это единственное развлечение, кроме, конечно, мыслей о сексе с Меган и уверенности, что после этого ада у меня хватит денег на бас Fender Precision, о котором я так мечтаю.

Я положил глаз на этот подержанный Fender в музыкальном магазине Barratt’s в Ньюкасле еще в начале весеннего семестра. Это искусный инструмент, сделанный в 1960-х, с потертостями на грифе между третьим и пятым ладами. Лак пошел трещинами и истерся, а краска во многих местах исчезла. Рядом с новыми инструментами в магазине этот бас кажется побитым жизнью сиротой, и именно это мне в нем нравится. Я совершенно не хочу новый, мне нужен инструмент с историей, которая читается в каждой вмятине и царапине. Я пытаюсь представить себе, сколько музыки на нем сыграли, как выглядели музыканты, державшие его в руках, и о чем они думали, играя на нем день за днем, выступление за выступлением на той или иной площадке. О чем мечтали все эти люди, насколько им удалось осуществить свои мечты? Почему они продали инструмент и при каких обстоятельствах? Никто в магазине этого не помнит, но я уверен, что смогу продолжить историю инструмента там, где она оборвалась, и придумаю новое славное будущее, на которое прошлое только намекало.

Я возвращаюсь в Ньюкасл за неделю до начала новой четверти. Меган остается в Лидсе в доме своих родителей. Добравшись до дома, я с ужасом вижу на кухне мать и Дебору.

Мы не виделись с Деборой почти год. Я понятия не имею, какой план у моей матери, и сомневаюсь в том, что у нее вообще есть какой-либо план. Мама организовала эту встречу, судя по всему, в качестве плохо продуманного, спонтанного романтического жеста, родившегося в ее воображении после просмотра старых кинофильмов. Тех самых фильмов, которые мы с ней вместе смотрели дождливыми выходными. Всего того, что подпитывало ее любовь к напыщенной сентиментальности и банальным хеппи-эндам. Она не в состоянии избавиться ни от своих, ни от моих эмоциональных привязанностей. Мама превращается в специалиста по решению любовных драм, врача по вопросам разбитых сердец, человека, способствующего и соединяющего. Несмотря на то что она желает всем добра, ее вмешательство не приведет ни к чему хорошему. Я начинаю думать, не стремится ли она бессознательно сблизить нас с Деборой, поставив меня на свое место, то есть в состояние, зависшее между любовью и долгом, практичностью и идеализированными отношениями. Мы никогда не обсуждали с мамой ее собственное состояние. К тому же ни один из нас не обладает вербальными способностями, у нас нет общего языка, способного выразить всю запутанность ситуации, у нас нет общего багажа книг, который мог бы проиллюстрировать параллели и специфические черты наших жизней. Такое ощущение, что я должен стать ею, чтобы понять свою собственную мать. Мы словно персонажи примитивного кукольного и очень дурацкого представления, этакой таинственной пьесы без автора.

И вот сейчас бывшие любовники вновь соединились, и моя мама прекрасно знает, что на меня действует тот же сентиментальный и детский набор слов.

Вполне возможно, что корни проблемы уходят в скудный словарный запас. Слово «любовь» кажется недостаточным для описания концепции с такими сложными оттенками, формами, а также степенью интенсивности. У эскимосов существует двадцать разных слов для обозначения снега, потому что они живут в местах, в которых разница между разными видами снега имеет принципиально важное значение, следовательно, наличие разных слов призвано отражать эту важность. А мы отдаем столько времени, сил и энергии, думая о любви, любя, будучи любимыми, стремясь к любви, живя ради любви и умирая во имя любви, и имеем всего лишь одно короткое и прозаичное слово, не намного более эффективное и описательное, чем слово еб. аться, для того чтобы выразить чудесное и удивительное разнообразие вариаций сексуально-полового общения. Ситуация похожа на ту, как если бы городской житель попал в джунгли и использовал бы слово «деревья» для описания разнообразной растительности. В джунглях есть растения, которые можно потреблять в пищу, которые лечат и которые могут убить, поэтому чем быстрее городской житель разберется с точным названием растений, тем лучше для него.

Но так как я позволил, чтобы всю эту революцию эмоций остановил мелкий и пресный поток вод поп-культуры, единственное, что мне остается, это воздеть к небу мои руки неандертальца и скрипеть зубами. Что я могу поделать, если Дебора следует всем указаниям режиссера и выглядит потрясающе, как кинозвезда? Не хватает только звука скрипок, но слезы все равно льются из глаз, и вот уже Дебора в моих объятиях, моя мама плачет, и ничем хорошим для меня это не закончится. Из-за неожиданного вмешательства мамы мне приходится еще раз расстаться с Деборой, и сделать это во второй раз оказывается еще сложнее, чем в первый, хоть я и уверен, что люблю Меган, а Меган любит меня.

В начале осеннего семестра я переезжаю в квартиру Джерри в Джесмонде. Меган с несколькими подругами снимает квартиру в паре километров от меня. Мы не живем вместе, но студенты колледжа считают нас парой.

Опасность нежелательной беременности никогда нас не оставляет. Каждый месяц мы переживаем период томительного ожидания. Безопасный секс и презервативы – это не для нас, мы живем в состоянии счастливого сексуального фатализма, а я слишком хочу трахаться, чтобы хоть чуть подстраивать свои желания под женский менструальный цикл. Но когда ее цикл сбивается на неделю и Меган утром мутит, мы думаем, что дни нашей свободы сочтены. Она ложится в кровать, а я ухожу в колледж, и лекции становятся нечленораздельным бормотанием на фоне разыгрывающейся в голове драмы: «У нас будут ребенок, мы поженимся. Я найду работу, и все будет хорошо».

В тот вечер у меня выступление – вместе со старым пианистом и барабанщиком я играю на танцах. Оба склонившиеся над своими инструментами музыканта уже намного старше пенсионного возраста. У пианиста пучок серебряных, «детских» волос аккуратно зачесан от левого уха через темечко на правую сторону лысого, блестящего и покрытого старческими пигментными пятнами черепа. На голове барабанщика темный и густой парик, который настолько сильно входит в контраст с его бледной кожей, что кажется, будто на его голове свернулась кошка. За исключением еле заметных шевелений пальцев и кистей, оба выглядят совершенно неподвижными. Кажется, что беззубый восьмидесятилетний старец за барабанной установкой взбивает щеточками яйцо и от любого другого, более активного движения его хватит кондратий, а пианист наигрывает мелодии часового попурри вальсов, фокстротов и квикстепов. Правой рукой пианист подает едва заметный сигнал о том, как изменится ключ. Если следующим ключом будет соль мажор, то он поднимает один иссохший палец, чтобы обозначить повышение на полтона. Если он поднимает два пальца, мы играем в ключе ре, три пальца – ля, и так далее. Бемольную тональность он обозначает, показывая одним пальцем в пол для нот фа, двумя – для си мажор, тремя…

Больше никакой коммуникации между нами не происходит. Я должен узнать мелодию в течение двух тактов и подстроиться до следующего изменения тональности. Наверное, эти старики играли в неизменном порядке одни и те же композиции начиная с 1930-х годов. Я слушаю с напряжением вора, взламывающего замок сейфа, стараясь угадать изменения гармонии до того, как они произойдут. Это очень непростая задача.

Через час мы удаляемся за сцену на перерыв. Музыканты молча едят принесенные с собой бутерброды. Мне кажется, что у них ничего не менялось год за годом, десятилетие за десятилетием, они играли одни и те же мелодии в одном и том же ключе, носили все те же смокинги одно выступление за другим. Я боюсь спросить, что стало с их басистом, потому что подозреваю, что он мог умереть. С одной стороны, я чувствую, что мне сделали одолжение и я учусь древнему искусству у мастеров, а с другой – не могу понять, зачем я здесь оказался и почему не провожу время с людьми моего возраста.

После перерыва мы снова выходим на сцену, и пары танцующих в яркой обуви плывут по паркетному полу. Подобные танцы неизменно заканчиваются композициями Bradford Barn Dance, Hokey Cokey и под самый занавес – вальсом. Я упаковываю свой инструмент, и пианист передает мне две мятые банкноты по пять фунтов и скрипит как старая дверь: «Ты нормально поспевал, но все же стоит выучить изменения мелодии в Stella by Starlight». Барабанщик поправляет свой парик, показывает мне поднятый вверх большой палец и беззубо улыбается. Я возвращаюсь в город. В моем кармане лежат две банкноты, и я размышляю о том, смогу ли с такими заработками содержать семью и обречен ли я до гроба играть на подобных мероприятиях. Меня передергивает от одной этой мысли, и я думаю о бедной и больной Меган. Как мне жить дальше?

По пути назад я проезжаю кольцевую транспортную развязку в конце Коуст-роуд. Дело происходит в марте, и весь островок в центре кругового движения покрыт нарциссами. Я нарезаю два круга вокруг островка, и в моей голове складывается план. Я паркуюсь на улице поблизости. Раннее утро, вокруг никого нет. Я осматриваюсь, не вижу полицейских и перехожу дорогу к островку.

Через полчаса я вхожу в квартиру Меган и медленно открываю дверь ее спальни. В руках у меня огромный букет нарциссов, освещающих комнату желтым светом. Меган начинает плакать, и я тоже лью слезы. На следующий день мы понимаем, что нас пронесло – она не забеременела. Мы чувствуем облегчение, смешанное с невысказанным сожалением.

Не существует ни одной «официальной» фотографии группы Phoenix Jazzmen по той причине, что никто никогда не дал бы нам работу за наш внешний вид. Весной 1973 года по выходным я начинаю играть в составе этого коллектива. На сцене мы выступаем в одинаковых костюмах, состоящих из розовой нейлоновой рубашки и серых штанов. Я играю на басу, мне двадцать один год, и я самый неопытный член группы. Руководитель ансамбля и тромбонист Гордон Соломон даст мне прозвище Стинг.

Phoenix Jazzmen играли со времен бума традиционного джаза 1950-х годов. Большая часть материала Луиса Армстронга, Кинга Оливера, Сиднея Беше и Бикса Байдербека записана еще до войны. В Англии было много поклонников и исполнителей такой музыки, среди которых были Джордж Мэлли, Хамфри Литтлтон и Крис Барбер. Эти музыканты играли произведения, похожие по саунду на биг-бэнды Гленна Миллера и The Dorsey Brothers.

Традиционный или новоорлеанский джаз был более грубым и аутентичным, был ближе к своим блюзовым корням, чем более сложная танцевальная музыка, появившаяся позднее. Желание звучать более правдоподобно привело к тому, что многие музыканты начинали играть в небольшом составе, то есть в группе чаще всего была ритм-секция, а также три солирующих инструмента: труба, кларнет и тромбон. Часто трубач играл основную мелодию, а два остальных инструмента – импровизацию на ее тему. (Музыка такого типа развивалась и достигла своего апогея в бибоп-импровизациях Чарли Паркера, Диззи Гиллеспи и Телониуса Монка, но британские музыканты-любители большей частью игнорировали эту тенденцию и старались воссоздать музыку прошлых лет.) Подобных коллективов в пабах и клубах Ньюкасла было достаточно, старые музыкальные традиции хранили такие группы, как River City Jazzmen, Vieux Carre Jazzmen и Phoenix Jazzmen. В разное время я играл во всех перечисленных группах и полюбил бурную полифонию этих ансамблей, когда они разыграются и несутся на всех парах, словно поезд. Я считаю, что эта музыка не менее выразительная, интересная и висцеральная, чем рок-н-ролл.

Мы исполняли композиции Twelfth Street Rag, Tiger Rag, Beale Street Blues и Basin Street с фанатизмом евангелистов, хотя музыка, которую мы играли, была совершенно не модной. В начале 1970-х годов популярным был глэм-рок, стадионы собирали на одном конце спектра Дэвид Боуи, Марк Болан, а на другом – Гарри Глиттер и Sweet.

Я носил форменную ужасную розовую нейлоновую рубашку ансамбля с определенным чувством извращенной гордости. Мы выступали по субботам в рабочих клубах после игры бинго. Зачастую безучастными слушателями нашего архаичного и анархичного искусства были шахтеры с женами в Крэмлингтоне, судостроители в Сандерленде и рабочие химических предприятий Тиссайда. Во всех смыслах это была весьма взыскательная и не самая расположенная аудитория, но мы верили, что наши энтузиазм и страсть смогут затмить для людей тот факт, что мы играем совершенно не современную, не актуальную музыку и выглядим немодно. В большинстве случаев наши выступления проходили без эксцессов. Из клуба нас выбросили всего лишь один раз.

Мы играли в рабочем клубе на севере Англии. Главным событием того вечера были далеко не мы, а бинго. В бинго все организовано, словно это не игра, а какой-то полурелигиозный ритуал. Главным жрецом является ведущий игры, выкрикивающий номера. Он сидит в центре сцены за большой коробкой из плексигласа, наполненной цветными шариками для пинг-понга, каждый из которых имеет номер от одного до ста. Внутри коробки установлен электрический вентилятор. Когда его включают, начинается активное броуновское движение шариков, которые по одному засасывает в специальную трубу, откуда ведущий их вынимает. Он громко произносит номер каждого шарика и откладывает их в другую емкость.

«Глаз Келли, номер один».

«То, что доктор прописал, номер девять».

«Даунинг-стрит, номер десять».

«Две маленькие уточки, двадцать два».

«Две толстые дамы, восемьдесят восемь».

«Это того стоило? Семь и шесть».

Вынимающим шарики и объявляющим их номера является чаще всего секретарь клуба. Он зачитывает номера с торжественностью читающего приговор судьи. Для понимания этой истории важно подчеркнуть, что жерло трубы перекрывает пластиковая мембрана, которая не дает шарикам вылететь и фиксирует каждый из них до тех пор, пока его не вынет ведущий.

Действие этой истории происходит в Сандерленде, в клубе Red House Farm Social Club, расположенном в рабочем квартале на севере города. Группа Phoenix Jazzmen должна выйти на сцену в 9 вечера, после игры бинго. Вечер только начинается, и мы расслабляемся в гримерке, в которой стоит плексигласовый аппарат для игры в бинго.

Мы – это:

– Гордон Соломон, он же Солли, руководитель ансамбля. Он прекрасно играет на тромбоне. У него слегка детское пухлое лицо, и выглядит он вполне невинно, хотя в жизни обладает озорным остроумием на грани садизма.

– Дон Эдди – один из самых сумасшедших и виртуозных барабанщиков, с которыми мне довелось работать. Когда играешь с ним, кажется, что тебя привязали к передней части локомотива скоростного поезда. Крупный мужчина за сорок, он лыс и носит усы с закрученными концами. Дон – алкоголик, но это ему не мешает.

– Грэхам Шеперд – кларнетист-эксцентрик, интеллектуал под прикрытием, студент, изучающий музыку, и большой бабник. Его коронным номером во время выступления является композиция Stranger on the Shore Акера Билка. Грэхам ненавидит эту песню всеми фибрами души, и Гордон, будучи добрым и понимающим руководителем ансамбля, заставляет его играть эту композицию каждый раз, когда мы выступаем. С точно таким же садизмом Гордон заставляет меня петь композицию Never Ending Song of Love старых добрых Seekers. У меня нет совершенно никакого желания это делать, но тем не менее я это делаю.

– И наконец последний член нашего коллектива – вокалист и тромбонист Ронни Янг. Милейший человек, ему уже за пятьдесят, и поет он гораздо лучше, чем играет на тромбоне. У джазменов принято, что во время соло нужно импровизировать, создавая что-то новое и свежее. Ронни в импровизации полный ноль, он играет только то, что уже разучил, повторяя свое соло нота в ноту каждый раз в каждой песне на каждом выступлении. Мы к этому привыкли и во время его соло играем тоже совершенно одинаково. Ронни спокойно воспринимает наши шутки по поводу своего соло, потому что умеет реветь, как Армстронг, и заливаться соловьем, как Синатра.

Гордон обсуждает с нами программу сегодняшнего вечера.

«Ронни, ты сегодня не сорвешь высокую ноту в Caravan, как делал пару раз раньше? Не делай этого, иначе я буду звать тебя „Сорванной до“».

«Дон, ты знаешь, как называют человека, который тусит с музыкантами?»

«Как, босс?»

«Барабанщиком! И кстати, не надо играть Tiger Rag так быстро, это не гонка. Когда ты в прошлый раз ее играл, я думал, что клуб горит».

Пока наш бесстрашный руководитель вдохновляет нас перед концертом, он облокачивается на бинго-машину и теребит рукой пластиковую мембрану в конце трубы, ту самую мембрану, которая держит шарики внутри конструкции.

«Стинг, мой дорогой мальчик… – Он уже несколько недель так меня называет, хотя я всего лишь один раз пришел в свитере с черно-желтыми полосками, в котором я действительно был похож на осу. Тем не менее музыканты начинают называть меня этим дурацким прозвищем. – Ты мог бы…»

Раздается громкий звук, словно выстрелили из стартового пистолета.

«Ах ты черт!»

Маленький, но очень важный кусочек пластика оторвался и остался на руке Гордона. Мы в шоке. Рабочие воспримут это не просто как вандализм, за это нас принесут в жертву. На лице Гордона уже нет ироничного выражения. Его рот открыт, а в глазах обреченный вид осужденного.

В этот самый момент входит председатель клуба, официозный персонаж, которого Гордон называет Сиропом. У него такие черные волосы и их так много для человека его возраста, что нет никаких сомнений: это парик. Сироп входит в комнату с двумя людьми, которые пришли вывезти драгоценный аппарат на сцену. Они относятся к нему, как к святому Граалю.

Испуганный Гордон пытается объясниться: произошла трагедия, но председатель клуба, чей парик сидит на голове слегка косо, произносит: «Парни, сыграйте сегодня что-нибудь из хит-парада, чтобы девчонки могли потанцевать, и давайте без джазовой лабуды, которую вы играли в прошлый раз».

Гордон пытается вставить слово: «Но… Но…»

Но уже слишком поздно. Плексигласовую коробку вывозят из комнаты и ставят в центре сцены. Председатель клуба окидывает нас взглядом и выходит, как актер-трагик.

Все замолкают, как только председатель встает перед микрофоном.

«Дамы и господа, вас сегодня будут развлекать, если так, конечно, можно выразиться, Phoenix Jazzmen. Мне они не особо нравятся, но некоторым из вас они, возможно, придутся по вкусу».

Гордон шепотом просит Ронни выйти на улицу и завести микроавтобус. Мы ждем дальнейшего развития трагедии.

«И вот сейчас без проволочек перейдем к главному мероприятию вечера с призовым фондом в сто фунтов наличными…»

За машиной сидит секретарь клуба. Он положил ладонь на выключатель, а зрители застыли с карточками на столе и шариковыми ручками в руках.

«Господин секретарь, включайте, пожалуйста».

Машину включают, вентилятор начинает работать, и тут в ошеломленную аудиторию летит шквал ярких шариков для настольного тенниса. Шарики попадают людям в пиво, в парики и декольте, прыгают по полу под ногами официантов с подносами.

Члены коллектива Phoenix Jazzmen замерли между сценой и гримеркой. На наших лицах застыло выражение вины и стыда. Председатель клуба медленно поднимается и указывает на нас обличающим перстом, и мы слышим рев публики, который вполне был бы уместен во время публичной казни. Мы бежим со всех ног.

Мой последний год обучения в колледже я хожу на лекции, пишу эссе, по выходным работаю с Phoenix Jazzmen. До получения диплома мне необходимо пройти практику, и меня отправляют в Озерный край, в небольшую деревушку Трелькэлд, расположенную на северном склоне холма Бленкатра, который мастные называют Седлбэк.

Меган проходит практику в Уолсенде. Получается, что мы не будем видеться пять или шесть недель.

Трелькэлд находится в широкой, созданной ледниками долине между Кесвиком на западе и Пенруддоком на востоке. За деревушкой и к северу от нее находятся Бленкатра и Скиддоу, а на другой стороне долины, где-то в полутора километрах, – склоны более пологого холма Клоу-Хэд. Здание школы построено из местного гранита и сланца. В школе всего две классные комнаты. Рядом со зданием – серая школьная площадка, расположенная в тени холма. Этому зданию около ста лет, и за это время в нем мало что изменилось.

В школе работают два человека. Это директор школы мистер Старридж, добродушный мужчина, которому уже за шестьдесят и который должен в следующем году выйти на пенсию, и мисс Андерс – немного сварливая, но добрая старая дева, недавно переехавшая из Кесвика, так как летом в город слетается слишком много туристов в капуцинках и туристических ботинках. Мисс Андерс предпочитает Трелькэлд, в котором, по сравнению с Кесвиком, тихо и спокойно. Мистер Старридж преподает здесь со времен войны. Приглушенные серые оттенки его одежды и волос, а также угловатые черты лица кажутся вырезанными из того же местного камня, из которого построили здание школы. Ученики выглядят вполне довольными и счастливыми. Я готов с легкостью предположить, что они на всю жизнь останутся жить в этой долине, с холодным безразличием и пожиманием плечами глядя на загруженную дорогу в Кесвик. Я очень быстро влюбляюсь в эти места и каждый день после школы гуляю по холмам, поднимаюсь вверх на несколько шагов, оборачиваюсь и наслаждаюсь видом долины под покровом облаков.

По выходным я возвращаюсь в Ньюкасл, в пятницу ночую у Меган, в субботу за десять фунтов играю с Phoenix в каком-нибудь клубе. Днем в воскресенье я играю с биг-бэндом в университетском театре, после чего еду на машине назад в деревню. Вечером в воскресенье дорога в эту сторону пустая. После крутого подъема на вершину Эмблсайда приблизительно двадцать километров дорога петляет вниз. Наклон достаточно крутой для того, чтобы выключить мотор и, держа руку на ручнике, курсировать вниз до Пенрита. Я купил себе новый автомобиль, и у меня такое ощущение, словно я плыву на сухопутной яхте. Ветер дует мне в лицо, солнце заходит на западе и светит из-под облаков, и мой автомобиль беззвучно спускается вниз до ждущей меня долины.

Моя преподавательская практика проходит успешно. Директор школы мистер Старридж настолько ко мне расположился, что предложил постоянный контракт, начиная с осени. Он говорит, что я нравлюсь и детям. Я очень тронут и благодарю его за комплимент, а также прошу дать немного времени обдумать его предложение.

В тот вечер я забираюсь на вершину Клоу-Хэд. Стоя на вершине, я смотрю вниз и вижу всю свою жизнь: как я старею и, как мистер Старридж, становлюсь седым и сгорбленным, с кожаными заплатками на локтях пиджака. Я представляю себе, как каждый вечер возвращаюсь в каменный коттедж, в саду рядом с которым меня ждет постаревшая Меган. Около двери вьются по решетке розы, в камине горит огонь, у меня есть книги и музыка. Жизнь течет тихо и мирно, никаких сложностей, волнений, тщеславия и излишних амбиций. После проведенного в городе детства такая картина возможного будущего, может, и кажется заманчивой, но всего лишь на мгновение. Я знаю, как отвечу директору школы. Дело идет к вечеру, и я быстрым шагом спускаюсь с горы в деревню.

Из дневника, лето 1973 года.

«Это может проявиться в рассеянном взгляде, который она бросает в окно, или на мгновение в отсутствующем взгляде, когда ты к ней обращаешься, или в сдержанном тоне голоса, когда она отвечает, или в очень тонкой химии прикосновения и вкуса кожи, когда целуешь ее тело, или в каком-то шестом чувстве, которое ты не в состоянии точно определить, но после того как вы закончили заниматься любовью, ты все отчетливее слышишь эти сигналы, которые звучат громче любых слов, если ты, конечно, хочешь их услышать или достаточно честен с самим собой, чтобы их признать. Но мы пытаемся стряхнуть с себя эти чувства, словно это какой-то лишний раздражающий фактор, незваный гость на этом празднике жизни.

„Не сейчас“, – говоришь ты себе, находя причины и отговорки для того, чтобы заняться чем-то, как ты считаешь, более важным. Но эти подспудные чувства не исчезают, они мрачно сидят в углу, чтобы снова появиться в ночной тиши, когда она спит и у нее такое детское лицо. Когда она выглядит такой беззащитной и красивой и ее рот слегка приоткрыт, а волосы разметались по подушке, ты протягиваешь руку и прикасаешься к ней, а она бессознательно поворачивается от тебя к окну, и вот тогда вопросы и сомнения появляются в душе с новой силой, и ты уже не можешь заснуть…»

Вечер пятницы. Я, как и все остальные на моем курсе, закончил практику и вернулся домой. В квартире нашего общего приятеля Тима Арчера будет небольшой праздник. Тим – звезда курса драматического мастерства, на который ходила Меган. В его поведении есть доля харизматичного сумасшествия, которое может оказаться чистым позерством. Тим начал рано лысеть, как-то интересно, так, как должен лысеть интеллектуал. Его энергия бьет фонтаном, словно он сумасшедшая марионетка, но я подозреваю, что он сам дергает за ниточки. У него на груди круглый значок, на котором от руки написано «М. Пруст». Нам с Меган очень нравится Тим, в его юморе всегда есть самоирония, хотя его шутки не всегда смешные. На этом вечере присутствуют почти все наши однокурсники, парни пьют лагер, девчонки – дешевое вино, Боб Марли поет No Women, No Cry.

Меган оживленно беседует с Дереком – старым приятелем Джерри из Лидс. Дерек – лощеный красавец, мускулистый учитель географии и альпинист, с бородой и пронзительными голубыми глазами. Я болтаю с двумя девицами с курса английской литературы. На социальных мероприятиях мы с Меган тусим по отдельности и даже можем позволить себе флиртовать с другими людьми, не боясь последующих сцен ревности. Должен признать, что такая модель поведения дается Меган лучше, чем мне, но я учусь.

Мы делимся друг с другом мыслями и переживаниями о выбранной профессии. Я все еще надеюсь, что жизнь повернется так, что мне не придется преподавать. В который раз в голове проносится эта мысль, и я бросаю, как мне кажется, незаметный, но собственнический взгляд на Дерека и мою девушку.

Все немного напиваются, немного танцуют, говорят до первых петухов. Мы знаем, что у нас в запасе еще целый семестр до того, как мы перестанем быть студентами. Я с облегчением думаю о том, что у меня еще есть некоторое время, и одновременно с ужасом представляю себе, когда эта лафа закончится.

Практика Меган в Уолсенде тоже прошла вполне успешно. По ее словам, она не ожидала, что мой родной город окажется таким непростым и жестким местом. Я делюсь с ней представлениями о нашем совместном будущем, она улыбается и целует меня в щеку, но ничего не говорит.

Практически каждую субботу около шести часов я встречаюсь с членами Phoenix Jazzmen в баре отеля Douglas рядом с Центральным вокзалом. Мы выпиваем по коктейлю и выезжаем на двух автомобилях туда, где назначен концерт. В основном дорога занимает не больше часа, и довольно часто я еду в машине с Ронни и Доном. Во время поездки они веселят друг друга смешными историями о том, какие забавные случаи приключались с ними во время выступлений, с какими группами они играли, и о женщинах, которых они знали.

«Однажды мы играли в нудистской колонии на курорте Клиторпс, и нам запретили выступать в одежде. Мне, играющему на барабанах, было абсолютно без разницы, а вот у Ронни для того, чтобы прикрыть свой срам, была одна лишь флейта-пикколо. Помню, в первом ряду стояла телка с такими огромными буферами…»

Не имеет значения, насколько правдивыми были все эти истории, главное, что парни вспоминали времена своей молодости и вся жизнь была впереди. Я никогда не позволял себе усомниться в правдивости того, что они говорили. Сидя в машине, мы ржали всю дорогу до Тиссайда, и зачастую веселых историй хватало и на дорогу назад.

В тот вечер мы с Ронни сидели в баре отеля Douglas и играли партию в домино, когда вошел бесстрашный руководитель нашего ансамбля Гордон. Обычно он всегда был на позитиве, но в тот вечер, напротив, выглядел совершенно подавленным.

«Только что на всякий случай перезвонил агенту, и выясняется, что в клубе на этот вечер ангажировали другую группу. Вот козлы! В общем, нам не надо ехать в Стоктон. А где все остальные?»

Гордон расстроен. За вечер каждый из нас зарабатывает приблизительно по пять фунтов, эти деньги совсем не лишние.

«А агент может предложить нам что-нибудь другое?»

«Не, уже слишком поздно».

Мы решаем, что в эту субботу у нас выходной, и ждем, пока появятся остальные, чтобы им об этом сообщить.

Когда я понимаю, что остальные члены группы собираются зависнуть этим вечером в баре, я прощаюсь, решив удивить Меган своим ранним возвращением. Правда, к концу вечера я пожалею о том, что не остался с парнями.

«Перестань, как это ты не знал? – удивленно спрашивает меня Джерри. – Я уже несколько недель знал о том, что Меган спит с Дереком. И, заметь, все это время я был в Бристоле».

Спустя две недели мы сидим в баре Cradle Well в районе Джесмонд. Перед нами два наполовину выпитых бокала с пивом. Джерри уволился из ночного клуба в Бристоле и ищет работу в Ньюкасле. После измены Меган настроение у меня самое поганое, и я рад видеть Джерри, хотя не могу сказать, что тот сильно меня поддержал.

Наверняка мой старый приятель пытается мне помочь и донести простую мысль насчет верности Меган. Мы были вместе почти два года, и я решил, что нашел свою половинку, с которой мне суждено быть до конца жизни. Но пока от того, что говорит Джерри, мне не становится лучше. Я восемь дней не ел, похудел почти на пятнадцать килограммов, не брился и теперь с бородой выгляжу почти как эта тварь Дерек.

«К тому же, – говорит Джерри, – она была моей девушкой, и ты ее у меня увел».

«Она всего пять минут была твоей девушкой, и я ее не уводил».

Он прикуривает и выдыхает дым прямо мне в лицо.

«Не парься, это не конец света».

«Правда?»

«Это точно. Слушай, я тут узнал кое-что интересное. Энди Хадсон говорил мне о том, что набирают музыкантов, для того чтобы играть в оркестровой яме в театре. Ты уже нормально читаешь ноты?»

«Нормально», – мрачно отвечаю.

Джерри осматривается по сторонам, чтобы убедиться в том, что нас никто не подслушивает, и наклоняется ближе ко мне.

«Слушай, в университетском театре собираются ставить мюзикл «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов». Им нужны молодые музыканты. И там платят вполне адекватные деньги».

«Адекватные? – переспрашиваю я. – И это сколько?»

«Шестьдесят в неделю, шесть вечерних представлений в неделю и одно утреннее, две недели репетиций, гарантированно минимум на месяц. Интересно?»

Размышляя над предложением, я откинулся на спинку и покачался на двух задних ножках своего стула. Шестьдесят фунтов в неделю я в последний раз зарабатывал, когда вместе с Меган работал на фабрике по производству замороженной стручковой фасоли.

«Интересно».

Последующие несколько недель оказались не самыми простыми в моей жизни. Колледж казался слишком маленьким для троих: двух любовников и одного парня, которому наставили рога. Меня утомили перешептывания за спиной, полные сострадания и сожаления взгляды, а также прочувствованные добрые советы доморощенных психологов. Даже учителя пытаются советовать, как мне жить дальше. Все это ужасно раздражает, и я чувствую себя совершенно омерзительно. Когда я приезжаю к родителям, мама в ужасе от того, как сильно я похудел, и готовит мне на ужин огромные порции, которые я не в состоянии съесть. У нее хватает такта не расспрашивать меня, в чем дело, и я ничего ей не говорю, – она уже сотни раз видела это кино. После того как в любовном треугольнике я долго исполнял роль своей матери, жизнь заставила меня побыть в шкуре отца.

Мюзикл «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов» Тим Райс и Эндрю Ллойд Уэббер написали, когда еще учились в школе. Многие считают, что это их лучшее произведение. Ветхозаветная библейская история Иосифа Прекрасного и его разноцветного плаща, всеобщего объекта зависти. Его продают в рабство в Египет, где тот становится советником фараона и в конце концов мирится с членами своей семьи. В общем, это настоящий миф, переложенный на рок-музыку в стиле 1950-х годов, с отличной аранжировкой и просто очень милое произведение без каких-либо претензий. Мюзикл поставит режиссер Гарет Морган. Произведение неожиданно станет хитом 1974 года и будет проходить при полном зале на сцене целых десять недель, то есть гораздо дольше, чем планировали.

Я рад, что после долгих мытарств у меня будет хорошо оплачиваемая работа в профессиональном коллективе. Именно к этому я и стремился все эти годы. Каждый вечер я прихожу на работу, на сцене стоит огромная стальная конструкция, у меня есть свое рабочее место с пюпитром и лампочкой для подсветки нот. В предвкушении представления публика рассаживается в зале и галдит.

Мне нравятся суета и беготня за сценой перед началом мюзикла: артисты в гриме и костюмах преображаются в героев или злодеев, стариков и юных соблазнительниц, перед выходом на сцену успокаивая нервы последней сигаретой и шутками. Я влюбляюсь в волшебство театра, дешевой иллюзии и кичевого гламура, в шум и притворство. У меня нет никакого желания становиться актером, просто мне нравится находиться здесь и играть на басу в своей темной пещере. Я придумываю себе, что все происходящее на сцене построено на невидимом пульсирующем звуке, который издает инструмент в моей руке. И когда в зале гаснет свет и в тишине дирижер поднимает свою палочку перед первыми звуками музыки, я чувствую себя до смешного счастливым.

Нашего дирижера, похожего на большого плюшевого мишку, зовут Эван Уильямс. Он машет палочкой, глядя на ТВ-монитор и слушая через наушник сообщения от людей, отвечающих за освещение, словно это сообщения от самого Господа Бога. На гитаре играет местная легенда Джон Хедли, на барабанах – тоже хорошо известный Ронни Пирсон. Джон некоторое время играл в Phoenix Jazzmen, а до этого коротко, но успешно выступал в Лондоне с группой барабанщика «Блинки» Дэйвидсона, а до всего этого был одним из моих любимых местных блюзовых музыкантов. Джон похож на белого Хендрикса, копна светлых волос обрамляет его худое мрачное лицо. Он худой как спичка и похож на большой скелет птицы на двух длинных худющих ногах. Джон – милейший парень с отличным чувством юмора и великолепный гитарист. Думаю, он через многое прошел и придерживается простой философии, веря в терапевтическую дисциплину музыки.

Говорят, что когда-то давным-давно Ронни Пирсон мог войти в состав The Beatles, когда им был нужен барабанщик. Ронни из города Уоррингтона, расположенного рядом с Ливерпулем, и приблизительно одного возраста с битлами, но я никогда не буду спрашивать его по поводу этой истории. Я не хочу расстраиваться, если все это окажется выдумкой, через Ронни я стараюсь сохранить свою связь с великими музыкантами. Вообще, у Ронни были случаи, когда он мог бы стать очень известным, но не стал. Например, Ронни ушел из группы Back Door как раз в тот момент, когда те становились популярными. И потом, когда я сам стал известным, у Ронни было чувство, что удача обошла его стороной. Он супербарабанщик, безусловно, он востребован как студийный музыкант и очень профессионально умеет играть в разных стилях. Очень многие барабанщики считают его лучшим из лучших. Мы с Джерри просто счастливы играть в одной группе с такими людьми.

Я наконец пришел в себя после измены Меган и начинаю обхаживать девушку из колледжа по имени Лиззи. Она высокая блондинка и, вне всякого сомнения, самая красивая из всех студенток вуза. Мои шашни с Лиззи вызывают у Меган странную реакцию. Однажды, не знаю почему – то ли у нее с Дереком не клеится или ей не по себе оттого, что я теперь с красоткой Лиззи, – Меган говорит, что хочет ко мне вернуться. Я с огромной радостью информирую ее, что это невозможно. Как в диалоге из любимых моей матерью ужасных фильмов, я говорю Меган, что больше не в состоянии пережить столько боли, хотя на самом деле мне просто нравится Лиззи. При этом мое сердце – словно вращающаяся дверь дешевого отеля. В отношениях с Лиззи я не беру на себя каких-либо обязательств и не готов впрягаться в долгую историю. Меня манят романтика и свобода.

5

1974 год. Дело идет к зиме, и над городом высоко в небе летят на юг гуси, инстинктивно следующие ритму смены времен года и управляемые магнитным полем Земли. Мы с Джерри понимаем, что если тоже сейчас не сдвинемся с места, то вряд ли вообще чего-то добьемся. В последнее время Джерри стал очень молчаливым, и я знаю, что он вынашивает план. Он хочет привлечь Джона и Ронни к своему новому музыкальному проекту. Джерри уже придумал название группы – Last Exit, в честь романа Хьюберта Селби «Последний поворот на Бруклин» о жизни нью-йоркских мелких мошенников, наркоманов и проституток. Я надеюсь, что при помощи такого названия Джерри хочет ускорить процесс нашего выхода из клаустрофобной неизвестности в большой мир и не пророчит нам моральное и духовное разложение. Однако убедить старших по сравнению с нами Джона и Ронни войти в состав группы будет непросто. А без их опыта и известности у нашей команды очень мало шансов.

Джон и Ронни на поколение старше нас с Джерри. Они вряд ли согласятся бросить свои проекты ради светлого, но туманного будущего, которое может предложить им Джерри. Нет, они не боятся, просто у этих людей уже есть масса взрослых обязательств в виде ипотеки и кредитов. Они вполне комфортно живут, они востребованные студийные музыканты, которые к тому же играют на разогреве у популярных групп. Они вряд ли захотят колесить в микроавтобусе по всей стране с концертами в составе неизвестной группы за мизерные суммы… Как и ожидалось, Джон и Ронни не горят желанием становиться членами группы Джерри, но нам удается убедить их принять участие в паре репетиций.

Идея создания Last Exit зародилась приблизительно годом ранее, после нашего катастрофического выступления с Big Band. Мы играли на разогреве в политехническом институте Ньюкасла перед группой пианиста и джазмена Чика Кориа Return to Forever. Кориа участвовал в записи альбома Майлза Bitches Brew. Однако знание того, что Кориа работал с Майлзом, совершенно не подготовило нас к тому, что мы услышали. В состоянии какого-то близкого к потере сознания отупения мы отыграли наш обычный сет биг-бэнд каверов, отдаленно напоминавший свинг. Звук в зале был гулкий, что нам было явно не на руку, и даже отрывки с более-менее тонкими аранжировками полностью потерялись в огромном пространстве зала. Несколько жидких хлопков слушателей-студентов, присутствовавших при этом жалком зрелище, только подчеркнули тот факт, что все пришли слушать не нас. Выступление ансамбля Кориа заставило нас по-новому оценить наши музыкальные способности.

От техничной и яростной игры Ленни Уайт наш барабанщик полностью потерял веру в себя и понял, что он всего лишь шумный строитель сараев. Пианист и руководитель ансамбля Энди просто разинул рот от потрясающей и поразительной пиротехники, которую выдавал мистер Кориа за своим электромеханическим фортепиано Fender Rhodes. В то время у нас не было соло-гитариста, но если бы был, то он точно порезал бы себе вены, наблюдая за игрой Билла Коннорса. Их басист просто поражал. Мне кажется, Стэнли Кларк просто-напросто изобрел игру на басу, так он был хорош. В его руках инструмент рычал и всхлипывал. Кларк бил по струнам большим пальцем, и бас исходил дрожью шестнадцатых нот. Кларк выводил на передний план инструмент, который обычно остается за кадром и служит гармонии. Прозвучал целый ряд приемов и эффектов, но я понятия не имею, смогу ли их когда-либо повторить. Единственным минусом группы было отсутствие вокалиста. Я подумал, что если бы смог играть хотя бы одну четверть того, что играл Кларк, но при этом еще и петь, то был бы вполне доволен и чувствовал, что в состоянии кое-что сделать в мире высоких профессионалов.

Музыкальный стержень группы Last Exit нашелся как раз в тот вечер, мы просто воспроизвели увиденное: тот же набор инструментов, как у мистера Кориа, и тот же акцент на джаз-фьюжн, правда, с вокалом.

После откатанных спектаклей и мюзиклов «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов» сняли с репертуара, и мы начали репетировать в доме Ронни. Помимо потуг играть джаз-рок мы репетировали I Heard It Through the Grapevine Марвина Гэя и Билла Уизерса. Ее пел Ронни, а мне досталась Springtime in the City Грэхэма Бонда (которую в свое время пела Меган) и Don’t Let It Bring You Down Нила Янга. Мы репетировали долго и упорно, пытались с ноля снять некоторые вещи Чика Кориа, включая композицию с совершенно запредельным, взятым из научной фантастики названием Hymn of the Seventh Galaxy. Я был самым неопытным из нашей группы и крайне признателен всем остальным за их терпение. При этом я надеюсь, они заметили мое упорство.

Менеджер отеля Gosforth предложил нам играть каждый вечер в среду на втором этаже заведения. Договор с ним должен был действовать, пока мы наполняем зал посетителями настолько, чтобы руководство отеля могло окупить дополнительные расходы по найму еще одного бармена. В первый вечер аудитория состояла исключительно из наших приятелей по колледжу, а также учеников Ронни, которым тот преподавал игру на барабанах, – они сидели в первом ряду и обалдевали от потрясающих способностей своего учителя. Постепенно я начал чувствовать себя в амплуа певца более уверенно. Опыт работы в группе Энди Хадсона научил меня, что необходимо общаться с аудиторией. Юмор и самоирония пригодятся для поддержки контакта с публикой, почувствовавшей себя частью приключения, что, кстати говоря, чистая правда. Ронни и Джон были польщены тем, что начинающие музыканты, приходившие на наши выступления, считали их культовыми персонажами, а мы с Джерри были рады сконцентрироваться на написании нового материала для группы.

Мы переехали в квартиру в районе Хитон. В ней было две спальни, гостиная, кухня, в которой в старом камине установили плиту. Над нами вот уже год обитали два наших приятеля по колледжу: супружеская пара Стефани и Джим, которые и сообщили нам, что квартира под ними сдается. Владелица здания хотела сдавать жилье только женатым. Мы уже думали о том, чтобы одному из нас переодеться в женщину, но потом Джерри пришла в голову мысль попросить о помощи Меган, которая к тому времени уже рассталась с Дереком. Она любезно согласилась нас выручить и сыграть роль моей жены. Жизнь – странная штука: женщина, на которой я раньше хотел жениться, использовала свои актерские навыки для того, чтобы сыграть мою жену, и даже одолжила у Стефани обручальное кольцо.

Наш план сработал. Потом, когда домовладелица звонила в дверь квартиры, чтобы получить деньги, дверь всегда оказывалась заперта, так как «никого не было дома». Я передавал ей через соседей сверху деньги и записку, в которой обещал лично оплатить в следующем месяце, чего так никогда и не произошло. Мы с Джерри прожили в той квартире около двух лет, и владелица квартиры, которая в моей памяти сейчас выглядит, как Маргарет Тэтчер, даже не подозревала о существовании моего друга. Впрочем, Меган она тоже больше не видела.

Узкий коридор квартиры был заставлен музыкальными инструментами: органом Hammond и Fender Rhodes, принадлежавшими Джерри, кофром с моими басом и усилителем, а также микрофонными стойками и другим концертным оборудованием, которое нам удалось выклянчить, взять взаймы или украсть. Мы с Джерри жили душа в душу, словно были женаты, и серьезно поругались всего лишь один раз, когда я швырял тарелки, то есть прибегнул к тактике, которую использовала моя мать. При этом состояние соперничества между нами было самым напряженным. Это соперничество не имело никакого отношения к женщинам – мы соревновались в написании материала для развлечения публики, которая приходила нас слушать в отеле Gosforth. Каждый из нас стремился писать как минимум одну песню в неделю. Я думал, что мне сочинять немного легче, чем Джерри, потому что он не был вокалистом, следовательно, я мог писать то, что подходило мне по голосу, а Джерри писал с оглядкой на меня… Мы писали песни в разных стилях, зачастую имитируя и безбожно заимствуя даже друг у друга. Очень часто нашим творческим выхлопом являлся вторичный материал. Впрочем, именно так и учатся музыкальному мастерству. Джерри умел развить даже мои самые общие музыкальные наработки так, чтобы мы могли показать их нашим старшим товарищам на следующей репетиции. Благодаря моему упорству постепенно в нашем репертуаре стало больше песен, написанных мной, а не Джерри.

Я бы слукавил, если б сказал, что это постепенно становящееся все более неравным соревнование не вызывало между нами трений. Но нужно отдать должное Джерри, он всегда на первое место ставил интересы группы. Мы верили, что преодолеем все трудности, и тут совершенно не важно, кто является автором песен. Двое наших старших товарищей по группе иногда подшучивали над нами, но сами никогда не предлагали собственный оригинальный материал. Постепенно люди стали узнавать о наших выступлениях на втором этаже Gosforth Hotel, и каждый вечер по средам зал был набит публикой. Каждый из нас брал себе с билета по одному фунту, половина из которого шла в общий котел для приобретения оборудования, а вторая часть – на покрытие расходов. На эти деньги было невозможно жить, но мы зарабатывали, выступая в выходные в клубах.

В конце лета 1974 года мне позвонила монахиня сестра Рут, которая в то время работала директором школы в небольшом шахтерском поселке в деревеньке Крамлингтон на севере от Ньюкасла. В свое время Рут была школьной преподавательницей моей сестры Аниты, которая всегда была очень хорошей ученицей и позже окончила Лидский университет. Монахиня увидела мою фамилию в списках тех, кто получит в этом году диплом учителя, и позвонила, чтобы узнать, не являюсь ли я случайно родственником вышеупомянутой образцовой ученицы. Узнав, что все так и есть, она пригласила меня на собеседование на должность учителя. Я был совершенно ошарашен этим предложением. Бесспорно, мне было приятно, что меня нашли и одарили предложением работы, хотя все это благодаря моей сестре, а не моим профессиональным достоинствам и достижениям. Штука в том, что у меня совсем не было желания начинать карьеру учителя. Однако, трезво оценив свои возможности, остаток средств на банковском счете, зная, что с неба на нас вряд ли свалится контракт с лейблом, я нашел приличный галстук, пиджак и чистую рубашку для поездки на собеседование в Первую школу Св. Павла. Я встаю утром рано и надеюсь, что не увижу Джерри.

«Ты куда это в таком виде собрался?» – спрашивает он, затягиваясь первой за день сигаретой. Джерри никогда не отличался аккуратностью своих причесок, и на этот раз казалось, что его волосы асимметрично разгладил утюгом дадаист. На Джерри совершенно ужасный халат в цветочек, который выглядел бы чересчур малахольно и голубовато даже на Ноэле Кауарде[19], и древние полинявшие клетчатые тапки с дыркой в районе большого пальца на левой ноге. В общем, внешний вид Джерри не дает ему никаких оснований задавать какие-либо вопросы о том, как выгляжу я.

«Поехал устраиваться на работу».

Затягиваясь сигаретой, он внимательно осматривает меня, словно взвешивая в голове шансы на успех всего предприятия.

«Удачи!» – саркастически желает он в клубах дыма и направляется в ванную, посмеиваясь, как Мефистофель…

Несмотря на сарказм Джерри, собеседование проходит успешно и мне предлагают стать учителем. В конечном счете я четыре года учился ровно для того, чтобы стать классным руководителем и научить ребят самому разному: от футбола до математики. Я говорю себе, что иду на этот компромисс в рамках долгоиграющей стратегии, направленной на достижение успеха в музыкальном бизнесе, хотя со стороны это наверняка выглядит, как будто я сдался и стал конформистом. По пути домой я готовлю аргументы для Джерри: по вечерам я все равно буду свободен и смогу продолжать играть в группе. Кроме этого у учителей длинные летние каникулы, что позволит нам давать концерты в других городах. Я буду получать зарплату, что даст возможность оплачивать квартиру до тех пор, пока наша группа не встанет на ноги. Но наши шансы на успех были довольно призрачными, мы всего лишь набирающая популярность местная группа, и вероятность того, что нам предложит контракт приличный лейбл, приблизительно такая же, как выиграть в лотерею. Тем не менее мы верим в эту фантазию, и она нас поддерживает.

В сентябре я начинаю преподавать в школе Св. Павла. На работу я прихожу в том же пиджаке, в котором был на собеседовании. Сестра Рут представляет меня остальным учителям. Это дамы среднего возраста, которые в клубах сигаретного дыма распивают чай в учительской. Несколько преподавательниц скептически разглядывают меня поверх своих очков. Дамы одеты в свитера Фэйр-Айл, туфли без каблуков и твидовые юбки. Их абсолютно домашний внешний вид и обхождение подчеркивают контраст с аскетической суровостью черной рясы и апостольника из белого льна на голове монахини. Они стоят, как прямой и несгибаемый восклицательный знак в конце скучного предложения, как миссионер далекой и странной культуры, которую терпят, но недолюбливают. Совершенно очевидно, что я наблюдаю ситуацию перемирия, когда все участники внешне ведут себя корректно. Я чувствую напряжение между монахиней – директором школы и учителями-мирянами. По собственному опыту я знаю, что если хочу выжить в такой ситуации, то надо вести себя очень осмотрительно и стараться очаровывать людей.

Я задаюсь вопросом, почему же меня втянули в эту странную ситуацию. Директор представляет меня как некий странный трофей, а реакция учительниц на меня не была недоброй, лишь очень сдержанной и не лишенной некоторого любопытства. Я чувствую себя как рыба-экспонат, оказавшаяся не в своем аквариуме. Зачем я здесь? Для того, чтобы сломить гегемонию группы учительниц, сыграть роль джокера в колоде карт или превратиться в любимчика директрисы?

Наверное, мне надо было бы стать шпионом. Я говорю это потому, что в том периоде жизни, о котором я успел рассказать, я часто чувствовал себя самозванцем, демонстрируя окружающим свой конформизм, хотя в душе у меня была твердая уверенность в том, что я не показывал себя таким, каким являюсь на самом деле. В глубине души я думал, что я совсем другой и показываю себя не тем, кем являюсь. Вот сейчас я прикидываюсь учителем, точно так же, как ранее прикидывался алтарным мальчиком, государственным служащим или студентом. Я занимался этим маскарадом так долго, насколько это было возможно, но потом все заканчивалось. Много лет спустя мне часто будут задавать вопрос, предчувствовал ли я, что мои мечты сбудутся и я стану известным исполнителем. Нет, у меня никогда не было такого предчувствия. Просто все остальное, чем я занимался ранее, не сработало. Я пробовал свои силы и экспериментировал, а в работе учителя есть определенные элементы исполнителя и импровизатора, поэтому можно сказать, что я не тратил свое время впустую.

В моем классе было тридцать ребят в возрасте восьми лет. Эти девочки и мальчики были внучками и внуками шахтеров с шахт, закрытых в 1950 – 19 60-е годы. Теперь родители этих детей работали в офисах и на заводах по производству разных видов техники. С исчезновением шахт в прошлое ушли горы дымящихся день и ночь отвалов, домики углекопов, а также ощущение единения местных жителей, занятых одной и той же профессией. Исчезли ужасные легочные заболевания, завалы шахт, обвалы туннелей и взрывы газа в поселениях, в которых мужчин утром опускали в шахты, а вечером поднимали наверх их бездыханные тела (если происходил пожар, то и тел никаких не находили). У этого города, как и у того, в котором я родился, была долгая история будничного героизма и выживания в тяжелых условиях, и мне было легко представить себе, что предки детей, которых я учил, отрабатывали десятичасовые смены под землей в самых ужасных условиях.

Несмотря на все переживания о том, что мне придется изображать из себя облеченного властью всезнающего мудреца, который должен заразить детей своим энтузиазмом и жаждой знаний, я получаю огромное удовольствие от чтения им приключенческих и фантастических произведений вроде «Железного человека» Теда Хьюза, «Элидора» Гарнера Алана и повести Джона Р. Р. Толкина «Хоббит, или Туда и обратно». Я буду играть им на гитаре, и мы будем разучивать народные, рождественские песни, произведения в стиле калипсо, а также поп-музыку Гари Глиттера, Сюзи Кватро, Mud и других; я буду наблюдать, как ребята расцветают, выражая свои чувства в песне. Я одалживаю на время духовые инструменты у Big Band, и ребята веселятся от души, извлекая из них разные звуки. Мы устраиваем настоящий фестиваль писков и испусканий, стены классной комнаты трясутся. В классе царит анархия, и хотя я не очень понимаю, как много дети вынесут из этого с точки зрения просвещения, им нравится мое общество, а мне – их. Мы рисуем, я стараюсь сделать так, чтобы ребятам было как можно веселее. Часто на моих уроках присутствует директор, которая, судя по всему, не возражает против моих педагогических методов, тогда как остальные учителя, кажется, не очень одобряют шум, доносящийся из класса 4В на последнем этаже здания.

Каждый вечер по средам Last Exit играет уже перед полным залом. Бармен носится вдоль стойки как угорелый. В зал передают нескончаемый поток наполненных пивом бокалов, которые возвращаются пустыми. Люди смеются и аплодируют, облако сигаретного дыма закрывает потолок, а менеджер отеля улыбается, как Чеширский кот. Он улыбается тому, что его идея сработала и приносит плоды. Мы с Джерри постоянно дополняем репертуар новыми песнями и добавляем новые каверы, чтобы публика не скучала и продолжала ходить на наши концерты. Каждый вечер приходят одни и те же, поэтому нам с Джерри нужно писать новый материал. Нам нравится писать песни. Я начинаю понимать, что петь – это огромное удовольствие. Когда я пою, то чувствую себя совершенно свободным, словно у меня появились крылья и я лечу. Далеко не все члены нашей группы уверены в моих способностях вокалиста. Ронни предпочел бы петь все песни сам, но я отстаиваю свои права, поскольку сам написал оригинальный материал, который с каждой неделей становится все лучше.

После окончания учебного дня в среду я еду в квартиру, загружаю в машину электрическое пианино Джерри и наше музыкальное и звуковое оборудование, приезжаю по трассе A1 в Госфотр, где поднимаю все инструменты и оборудование в зал и подключаю. Потом еду назад в квартиру, беру свой бас, спикеры и снова еду на север. На это уходит масса сил, наверное, только самые отъявленные энтузиасты готовы заниматься этим, учитывая, что после концерта все нужно отвезти обратно в квартиру. Мы с Джерри возвращаемся домой около полуночи. Я зажигаю огонь в камине, он открывает пару банок пива, и мы обсуждаем прошедшее выступление. Говорим, какие песни удались, а какие – нет, кто хорошо играл, а кто откровенно лажал. Глядя на горящие угли, мы фантазируем, мечтаем и планируем до тех пор, пока усталость не лишит нас последних сил.

Квартира завалена старыми номерами Melody Maker, New Musical Express и Sounds. Мы вчитываемся в рецензии пластинок и концертов, графики выступлений разных групп, хит-парады и светскую музыкальную хронику так, будто в этих строчках заложен секрет успеха в музыкальном бизнесе. Особый интерес у нас вызывают частные объявления: «Требуется вокалист в хард-рок-группу. Контракт с лейблом, менеджер группы. Обязательно: имидж и собственные колонки для незамедлительного начала работы. Только для серьезных соискателей». Было бы, конечно, интересно взять и стать членом уже известной группы, вместо того чтобы самому с нуля добиваться популярности, но мы с Джерри никогда не отвечаем на такие объявления. Нам кажется, что их подают такие же мечтатели, как и мы сами. Кроме этого меня отталкивает одно требование: «имидж». У меня нет никакого имиджа. У меня нет длинных волос, я глупо выгляжу в женской одежде, которая, судя по всему, стала частью сценического имиджа типа Дэвида Боуи и Марка Болан. Мы с Джерри не похожи на рок-звезд. Мы слегка немытые и неухоженные. Тем не менее на наших выступлениях в Gosforth Hotel появляется все больше симпатичных девушек, которые, правда, бесследно исчезают к тому времени, когда мы заканчиваем собирать оборудование. Я начинаю вставать на сцене в картинные позы, которые, как мне кажется, принимают серьезные поэты, и практиковать направленные в зал пронзительные и, надеюсь, томные взгляды, когда чувствую, что они на меня смотрят.

Однажды вечером на наш концерт приходит Эван Уильямс и интересуется, хотим ли мы снова поработать за шестьдесят фунтов в неделю (шестьдесят фунтов – какая-то магическая цифра, которую мы пока не в состоянии перепрыгнуть) с новым мюзиклом. «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов» оказался прибыльным мероприятием для университетского театра, поэтому городские власти решили одобрить постановку нового хитового мюзикла, чтобы продолжать спонсировать серьезные театральные постановки. (Под серьезными постановками я понимаю пьесы Ибсена, Чехова и Стриндберга, идущие при полупустых залах.) Еще один низкопробный мюзикл поможет им финансировать свой высокоинтеллектуальный мандат.

Когда Эван предлагает нашей группе обеспечить музыкальное сопровождение мюзикла за такие приличные деньги в ситуации, когда наше финансовое положение оставляет желать лучшего, мы просто не можем отказаться от этого предложения.

Музыку для планируемого мюзикла должен написать поп-гений Тони Хэтч, автор хита Петулы Кларк Downtown. Произведение будет называться «Рок-Рождество» и создается на основе одноименной книги Дэйвида Вуда (сыгравшего в драме режиссера Линдсея Андерсона «Если…»). Это будет мюзикл в трех актах о рождении Христа, от Благовещения до самого рождения. У мистера Хэтча хорошая репутация, и мы пребываем в необоснованном воодушевлении от того, что нам выпала честь работать с таким известным человеком. Мы надеемся, что это наша возможность, что нас заметят, ведь мы окажемся в отраженных лучах славы такого известного человека, как Тони Хэтч.

Но тут возникает одна небольшая проблема. В то время как остальные три участника Last Exit являются профессиональными музыкантами, работающими на себя, я теперь просто школьный учитель. По средам планируется одно дневное представление, а в это время я должен преподавать в школе. Я не рассказываю об этой проблеме коллегам по группе, надеясь, что смогу уговорить сестру Рут дать мне в этот день выходной. К тому же частично мюзикл будет идти во время рождественских каникул. В общем, я считаю, что смогу найти выход и что-то придумать.

Спустя несколько недель начинаются репетиции. Каждый музыкант должен выучить партию своего инструмента. В целом ничего особенно сложного в партии баса не наблюдается, кроме одного отрывка в увертюре, когда я должен очень быстро играть повторяющуюся восьминотную минорную гамму. Я много часов вкладываю в игру отрывка с нужной скоростью, сначала играю медленно, затем все быстрее и быстрее. И все же я пока далек от требуемого темпа.

Первая репетиция проходит холодным вечером в середине октября. Мы репетируем в большом готическом зале Королевского колледжа за зданием театра, постепенно проигрывая всю программу от начала до конца. Первой песней идет сыгранная в размере 6 / 8 госпел-баллада Open Your Heart. В зале так холодно, что я вижу поднимающийся изо рта пар. Древние трубы отопления холодны, как кости динозавра. На голове у меня зеленая шерстяная балаклава, видны только глаза, все остальное закрыто. Мне кажется, все мы немного нервничаем. Ронни постоянно поправляет свой хай-хэт, Джон перетягивает струны на своей гитаре Les Paul, а мы с Джерри напряженно смотрим в нотные записи своих партий, надеясь, что в них нет никаких скрытых сюрпризов. Я дую на замерзшие пальцы, пытаясь их согреть. Со стороны можно подумать, что я в точности как Эдмунд Хиллари, собирающийся покорить Эверест из лагеря на Южном седле. Ронни с жалостью смотрит на меня, покачивая головой. Тут входят мистер Тони Хэтч, режиссер Гарет Морган и актриса, которая будет исполнять главную роль. Актриса появляется с маленькой собачкой.

На мистере Хэтче элегантное пальто из кашемировой ткани, сшитый на заказ костюм и неяркий галстук. Он выглядит точно так же, как и по ТВ: свежий, вымытый, волосинка к волосинке, в меру чопорный, что компенсируется ироничной улыбкой.

На мистере Моргане свитер аранской вязки и капуцинка. У него мощная грудь колесом и внешний вид форварда из уэльской команды, гордая голова-пуля и выдающийся вперед волевой подбородок. Настоящий кельтский добрый молодец с рыжими волосами и напевным ритмом долин в раскатистом баритоне. Он поставил успешный мюзикл «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов», зато сейчас у него вид генерала, который показывает войска заезжей главе иностранного государства. У актрисы, которая должна исполнять роль Марии, на голове цыганский платок, из-под которого ниспадают темные курчавые волосы, и самые темные глаза, которые мне довелось видеть в своей жизни. Ее собачка похожа на корги, к телу которой приделали слишком большую голову спрингера. Псина начинает обнюхивать наше музыкальное оборудование.

Режиссер быстро представляет нас мистеру Хэтчу и актрисе, которая без интереса скользит глазами по нашим лицам. Меня представляют последним. Моего лица не видно, из-под балаклавы выглядывают только зеленые глаза. Актриса отходит в угол, чтобы подготовиться. Собака очень заинтересовалась органом Hammond. Джерри незаметно дает ей пинка, чтобы та не пометила полированный ореховый бок его инструмента. Никто, кроме меня, этого не замечает.

Мы играем первую песню без вокала, и вид у мистера Хэтча вроде не самый несчастный. Мистер Морган садится в дальнем конце зала, закуривает, начинает пускать кольца и спокойно наблюдает за актрисой, которую взял на главную роль. К тому времени маленькая коричневая собачка уже умудрилась поднять лапу и пометить бесценный Hammond, но Джерри был, к счастью, занят и не обратил на это внимания, а я не собираюсь ему об этом рассказывать.

Актриса ходит в дальнем углу, постепенно согревая свои голосовые связки. На ней зеленые пластиковые туфли и темное пальто, надетое на длинную богемную юбку. В ушах – огромные цыганские серьги, экзотическое лицо и ее глаза притягивают меня как магнит. Они, словно черный обсидиан, волнующие и манящие.

Мистер Хэтч удостоверился, что мы в состоянии сыграть композицию, и делает знак рукой актрисе, приглашая ее к стоящему в центре сцены микрофону. И пусть это уже далеко не пробы, в зале чувствуется определенное напряжение – семь мужчин, одна женщина, все смотрят и ждут. Как ныряльщик, который собирается броситься в воду с большой высоты, она делает глубокие вдохи, и в холодном воздухе из ее рта идет пар.

Актриса начинает петь, сначала немного скованно, но с каждой фразой все более уверенно, и к концу песни все мы киваем, давая понять, что все в порядке. Зыбкое ощущение неуверенности в зале исчезает, и всех нас начинает приободрять надежда на то, что этот мюзикл станет хитом и принесет нам успех и славу. В тот момент я даже не подозреваю, что совсем скоро эта женщина до неузнаваемости изменит мой мир.

Репетиции продолжаются и, по крайней мере, с точки зрения нас, музыкантов, проходят вполне успешно, хотя у этого мюзикла нет того очарования, которое было в произведении «Иосиф и его удивительный разноцветный плащ снов». Все кажется каким-то тяжеловесным и помпезным, словно мюзикл так и хочет превратиться в оперу. Труппа не очень понимает, как себя вести. В прошлом мюзикле музыка была простой и без лишних претензий, а в этом исполнители не знают, насколько серьезно нужно относиться и играть свои роли, и самое главное – этого не понимает и сам режиссер. На волне успеха прошлого шоу и под влиянием величия мистера Хэтча (плюс учитывая, что в мюзикле идет рассказ о беспорочном зачатии, одной из важнейших догм христианства) режиссер принимает решение найти что-то среднее между пародией и торжественностью. По крайней мере, нам так кажется из нашего полуподвала у сцены. Все билеты на премьеру распроданы. Актерское суеверие гласит, что генеральная репетиция должна быть достаточно хаотичной, чтобы премьера прошла на ура, однако актеры паникуют, все настолько сумбурно и непрофессионально, что участники начинают подозревать, что проблем может оказаться гораздо больше, чем они ожидали.

Частично проблемы этого мюзикла объясняются сценической декорацией, представляющей собой огромную стальную конструкцию в виде пирамиды с соединенными лестницами и платформами, расположенными на разных уровнях. Как мне кажется, это должно символизировать иудео-христианскую концепцию божеств, ангелов, простых смертных и ада под сценой, в котором находятся музыканты. Актеры должны перемещаться по разным уровням «бытия» по лестницам и переходам, отчего хореография становится запутанной, а движение опасным.

В одном номере актеры начнут петь и танцевать на ободранном краю сцены перед партерными местами. Во втором припеве они разбиваются на группы, поднимаются по лестницам, переходят на верхние уровни пирамиды вглубь нее, при этом продолжая петь. То, что никто не падает и не разбивается, хороший знак. Как бы там ни было, происходящий хаос не радует взгляд. Нас, музыкантов, зрителям практически не видно. Мы создаем мрачный аккомпанемент того, что наверняка превратится в библейскую трагедию.

Каждый музыкальный номер хуже предыдущего. Из своей темной ямы я наблюдаю, как сидящий во втором ряду режиссер хватается руками за голову и с ужасом смотрит на сцену, где разворачивается его неудачное творение. Его лицо краснеет сильнее и сильнее, и вот, наконец, он орет, сотрясая стены зала: «Расслабьтесь! Бл. дь, вы можете все немного расслабиться?»

Увы, призывы режиссера возымели на актеров совершенно противоположное действие. Актриса в главной роли все еще сверкает, как звезда на востоке, но все стальное население Бетлехема, включая трех мудрецов и архангела Гавриила, окончательно потерялось в песчаной буре неправильно понятых целей, раздутых эго и ужасной режиссуры. У меня возникает ощущение, что сегодня все будут плохо спать. Кроме этого меня грызут мысли о том, что я еще не поговорил с сестрой Рут по поводу дневных представлений.

На следующее утро по дороге на работу я принимаю решение в тот же день поговорить с директором. Я решаю, что скажу все начистоту: я хочу быть хорошим учителем, но музыка является моим истинным призванием. Я попрошу ее отпускать меня по средам, а потом придумаю, как смогу это отработать. Может, я поставлю в школе какой-нибудь рождественский спектакль.

Сидя в машине, я начинаю репетировать и говорю громким голосом: «Сестра Рут, я чувствую, что, после того как получил большой опыт в провинциальном театре (эффектная пауза для того, чтобы набрать в грудь воздуха перед тем, как смело нырнуть в холодную воду и положить себя на жертвенный алтарь), было бы хорошо, если бы меня назначили главным по постановке рождественского спектакля в этом году. В моем классе есть несколько талантливых исполнителей».

В девять пятнадцать утра я провожу утреннюю перекличку. Отсутствуют те, кого обычно и не бывает, но не хватает одного мальчишки по имени Кевин Андерсон. Это милый и веселый парень. То, что он недотягивает по академическим знаниям, с лихвой компенсируется его умением петь и шутить, правда, шутки его могут быть грубоватыми, но умение выдержать паузу и чувство момента у него идеальные.

Во время перемены ко мне в учительскую подходит секретарь и сообщает, что меня просят к телефону в офис директора.

«Аллоооо? – слышу я очень высокий голос в трубке. – Это по поводу Кевина, он плохо себя чувствует, наверное, простудился, поэтому я его сегодня оставляю дома, хорошо?»

В тоне голоса есть что-то очень неубедительное.

«А с кем я разговариваю?» – вежливо интересуюсь я.

«Аааа. Это я, мама».

«Кевин, если ты сейчас же не придешь в школу, то у тебя будут большие проблемы, ты меня понял?»

«Да, сэр!» – его голос чудесным образом становится нормальным.

«Кевин, кстати, а где сейчас твоя мама?»

«На работе на фабрике».

«Отлично, Кев, прямо сейчас приходи в школу, и я никому ничего не скажу».

«Да, сэр!»

После обеда меня осеняет гениальная идея. Я предложу сестре Рут отвести в следующую среду два класса на утреннее представление мюзикла и подчеркну религиозный и культурный аспект этого шоу. Пока дети сидят в зале, я могу выполнять свои обязанности музыканта. И когда магия театра покорит сердце сестры Рут, я смогу убедить ее отпускать меня на последующие утренние представления мюзикла по средам.

В конечном счете мне удается играть на всех представлениях по средам, после того как я постепенно провожу на спектакли все классы нашей школы, договорившись об этом с директором и преподавателями.

Рецензии на премьеру мюзикла, конечно, не такие хорошие, как на «Иосифа», но все же достаточно приличные. Такое ощущение, что нам повезло и на этот раз катастрофа обошла нас стороной.

Я очень доволен собой, потому что во время вечеринки после премьеры я нашел в себе смелость и подошел к актрисе, исполняющей главную роль. Она разговаривает с женой мистера Хэтча, известной Джеки Трент[20]. Они говорят о чем-то настолько серьезном, что я не в состоянии добавить что-либо интересное, поэтому выбираю другую тактику – обращаю внимание на собаку. Псинка смотрит на меня совершенно равнодушно.

«А, не обращай на него внимания, – произносит актриса голосом с сильным северо-ирландским акцентом, – это обычная старая дворняга и, должна заметить, довольно глупая».

«А как его зовут?» – интересуюсь я, продолжая делать вид, что я большой любитель собак.

«Вообще-то Баттонс, – отвечает она, – но все зовут его Говнюк, сам понимаешь почему».

Я смотрю на грустную собачку с огромной головой.

«Мило», – произношу я, совершенно не понимая, как развивать разговор дальше.

Джеки Трент отошла от нас, и тут актриса внимательно осматривает меня с ног до головы.

«У тебя красивые глаза, – говорит она и передает мне свой пустой бокал: – Не купишь мне шампанского?»

Я не могу понять, это она отправила меня куда подальше или ей действительно хочется, чтобы я купил ей шампанского. Возвращаясь с новым бокалом, я почти уверен, что она уже ушла, но нет, девушка спокойно стоит на прежнем месте. Я передаю бокал, она меня благодарит, и тут ее губы принимают ироничное выражение.

«А где гитарист?» – задает она неожиданный вопрос.

«Джон? – переспрашиваю я, пытаясь понять, с какой целью она интересуется. – А это ты к чему?»

«Да просто так», – спокойно отвечает девушка.

«Наверное, поехал домой к жене», – без эмоций отвечаю я после паузы.

«А жаль», – так же без эмоций произносит она.

Ее зовут Фрэнсис Томелти, и в программке я вычитал, что она дочь известного актера из Белфаста Джозефа Томелти. До того как Фрэнсис оказалась в Ньюкасле, она исполняла главные роли в лондонских театрах Ройал-Корт и Шоу, а также снималась в кино и телевизионных драмах. Она самая настоящая профессиональная актриса, и, наверное, я был удивлен знакомством с такой знаменитостью, которую каждый вечер наблюдаю на сцене, освещенной мощным прожектором.

Мы полюбим друг друга и спустя полтора года она станет моей женой. Я постепенно влюбляюсь в Фрэнсис и думаю, сможем ли мы поддерживать отношения после того, как отыграем все мюзиклы и она вернется в Лондон. Мечты о Фрэнсис переплетаются с мечтами о карьере профессионального исполнителя и музыканта, поэтому начинаю серьезно задумываться о большом городе, расположенном на расстоянии четырехсот пятидесяти километров к югу.

В то время моя жизнь напоминает слегка хаотичную музыкальную композицию, в которую вплетены несколько разных мелодий. Основной пульсирующей линией является партия баса, представляющая собой мое личное развитие как музыканта. Есть линия, символизирующая развитие группы и отношений между музыкантами, которые сближаются или расходятся. Кроме этого существует «музыкальная партия» моей работы в качестве преподавателя, партии моего сотрудничества с группами Phoenix Jazzmen и Newcastle Big Band. Я начинаю все смелее мечтать о славе и успехе. К этому добавляется лирический дискант моих отношений с Фрэнсис. Вскоре напряжение между этими разными мелодиями станет настолько ощутимым, что мне придется принимать радикальные решения, которые изменят мою жизнь. Но в то время я еще не настолько эмоционально созрел, чтобы понимать, во что я влюбляюсь – в идею или в человека, и мне сложно разграничить эти два аспекта, даже если бы кто-нибудь попросил меня тогда это сделать.

Мы отыгрываем запланированное количество представлений, и Фрэнсис возвращается в Лондон. Я решаю, что в первый свободный уик-энд поеду в столицу, чтобы с ней увидеться.

Last Exit снова начинает играть в Gosfonh Hotel, а мы с Джерри садимся за написание нового материала. В то время я пишу две песни, пережившие тот исторический период. Это The Bed’s Too Big Without You и I Burn for You. После того как я показываю их Джерри, тот делает пару циничных замечаний, и, хотя не надо быть гением, чтобы угадать имя женщины, вдохновившей меня на создание этих композиций, я упорно утверждаю, что это – «всего лишь песни», из которых не стоит делать каких-либо далеко идущих выводов.

Отношения с Джерри становятся более сложными. Он видит, что я начинаю писать более интересные песни, чем он, а также может чувствовать, что я слишком много думаю о Фрэнсис, что отвлекает меня от работы в группе. Если я ему об этом скажу, он будет все отрицать и скажет, что ему плевать. Мы близки, как братья, мы мечтаем об одном и том же, между нами нет секретов. Как бы там ни было, публике в Gosforth приходятся по душе две вышеупомянутые песни, и Джерри, который является самым честным человеком, которого я знал в своей жизни, не возражает против включения композиций в наш репертуар.

Песни становятся все более сложными, и я чувствую, что мне непросто совмещать функции басиста и вокалиста. Дело в том, что играть на басу и петь не так естественно, как петь, аккомпанируя себе на обычной гитаре. Тут требуется определенная мускульная и нейронная независимость, что-то подобное умению ехать на велосипеде и одновременно жонглировать. Я вкладываю массу времени в то, чтобы развить в себе сочетание этих умений, и начинаю постепенно рационализировать и упрощать игру на бас-гитаре, чтобы у меня оставалось больше свободы для пения. То есть я оставляю в музыке «дыры», которые обязательно бы заполнил, если бы не пел. У меня начинает появляться более экономичный стиль игры, о котором позднее я буду говорить, что «меньше – это больше», хотя на самом деле причина только в том, что у меня есть определенные ограничения.

У Last Exit появилось два помощника: Джим и Пол. Это студенты – поклонники группы, которые минимально разбираются в технике, не берут с нас денег и просто рады помочь. Для нас с Джерри это большое подспорье, и парадоксально, но у зыбкой лодочки нашей мечты как-то еще сильнее надулись паруса оттого, что кто-то решил взойти к нам на борт. Наш дух крепнет с каждым дополнительным фунтом, взятым за вход в заведение, с каждым новым лицом в зале, с каждым приглашением где-нибудь выступить. «Черт подери, – говорим мы друг другу, – скоро в группу поверят Джон и Ронни, и тогда нас уже не остановить».

Весной 1975 года мне исполняется двадцать три года. В последующие месяцы я начну регулярно приезжать в Лондон, для того чтобы видеться с Фрэнсис. До Лондона – пять долгих часов езды на автомобиле, зачастую после концерта в пятницу. Я возвращаюсь назад из Лондона утром в понедельник и, небритый и уставший, еду сразу в школу. Директор начинает замечать, что я изматываюсь и выгляжу неважно, но, наверное, впервые в жизни я чувствую себя совершенно счастливым. Я открываю мир с новой стороны, и моим ключом стала Фрэнсис. Я буду ходить с ней в Эдинбургский театр, где она играет Бьянку в пьесе «Укрощение строптивой». Когда Фрэнсис выходит на сцену, меня так и подмывает сообщить сидящим рядом со мной незнакомым людям о том, что она – моя девушка. Спустя месяц она играет в пьесе «Наследие Войзи», а потом работает в театре Крусибл, где играет одну из главных ролей в пьесе «Дети Кеннеди».

Когда Фрэнсис приезжает в Ньюкасл, то смотрит выступления нашей группы и дает мне советы по поводу того, как удерживать внимание аудитории, как мне лучше концентрироваться и фокусироваться. Она верит в меня и в то, что я делаю. Джерри тихо бурчит насчет моих «театральных заездов», но при этом чисто с прагматической точки зрения, как и я, считает, что группа только выиграет от того, что главный вокалист станет отличным шоуменом. Фрэнсис начинает раздувать огонь моих амбиций, и я иногда начинаю вести себя высокомерно, а мои музыкальные эксперименты становятся все более уверенными. Не будем обсуждать то, насколько появившиеся в моей голове мысли были обоснованными, но я постепенно начинаю считать себя лучшим членом нашего музыкального коллектива.

6

Первые записи группы Last Exit были сделаны на студии Impulse Studios, расположенной в Уолсенде, как ни странно, прямо над музыкальным магазином Braidford’s, в котором я купил свою первую гитару. Эта студия – детище местного предпринимателя Дэйва Вуда, который сыграл большую роль на начальном этапе карьеры группы Lindisfame – единственного местного музыкального коллектива, ставшего известным всей стране, после Animals. С точки зрения звукозаписывающего оборудования это очень простая и незатейливая студия, но в ней есть все необходимое, и вскоре в ней будет записываться ряд хеви-метал-групп.

Мистер Брэйдфорд уже давно умер, его магазин закрыт. Это очень печально. Я помню, каким волшебным местом казался этот магазин, когда я был ребенком, а сейчас около входа навалена куча старых газет, окна заколочены досками, сквозь щели в которых видно, что внутри царит полное запустение. Кажется, что весь город находится на грани медленной и мучительной смерти. Раньше город жил за счет заказов на строительство танкеров, но эти заказы закончились. Эти суда теперь строят в Японии и Корее, и много квалифицированных английских рабочих было уволено. В верфях все еще занимаются ремонтом судов, но эти задачи решает лишь маленькая часть тех рабочих, которые раньше здесь работали. В конце улицы, на которой я когда-то жил, уже не видно корпусов гигантских кораблей. Верфи, которые функционировали несколько столетий, исчезли, а квалифицированных рабочих выгнали на улицу. Во времена моего детства Хай-стрит была шумной и многолюдной. Теперь практически все магазины закрыты. Экономический спад сделал то, чего не добились летчики Люфтваффе. Такое ощущение, что у города вырвали сердце. Уолсенд кажется городом-призраком, а граффити на заколоченном музыкальном магазине Braidford’s кажется эпитафией ушедшей эпохи. Кинотеатр Gaumont закрыт уже много лет, какое-то время там был клуб Manhole, в котором играли разные музыкальные группы. Репутация у клуба была плохой – амфетамины и драки. Ritz превратился в зал для игры в бинго. Поднимаясь со своим басом по каменным ступеням в студию, я чувствовал, как меня преследует дух мистера Брэйдфорда, и думал об иронии судьбы: моя первая звукозапись произойдет именно в этом месте.

По первым кассетным записям Last Exit сразу становится ясно: мы новая и неопытная группа, работающая без продюсера. Не чувствуется никакой дикой, необузданной энергии и шарма примитивного панка, который играют люди без опыта и музыкального образования. Наш материал вторичен и не вдохновляет, он как слабые отголоски других групп. Нам не удалось передать на пленке тот угар, с которым мы играли вживую. Искусство звукозаписи постигается далеко не сразу. Мы с Джерри немного растерялись в незнакомой ситуации, и старшие мудрые товарищи по группе убедили нас, что надо вести себя, играть и петь сдержанно и корректно. Я был страшно разочарован результатом, но помалкивал, потому что, что называется, не хотел раскачивать лодку. На более поздних записях мы с Джерри начали «рулить» в студии, поэтому саунд постепенно приближался к тому, как мы звучали на сцене во время выступлений перед публикой.

Наши выступления становятся все более интересными и зажигательными, и вскоре судьба делает нам за это подарок. Энди Хадсону удается сделать так, что нашу группу приглашают на джазовый фестиваль в испанском городе Сан-Себастьян. Big Band уже играли на этом фестивале двумя годами ранее, и Энди сохранил связь с организаторами. Фестиваль идет целую неделю и начинается в конце июля. Для нас это приглашение – приятная неожиданность, первая возможность выступить за границей. Наши помощники Пол и Джим в восторге. Они говорят, что поездка на фестиваль на микроавтобусе займет три дня. У нас нет документа под названием карнет[21], поэтому мы принимаем решение провезти музыкальные инструменты через границу под видом оборудования для кемпинга. Мы рекомендуем Полу и Джими вести себя тихо и «не высовываться» во время пересечения границы, я предлагаю им выучить слова песни Viva Espana. Мое предложение встречают без особого энтузиазма, потому что сам я полечу в Испанию на самолете. Те три дня, когда ребята будут в дороге, будут для меня последними днями учебного года, и поскольку до этого я уже сильно испытывал терпение директора своим отсутствием на рабочем месте из-за участия в мюзикле, мне не хочется рисковать. Остальные члены группы думают, что я шикую, хотя я сам плачу за билет. Из-за этого отношение ко мне становится несколько прохладным. Джерри поедет в микроавтобусе с двумя нашими помощниками и музыкальным оборудованием, а Джон поедет вместе с Ронни на его машине.

Уже год я весьма успешно отработал в школе. Меня не уволили, при этом я умудрился продолжать заниматься музыкой и развиваться на этом поприще. Продолжалась работа и с группой Last Exit. Мы с Фрэнсис договорились, что оставшуюся часть лета я проведу с ней в Лондоне. Самолет, на котором я лечу из Ньюкасла в Испанию, взлетает, и я представляю себе, что моя музыкальная карьера взлетает вместе с ним. Город исчезает за облаками, и мы летим на юг. Viva Espana!

Мой перелет с пересадками в Лондоне и Париже прошел без осложнений, а вот путь в Испанию моих товарищей по группе оказался не таким простым. Им пришлось пережить одиссею поломок, пробок и абсурдных неурядиц, достойных жизни Дон Кихота. Когда мы встречаемся в Испании, я все больше начинаю чувствовать себя персоной нон-грата среди членов моей группы. После вечера возлияний коктейлями куба либре и сангрией отношение ко мне несколько теплеет. Вместе с остальными музыкантами мы с трудом поднимаемся по лестнице на четвертый этаж пансиона, в котором остановились, словно восходим на вершины Пиренейских гор. В комнате нас трое, и я почти не сплю: во-первых, потому что взволнован, во-вторых, из-за ужасной симфонии храпа, сменяющейся пердежом. Когда всходит испанское солнце, меня постигает жесточайшее похмелье, но я все равно счастлив: впереди нас ждет несколько концертов.

На фестивале будут выступать Элла Фицджеральд и Диззи Гиллеспи. Это случится в выходные на огромном велодроме на окраине. Мы вместе с другими малоизвестными группами выступаем на одной из городских площадей в старом городе. Местные жители находятся в приподнятом предвкушении праздника. Вечером у нас и других групп будет саунд-чек, после чего мы намерены расслабляться и веселиться.

Местные жители любят музыку, и на концерты групп приходит масса людей. В начале нашего выступления светит яркая луна, и мы начинаем с композиции Хораса Сильвера The Tokyo Blues. Эта песня дает возможность Джерри блеснуть на своем электропианино. Джерри в прекрасной форме, и, видя, что все идет гладко, мы перестаем волноваться. Ронни зажигает, а Джон играет, как настоящий блюзмен экстра-класса. Я тоже не хочу ударить в грязь лицом, играю и пою так, как никогда раньше. Я прошел долгую школу в Gosforth, напрягаю голосовые связки, ослепленный прожектором, гляжу в пространство и пою. Я знаю, что кому-то, может, и не очень понравится моя манера исполнения, но это мой голос и моя песня, в которую я вкладываюсь на все сто.

На следующее утро мы видим фотографию нашей группы на сцене на первой странице местных газет. Благодаря ей нас приглашают на недельные гастроли в Бильбао. Услышав эту новость, в порыве радости я пытаюсь поднять промоутера, который весит около 150 килограммов, и спустя секунду чувствую, что в спине что-то хрустнуло, и ощущаю ужасную боль.

Четыре часа меня везут на машине в столицу басков. Я чертыхаюсь на каждой кочке и кляну себя за глупое и необдуманное поведение. Джерри напоминает, что сегодня вечером у нас концерт, на котором мы должны выступить не хуже, чем в Сан-Себастьяне. Мне все еще больно, но я хочу продолжать давать концерты, разъезжая из города в город, не зная, куда дальше занесет нас судьба. Такая жизнь кажется мне куда интереснее, чем предсказуемое, «оседлое» существование, которое может выпасть на мою долю. Вполне возможно, что жажда путешествий и привела к тому, что четверть века я разъезжал с гастролями.

К вечеру мы устанавливаем нашу аппаратуру в небольшом клубе. Я еле стою на ногах. Я перекидываю лямку своего Fender’а через левое плечо и едва не падаю от боли. Я не хочу подвести товарищей по группе, а также промоутера, который поселил нас всех в своей большой квартире. Как я уже писал, он грузный человек и чувствует, что частично несет ответственность за мое плохое самочувствие. Промоутер владеет клубом и книжным магазином в Бильбао, занимается политикой. В то время во всем регионе ощущается напряженность, и мы не понимаем исторических и культурных аспектов происходящего. Местные говорят о гражданской войне и бомбардировке Герники, словно все это было вчера. Многие относятся к солдатам Франко как к оккупантам. Позднее в населенных басками районах происходит ряд терактов. Нам становится не по себе, когда люди начинают говорить с нами о политике, хотя лично к нам относятся очень вежливо и с теплым гостеприимством.

Видя, как я мучаюсь, жена промоутера дает мне две таблетки валиума[22]. Мы должны выйти на сцену через час. Таблетки помогают, я чувствую себя гораздо лучше, но только до того момента, когда открываю рот для того, чтобы петь. Я вижу, что лица зрители становятся сначала крайне удивленными, а потом заинтригованными, словно они слушают что-то новое и авангардное. Я совершенно не в состоянии контролировать тембр голоса, который звучит, словно сошедшая с ума полицейская сирена, превращая мелодии в «американские горки» в глиссандо[23] атональной какофонии. Одни закрывают уши ладонями, другие смеются, а кто-то пытается воспринимать мое пение совершенно серьезно. Я поворачиваюсь к музыкантам и произношу: «Это валиум». Мы доигрываем песню до конца, после чего поет Ронни. Я ужасно расстроен и ложусь спать сразу после концерта.

Через несколько дней мы выступаем на площадке рядом с пляжем. После третьей песни начинается сильный дождь, от которого нас не спасает совершенно бесполезный тент. Сверкают молнии, и все мы, включая зрителей, промокаем до нитки. Мы продолжаем играть, хотя прекрасно понимаем, что вода и электрическое оборудование – не лучшее сочетание. Пару лет назад меня ударило током во время аккомпанемента одному комику в ночном клубе, и мне еще очень повезло вернуться домой живым. Я тогда упал прямо на сцене, и зрители сочли это частью хореографии номера, что никак не соответствовало действительности.

После того выступления в клубе я начал воспринимать пение как своего рода молитву, и в тот день в Испании я пел, чтобы умилостивить богов. К концу концерта дождь закончился, но все наше оборудование промокло. Теперь оно действительно стало похоже на приспособления для кемпинга. У нас нет денег на новый аппарат, и мы надеемся, что, когда вернемся домой в Англию, проблема решится сама собой – высохнет.

Испанская кампания подошла к концу. Мы вернулись в Англию загоревшие и набравшиеся опыта. До конца лета я живу у Фрэнсис в Лондоне. Несколько проведенных в столице недель заряжают меня энергией. Во время поездок в черных такси я высовываю голову в окно и жадно вдыхаю воздух, который, как мне кажется, наполняет меня флюидами успеха. Фрэнсис считает меня больным, потому что мне даже нравится затхлый воздух в метро, когда мы стоим на платформе в ожидании поезда. Я обожаю туннели, стены которых завешаны рекламными плакатами, мне нравятся даже бомжи и попрошайки – так много новых людей, так много новых историй. Я буквально пью этот воздух.

В то лето я окончательно понимаю, что успех группы, а также мое будущее с Фрэнсис неразрывно связаны с Лондоном. В моей голове Фрэнсис и прорыв нашей группы становятся одним целым, и Лондон представляется местом, в котором осуществятся все мои мечты. Вместе с Фрэнсис мы ходим на концерты, в музеи, клубы, смотрим мюзиклы и пьесы. Я возвращаюсь в Ньюкасл с мыслью о том, что надо как можно скорее начинать пробиваться и делать музыкальную карьеру в столице. Группа снова начинает выступать в отеле Gosforth, а я вот уже второй год продолжаю преподавать. Теперь у меня есть цель, и я знаю, что вся моя жизнь зависит от того, смогу ли я ее добиться. ЛОНДОН ПРЕДСТАВЛЯЕТСЯ МЕСТОМ, В КОТОРОМ ОСУЩЕСТВЯТСЯ ВСЕ МОИ МЕЧТЫ.

Немного из нашего оборудования сломалась из-за испанского дождя, и мы начинаем откладывать часть полученных за выступления денег, чтобы приобрести новое. Мы берем кредит и покупаем микрофоны и еще кое-что из музыкального оборудования. Некоторые члены группы считают, что я, если уж стал вокалистом, должен сам оплатить большую часть расходов, но я спорю с ними, и, видя мою целеустремленность, все соглашаются разделить расходы.

Нам надо сделать хорошие записи, для того чтобы мы могли продвигать себя в Лондоне. Свое музыкальное будущее я связываю исключительно с Лондоном, и название столицы становится моей мантрой. Джерри меня полностью поддерживает, но Джон и Ронни относятся к моим планам более скептически, хотя не спорят со мной в открытую. Даже когда они молчат, я чувствую их недовольство. У парней уже есть определенный, устоявшийся стиль жизни и кредиты. Я это прекрасно понимаю, но рассчитывать на то, что успех придет к нам без жертв и усилий, еще глупее, чем мечтать об успехе и стремиться к нему, как делаю я. Мы чертовски хорошая группа, но никто нас не заметит, если мы останемся в Ньюкасле. Я знаю, что у меня есть цель, и чувствую, что нельзя терять время.

Нас замечают местные новостные каналы. Мы даем интервью на BBC Radio Newcastle, и музыкальный журналист Фил Сатклифф упоминает о нас в лондонском издании Sounds в рецензии на концерт Osibisa, во время которого мы играем на разогреве в Политехе. Помню, как я был рад увидеть название нашей группы в этой рецензии и как тогда подумал: «Ну вот, теперь мы наконец маленькая часть музыкальной индустрии». В тот день я не иду, а лечу от газетного киоска в школу. Позднее Фил еще сыграет большую роль в моей жизни.

Перед входом в школу я замечаю на парковке незнакомый автомобиль и растрепанного мужчину, который нервно курит у ворот. Это мой отец. У него вид человека, который уже несколько дней не спал, а если и спал, то в машине или на улице. Занавески на окнах в учительской раздвигаются – за нами наблюдают. Я не хочу, чтобы учителя увидели моего отца в таком плачевном состоянии. До начала занятий еще полчаса, и я быстро провожу его в небольшой класс, где он садится и закуривает очередную сигарету. У отца жалкий вид, а глаза красные. Он хочет некоторое время пожить у меня – до тех пор, «пока не придет в себя». Я понимаю, что его отношения с матерью сильно испортились и отец хочет подать на развод. У меня такое ощущение, что он пришел, чтобы спросить моего разрешения, хотя напрямую он этого не говорит.

«Почему именно сейчас? – спрашиваю я. – Что произошло?»

Он смотрит в окно, вид у него несчастный. Отец явно не хочет объяснять причину, но потом быстро произносит: «Я нашел письма, адресованные твоей матери».

У нас с отцом за плечами годы невысказанных чувств, отрицания и недосказанности. Мы никогда не обсуждали отношения отца с матерью. Начинать обсуждать все с самого начала ему слишком больно и сложно, поэтому отец делает вид, что недавно узнал об изменах моей матери. Он не хочет признавать, что за долгие годы мы по уши погрязли во вранье. Отец пытается сохранить лицо и гордость, ему нет дела до чувств его собственных детей.

Я привык понимать его молчание так же хорошо, как и слова, поэтому не спрашиваю о том, что написано в этих письмах. Я не собираюсь ему подыгрывать. Я не задаю лишних вопросов, молчу, и мы смотрим в окно на проезжающие автомобили. Я понимаю, что отцу нужны помощь и поддержка, что он все еще любит свою жену и мою мать. Он много лет терпел, но сейчас терпение кончилось. Я обнимаю его, глажу, как ребенка, по голове и даю ключи от своей квартиры. Смотрю в окно и вижу, как такой гордый и сильный в прошлом отец, словно инвалид или контуженный, садится в машину. Он чувствует себя одиноким и потерянным, и я не знаю, как ему помочь.

Пребывание отца в квартире оказывается гораздо более интересным, чем я мог бы предположить. Мы идем в паб, выпиваем по паре пива, он расслабляется, начинает смеяться и вспоминать старые добрые времена.

«А ты знал, что тебя зачали в Озерном крае?»

«Нет, пап, не знал», – отвечаю. Мне немного не по себе от таких подробностей.

«О, да, – продолжает он, – мы с Одри несколько раз приезжали на выходные в Кесвик еще до свадьбы».

Не то чтобы он мне подмигивает, но и без этого мысль понятна. Не то чтобы я горю желанием узнать такие интимные подробности, но чувствую, что отец хочет рассказать мне о временах и местах, когда они с матерью были счастливы. Самой большой трагедией его жизни является то, что он ее любит, а она его разлюбила. Поэтому все его мысли кружат вокруг этой темы, как птицы вокруг башни. Я мог бы сказать, что ему нужно было чаще показывать матери свою любовь, но уже в тот период жизни я понимаю, что жизнь и любовь слишком сложны для того, чтобы говорить о них банальными фразами, поэтому молчу и даю отцу возможность поностальгировать.

Через несколько дней он (надеюсь, что немного отдохнувшим) вернется домой, для того чтобы продолжать жить в состоянии перемирия с матерью. Я представляю себе, как они молчат, как день ото дня растет недовольство мамы. Они продолжают свой меланхоличный танец под пиликанье сломанной и расстроенной скрипки.

Мои отношения с матерью тоже далеко не самые простые. Их амплитуда колеблется от злости до любви, и я не в состоянии ничего с этим поделать. Я периодически хочу то утешить, то ощущаю желание встряхнуть мать, чтобы привести ее в чувство. Именно эта неразрешенная дилемма и этот подсознательный гнев окрасят и изменят отношения с женщинами на протяжении всей моей жизни. Моя мама была первой повелительницей и царицей моего воображения, чем и объясняется моя преданность ей, но при этом мне казалось, что она мне изменила. Архетип падшей женщины в сочетании с представлением о женщине, вдохновляющей на творчество, является сложным феноменом и неосознанной драмой. Женский пол вдохновлял меня, но зачастую я не был в состоянии находиться с ними долго и держать данные им обещания.

Мать все еще поддерживала отношения с Деборой, которая, по ее словам, проходила практику в клинике для душевнобольных. Однако мама не сказала, что позднее Дебора оказалась в клинике в качестве пациентки, потому что впала в тяжелую депрессию.

Когда я в первый раз привожу Фрэнсис в дом родителей, то с удивлением замечаю, что моя мать несколько напугана поведением и характером моей девушки. Одной из причин, по которой Фрэнсис мне нравится, является то, что она совершенно не похожа на мою мать. Отцу Фрэнсис нравится, а вот Одри слегка робеет в ее присутствии. Фрэнсис совсем не та девушка, которую хочется взять под свое крыло. Она точно не Дебора. Фрэнсис – сильная женщина, и поэтому мать считает, что это преуменьшает ее собственную роль. К тому же Фрэнсис недавно получила одну из главных ролей в телесериале, что, по крайней мере в доме родителей, обеспечивает ей статус небожителя. Бесспорно, существует некоторая опасность в том, чтобы представить такую богиню, как Фрэнсис, моим смертным и не особо ладящим между собой родителям, но тут у меня нет выбора. Изменить себя не так уж просто, еще сложнее – показать с хорошей стороны своих родителей. Однако Фрэнсис знает, как очаровать не только зрителей в большом зале, но и камерную публику, поэтому вводит родителей в хорошее настроение и восприимчивое состояние, в которых и должны пребывать актеры второго плана. Единственное, чего я не знаю, так это того, сколько эта пьеса будет продолжаться. Если я собираюсь надолго остаться с Фрэнсис, то наши отношения не могут быть построены по принятым в нашей семье принципам, потому что под милым фасадом отношений между родителями скрывается вулкан, готовый в любой момент начать извергать дым и лаву.

В то время я считал, что смогу избежать наследия и несчастной судьбы отношений своих родителей при помощи силы воли и амбиций, подпитывать которые будет Фрэнсис. Я и думать не хотел о том, что заложенное во мне родителями может сработать.

1975 год закончится одновременно на хорошей и плохой ноте. Музыкальный критик Фил Сатклифф выберет нас одной из команд, которую ждет успех в следующем году. Заголовок его статьи звучал «Обречены на успех в 1976-м», и среди десятка упомянутых групп стояло наше творение Last Exit. Плохой новостью было то, что герой моего детства и учитель Джон Хедли перешел из группы в Сандерлендский театр. Понимание, что теперь Джон сидит в оркестровой яме и играет «Кота в сапогах», делает ситуацию не только горькой, но еще и абсурдной.

Нашей группе пророчит успех рецензент известного журнала, а наш гитарист уходит играть аккомпанемент театральным пантомимам. Это просто невероятно. Но я не могу осуждать Джона. Там платят хорошие деньги, а Last Exit не удовлетворяет потребности человека, взявшего кредиты на дом и машину. Тем не менее мне становится страшно: моя мечта, в которую я верил весь прошлый год, может не осуществиться.

Джерри не дает мне унывать. Когда я впадаю в депрессию, он выходит из себя и утверждает, что это не потеря для нашего предприятия, а новая возможность. Мы – резиденты в Gosforth и сегодня вечером будем играть втроем. «И мы добьемся успеха, даже если это, черт возьми, убьет нас».

Я в своей жизни сыграл много запоминающихся концертов, и мне кажется, что лучшие из них были сыграны в далеко не идеальных условиях, я бы даже сказал, что в крайне неблагоприятных. В ситуациях, когда надо играть как в последний раз и импровизировать, обнаружив непредвиденные обстоятельства.

Работа в составе трио Last Exit подготовила меня к последующим выступлениям в составе The Police. B составе трио я научился ценить ясность между музыкальными частотами и ощущение пространства, которое может потеряться в группах с большим количеством музыкантов. Когда в группе всего три инструмента, каждому из музыкантов приходится больше вкладываться и брать на себя больше ответственности. На ум приходят и другие музыкальные коллективы, состоявшие из трех человек, такие как группа Хендрикса и Cream. Главный принцип игры трио – это понимание того, что меньше значит больше.

В тот вечер мы выступили чертовски успешно, и публике явно все понравилось. Возможно, именно в тот вечер я понял, что для того, чтобы выжить в этом бизнесе дольше десяти минут, надо быть жестким, упорным и уметь адаптироваться к любым обстоятельствам.

После этого мы несколько месяцев играли втроем. В то время я писал тексты в основном для того, чтобы им аккомпанировали на гитаре, и многое из того, что я тогда делал, плохо ложилось на пианино.

Мы с Джерри не хотели умолять Джона вернуться из театра назад в группу, поэтому решили найти нового гитариста. Наш выбор остановился на Терри Эллисе, который был на десять лет старше нас с Джерри, но умел играть в разных стилях, также разделял наши далекоидущие амбиции относительно будущего группы. Однако с появлением Терри наша музыка стала ближе к джазу, чем к року. Если Джон был настоящим безбашенным рокером и мог играть джаз, если возникала необходимость, то Терри – тихий и вдумчивый, и к року относится без фанатизма. Терри пробудил во мне интерес к классической гитаре. Я искренне надеюсь на то, что все мы сможем перенять его тонкий и изысканный стиль игры, а он адаптируется под наш драйв, и вместе получится гибрид юношеской страсти и продвинутого стиля. Ну, и наша мечта, наконец, сбудется.

Телесериал, в котором снималась Фрэнсис, отсняли, и она занимается поисками нового проекта и одновременно выполняет функции нашего менеджера. Она связывается со всеми лейблами в Лондоне и встречается с представителями отделов поиска новых исполнителей. Фрэнсис очаровывает их и раздает кассеты с записями Last Exit (качеством которых я вполне доволен). Фрэнсис окучивает лейблы Island Records, Chrysalis, Pye, Charisma, Virgin, EMI, A&M, Arista и Decca, а также общается с агентами и компаниями, занимающимися организацией гастролей. Она рассылает наши кассеты в популярные клубы и пабы. Это очень трудоемкая и непростая работа, и Фрэнсис выполняет ее одна и совершенно бесплатно. Кроме этого ей надо ходить на кастинги и пробы ролей для продолжения собственной карьеры. Когда я говорю с ней из Ньюкасла по телефону, ее голос звучит оптимистично и решительно. Зачем известная актриса взялась тратить столько времени на продвижение группы из города, находящегося в четырехстах пятидесяти километрах от Лондона?

Частично потому, что верит в наш успех. И даже если нам не удастся обрести его в Лондоне, мы должны продолжать работать. Однако если в Лондоне ничего не выгорит, то, скорее всего, мои отношения с Фрэнсис закончатся: очень сложно быть вместе, находясь в разных городах. Она любит меня, но не захочет связать свою жизнь с неудачником-северянином. Она помогает нам и потому, что в процессе играет определенную актерскую роль. Фрэнсис – совсем не тот человек, которого привыкли видеть в качестве просителя в офисах музыкальных лейблов. В этих местах надо лебезить, угождать и подстраиваться. А если нас представляет такая эффектная и известная женщина, значит, она в нас верит, следовательно, мы сами должны из себя что-то представлять. Даже если музыка на наших демокассетах никого особо не зажигает. В некоторых компаниях проявляют интерес (вполне возможно, больше к ней, чем к нам) и предлагают выслать представителя в Ньюкасл, чтобы послушать нас живьем, а лучше всего где-нибудь в Лондоне, или предлагают выслать им наш новый материал, ежели таковой появится. Дэйв Ди – бывший полицейский, а также бывший певец рок-групп Dave Dee, Dozy, Beaky, Mick & Tich, известный такими хитами 1960-х годов, как Bend It и Zabadak. Он занимается поиском новых талантов для лейбла Atlantic Records. Дэйв заинтересовался нашей музыкой и сказал, что хотел бы послушать новые песни.

Фрэнсис звонит из Лондона, сообщает адрес Atlantic Records и просит выслать кассету с новым материалом, после чего она организует встречу. В радостном возбуждении мы с Джерри отправляем в Лондон кассету и спустя несколько дней получаем следующий неожиданный ответ:

«Парни,

в следующий раз, когда захотите, чтобы я послушал вашу музыку, обязательно вложите в коробку саму кассету, потому что по пустой коробке сложно оценить музыкальные достоинства вашего творчества.

Успехов,

Дэйв Ди».

Мы с Джерри чувствуем, что сильно лажанулись, и ничего ему не отправляем.

Среди прочих агентств, которым Фрэнсис закидывает наши демокассеты, оказывается Sherry / Copeland, которое позднее сыграет большую роль в моей жизни, но тогда они никак не отреагировали на музыку нашей группы.

Раннее утро. Я стою в телефонной будке на Хитон-Холл-роуд. Я только что повесил трубку после разговора с находящейся в Лондоне Фрэнсис. Я смотрю на свое отражение в маленьком зеркале над трубкой и думаю о том, что стал выглядеть старше своих двадцати четырех лет. Мгновение назад Фрэнсис сообщила мне, что через семь месяцев я стану отцом, и если я хочу что-то сказать или решить по этому поводу, то сейчас самое время это сделать. Но я слишком ошарашен этим известием. Я смотрю на отражение своего лица и не понимаю, что сейчас должен чувствовать. Рождение первого ребенка – одно из самых значительных событий в жизни его родителей. В принципе, я мог бы предположить, что это может произойти, но все равно не был к этому готов. Начинается мелкий дождь, и я возвращаюсь домой. Все кажется нереальным: моя собственная жизнь, амбиции и устремления, кирпичные стены домов, крыши и лужи на тротуаре. Я словно наблюдаю за собой со стороны, ищу в душе какие-то чувства и не нахожу их.

В свободные от концертов выходные я приезжаю в Лондон. Я пытаюсь представить себе, что ждет меня с Фрэнсис в будущем. К девяти часам утра в понедельник я уже в школе, проехав за ночь четыреста пятьдесят километров от Лондона до Ньюкасла. Меня разрывают противоречивые чувства: я мечтаю о том, чтобы вырваться, но понимаю, что возникает новая, неизбежная реальность, дверь в другую вселенную. При этом я отношусь ко всему как фаталист, знаю, что жребий уже брошен и мне придется принять все, что готовит судьба. Фрэнсис соглашается выйти за меня замуж. На мои плечи ложится бремя ответственности, и я оказываюсь в ситуации, в которой не могу позволить себе накосячить.

Представители нескольких лейблов отправляют своих людей, чтобы посмотреть на нас на сцене в Ньюкасле, но ни песни, ни драйв, ни страсть или виртуозность исполнения их не впечатляют. На нас смотрят и нас слушают, но дальше этого дело не идет. В музыке в целом происходят серьезные изменения. Мы стремимся добиться признания в столице в то время, когда музыкальные вкусы людей претерпевают сильные изменения. Мастодонт-рок начала и середины 1970-х годов уходит со сцены, на которой появляются панк-группы Sex Pistols, the Damned и Eddie & the Hot Rods. Эти парни играют безыскусный, но отчетливо агрессивный рок, схожий с тем, который в Штатах исполняют New York Dolls, Stooges и Ramones. Группа Last Exit, в составе которой появился «джазовый» арт-гитарист, никак не вписывается в эту стилистику. Мы слишком простые и совершенно не модно одетые деревенские парни, которые безуспешно пытаются удивить народ своими неактуальными песнями. И пусть я долго играл с высокопрофессиональными музыкантами старшего поколения, мне нравятся драйв, энергия и злободневные тексты новых групп. Резкость панка может быть продуманной позой, но это свежее движение встряхнуло музыкальную индустрию, находившуюся в состоянии застоя.

В этой ситуации лейблы считают, что наша музыка слишком сложная и продвинутая для вкусов современной молодежи. Представители студий ведут себя вежливо, говорят, что мы неплохо играем, но очевидно, что наша группа – это совсем не то, что им нужно. Единственной компанией, которая нами заинтересовалась, было музыкальное издательство Virgin Publishing[24]. Эта компания – часть предприятия Ричарда Брэнсона, которое в будущем станет мегаимперией. Директору Virgin Publishing, милой блондинке Кэрол Уилсон, очень понравился вальс I Burn for You, написанный мной для Фрэнсис и ставший популярным у слушателей, которые приходят на наши выступления в отеле Gosforth. Это нежная, романтическая песня, этакий сыгранный на лютне мадригал, совершенно не похожий на модные панковские песни о том, чем недовольна современная молодежь. Кэрол хочет, чтобы мы приехали в Лондон и записали несколько песен. После этого есть вероятность того, что нам предложат контракт на музыку и тексты, что может оказаться первым шагом к контракту с музыкальным лейблом.

Мы на седьмом небе от счастья. Нам оплачивают дорогу до Лондона и обратно, а также время в студии звукозаписи. Наше творчество оценили в столице, и от этого успеха мы просто в экстазе. Звукозапись должна произойти за четыре дня до моей свадьбы, и этот факт я воспринимаю, как хорошее знамение и знак судьбы.

Pathway Studios, в которой мы будем писаться, находится на севере Лондона в районе Ислингтон. Как выясняется, эта студия – отнюдь не чудо современных технологий звукозаписи, как мы надеялись, мчась в Лондон по трассе Ml во взятом напрокат «микрике». Pathway Studios мало отличается от студии в Уолсенде. Это малюсенькая комната, а закуток для звукорежиссера еще меньше. Грустно свисают отстающие от стен звукоизолирующие панели, истертый ковер заляпан пятнами от еды и прожжен сигаретами. Мы моментально чувствуем себя как дома. В один заход за несколько часов мы записываем десять песен. Мы исполняем их так, как играем на концертах, и во время звукозаписи не используем никаких навороченных технологических «приблуд», наложений звука, сложных сведений и тому подобного. Запись получается ненасыщенной, слабой, не доведенной до ума в студии, но при этом честной и энергичной. Звукоинженер удивлен тем, что за такой короткий промежуток времени нам удалось записать так много композиций. Но мы гордимся собой: по нашим провинциальным меркам мы смогли продемонстрировать довольно широкий, разнообразный репертуар. Будь мы более опытными, то наверняка бы знали, что лейблы не заинтересованы в разнообразии. Им важно, чтобы композиция звучала свежо и оригинально. Пестрый репертуар нужен только группам, выступающим в барах, а не поп-звездам.

На следующий день мы узнаем хорошие и плохие новости. Несмотря на нашу слабую демозапись, Кэрол предлагает нам контракт на музыку и тексты. По условиям контракта авторы и издатель делят пополам полученные за песни роялти. Например, после продажи пластинки роялти делится ровно пополам между автором и исполнителем. После этого паблишер берет 50 % от полученных автором роялти. У нас пока еще нет контракта с лейблом, поэтому мы совершенно не знакомы с этими тонкостями. Мы просто хотим, чтобы кто-нибудь нам помог, и если за эту помощь с нас хотят взять половину доходов, которые пока еще неизвестно, получим ли мы, нас это устраивает. Нам говорят, что предлагают стандартный контракт, и так как никто из нас никогда не видел контракта издателя на использование музыки и текста, мы довольны и считаем, что делаем шаг, приближающий нас к светлому будущему.

Кэрол ведет нас на ланч в небольшой ресторан в районе Ноттинг-Хилл поблизости от офиса Virgin на Портобелло-роуд. Она говорит, что после ланча отнесет наши демозаписи в лейбл – отделение компании. Мы думаем, что раз уж нас поддерживает издательство, то лейбл отнесется к нам, по крайней мере, серьезно и может даже предложит контракт. Мы наивно надеемся на получение аванса, который позволит нам переехать в Лондон, найти жилье, купить микроавтобус и приличное музыкальное и звуковое оборудование, после чего сможем полностью посвятить себя музыке. Все это возможно только при наличии контракта с лейблом. За свои 50 процентов паблишер готов предоставлять нам только бесплатное время для записи на студии Pathway.

Мы приходим к Кэрол во второй половине дня, нас ждут плохие новости. Наши демо не понравились лейблу. Кэрол, кажется, эта новость тоже расстроила. В глубине души мы подозревали, что так все и будет. Выходит, нашим мечтам не суждено сбыться. Кэрол обещает, что после подписания контракта с издателем она будет продолжать нам помогать, попробует организовать выступления в Лондоне и будет рекомендовать нас другим лейблам. Говорит, что мы должны показать контракт нашему адвокату до того, как его подпишем. По дороге назад в Ньюкасл мы с нежностью поглядываем на контракт, словно эти бумаги являются картой зарытых пиратских сокровищ. За окнами микроавтобуса проносятся сельские пейзажи. Джерри неожиданно начинает громко смеяться.

«Отчего такое веселье?» – спрашиваю я.

«Кэрол считает, что у нас есть гребаный адвокат. Я, бл. дь, не могу себе позволить ночной горшок купить, а она считает, что у нас есть адвокат. За кого она нас, бл. дь, принимает?»

Я задумчиво киваю, восхищаясь реалистичным подходом Джерри к этой жизни.

«У меня есть адвокат, – с неожиданной гордостью произносит Ронни с заднего сиденья микроавтобуса. Он потягивает уже третью банку Carlsberg Special. – Я покажу ему контракт утром в понедельник, и он выскажет свое мнение».

«Да говно все это собачье! – восклицает Джерри. – Это опять деньги на ветер. Пей свое пиво и не выступай!»

«А вот совсем не говно! – мрачно отвечает Ронни. – Это деловая жилка, которой у вас двоих совершенно нет. Что скажешь, Терри?»

Терри, второй из наших мудрых старших товарищей, спит сладким сном, прислонившись щекой к стеклу.

Я за рулем уже четыре часа. Мы подъезжаем к концу трассы M1, до Ньюкасла остается сто пятьдесят километров.

«Что думаешь, Терри?»

«По поводу чего?»

«По поводу гребаного контракта».

«Не знаю, а ты сам что думаешь, Стинг?»

«Я представил себе, что, скажем, через шесть лет после того, как мы продадим миллионы пластинок и станем известными во всем мире, наш контракт с Virgin Publishing, по которому они получают половину наших доходов, принесет им миллионы фунтов, причем совершенно незаслуженных, лишь за то, что они позволили нам записываться в Pathway Studios. И тогда мы будем судиться с Ричардом Брэнсоном за авторские права на наш самый ценный материал».

«Пошел ты на хер, Стинг», – произносит Джерри.

Мы будем обсуждать эту тему до конца поездки и в конце концов сойдемся на том, что нищим особо выбирать не приходится, лейблам мы неинтересны, и нам сильно повезло, что в Лондоне у нас есть союзник в лице Кэрол. Мы решаем, что Ронни покажет контракт своему адвокату в понедельник после моей свадьбы.

Однако Ронни не сообщает нам одной важной детали. Он не говорит, что его адвокат занимается только сделками с недвижимостью и в глаза не видел ни одного контракта из области музыкального бизнеса. Этот адвокат понятия не имеет о роялти и разделении доходов между музыкантами и издателем, для него все эти вопросы – дремучий лес. И когда Ронни приносит контракт этому всезнайке, тот с любопытством смотрит на документ, пожимает плечами и говорит, что, по его мнению, все в полном порядке. Ободренные полученным за двадцать фунтов мнением «эксперта», мы считаем, что нас не обманут, и подписываем контракт, по которому отказываемся от пятидесяти процентов своих доходов. Все остальное – это история судебных процессов будущего.

Вечером за день до свадьбы мы устраиваем небольшой прием в расположенном на берегу моря Grand Hotel. В отеле поселилась семья Фрэнсис: отец Джозеф Томелти с женой Леной и несколько их друзей из актерской среды, приехавших из Лондона. Джо Томелти уже в годах. Он сидит в большом кожаном кресле у горящего камина. У него красное лицо, копна седых волос, располагающая улыбка и такие же темные глаза, как и у его дочери. Его жена Лена – более сдержанная, я бы даже сказал, немного стеснительная, и в ней нет ни намека на театральность.

На приеме присутствуют и мои родители. По сравнению с родителями Фрэнсис, они выглядят очень молодо, словно начинающие актеры, которым достались более возрастные роли. Я думаю о том, что именно такими они мне всегда и казались. Они принадлежат к более молодому поколению, чем родители моей невесты. Мать с отцом пребывают в прекрасном расположении духа, пытаясь создать вокруг себя атмосферу стабильности, что, по моему личному мнению, им удается не очень успешно.

Мой красавец-брат Фил наблюдает за всем с саркастической улыбкой, словно дворянин эпохи королевы Елизаветы смотрит пантомиму, которая занимает его внимание, но не особо развлекает. Он что, сомневается в том, что мой брак будет долгим и счастливым? Фил молчит, поднимает бокал с пивом, насмешливо изогнув одну бровь, смотрит мне в глаза и отпивает глоток за мое здоровье.

Моим шафером на свадьбе будет Кит Галлахер, с которым мы дружим и пьем вот уже десять лет. Кит в пятнадцать лет бросил школу и стал учеником на машиностроительном заводе Parson’s в Байкере. Во время работы он по вечерам учился и получил диплом инженера. Кит добился всего сам, он всегда поддерживал мои музыкальные устремления. Кит всегда верил в меня, даже тогда, когда никто этого не делал, и именно поэтому он будет шафером на моей свадьбе. Я женюсь первым из моих близких друзей; Кит считает меня в этом смысле первопроходцем и верит, что моя семейная жизнь сложится.

На прием приходят Джерри и некоторые из музыкантов Phoenix и Big Band. Мы встаем вокруг пианино, и я пою пару песен для невесты, после чего трезвый как стекло в одиночестве возвращаюсь в дом родителей.

Церковь Св. Павла стоит на берегу реки Тайн, целеустремленно впадающей в пучины Северного моря. Чуть ниже церкви на берегу стоит памятник адмиралу Коллингвуду[25], который участвовал в Трафальгарской битве и был вторым по воинскому званию после Нельсона. Хороший, холодный и ветреный день, над головой безбрежная даль синего неба. Мы с Китом входим на территорию старого кладбища вокруг церкви, и я вспоминаю известную цитату Нельсона: «Англия ждет, что каждый выполнит свой долг»[26]. Именно такой у нас сегодня с Китом настрой.

Мы не планировали помпезной и гламурной свадьбы. В окружении весенних цветов церковь выглядит чудесно, а внутри столбы утреннего солнца пробиваются сквозь витражи на окнах. На мне синий вельветовый костюм с галстуком, я чувствую себя счастливым и немного нервничаю. В кармане Кита лежит обручальное кольцо, купленное мной в прошлые выходные на рынке Портобелло. Я точно знаю, что кольцо у него, потому что в машине просил проверить его наличие. Мне кажется, что Кит волнуется больше, словно женюсь не я, а он.

В церкви Джерри играет на старом органе что-то из Иоганна Себастьяна Баха, нечто, что он упорно разучивал целую неделю. Ступни его ног изо всех сил давят на педали, нагнетая воздух в меха. На его лице сосредоточенное выражение: как истинный музыкант, он хочет сыграть произведение правильно, без ошибок.

Церковь заполнена где-то на треть. С одной стороны центрального прохода сидят родственники и друзья невесты, с другой – мои. Мы с Китом идем по проходу, и в конце второго ряда я замечаю Баттонса, на шею которого повязали огромный синий бант. Вид у собаки несчастный, как будто у нее украли любимую косточку. Я подмигиваю псу и глажу его по голове, а тот тихо и угрожающе рычит. Сидящая рядом с ним Лена шикает на пса.

Моя мама уже плачет, хотя улыбается при виде меня. Ее лицо блестит и распухло от слез. Отец уставился в висящее над алтарем распятие. Бабушка выглядит счастливой и довольной, на ее голове новая шляпка, а вот у старого Тома такой вид, словно он хотел бы находиться где-нибудь в другом месте. Тем не менее дед привел себя в порядок ради торжественного случая – он аккуратно причесан, волосы разделены пробором, идущим ровно посредине головы.

В ожидании появления невесты я принимаю волевое решение, что мой брак с Фрэнсис не станет таким, каким стал брак моих родителей. Джерри начинает играть следующую прелюдию, которая резко обрывается, потому что появляется невеста в сопровождении своего отца. Органист тут же импровизирует марш. На Фрэнсис белое хлопковое платье, ее черные волосы украшены цветами, она смотрит мне в глаза. Плач моей матери входит во вторую, более интенсивную фазу. Лена бросает на нее задумчивый взгляд. Отец невесты идет рядом с дочерью и широко улыбается людям, сидящим по обе стороны прохода.

Священник проводит облегченный вариант брачной церемонии. За исключением того что Кит слегка замешкался с кольцом, все проходит гладко. Фрэнсис произносит слова клятвы с актерской уверенностью, я тоже стараюсь говорить красиво и убедительно. Дело сделано. И вот мы идем по проходу уже как муж и жена. Джерри больше не в состоянии себя сдерживать и начинает играть The Tokyo Blues, что, возможно, приходится не по душе глубоко религиозным людям, но лично меня выбор мелодии вполне устраивает.

После этого мы собираемся в ресторане на противоположной стороне церкви. Джо берет слово и хорошо поставленным голосом с сильным ирландским акцентом произносит: «Мне говорили, что, когда мне придется выступать по такому поводу, как этот, я должен буду встать, что-то громко сказать, а потом заткнуться!» Произнеся эти слова, он снова садится.

После нескольких скомканных поздравлений от людей, которые не привыкли произносить речи, настает время прощаться. Мы с Фрэнсис и собакой садимся в автомобиль. Все машут нам руками, словно мы отправляемся в путешествие как минимум в Америку. На самом деле мы направляемся в расположенный в девяноста километрах замок Бамбург. В качестве медового месяца мы в состоянии позволить себе переночевать в небольшой гостинице рядом с этим замком. Из окна нашего номера открывается великолепный вид на замок, стоящий на холме между серым морем и песчаными дюнами. Замок был построен королем англов Идой. В этих местах рядом с островом Линдисфарн Роман Полански снимал картину «Макбет». Замок на вершине холма, а также кровавая история, связанная с ним, является, возможно, не лучшим началом для счастливого брака, но тем не менее его вид останется в моей памяти, и с годами тот период моей жизни со всеми его поворотами станет для меня ясней и понятней. В этих местах родилась национальная героиня Великобритании Грейс Дарлинг, которая в сильный шторм выплыла в море на лодке и спасла людей с тонущего корабля «Фортафшир». В XIX веке Грейс считалась олицетворением женщины-героини. Маленькая лодка, в которой девушка совершила свой подвиг, находится в музее. Думаю, это ветхое суденышко может легко затонуть даже в штиль, и сложно представить себе, как оно смогло пережить шторм. Вид этой лодочки и воспоминания о ней также надолго останутся в моей памяти.

Ощущения после свадьбы довольно странные: мы неожиданно стали как два незнакомых человека, стесняемся, ведем себя неуверенно и робеем, хотя в церкви перед публикой вели себя так уверенно. Днем мы гуляем вокруг древнего кладбища, рассматриваем разбросанные между кустами сирени замшелые могильные камни, размышляем о жизнях, прожитых теми, кто лежит в этих могилах. Некоторые из похороненных здесь прожили совсем недолго, а некоторые – до старческих седин. Среди могил есть захоронения супругов, умерших в один и тот же год, словно оставшийся в живых больше не хотел быть на этом свете после смерти партнера. Мы осознаем, что игры закончились, что брак влечет за собой серьезные обязательства и каждый из нас должен бережно относиться к своему партнеру. Облако ненадолго закрывает солнце, начинает дуть прохладный ветер, гнутся ветки цветущей сирени, и мы возвращаемся в тепло гостиницы.

7

Я твердо решил, что эта учебная четверть будет для меня последней. У нас скоро должен родиться ребенок, и я понимаю, что мы должны переехать в Лондон. Возможно, многие бы отреагировали на появление ребенка не так, как мы с Фрэнсис. Нормальные молодые пары стремятся к стабильности и защищенности, к крыше над головой. Однако у меня приближающееся рождение ребенка вызывает противоположную реакцию – желание движения, что-то похожее на призыв к оружию. Если раньше меня пугала мысль о том, что я стану отцом, то сейчас чувствую, что все события в моей жизни происходят как нельзя вовремя. Я верю в свою судьбу, концентрируюсь и собираю все силы в кулак.

Мы с Фрэнсис понимаем, что время идет и мы должны поскорее вырваться из Ньюкасла в Лондон.

Нашей группе предлагают аккомпанировать очередному мюзиклу на библейскую тему, который поставят в университетском театре. Произведение носит пророческое название «Пламя ада», которое мы в разговорах между собой сокращаем до «Ада». Тема мюзикла – вечная борьба добра и зла. Действие сюжета развивается между плохими и хорошими ангелами. Хорошие ангелы одеты в белые модные костюмы из перьев, демонстрирующие во всей красе ноги актеров, на щиколотках которых прикреплены маленькие крылья. Плохие ангелы одеты в стиле байкеров, в коже и цепях, они демонстрируют во всей красе ноги актеров, обутые в черные сапоги. Главным среди плохих ангелов выступает харизматичный актер-гей, играющий роль Люцифера. Он сладострастно извивается на сцене, словно крутится вокруг шеста в порноклубе. Видимо, этот актер стремится соблазнить хороших ангелов и вовлечь их в вакханалию, которая, на мой взгляд, очень напоминает гей-диско. Во главе хороших ангелов – другой харизматичный актер-гей, извивающийся на сцене в своей версии рая чуть менее сладострастно, чем его коллега из недр ада. На фоне провокационных движений совершенно теряется традиционный религиозный контекст и высокоморальное содержание. В мюзикле присутствует и Бог, роль которого исполняет огромный нигериец, тоже гей, по имени Крис. Этот Крис сидит над всеми актерами и протяжно и мрачно бубнит: «Я есть, я есть». Я совершенно не понимаю, почему эта псевдорелигиозная ерунда мешает сделать нормальный сюжет о плохой / хорошей дискотеке наподобие картины «Танец-вспышка». Нам снова предлагают контракт на шесть недель. Если «Рок-Рождество» сложно было назвать гениальным творением, то по сравнению с этим позорищем мы будем вспоминать тот мюзикл практически как лучшую оперу Верди.

После недели репетиций я, словно проститутка, работающая вторую ночь подряд, понимаю, что занимаюсь всем этим исключительно ради денег. Отец предостерегал, чтобы жизнь не занесла меня в дыру, – понятное дело, что он имел в виду шахты, а не оркестровую яму или бездну ада, хотя во всех этих местах есть определенное сходство. Правда, за работу в оркестровой яме платили деньги, от которых мне не хотелось отказываться. Шестьдесят фунтов в неделю. Если прибавить к этому те копейки, которые платили в школе, то получалась вполне приличная сумма, и, учитывая скорое появление ребенка, мне хотелось бы отложить что-нибудь на черный день, ведь вскоре я уйду с единственной работы, приносившей мне постоянный доход.

Фрэнсис съехала из своей лондонской квартиры и переехала в холостяцкий бардак, царившей в нашем с Джерри жилище. С ней квартира стала выглядеть гораздо более аккуратно и презентабельно. Я покрасил стены спальни белой краской, пол – синей. Фрэнсис купила новое постельное белье и занавески. В квартире стало опрятнее, и мы даже начали покупать кое-что из мебели взамен той, которую по глупости сожгли зимой, когда у нас кончился уголь. Однажды воскресным утром к нам впервые за последние два года неожиданно заявляется домовладелица. Она застала нас в квартире, потому что отменили выступление, которое должно было состояться днем. Это моя первая встреча с домовладелицей с того дня, когда Меган изображала мою жену. На протяжении двух последних лет мы передавали деньги за квартиру через наших соседей Джима и Стефани.

Домохозяйка действительно похожа на госпожу Тэтчер, правда, партия, которую она возглавляет, уже находится не у власти, а в оппозиции. Она намеревается осмотреть квартиру, которую долго не видела и состояние которой, слава богу, стало значительно лучше, чем было пару месяцев назад. Дама осматривается и остается довольной. Я уже готов выпроводить ее за дверь, как из магазина возвращается Фрэнсис и представляется домохозяйке в качестве моей жены. Выражение лица домовладелицы становится, мягко говоря, крайне изумленным. Фрэнсис совсем непохожа на Меган, более того, они крайне непохожи. Фрэнсис мило улыбается, а домовладелица с удивленным видом переводит взгляд с нее на меня и обратно.

«Она покрасила волосы», – произношу я, чтобы как-то прояснить ситуацию.

На этот раз удивленное выражение появляется на лице Фрэнсис.

«Нет, я не…»

«Ну, миссис Тэтч… увидимся через месяц, верно?»

Я быстро выпроваживаю домовладелицу и закрываю за ней дверь до того, как та успевает что-либо возразить. Фрэнсис, нахмурившись, смотрит на меня. Сквозь новые занавески я вижу, как вышедшая на улицу домовладелица оборачивается, словно передумала и решила снова вернуться к нам в квартиру.

Пожалуйста, не надо…

К счастью, она, недоуменно покачивая головой, садится в свою машину, некоторое время задумчиво смотрит на входную дверь и только потом отчаливает.

Появляется только что проснувшийся Джерри, который вообще официально не должен жить в этой квартире. На нем халат, шея повязана модным платком. Он выглядит, как призрак Марли[27].

«Кто это был?»

«Миссис Тэтчер».

«Блин, я совсем забыл».

«Я тоже».

По выражению лица Фрэнсис видно, что она хотела бы услышать кое-какие объяснения.

«Даже не спрашивай!» – хором произносим мы с Джерри.

Мы ангажированы на мюзикле до середины июня, еще задолго до того, как его снимут с репертуара, и умудряемся в пух и прах разругаться с актерами труппы, которые взяли моду топать ногами с крылышками или в сапогах на сцене над нашими головами, чтобы показать, что это именно мы не попадаем в такт их пению. Нами управляет дирижер с белой палочкой и метрономом, поэтому мы не в силах им помочь. Все актеры демонстративно перестали с нами разговаривать, и я разлюбил театр. После этого я никогда не буду играть в оркестровой яме.

Наше резидентство в Gosforth по средам возобновляется, кроме этого нам предлагают по понедельникам играть в Newton Park Hotel. Энди Хадсон, наш ангел-хранитель, вписал нас на пару выступлений во время проведения фестиваля в Ньюкасле. Самое важное из них – когда мы играем на разогреве перед концертом Алана Прайса в Сити-Холле. На это мероприятие, чтобы услышать нас живьем, обещали подтянуться несколько человек из лондонских лейблов. Фрэнсис не без помощи Кэрол Уилсон продолжает рекламировать нашу группу, и это приносит некоторые плоды.

Быть местной группой на разогреве – это все равно что превратиться в человека второго сорта, такого, каким воспринимали раба в рабовладельческом обществе. В новом качестве неприкасаемого, человека из низших каст, ты превращаешься в невидимку, полностью лишенного человеческого достоинства. Однако в мире есть мало исполнителей, которые в тот или иной момент своей карьеры не пережили этого унижения, когда были готовы разбить свое хрупкое эго ради выхода на большую сцену, ради хотя бы нескольких минут в свете прожекторов…

Идя на такую сделку, нужно иметь в виду следующее: никто из зрителей не платил за то, чтобы тебя увидеть. Все люди в зале собрались, чтобы лицезреть и слышать звезду. Публика собралась ради того, чье имя напечатано на афише крупным шрифтом, и ей совершенно безразлична местная команда, которая играет на разогреве. Скорее всего, пока ты будешь гундосить в микрофон свои прочувствованные песни перед пустым залом, зрители предпочтут накачиваться пивом в баре.

И поскольку ты принадлежишь к касте неприкасаемых, то с большой вероятностью даже не предстанешь перед светлыми очами звезды и приближенных к нему лиц. Ты обречен общаться только с техническим персоналом небожителя и его роуди, которые готовят сцену перед концертом. Этих людей волнует только одно – чтобы ты как можно быстрее сначала поставил свою аппаратуру на сцене, а потом убрал ее. Роуди, цитируя Томаса Гоббса[28], эти «грубые, грязные и низкорослые» роуди понимают, что принадлежат к низшей касте, но не настолько низкой, к которой принадлежишь ты сам, поэтому делают все возможное, чтобы сделать твою жизнь еще более поганой, чем их собственная. Я видел, как они скидывали со сцены музыкальное оборудование, словно мусор, который убирают с улицы перед появлением короля. Я слышал слова «утащите отсюда это говно», сказанные в адрес усилителя, на который я долго копил и ради которого много трудился, после чего его бесцеремонно, буквально пинками выталкивали за кулисы, чтобы вывезти и поставить на сцене идеальное дорогостоящее хай-тек-оборудование Звезды. Но наиболее зловредными эти шестерки бывают во всем, что касается саундчеков. В подобных случаях роуди ведут себя, как средневековые церковники при продаже индульгенций.

Выйти на сцену без предварительного саундчека – все равно что выпрыгнуть из самолета, не проверив свой парашют. Звук всех инструментов должен быть сбалансирован и выровнен, и каждый музыкант должен слышать не только самого себя, но и остальных членов группы. Естественно, проведение саундчека требует некоторого времени.

Усилители и другое музыкальное оборудование звезды подвозят в зал во второй половине дня. Роуди колдуют над оборудованием, которое, как кажется, прибыло из далекого будущего. Они будут упорно продолжать кудахтать над ним и позировать рядом до тех пор, пока в зале не соизволит появиться Звезда собственной персоной для проведения саундчека. Звезда неизбежно опаздывает (если вообще появляется на саундчек), и роуди продолжают делать вид, что занимаются оборудованием, практически до того момента, как открывают двери в зал. Получается, что у тебя не остается времени на то, чтобы определить, работает ли твое допотопное оборудование. Как вы сами понимаете, это отнюдь не лучшие условия для важного выступления, на котором будут представители лейблов.

В нашем случае звезда вечера – бывший клавишник Animals Алан Прайс – прибывает на саундчек. Он одет в безупречный льняной костюм и выглядит суперкруто, настоящий матерый космополит, к которому и подойти страшно. Алан родился и вырос в наших местах, в городе Джарроу, но давно здесь не живет. (Если вы помните, я сидел за его столом, когда работал в налоговой.) Мистер Прайс – профессиональный и опытный музыкант. Вместе с группой он играет несколько композиций, кое-что меняет в аранжировке, проверяет мониторы и микрофоны, а также репетирует новую песню. Мы терпеливо ждем за кулисами, сидя на своих спикерах и мониторах. Постепенно приближается время начала концерта. Мистер Прайс с группой еще раз играют новую песню, после чего обнаруживается какая-то проблема с клавиатурой электрического пианино. Кто-то начинает с ней возиться, а остальные ждут. Всем, конечно же, совершенно наплевать на нас. Время идет. Группа мистера Прайса снова начинает играть новую композицию. Мы с Джерри начинаем ерзать на наших потертых спикерах и с нетерпением поглядывать на часы. Роуди-рабы мистера Прайса посматривают на нас с самодовольным выражением на рожах, типа: «Маэстро занят, его нельзя отвлекать». И тут я наблюдаю сцену, которую никогда не забуду.

Фрэнсис, которая сидит в зале и слушает саундчек мистера Прайса, встает с места и целеустремленно идет на своих длинных ногах в туфлях на высоких каблуках в сторону сцены. Пока еще незаметно, что она беременна. Фрэнсис деловито смотрит на часы и поднимается по ступенькам на сцену. Вид у нее решительный, такой, что если шестерки и решат ее остановить, то точно об этом пожалеют. Мы с Джерри и многочисленные роуди мистера Прайса открыли рты и не верим своим глазам. Она подходит к стоящему в центре сцены пианино, и я вижу, что ее лицо принимает непроницаемое выражение очаровательной уверенности. Когда мистер Прайс поднимает глаза на Фрэнсис, мы видим, что маэстро слегка шокирован и очень недоволен тем, что его прерывают.

«Бл. дь, что она делает?!» – изумленно шепчет Джерри.

Я не в состоянии ответить на этот вопрос и боюсь того, что может произойти дальше. Всем известно, что у мистера Прайса вспыльчивый и неуживчивый характер. Мы видим, что маэстро пытается изобразить на лице недовольное и возмущенное выражение, но это у него не очень хорошо получается, потому что Фрэнсис ведет себя настолько решительно и уверенно, что своим поведением и внешним видом полностью подавила его волю. Она наклоняется к нему и, показывая на часы, что-то тихо говорит, делая после этого жест в сторону нас за кулисами. Мистер Прайс моментально превращается в послушного школьника, закрывает крышку пианино и громко сообщает членам своей группы, что они должны покинуть сцену, чтобы команда на разогреве могла провести свой саундчек. Помрачневшие роуди моментально накрывают бесценное оборудование черными покрывалами и увозят его за кулисы, а мы с Джерри радостно выносим на сцену Hammond и гордо ставим его перед пианино мистера Прайса ближе к залу. Фрэнсис вернулась на свое место, и я с благодарностью произношу одними губами: «Спасибо, я тебя люблю».

Как и следовало ожидать, мы играем перед практически пустым залом, в котором, правда, находятся представители лейблов Island Records, Virgin и A&M, которые сидят рядом с Фрэнсис. Мы играем очень хорошо, я игнорирую отсутствие публики и пою, глядя в светящий прямо мне в лицо прожектор. Я представляю себе, что в зале находится семьдесят тысяч человек. Выступление идет гладко до тех пор, пока в самом конце нас не начинают награждать скромными аплодисментами, которые звучат практически унизительно.

Мы уходим со сцены, довольные тем, что сделали все что могли. Зал начинает заполняться публикой, которая пришла послушать группу мистера Прайса. Через несколько минут за сценой появляется Фрэнсис в сопровождении нескольких представителей лейблов.

Нас сдержанно поздравляют. Мы чувствуем, что, по крайней мере, не облажались.

«Вы развиваетесь», – произносит один из представителей лейблов. «О, да, совершенно определенно развиваетесь», – добавляет другой. «Это точно», – соглашается третий.

Потом неловкое и затянувшееся молчание. Никто не хочет что-либо добавить, и все начинают проявлять повышенный интерес к таким вещам, как шнурки ботинок и плакаты на стенах. Представитель лейбла Island произносит: «Вот только… – Мы замерли и ждем. – Публику вы все-таки не зажгли».

«Вы были нашей публикой», – отвечает Джерри.

«Да, пожалуй, так оно и было», – соглашается представитель лейбла Island.

До конца учебного года осталось несколько недель, и я сообщаю директору, что увольняюсь. Я ошарашил ее заявлением об увольнении по собственному желанию, даже несмотря на наши натянутые отношения после того, как мне пришлось пренебречь своими обязательствами перед школой из-за ряда дневных представлений последнего «адского» мюзикла. Тогда директор позволила мне отсутствовать на занятиях, что вызвало недовольство остальных учителей. Возможно, после этого она ожидала от меня большей степени лояльности. Я уже давно заметил, что в ее характере есть что-то игриво-детское, чем, вероятно, и объясняются напряженные отношения между ней и остальными преподавателями, которые все замужем и имеют детей. То есть характер и жизненный опыт директора школы кардинально отличаются от реалий подчиненных ей учителей. Мне кажется, что она чувствует себя гораздо счастливее в обществе детей, чем учителей, и в этом смысле мы с ней похожи. На протяжении двух прошлых лет я пытался убедить ее, что моим призванием в жизни является не преподавание, а музыка, но она совершенно не в состоянии понять, что музыка может быть чем-то большим, чем хобби. Она потакала мне, потому что я ей нравился или нравилось мое нестандартное, эксцентричное поведение. Возможно, в моем обществе она чувствовала себя не такой изолированной, как с остальными учителями. Когда она, наконец, осознаёт, что я действительно намерен уволиться, пусть даже у меня скоро будет ребенок, она сокрушенно качает головой, как человек, который совершенно не понимает, что происходит, и приводит последний, самый сильный аргумент.

«Но вы тогда потеряете пенсию».

Я смотрю в окно на проходящий за полем для спортивных игр автобан, по которому несутся машины и грузовики, и не тороплюсь с ответом.

«Простите меня, сестра, но я хочу уволиться».

Мой последний день с детьми в качестве учителя проходит прекрасно. В четыре часа дня я сажусь в автомобиль, открываю все окна и по дороге домой громко пою. Настроение у меня прекрасное еще и потому, что вчера вечером на репетиции Ронни сообщил нам чудесную новость: благодаря его контактам группу пригласили все лето играть на борту круизного корабля компании P&O. Благодаря этой работе я смогу подкопить денег на переезд в Лондон.

8

Круизный лайнер Oriana отплывает из порта Саутгемптон 17 июля, то есть на следующий день после окончания учебного года. Мы будем развлекать пассажиров не как Last Exit, а в качестве Ronnie Pearson Trio. Эту работу сложно назвать мудрым и хорошим карьерным ходом. Мы будем играть каверы во время коктейльных вечеринок и чаепитий. Возможно, даже на бальных танцах для пенсионеров. К счастью, у меня уже имеется опыт выступлений для такой публики. Но тут платят хорошие деньги, а в ситуации, когда я бросил преподавать, я испытываю в них острую необходимость. Мы с Фрэнсис будем скучать, но с этим придется смириться, ведь она не работает, а муж должен уйти в море, чтобы заработать на бекон. До беременности Фрэнсис была вегетарианкой, но сейчас начала активно есть мясо, так что деньги пойдут в том числе и на уже упомянутый бекон. Я все более четко начинаю понимать, что стану отцом со всей вытекающей из этого финансовой ответственностью. Мы договариваемся, что встретимся в Лондоне, как только я закончу работу на лайнере.

Ронни уже неоднократно играл на подобных круизах в самых разных концах света и предупреждает, что мы должны быть аккуратно одетыми и не грубить пассажирам. Услышав это напутствие, мы с Джерри пребываем в некотором недоумении. Однако, поскольку мы будем выступать в составе Ronnie Pearson Trio, а не Last Exit, то обещаем Ронни, что будем придерживаться самых строгих стандартов.

«Ай-яй, капитан, не переживай, мы тебя не подведем. Если подкачаем, то выброси нас за борт на съедение акулам», – отвечаем мы и отдаем честь, прикладывая пальцы к несуществующему козырьку фуражки.

На Ронни производит впечатление то, как мы изображаем из себя пирата Джона Сильвера, и он еще раз повторяет, что нас ждет серьезная и хорошо оплачиваемая работа.

«Так точно, капитан. У матросов нет вопросов».

Круизный лайнер Oriana водоизмещением 42 000 тонн построен в 1957 году. Выкрашенное белой матовой краской судно может взять на борт более двух тысяч пассажиров. Это 16-этажный гигант, в котором находится семнадцать залов, одиннадцать пассажирских палуб, есть бассейн и теннисный корт. Судно обслуживает девятьсот человек команды.

С гитарой в кофре я поднимаюсь по трапу лайнера, думая, что если бы сейчас меня мог видеть отец, то он бы мной гордился. Корабль построен по образу и подобию нашего общества: верхние палубы занимают пассажиры первого класса и офицеры команды, а ниже обитают пассажиры второго класса, повара, официанты, матросы и уборщицы. Под ними – огромное машинное отделение.

Меня поселили в малюсенькую каюту без иллюминатора в глубине трюма. В каюте узкая койка и металлические стены. Низкорослый парень по имени Майкл из индийского штата Гоа будет убирать каюту и стирать мои вещи. Он говорит, что у круизной компании P&O есть договор со штатом Гоа, по которому последние обязуются поставлять прислугу для лайнеров компании. Майкл также говорит, что его соотечественников не допускают на верхние палубы, а сам он работает ради денег на приобретение гостевого дома в Гоа. Мне как музыканту позволено спокойно перемещаться по всем палубам корабля. Мы играем в самых разных местах. Иногда во время обедов, которые дает капитан. Заканчиваем день глубоко в трюме, развлекая пассажиров второго класса.

Чаще всего поет Ронни. Я совершенно не возражаю, потому что знаю мало каверов. Меня вполне устраивает просто играть на басу, хотя, когда я изредка лажаю, Ронни обвиняет меня в том, что я недостаточно серьезно отношусь к своей работе. Я с ним не спорю, хотя иногда мне кажется, что тот начинает звучать, как капитан Уильям Блай[29].

Мы играем три раза в день и сами таскаем свое оборудование в ночные клубы, рестораны и дискотеки. Свободное время я провожу за чтением романа Германа Мелвилла «Моби Дик», который взял с собой специально в это морское путешествие. Я читаю параграф, после чего мечтательно смотрю, как серые воды английского канала превращаются в синь Бискайского залива.

В этот день мы попадаем в первый шторм. Море весь день было неспокойным, к вечеру начинается настоящая буря и корабль сильно качает. К счастью, у меня никогда не было морской болезни, но как раз вечером мы должны играть в кормовой части корабля, над винтами, в месте, где качка ощущается наиболее сильно. Барабанная установка Ронни стоит на ковре, и во время выступления начинает скользить по гладкому полу. Я просто стою и покачиваюсь вместе с движениями корабля, клавиши Джерри привязаны, а вот бедный Ронни с барабанами разъезжает из стороны в сторону. Каждый раз, когда он наклоняется к микрофону, чтобы петь, тот или уезжает от него, или грозит ударить его прямо в лоб. То, что Ронни умудряется играть в таких условиях, – доказательство того, что он отличный барабанщик и опытный моряк. Все нормально, вот только я не знаю, как долго каждый из нас сможет все это выдержать. Периодически я слышу, как винты под нами ревут, крутясь в воздухе. На танцполе сначала топталось несколько неустрашимых пар, которые позже тоже ушли, и танцпол опустел.

Из угла зала с усмешкой на лице за нашей работой наблюдает старший стюард, после чего спокойно идет через зал в нашу сторону. Он ступает по полу, словно идет по суше, такой же расслабленный, как будто находится на Оксфорд-стрит. Мне становится немного не по себе.

«Ладно, можете заканчивать, зрителей больше нет».

Старший стюард уже собирается уходить, как его взгляд падает на мои ноги.

«А чего это у тебя на ногах?»

Я опускаю глаза.

«Теннисные туфли, сэр».

На его губах появляется презрительная усмешка, которая могла бы быть на лице капитана Ахава в момент, когда тот увидел кита, но мне совершенно непонятно, почему мои тенниски вызвали у него такую сильную реакцию.

«И интересно, почему ты их надел?» – спрашивает стюард, убедившись, что на ногах двух остальных музыкантов надеты уставные черные туфли.

«Потому что в них удобнее, сэр».

«Мне совершенно наплевать, удобнее в них или нет. Если я еще раз увижу тебя на сцене в теннисках, ты сойдешь с судна в Гибралтаре».

«Понял, сэр».

Он отходит от нас таким же уверенным шагом, как и ранее. Ронни на меня разозлился.

«Я же говорил, что ты несерьезно относишься к своей работе. Теперь он будет за нами внимательно следить», – бурчит он.

Шторм продолжается весь вечер. В ту ночь мне снятся корабль «Пекорд» и белые теннисные туфли.

К утру шторм утихает, и я прогуливаюсь по открытым палубам. Мне нравится быть в море. Мне нравится постоянное поступательное движение, которое, как кажется, никогда не подойдет к концу. Мы движемся на юг, и воздух постепенно становится теплее. Я думаю о Фрэнсис, которая кое-чем пожертвовала ради наших отношений. Я думаю о ребенке, который растет в ее животе, и размышляю, каким отцом стану. Я не хочу, чтобы наши отношения с сыном были похожи на мои отношения с отцом. Но мой отец чувствовал, что стал узником, заложником обстоятельств, вот в чем главная разница между нами. Я никогда не превращусь в заложника обстоятельств, моя жизнь будет другой. Потом меня посещает следующая мысль: я буду постоянно двигаться, как этот корабль.

От этих мыслей меня отвлекает появление Джерри, вид у которого встревоженный.

«Ронни на тебя очень зол», – произносит Джерри, затягиваясь сигаретой.

«Я в курсе», – отвечаю.

«Его только что вызывал старший стюард и сообщил, что сегодня вечером мы будем играть не для пассажиров, а для команды».

«Вот как?»

«И Ронни считает, что это способ нас наказать».

«С чего это он взял?»

«Не знаю».

В тот вечер, когда за бортом блестят огни побережья Испании, мы заносим музыкальное и звуковое оборудование в глубокие недра трюма. Спускаясь по узким лестницам туда, куда не проникает дневной свет, мы проходим по железным коридорам с устрашающего вида дверцами перегородок и в конце концов оказываемся в шумном и жарком машинном отделении. Мы проходим по качающемуся подвесному мостику, расположенному над шестью огромными турбинами общей мощностью 80 000 лошадиных сил, изготовленными компанией Parson’s в Ньюкасле. В такие глубины трюма мы еще ни разу не попадали. Странное чувство, когда несешь клавиши через помещение машинного отделения. Снизу на то, как мы осторожно тащим клавиши по узкому мостику, смотрят потные лица механиков. С противоположной стороны машинного отделения расположены жилые помещения команды, а также неопрятного вида столовая с небольшой сценой. За одним из столов гоанцы играют в карты, пара англичан бросает дротики дартса. Все поднимают на нас глаза, несколько секунд внимательно смотрят, после чего возвращаются к своим занятиям, словно нас не существует.

«Милая обстановка», – говорит Джерри, осматривая помещение, освещенное свисающими с потолка лампами без абажуров.

«Перестань, – произношу я, – мы играли в местах и похуже».

Мы устанавливаем клавиши и возвращаемся за барабанной установкой. Снова проходим через машинное отделение, идем по длинным коридорам и поднимаемся по крутым лестницам до тех пор, пока не выходим на одну из открытых палуб.

Когда мы снова возвращаемся в столовую для членов команды, здесь уже произошли кое-какие изменения. Вид помещения такой же неопрятный, но вместо одной из лампочек повесили диско-шар, а вместо части других обычных лампочек вкрутили красные и синие лампы, отчего все стало похоже на подготовленный к празднику грот. Гоанцы, по-прежнему не обращая на нас внимания, играют в карты, но постепенно подтягивается публика. Люди с напитками в руках становятся вокруг сцены, и я замечаю, что среди них довольно много женщин. Или как мне кажется женщин, потому что в помещении достаточно темно.

Чтобы разогреть зал, мы начинаем программу с инструментальной композиции Way Down East Ларри Адлера. Она дает возможность Джерри показать свое мастерство. На танцпол перед сценой выходит несколько пар. Тут я замечаю, что у женщин в публике огромные бицепсы, татуировки, и из глубоких разрезов на платьях из китайского шелка с драконами виднеются мощные ноги в туфлях на высоких каблуках. Лица этих женщин в полной боевой раскраске, с огромными накладными ресницами, гигантскими сережками и накрашенными губами.

У Ронни стоически невозмутимый вид, словно все это он не один раз видел и его уже ничем не удивить. Ронни шуршит щеточками по малому барабану, словно взбивающий яйцо повар. Он все еще на меня злится – и считает, что нас загнали в трюм в качестве наказания и вместо этого мы могли бы играть в салоне для пассажиров первого класса.

В театре я уже привык к миру геев, к их позерству, выпендрежу и прекрасному юмору, но то, что я наблюдаю здесь, носит более мрачный характер. Несмотря на женскую одежду и косметику, эти ребята выглядят слегка угрожающе. С ними не хочется спорить, чтобы они не переломали тебе руки и ноги. Перед сценой стоит парочка, она слегка начинает меня волновать. Он одет как матрос, в полосатой тельняшке и в клешах, на шее белый платок. Через все лицо чуть ниже носа, через щеку и до мочки уха идет шрам. На «ней» – каштанового цвета парик, сатиновое платье, черные чулки, туфли на высоких каблуках. Ногти ярко накрашены. Они медленно танцуют прямо передо мной. Каждый раз, когда «она» поворачивается в мою сторону, сладострастно вытягивает ко мне губы, щурится и сильно вдыхает воздух, раздувая ноздри, словно хочет уловить мой запах. Когда в мою сторону поворачивается «ее» бойфренд, то с презрительной ухмылкой смотрит на меня из-под единственной черной брови. Его шрам от уха и до носа рдеет. Их танец двуликого Януса попеременно показывает, что хочет меня то соблазнить, то уничтожить. С одной стороны, мне кажется, что это – обычная психодрама, игра ради взаимного возбуждения, а с другой – чувствую, что все это может закончиться дракой. Краем глаза я вижу, как за всем этим с пошловатой улыбочкой наблюдает главный стюард. Мои коллеги по группе не замечают ситуацию, в которую я пропал. Я прошу Ронни разрешить мне спеть следующую песню, тот соглашается, и я запеваю Friend of Mine Билла Уизерса.

Я пою потому, что по опыту знаю, что во время пения становлюсь совершенно бесстрашным. В том, что я произношу слова песни, есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя неуязвимым. В руках у меня Fender, и если завяжется драка, то бас – это не просто инструмент, но и отличное оружие. Но быстрый ритм музыки и теплый, лиричный текст меняют атмосферу в зале. Люди начинают танцевать, и, кажется, двое любовников перед сценой, наконец, начинают веселиться. Гоанцы все еще продолжают играть в карты, но я чувствую, что нам удалось воссоздать атмосферу отличного выступления Last Exit. Старший стюард поднимается на верхние палубы, и мы проводим лучшее выступление за весь круиз.

Вскоре мы оказываемся в Средиземном море, плывем на восток от Гибралтара, проплываем мимо Геркулесовых столбов и Балеарских островов, проходим южнее Сицилии и подплываем к греческим островам. Я сижу в тихом уголке на открытой палубе и наблюдаю острова, освещенные лучами заходящего солнца. Представляю себе, как Одиссей пытается попасть домой, а Пенелопа отбивается от женихов и вместе с сыном Телемахом терпеливо ждет возвращения своего мужа. Мои мечтания прерывает громкое сообщение по судовому радио: в зале для развлечений пассажиров второго класса в 7 вечера будет бинго, после чего ожидается выступление акробата – таинственной мадам Калипсо с ее одноглазым питоном.

Для команды мы успешно выступили в качестве Last Exit и поэтому хотим попробовать еще раз. В ночь до захода в турецкий порт Измир мы должны играть в большом зале на корме корабля. На это мероприятие должно подойти достаточное количество молодежи, и мы решаемся выступить с программой Last Exit. Ронни согласен с этим планом.

Мы чувствуем себя уверенно и раскованно, и наша музыка звучит свежее и естественней. Не то чтобы мы играем громче, просто нам самим так кажется. Публика сначала ведет себя вяло, но потом начинает зажигать, особенно молодежь, собравшаяся у сцены. Я чувствую себя в ударе. Большую часть выступлений на судне солировал Ронни, а я был бэк-вокалистом, и ощущаю, что соскучился по настоящему пению. Я снова начинаю ощущать себя неуязвимым. Я часто слышал, что это чувство называют наглостью и самоуверенностью, но на самом деле это всего лишь радость, которую дает пение.

Мы играем сорок минут и уходим на перерыв, во время которого появляется старший стюард. Он снова недоволен моими теннисками и показывает рукой на группу дам, сидящих под большой люстрой.

«Эй ты, Мистер Теннисные Туфли, заканчивай петь, – говорит стюард. – Твое исполнение не нравится вот тем дамам». Он улыбается в их сторону, а дамы под люстрой обмахиваются веерами и кивают в знак согласия.

После перерыва мы снова превращаемся в скучное и посредственное трио. Молодежь исчезает из зала, и я принимаю твердое решение: в следующий раз, когда буду петь на корабле, я, бл. дь, им буду владеть.

9

В конце лета «Одиссей» возвращается и «Пенелопа» встречает его в порту Саутгемптон. Она стоит у взятого напрокат микроавтобуса, и теперь однозначно заметно, что она беременна. Лето было рекордно жарким, носить дополнительный вес Фрэнсис было тяжело, но выглядит она изумительно и очень рада меня видеть. Мы едем в Лондон, ночуем у ее приятельницы по имени Пиппа в Баттерси на юге города и на следующее утро едем в Ньюкасл. Мы намерены вернуться в Лондон в следующем году, хотя я не очень понимаю, как сможем все это время сводить концы с концами.

Во время последнего периода жизни в Ньюкасле наша группа много выступает. Мы играем в качестве резидентов и даем концерты в университетах и колледжах, расположенных достаточно далеко от Ньюкасла, например в Лидсе и Шеффилде. Кэрол Уилсон организует несколько выступлений в Лондоне: в Nashville Rooms в Западном Кенсингтоне, в Лондонской школе экономики и в концертном зале Dingwalls в Камдене. У нас еще осталось немного денег, отложенных после моей работы на круизном лайнере, но за выступления мы зарабатываем очень мало. Я больше не получаю зарплаты, не подал на социальное пособие, и Фрэнсис, конечно же, не может работать.

Впервые в жизни я начинаю серьезно вести дневник. Возможно, я пытаюсь возвысить свои волнения до уровня поэзии и драмы, чтобы меньше переживать по поводу жизни. Я чувствую себя, словно зеленый новобранец перед битвой, и хотя иногда моя проза выходит весьма неплохой, я стыжусь того, что пишу.

«Длинная осень закончилась, сегодня вечером в воздухе чувствуется холод Балтики. Наш ребенок переворачивается в животе матери, и я слышу, как ветер поет в проводах свою первую хрупкую зимнюю песню.

Кажется, наш сын решил появиться на свет в мире, который не является совершенным и законченным. Бесполезно убеждать его в том, что сейчас – не лучшее для этого время.

Всего неделю назад в трех улицах от нас группа скинхедов забила насмерть одного парня. Наверное, они выбрали свою жертву практически произвольно. Возможно, скинам не понравилась воображаемое одиночество жертвы, то, что он не похож на них. Они повалили парня на землю, и вот сейчас толпятся вокруг него и каждый пытается ударить его по голове, словно это футбольный мяч. Они боятся остановиться, каждый из них боится стать единственным убийцей, они боятся думать и не в состоянии услышать крики жертвы, потому что в их головах песней звучат слова: „Я не один, я причастен, я в группе!“ Эти слова звучат в их головах с каждым наносимым ударом. Они выбивают ему глаз, половину зубов, вбивают перегородку носа в мозг, как кол, разбивают ключицу, будто она сделана из тонких прутьев. Бьют, бьют и бьют до тех пор, пока не открывается дверь соседнего дома или по улице не проезжает автомобиль, после чего они обращаются в бегство, словно стая собак. Те, кто отстал, стремятся догнать убежавших вперед скинов в клоунских ботинках. Они петляют, поворачивают, пробегают мимо нашего дома, через мост и к железнодорожной станции, потом сбавляют шаг и идут, словно прогуливаются, пытаясь отдышаться. Довольные собой и своей смелостью, они начинают по одному и по двое расходиться по домам. В это время их жертва истекает кровью, скорая приезжает слишком поздно, и парень умирает. От всего этого мне хочется плакать.

И тем не менее мой мальчик решил родиться в этом мире. Он – как стрела в объятиях натянутой тетивы, ждет своего рождения, не думая о том, готовы мы к нему или нет».

По углам зала в Newton Park Hotel сидит всего несколько человек. По понедельникам людей всегда немного, но сегодня я волнуюсь и не в состоянии сконцентрироваться на музыке. Даже когда пою, не чувствую себя смелым и неуязвимым. Сегодня днем у Фрэнсис начались схватки, которые постепенно становились все сильнее и сильнее. Я отвез ее в больницу на Уэст-роуд. Она казалась счастливой и уверенной в том, что мне надо идти и делать свою работу, при этом я знаю, что у нее есть профессиональная актерская привычка вести себя невозмутимо и не показывать своих чувств. Она уверяет меня, что все у нее будет в порядке, но я все равно не чувствую себя спокойно. Сестра в родильном отделении заверяет меня, что до полуночи Фрэнсис точно не родит, и выпроваживает из комнаты, как что-то совершенно ненужное. После выступления мои коллеги-музыканты освобождают меня от необходимости вывозить музыкальное оборудование, поэтому я еду прямо в больницу. Я нахожусь в возбужденном состоянии, и в то же время мне страшно. Как обычно в состоянии стресса, я пытаюсь перенестись мыслями в будущее, в котором все, что происходит сейчас, уже в прошлом, все уже случилось и все в полном порядке. Я пытаюсь представить себе, как чувствует себя Фрэнсис, в животе которой растет другое существо. Она уверена в том, что хочет пройти через то, что ей предстоит? Страшно ли ей? Теперь ею управляет инстинкт? Существуют ли химические препараты, дающие спокойствие и ощущение стоического признания неизбежного, словно деторождение – это своего рода смерть, отречение от собственного эго? Я – всего лишь мужчина, и мне остается только гадать, откуда в женщинах берется такая смелость. Мне этого никогда не понять. МОЯ ПРОЗА ВЫХОДИТ ВЕСЬМА НЕПЛОХОЙ, Я СТЫЖУСЬ ТОГО, ЧТО ПИШУ.

Дорогу в больницу я знаю настолько хорошо, что могу добраться туда с закрытыми глазами. Я семь лет ходил по этой дороге в школу, а сейчас готовлюсь стать отцом.

Сестра некоторое время держит меня в комнате для ожидания. Для нее мужчины – легкий раздражающий фактор, словно малые дети, к поведению которых надо относиться со снисхождением. Потом я вижу, как отодвигают ширму вокруг кровати, на которой лежит Фрэнсис, и меня запускают внутрь. Ничего не произошло, схватки закончились. Фрэнсис говорит, что я выгляжу усталым, отчего мне немного стыдно, потому что именно ей предстоит пройти сквозь такие трудности, а измотанным и утомленным выгляжу я. Она говорит, чтобы я ехал домой, выспался и возвращался в роддом утром. Сестра подтверждает, что ночью ничего не должно произойти. С чувством собственной полной бесполезности и восхищением перед женщинами я выхожу из здания больницы.

Когда я возвращаюсь домой, то вижу, что усилители, спикеры, мониторы и микрофоны стоят в коридоре. Джерри сидит в кресле у камина и задумчиво попивает пиво. Он дает мне бутылку и выслушивает отчет о том, что происходит с Фрэнсис. В задумчивости мы сидим и смотрим на огонь. Через два месяца мы с женой уезжаем в Лондон, но до этого будем жить здесь с ребенком, и Джерри, возможно, думает о том, как мы будем уживаться все вместе. Сперва в квартире жили только мы вдвоем и хранили тут наше музыкальное и звуковое оборудование. Потом появилась Фрэнсис с собакой, а скоро появится и ребенок. Я уверен, что Джерри рад, что в квартире стало уютней из-за присутствия женщины, но народу постепенно становится все больше, и всем нам придется чем-то жертвовать и найти какой-то компромисс. Однако Джерри не высказывает вслух свои опасения, и мы сидим и пьем пиво, как обычно.

Мы с ним, конечно, странная пара. Мы близки, но не слишком. Мы друзья, но можем легко прожить друг без друга. Нас соединяют общие амбиции, страстная любовь к музыке, и именно поэтому в наших отношениях есть определенные трения. Я знаю, что он не переваривает некоторые из моих качеств, и кое-что в его характере с трудом переношу я. Мы разные, вот и все, мы думаем и ведем себя по-разному. Я думаю о будущем с мечтательным оптимизмом, а он часто ведет себя как циник и приземленный реалист. В принципе, у нас с ним одинаковые жизненные планы, но способы их реализации начинают постепенно все больше различаться.

В начале наших отношений я был всего лишь учеником, но в последнее время эта ситуация сильно изменилась. Без всякого сомнения, Джерри гораздо более сильный и профессиональный музыкант, чем я. Когда он говорит, что если бы умел петь, то тут же меня уволил бы, и в этой шутке есть доля правды. Но Джерри с уважением относится к песням, которые я начинаю писать, и то, что я нашел чувства и голос, которым их выражаю, его одновременно радует и расстраивает. Мне нравятся сложившиеся между нами отношения соперничества, но нравятся лишь потому, что пока я выигрываю. Как бы я чувствовал себя, если бы Джерри оказался более творческим человеком? Сомневаюсь, что меня устраивала бы такая ситуация. Между нами существуют определенные проблемы, но при этом существует сильная связь и желание общаться. Вскоре все мы должны перебазироваться в Лондон, который нам надо покорить. Вот что главное.

Проснувшись на следующее утро, я тут же понимаю, что что-то не так. Свет в комнате какой-то неправильный. Я никогда не мог долго спать, ранние подъемы и развоз молока с отцом раз и навсегда избавили меня от желания долго нежиться в постели. Я, как куры, встаю вместе с солнцем. Неужели я на этот раз проспал? Шум с улицы какой-то неправильный, непохоже, что сейчас семь утра. Рано утром на улице не может быть так шумно. Я в ужасе. Поворачиваю голову и беру лежащие на тумбочке наручные часы. Трясу их и моргаю. Без пяти час. Сначала я думаю, что без пяти час ночи, но потом с ужасом осознаю, что ошибаюсь. Я, возможно, впервые в своей жизни проспал двенадцать часов и, скорее всего, пропустил рождение своего сына.

Я вскакиваю с кровати и несусь в комнату Джерри, но тот уже куда-то ушел. Я бегу наверх и стучу в дверь соседей, чтобы позвонить от них по телефону (у нас в квартире телефона все еще нет), но они не открывают, потому что ушли на работу. Я несусь на улицу к телефонному автомату и судорожно набираю номер больницы. Мои пальцы с трудом попадают в дырки крутящегося диска. На мой звонок не отвечают, как кажется, целую вечность. Наконец я слышу:

«Больница, как могу вам помочь?»

«Соедините, пожалуйста, с родильным отделением».

«Соединяю».

Я снова жду целую вечность.

«Родильное отделение».

Это голос сестры, которая считает, что все мужчины – совершенно бесполезные существа.

Я делаю глубокий вдох.

«Это я».

«Интересно, кто именно?» – вопрошает она. Я уверен, что она совершенно точно знает, кто я, но хочет поиграть со мной в какие-то глупые игры. Наверное, чувствует, что я, как рыба, заглотил крючок с наживкой.

«Это муж Фрэнсис».

«А! – она долго молчит, словно отматывает леску. – И где же вы, молодой человек, были, пока ваша жена рожала?»

«Сестра, пожалуйста, скажите, родила ли жена и все ли в порядке с ней и ребенком?»

«Да!» – я чувствую, словно крючок вонзился мне в горло и она потянула леску.

«И…»

Она не дает мне закончить предложение и проявить какую-либо инициативу в этой схватке и быстро отвечает: «У вас родился совершенно здоровый мальчик, а где вы были в это время, мне совершенно непонятно».

«А как дела у Фрэнсис?» – спрашиваю я.

«Она в полном порядке».

«Я могу приехать, чтобы их увидеть?»

«У нас посещения с половины шестого».

«Сестра, умоляю!»

После этих измывательств сестра чувствует, что может позволить себе быть немного великодушной.

«Приезжайте прямо сейчас!»

Я несусь на машине к больнице, кое-как паркуюсь, бегу по коридору, как ковбой, врывающийся в салун, открывая двойные двери родильного отделения, и вижу сцену, от которой мне одновременно радостно и грустно. В центре комнаты стоит мой брат. Он держит на руках моего сына и ухмыляется, потому что я на полдня опоздал, а также потому, что мой сын похож на него как две капли воды. Но мне не до его ехидства и намеков, какими бы шутливыми они ни были.

Фрэнсис, слава богу, рада меня видеть. Мой брат отдает мне моего сына.

«Прости, – говорю я Фрэнсис, – я не знаю, как это получилось, но я проспал. Никогда со мной такого раньше не было».

«Не переживай. Посмотри на сына. Какие у него красивые глаза».

«Да, очень красивые! – заявляет мой брат из угла комнаты. – Прямо как у меня!»

Потом я неоднократно размышлял о том, почему человек, который никогда не просыпает и никогда не опаздывает, пропустил один из важнейших моментов своей жизни, а именно рождение своего первенца. Мне надо было лечь спать в коридоре больницы. Мне надо было усомниться в словах сестры, утверждавшей, что ночью ничего не произойдет. Ребенок родился в 1:30 ночи, то есть всего через несколько часов после того, как я уехал из больницы. Как жаль, что тогда у нас не было телефона.

Возможно, ожидание и стресс, связанный с рождением сына, усыпили моего внутреннего ребенка, который проснулся слишком поздно. Возможно, Фрэнсис простила меня, но я сам так никогда и не смог себя простить.

На следующий день вечером мы возвращаемся домой. В комнате со свежевыкрашенными стенами я сижу и смотрю на завернутого в кокон сына. Его мама спит. Я удивляюсь безукоризненности его ноготков, линий на ладонях, словно они являются произведениями искусства, а также прозрачностью кожи губ и мягкостью открытого влажного рта. При этом меня никак не покидают мысли о забитом скинами на улице мальчишке, и я пытаюсь отогнать подальше эти мысли, но они назойливо возвращаются. Тот парень, наверное, когда-то выглядел так, как и мой сын сейчас.

По закрытым векам бегут синие тонкие вены. Я слушаю, как он тихо вдыхает ноздрями воздух и как бьется его сердце, а также наблюдаю, как вздымается его грудь при каждом вдохе. Я думаю о том, как мне его защитить, и представляю себе, что каждый из банды скинов когда-то выглядел, как мой сын, – слабым и легкоранимым. Начинается дождь, и я задергиваю занавески на окне.

Моя мама прижимает внука к груди и начинает говорить милую бессмыслицу сонному ребенку, голова которого переваливается из стороны в сторону, словно у пьяного. Отец закатывает глаза и выражает свою любовь к внуку по-другому, не так, как мать. Он потрясен тем, что стал дедом.

«Мне кажется, что я не настолько стар, чтобы быть дедом. Ты так не считаешь?»

«Конечно, нет, пап!»

Сейчас мне ровно столько же лет, сколько было отцу, когда родился я. Мы с ним смотрим друг на друга – он видит во мне молодую версию самого себя, а я – свою более старую версию с поседевшими висками, редеющими волосами и тонзурой. Мой папа благодаря физической работе прекрасно сохранился, он стройный, мускулистый и подтянутый. Отец не против того, что я назвал сына Джо, в честь отца Фрэнсис. Имя Эрнест кажется чем-то из эпохи короля Эдуарда, хотя имена бывают разные и все очень относительно. Вот, например, новорожденную, лежавшую в роддоме одновременно с моим сыном, назвали, на мой взгляд, помпезным именем Целомудрие Фосетта. Даже не знаю, как девочка с таким именем оправдает ожидания родителей.

Члены моей семьи в восторге от Джо, и его рождение дает всем повод выбраться из траншей и наладить контакт. В данном случае ребенок выступает тотемом нашего клана, проводником и получателем нашей любви, которую мы в обычных случаях умеем выражать крайне плохо. Возможно, Джо – наш талисман, предвестник изменений к лучшему, потому что вскоре после его рождения происходит встреча, которой суждено изменить нашу жизнь.

Группа Last Exit становится все более популярной. Все предвещает наш успешный переезд в Лондон. Мы с Джерри полны оптимизма. Спустя два дня после рождения Джо наша группа играет каждый день в течение недели. Кроме резидентства в двух отелях мы играем в Redcar на разогреве перед выступлением Colosseum Джона Хайсмана, после чего очень хорошо выступаем в университете Ньюкасла, в политехническом институте и колледже Св. Марии. В конце выступления в колледже Св. Марии появляется наш ангел-хранитель от прессы Фил Сатклифф вместе с каким-то незнакомым мне человеком. Мы несколько раз выходим на бис, после чего они подходят к нам, чтобы пообщаться. Незнакомцем оказывается американец по имени Стюарт Коупленд. Он – барабанщик лондонской команды Curved Air. У него длинные волосы каштанового цвета, выдающаяся вперед челюсть и красивые, точеные черты лица. Ведет он себя очень уверенно. Фил только что прибыл с концерта группы Curved Air в Mayfair Ballroom, о котором должен написать рецензию. После выступления он спросил Стюарта, хочет ли он послушать одну неплохую местную группу, и тот согласился.

Фил отходит поприветствовать остальных членов нашей группы, а я остаюсь с американцем. Я чувствую, что тот внимательно меня рассматривает. Он говорит, что ему понравилось то, что он сегодня видел, и просит выйти с ним на связь, если я в ближайшее время окажусь в Лондоне. Мне приятна его похвала, и я отмечаю, что он не говорил ничего подобного остальным членам коллектива. Я кладу бумажку с номером его телефона в карман, и американец вместе с Филом исчезают. Мы упаковываем свою аппаратуру и инструменты, и кто-то из ребят спрашивает меня, кем был тот высокий парень, с которым я разговаривал. Я объясняю, кто это такой, но не упоминаю о том, что он оставил мне свой телефонный номер. Даже не знаю, почему не говорю об этом, просто инстинкт подсказывает мне, что это было бы лишним.

Мы возвращаемся домой, Джерри уходит в свою комнату. Фрэнсис кормит ребенка, и я рассказываю ей о том, что один высокий американец дал мне свой телефонный номер. Она смотрит на бумажку и говорит, что дом с таким номером находится в престижном и дорогом районе Мейфэйр. Я записываю этот номер в свой дневник, словно это код, который мне со временем придется расшифровать.

На следующей неделе мой лучший друг Кит женится на Пэт, с которой общается с детства. На его свадьбе я буду шафером. За два дня до свадьбы в Ford Arms в Байкере проходит мальчишник Кита. Из всего, что происходило на этом мероприятии, я помню лишь, что играл на пианино, лежа на полу и положив кисти на клавиатуру. Мне говорили, что я играл отлично, хотя надо сделать скидку на то, что все были пьяны. С тех пор я больше ни разу не отчаялся на подобный подвиг.

Из записей в дневнике.

«Воскресенье, 12 декабря 1976 года.

Полная катастрофа. Сегодня Терри сообщил, что ему предложили контракт на девять недель для участия в постановке Дика Уиттингтона[30]. Мальчик-сирота приезжает в Лондон и становится прислугой в доме богатого купца. Единственная собственность мальчика – это кошка. С ним плохо обращаются, и он убегает от купца, но снова возвращается в город, потому что по пути услышал звон колокола Бау-Чёрч, в котором расслышал слова: «Возвращайся». Что он, собственно, и делает, после чего в конце концов становится самым богатым человеком в городе и лордом-мэром. Настоящий, а не фольклорный Дик Уиттингтон был не сиротой, а успешным торговцем и меценатом. Он умер в 1423 году и оставил много денег на благотворительность. На сцене роль Дика традиционно исполняет актриса в высоких сапогах, а роли старых женщин играют актеры-мужчины. Я даже и не знаю, почему и как появилась такая традиция в театре Sunderland Empire. Что за напасть с этими гребаными гитаристами и почему они так любят пантомимы? Нашу группу словно прокляли. Сначала Джон, а потом Терри… Когда ушел Джон, мы это пережили, но как на этот раз уход гитариста повлияет на наш переезд в Лондон? Пьеса будет идти до февраля, все это было бы смешно, если бы не было так трагично. «Уже двенадцать часов, а Дика все нет».

Я хотел задушить гитариста, но Джерри заметил, что после того, как Терри заработает денег, он будет больше склонен к тому, чтобы переехать в Лондон. Я ответил ему, что этот Дик едет в Лондон вне зависимости от того, переедет туда Терри или нет.

Last Exit сыграет свой последний концерт в баре университетского театра Ньюкасла в январе 1977 года. Мы два года репетировали, писали песни, делали аранжировки, ссорились, мирились, экономили на еде и одежде, чтобы купить звуковое и музыкальное оборудование, которое на собственных плечах таскали в микроавтобус, по лестницам, ставили на сцене, подключали, оборудование ломалось, мы его чинили. Мы изъездили всю северную Англию. Бессонными ночами неслись в Лондон и из него. Мы давали двухчасовые концерты, пели и играли, пытаясь убедить публику в том, что у нас есть шанс, что мы – достойны, и просили людей стать частью нашей мечты, пытались убедить их в том, что мы прорвемся. Во время последнего концерта мы понимаем, что для нас это конец целой эпохи, мы смогли поддерживать нашу мечту так долго, насколько это было возможным, и сейчас мы или сделаем что-то великое, или умрем. Ранний вечер, людей собралось довольно мало. Мы ставим звуковое оборудование у стены с плакатами того, что сейчас идет в театре, – «Сыны света» Дэйвида Радкина.

Между нами чувствуется невысказанное напряжение, но мы полностью концентрируемся на подключении оборудования, перетяжке струн и установке барабанов. Сегодня у Терри выходной от его пантомимы, и, хотя представление будет идти еще шесть недель, у нас есть договор о приезде в Лондон с Ронни, и мы продолжим наше приключение уже на новом уровне. Мы с Джерри до конца не верим в этот план, подозревая, что наши старшие товарищи просто над нами смеются, они не хотят вступать в открытый спор и жестко обламывать, надеясь, что мы сами одумаемся, не буем дергаться, выберем что-то безопасное и забудем наши мечты.

Несмотря на то что мы с Джерри пришли сюда сегодня для того, чтобы попрощаться с фанатами и поклонниками группы, Ронни и Терри надеются, что мы и наша группа останемся такими, как раньше. Мы устанавливаем аппаратуру и садимся за стойку бара выпить по пиву. Каждый из нас думает и мечтает о своем. Постепенно вокруг собирается толпа. В воздухе ощущается атмосфера ожидания, мы понимаем, что это совершенно точно будет замечательный вечер, чем бы он ни закончился. Появляются все наши друзья, и вот уже зал полностью забит. В дальнем конце зала я замечаю своего брата. С характерной ухмылкой он молча поднимает бокал. Брат всегда меня поддерживает, хотя, конечно, кажется, что он слегка надо мной смеется и подтрунивает. Мой брат, разумеется, любит меня, но он никогда не чувствовал, не чувствует и, видимо, не будет чувствовать потребности выражать эту любовь словами. Сам факт того, что он сегодня здесь, говорит о многом.

Пора выходить на сцену. Я проверяю микрофон, постукивая по нему кончиком пальца. «Дамы и господа, – начинаю я немного формально. Ситуация требует определенного объяснения. – Сегодня у нас особенное выступление, вполне возможно, что это будет наш последний концерт, и мы не знаем, когда будет следующий. Завтра мы едем в Лондон и попытаемся пробиться в большом городе». В зале раздается несколько недовольных выкриков и свист. Многие, повернувшись к сцене, высоко поднимают бокалы. Я замечаю, что Рон и Терри уставились в стену.

Мы начинаем вечер с композиции The Tokyo Blues, которая обычно заводит публику. Мы отыгрываем несколько песен, аплодисменты становятся все громче, и мы понимаем, что это будет прекрасный концерт. Чем лучше он пройдет, тем больше шансов на то, что это убедит Рона и Терри не бросать группу. Мы с Джерри воспринимаем настроение публики как пожелание удачи, как подтверждение, что мы можем добиться того, о чем мечтаем, и наши поклонники поддерживают план переезда на юг. Необыкновенно приятно чувствовать, что тебя поддерживают в твоем бесшабашном начинании, и я твердо решаю, что не подведу ни поклонников, ни себя.

Мы уходим со сцены. Публика восторженно топает ногами, аплодирует и не хочет нас отпускать. Можно подумать, что обе группировки внутри нашей группы могли бы утверждать, что победила их точка зрения, но самым мудрым решением было бы не вступать в обсуждения и споры.

«Отлично сыграли», – говорит Рон, разбирая свою барабанную установку.

«Не то слово, Рон», – отвечаю я и дальше не развиваю эту тему.

На следующий день местный телеканал предлагает нам снять небольшой сюжет, который покажут в вечерних новостях. Это как бы прощание с эпохой, оммаж всему тому, что мы сделали. Мы исполняем песню Don’t Give Up Your Daytime Job. Этот сюжет – наше первое появление на телевидении, и я так волнуюсь, что забываю слова второго куплета, поэтому два раза перепеваю первый, а потом перехожу на третий.

После этого я прощаюсь с ребятами и говорю, что мы увидимся в Лондоне, как только они смогут туда добраться. Джерри смотрит мне прямо в глаза, а Терри и Рон избегают моего взгляда, но я не обращаю на это внимания, потому что чувствую, что меня ничто не остановит и я мысленно уже на полпути к Лондону.

Ночь. Мы мчимся в автомобиле на юг по трассе Ml. В автомобиле я, Фрэнсис, маленький Джо, спящий в переносной люльке, и собака. В багаже две гитары, немного одежды и принадлежащее Фрэнсис плетеное кресло-качалка. У нас нет ни работы, ни дома, очень мало денег, но мы в прекрасном настроении, потому что делаем то, что уже целый год хотели сделать. Я чувствую, что только сейчасначинается моя настоящая жизнь, а все, что было до этого, оказалось лишь подготовкой к тому, что происходит сейчас. С каждым километром я уезжаю все дальше от своего прошлого, от непонимания и одиночества, пережитых в детстве, от бесполезных отвлечений и эмоциональных тупиков, от неправильно выбранных дорожек. Я еду на юг создавать свой новый мир. Я все больше убеждаюсь в том, что остальные члены группы не собираются перебираться на юг. Они будут следить за тем, что происходит со мной, это – да, но никто, кроме Джерри, не станет рисковать и не покинет насиженного места. Но я не виню их за это. Парни долго и упорно трудились, чтобы добиться какой-то предсказуемости и безопасности, и у них нет человека, который бы их поддерживал, как поддерживает меня Фрэнсис. Я задаюсь вопросом, чего я хочу добиться в жизни. Я хочу жить на то, что зарабатываю музыкой, хочу, чтобы признали мою уникальность, мой голос, а также способности писать тексты песен. Я хочу, чтобы мир узнал мои тексты и мелодии, точно так же, как в свое время узнал песни The Beatles. Я хочу быть таким, какой я есть, уникальным, и если это означает, что меня будут считать маргиналом, то пусть будет так. Я стану сильнее, и, хотя никто, кроме меня, не знает, какой я на самом деле, по крайней мере, это буду знать я сам.

Жена прикорнула у меня на плече, ребенок спит, а собака наверняка думает, куда мы собрались в столь поздний час. Машин на дороге становится все меньше, и нас поглощает темная ночь.

10

Пипа Маркхэм – лучшая подруга Фрэнсис. Раньше она тоже была актрисой, а сейчас начала работать агентом, представляющим актеров. Пипа разрешила нам пожить в комнате в ее квартире на Принц-оф-Уэльс-Драйв в районе Баттерси. Она живет в одном из стандартных многоэтажных домов, протянувшихся вдоль южной границы парка. Ее квартира находится на верхнем этаже, но с обратной стороны дома, поэтому, вместо вида на парк, там вообще нет никакого вида. Правда, эта двухкомнатная квартира уютная и хорошо обставленная. Мы счастливы оттого, что у нас есть крыша над головой, и поселяемся в ее гостиной до тех пор, пока не снимем жилье.

На следующее утро после нашего приезда я встаю, как обычно, рано. Ребенка кормят, и я ясным январским утром вывожу его в коляске на улицу. Высоко в небе над мостом в Челси летают чайки, крик которых напоминает мне о доме. Джо спит, но я все равно ему что-то говорю.

Этим ранним воскресным утром на улице ни души, и мы идем по Чэйне-Уолк.

Вокруг нас красивые, расположенные на некотором расстоянии от дороги здания, как я понимаю, с обалденными видами на Темзу и парк.

«Не волнуйся, сын, все будет хорошо, мы когда-нибудь будем жить в доме, похожем на эти, и будем счастливы и в полной безопасности».

Но сын не слышит, он спокойно спит. Получается, что я говорю сам с собой. Мне любопытно, какой вид на реку открывается из обитых темным деревом библиотек и заставленных искусством гостиных. Неужели эти люди более счастливы, чем я? Я в этом сомневаюсь, мне не завидно и не грустно, я просто пытаюсь угадать, где нам предстоит жить в будущем.

Услуги маклера по съему квартиры в Кенсингтоне стоят пятнадцать фунтов. Каждое утро в девять мы звоним агенту, который дает нам список квартир в выбранной нами ценовой категории (самой низкой). Искать жилье, когда у тебя маленький бюджет и на руках ребенок, сложная и неблагодарная работа. Можно пару часов ехать по городу, чтобы узнать, что квартиру только что сдали, или увидеть жилище в стиле раннего капитализма эпохи Диккенса, в котором тебе придется сожительствовать с крысами, а все стоящие на улице машины разгромлены вандалами в пух и прах.

Возвращаясь из одной такой бестолковой поездки на север Лондона, я застрял в утренней пробке на Парк-Лейн и вспомнил, что у меня есть телефон американского барабанщика, живущего в районе Мейфэйр. Я сворачиваю влево на боковую улицу и стараюсь набраться смелости ему позвонить. На углу Грин-стрит стоит пустая телефонная будка и рядом есть свободное парковочное место. В свете уличного фонаря я нахожу тот самый номер телефона в своем дневнике. Телефон звонит и звонит. Я переживаю, что американец может меня не вспомнить или он уехал в концертное турне, но потом отвечает заспанный женский голос. Я спрашиваю, могу ли поговорить со Стюартом, и она просит меня подождать. Мне кажется, что проходит очень много времени, но на самом деле, наверное, не больше минуты. Снова девушка. Она интересуется, кто его спрашивает. Я говорю, что меня зовут Стинг.

«Стинг?» – переспрашивает женщина. В ее голосе удивление оттого, что у кого-то может быть такое имя.

«Да, меня зовут Стинг».

Она снова просит подождать. Проходит еще минута, и мне кажется, что я слышу спускающиеся вниз по лестнице тяжелые шаги, когда человек перепрыгивает через три ступеньки.

Это Стюарт. «Привет, как дела?» – слышу я в трубке.

«Это Стинг, басист из Ньюкасла», – говорю я ему. Я не уверен, вспомнит ли он меня.

«Да? Как ты? Ты в Лондоне?»

«Да, более того, в районе Мейфэйр», – отвечаю с некоторым смущением. Было бы правильнее позвонить ему из квартиры Пипы, а то все звучит так, как будто я – разгуливающий по улицам бездомный.

«А где именно?»

«В телефонной будке на… Грин-стрит».

«Да ладно? Я живу на этой улице. Дом номер 26, последний этаж. Заходи».

Теперь ситуация уже совсем дурацкая. Может сложиться ощущение, что я его выслеживал.

«Хорошо, сейчас подойду».

Я начинаю жалеть о том, что позвонил. Надо было возвращаться к Фрэнсис и ребенку. Все это ни к чему не приведет. Я просто теряю время, а парень старается быть вежливым. По идее, члены нашей группы должны на следующей неделе приехать из Ньюкасла в Лондон на концерт, а я здесь ищу новую группу, с которой мог бы выступать. Я смотрю вдоль пустой улицы на движущиеся на юг машины на Парк-Лейн и задаю себе вопрос о том, что сейчас делаю. Что-то в душе говорит мне, что я делаю все правильно, и я перехожу улицу и подхожу к большому дому, чтобы рассмотреть в темноте, какой номер стоит на табличке.

Дом № 26 оказывается построенным в XVIII веке зданием с колоннами. Я смотрю в подъезд сквозь стекло во входной двери и нажимаю, как мне кажется, кнопку звонка квартиры на самом верху. Слышу звонок, и потом дверь открывается. Я вхожу в подъезд и поднимаюсь по богатой ковровой дорожке на четвертый этаж. Дверь квартиры приоткрыта, и изнутри раздается музыка.

Вхожу в плохо освещенную квартиру и вижу бородатого мужчину с длинными волосами. Он сидит по-турецки и играет на басу Perspex, подключенном к переносному усилителю. Я тут же про себя отмечаю, что играет он не очень хорошо. Звук больше похож на назойливое жужжание насекомого за окном, чем на обычные звучные аккорды, которые выдает этот инструмент. Мужчина сидит в центре пространства, оформленного в виде какого-то восточного храма, и полностью игнорирует мое появление. Он закатил глаза, а быть может, находится в трансе или же убрался по полной.

Я рассматриваю интерьер комнаты. Тут много предметов с Ближнего Востока, кальян – наргиле, или шиша, как его еще называют, исламские тряпки, медные пластины с гравировкой арабской вязью, арабские ножи и сабли, шелковые ковры и гаремные подушки. В воздухе чувствуется слабый аромат благовоний и пачули. Сквозь открытую в другую комнату дверь я вижу удивительно красивую девушку с рыжими волосами. Она соблазнительно надувает полные губы, тренькает на небольшой гитаре и что-то напевает. Такое ощущение, что она пребывает в своем мире. Видимо, именно она отвечала на мой телефонный звонок, и выглядит девушка как-то знакомо.

Она играет мелодию, не имеющую никакого отношения к тому, что играет басист в соседней комнате, а также к грохоту барабанов, раздающемуся с верхнего этажа. Все это более чем странно.

Вероятно, из кухни, появляется еще одна женщина. Это огромная дама с длинными темными волосами и мускулистыми ногами, на ее ногах блестящие туфли на высоких каблуках. У нее огромные руки, ладони которых она крепко прижала к ушам. Она проходит рядом со мной так близко, что чуть не сбивает меня с ног, и я едва не скатился вниз по лестнице. Совершенно очевидно, что ей не нравится все происходящее в квартире, и она угрожающе на меня смотрит. Я начинаю бормотать слова извинений, но женщина уходит в спальню, громко хлопая за собой дверью. Это, конечно, очень странное место.

Рыжая девушка, полузакрыв глаза, сонно и сладострастно улыбается мне, и я воспринимаю это как разрешение подняться наверх. И близко не понимаю, что происходит в этом доме, а доносящаяся сверху какофония становится все громче. Поднимаюсь и вижу комнату, освещенную одной висящей на потолке лампочкой без абажура. В комнате стоит что-то из мебели, на которую надеты белые чехлы, отчего она становятся похожей на привидения. В целях звукоизоляции окна закрыты картонными коробками. В углу комнаты высокий американец сидит за внушительной барабанной установкой. Он мрачно улыбается мне и продолжает играть, словно стреляет из пулемета. Длинной и мускулистой рукой лупит по малому барабану, тарелки звучат, словно хлопок длинного бича. Хай-хэт раскачивается из стороны в сторону, а ногой он давит на педаль, и от ударов в большой барабан комната трясется, словно от звуков пневматического отбойного молотка. Если американец устроил это шоу для меня, то, без сомнения, произвел большое впечатление. Стюарт Коупленд играет с животной грацией и страстью. Если Ронни берет продвинутой техникой игры и разными приемами, то Стюарт как барабанщик представляет собой сгусток неиссякаемой энергии. Он некоторое время играет, потом в виде приветствия выбивает дробь на тамтаме и встает.

«Привет! Ты давно в городе?» – спрашивает он, сильно сжимая мою ладонь в своей.

«Уже несколько дней», – небрежно отвечаю я, стараясь прийти в себя после его медвежьего рукопожатия.

«Бери бас, давай сыграем».

«А жильцов снизу мы не побеспокоим?» – интересуюсь я.

«Не, это мой брат Иэн и Соня. Они не против».

Я понимаю, что рыжеволосая девушка этажом ниже – это солистка Curved Air Соня Кристина. В начале 1970-х она пела в этом арт-рок-коллективе. Один раз я даже видел группу, которая разогревала на концерте Who. Curved Air играли на электрических скрипках и гитарах, группа исполняла психоделический поп, фолк-рок с проигрышами, похожими на Вивальди, чтобы, как мне кажется, показать свое музыкальное образование. Соня – красавица, непостижимая инопланетянка, и я думаю о том, что обязательно нужно будет с ней пообщаться.

«А твой брат играет на басу?» – спрашиваю я, пытаясь выяснить ситуацию до того, как начну играть.

Стюарт моментально понимает, к чему я клоню. «О, нет! Он – агент, просто любит побренчать в свободное время. – И потом доверительно, как бы только между нами, добавляет: – Он сильно изменился после службы во Вьетнаме. Вернулся совершенно другим человеком. Вот только сейчас начинает потихоньку вылезать из своего кокона».

Я вежливо киваю, вспоминая психонавта на нижем этаже и пытаясь представить себе, каким же он был, когда находился внутри своего кокона.

Я беру в руки бас, но не очень понимаю, что сейчас происходит – джем или прослушивание, а может, и то и другое разом.

«А кто та другая дама?» – интересуюсь я.

«Это Джордж. Даже и не спрашивай, – отвечает мой новый приятель, закатывая глаза. – Что будем играть?»

«То, что ты играл, когда я пришел, по-моему, звучало отлично», – говорю я, подключая инструмент.

Он снова начинает играть, словно строчит из пулемета. Я подыгрываю, размышляя о том, чем может закончиться эта авантюра. Понеслось – он стучит как заведенный, а звуки моего баса извиваются, словно питон, пробирающийся через ритм джунглей и звон тарелок.

С самой первой секунды становится понятно, что у нас с ним что-то складывается, между нами возникает взаимопонимание, связь и напряжение между амфетаминовым пульсом его бочки и раскатистым звуком баса. Мы, словно два танцора, нашедших неожиданную взаимную гармонию, два любовника, вошедшие в ритм страсти, или гребцы на байдарке, дружно гребущие по быстрой реке. Такое понимание между музыкантами встречается далеко не часто, и я вскоре осознаю, что этот парень – лучший барабанщик, с которым мне когда-либо приходилось работать. Я слышу, что он меняет ритм так же легко, как могут вывалиться плохо закрепленные чемоданы из багажника на крыше стремительно несущегося автомобиля. Я понимаю, что та музыка, которую мы с ним сыграем, будет настоящим ураганом, она не будет мягкой и нежной, это будет волшебное таинственное путешествие в космос и обратно.

Мы играем больше часа и заканчиваем джем-сейшн раскрасневшиеся, утомленные и возбужденные, как два любовника, только что закончившие заниматься сексом. Ни один из нас не понимает, что делать дальше. Он начинает говорить о Хендриксе и группе Cream, о том, что уже давно хочет играть в составе трио. О том, как в трио на каждом музыканте лежит больше ответственности, чем на его коллегах в группах с большим количеством людей, и о том, как он ценит эту ответственность, и о том, что меньше – это больше. Американец говорит, что настоящее искусство требует ограничений, импровизации, инноваций и творческого подхода к решению проблем. Он говорит так же быстро, как играет на барабанах. Рассказывает мне, что его вдохновило движение панков и что ему нравится, как эти музыканты без образования отказались от технических приблуд и длинных и сложных соло ради драйва и чистой энергии. Американец говорит, что хотел бы стать частью этой сцены, которой суждено смести все на своем пути, как цунами. Я вежливо не напоминаю ему, что группа, в которой он сейчас играет, является полной противоположностью того, о чем он мне только что рассказывал. Ведь его группа – это апогей хиппизма, а прекрасная Соня Кристина с ее длинными волосами – девочка с плаката ушедших времен. Американец в свою очередь тактично не упоминает, что я играю в группе провинциальных музыкантов довольно непопулярную и неактуальную музыку.

Судя по разговору, мы планируем создать панк-группу. В этих планах фонит что-то неискреннее, но при этом маняще бунтарское. Я готов пойти по уже проторенному панками пути. Панки пробили брешь в стене неприступной крепости современного шоу-бизнеса, и методы и цели панк-движения нас со Стюартом совершенно устраивают. Он хочет назвать группу The Police. Мне это название совершенно не нравится, но я не возражаю. Он ставит мне кассету с парой своих домашних демо. Это панковские песни, в плане текстов и музыки они простецкие и, как по мне, проходные, но в них есть американский дух – ощущение, что все возможно и нет ничего недостижимого. Потом он показывает мне посвященную ему статейку в Sounds. На фотографии в журнале он изображен сидящим за огромной барабанной установкой, и приводится цитата из письма поклонника со словами: «Кто этот новый классный барабанщик в группе Curved Air и на каком оборудовании он играет?» В статье перечислены музыкальные достижения Стюарта и написано, что он играет на барабанах фирмы Tama.

«А ты знаешь имя фаната, который написал это письмо? – спрашивает американец. Я не успеваю и пикнуть, как он, широко улыбаясь, продолжает: – Это я сам. И фото в журнал я отправил. Благодаря этой статье я бесплатно получил барабанную установку Tama».

Меня поражает его смелость вперемешку с наглостью. Он добился того, чего хотел, с этим не поспоришь. Тогда я впервые наблюдал то, что позднее, узнав его родственников, оказалось семейной чертой клана Коуплендов. Эти парни умели заниматься саморекламой, их умения позже пригодились и мне. По иронии судьбы в этом номере Sounds оказывается написанная Филом Сатклиффом статья и про Last Exit. Статья занимает три страницы и называется «Добиться успеха» (Making It). Текст хорошо написан, нормальная рецензия, но в заголовке чувствуется ирония, потому что в статье речь идет о том, как сложно провинциальной группе добиться успеха в музыкальном бизнесе. По сравнению с динамитом самоуверенности и самопиара Стюарта, статья о нас кажется отсыревшим за дождливую ночь фейерверком.

Я стою перед моральной дилеммой. С одной стороны, потрясающий барабанщик, знающий толк в саморекламе, но с музыкальной базой, которая устраивает меня лишь наполовину, с другой – моя связь с музыкантами, которые могут так и не доехать до Лондона, и мои надежды на группу, в шансы на успех которой я все меньше верю.

У меня нет никакого желания исполнять борзые песни о том, что я чем-то там недоволен. У меня это и не особо хорошо получается. Но я понимаю, что состояние музыкального хаоса открывает для меня новые возможности, и я в состоянии меняться, приспосабливаясь к существующей моде без того, чтобы предавать искренность и прямоту моих собственных песен. Я могу создать площадку, территорию, которую буду защищать, и, после того как проблемы улягутся, я смогу показать, каким я являюсь на самом деле и что мне нравится.

Я еще не знаю, насколько моя стратегия и планы на среднесрочный период совпадают с теми желаниями Стюарта, но я готов подавить в душе сомнения и связать с ним свою музыкальную судьбу, сделать ставку на эту новую энергию и посмотреть, куда она нас всех приведет. Но до того как это произойдет, нам нужен гитарист, а Стюарту необходимо подстричься, причем немедленно.

Я возвращаюсь к жене и ребенку в Баттерси. Моя голова забита массой проблем: музыкальных, денежных, этических, но сначала – как найти жилье.

Следующим вечером мы с Фрэнсис едем в район Саутгейт на севере Лондона смотреть квартиру. Саутгейт расположен далеко от центра, но мы с Фрэнсис уже на грани отчаяния. Джо на заднем сиденье спит в переносной люльке, собаку мы оставили с Пипой в Баттерси (вдруг квартиру сдают только жильцам без домашних животных?). На улице холодно, идет снег с дождем. Бедных пешеходов нещадно обдают водой из луж проезжающие автобусы и автомобили.

Квартира расположена над рядом магазинов, и вход в нее находится в задней части здания. Мы находим парковочное место и медленно поднимаемся в темноте по скользкой замерзшей лестнице. Фрэнсис звонит в дверь. Мы трясемся, волнуемся и вместе с маленьким ребенком выглядим уязвимыми. Дверь открывается, мы заходим в тепло и уют, это просто счастье после мрака и холода на улице. Мы одеты в лучшую, праздничную одежду, на лицах – застывшие улыбки. Я ищу место, куда можно поставить переноску с ребенком.

Нас встречает женщина по имени Фредди, прожившая в этой квартире пять лет. У нее короткие темные волосы, она одета в брюки и мужскую рубашку. Такое ощущение, что мы, а главным образом Фрэнсис, ей понравились. На кухне мы пьем чай с печеньем, после чего Фредди показывает нам квартиру. После минималистичной квартирки Пипы эта кажется гигантской. В ней пять просторных комнат, окна которых выходят на Хай-стрит. За шестнадцать фунтов в неделю это самое приятное место из виденных нами. Если Джерри переберется в Лондон, он сможет жить с нами. Для ребенка эта квартира очень удобна.

Фредди спрашивает, чем мы занимаемся. Ей явно нравится, что Фрэнсис – актриса. Кэрол Уилсон посоветовала мне не говорить, что я музыкант, а сказать, что занимаюсь авторскими правами в компании Virgin Music и получаю зарплату в умопомрачительные пять тысяч фунтов в год. Такая хитрость уже помогла нескольким музыкантам снять квартиры. Фредди говорит, что завтра же порекомендует нас домовладельцу, и, если мы вышлем ей документы, подтверждающие наши доходы, то она не видит никаких проблем с тем, что нам разрешат снять эту квартиру.

Мы выходим в слякоть и мрак, необыкновенно довольные тем, что наконец нашли жилье и каким-то образом наскребем средства для оплаты.

Мне надо подать на пособие по безработице, и в среду в середине дня я направляюсь в офис социальной службы на Лиссон Гроув. Войдя в здание, я впадаю в глубочайшую депрессию. Мне тошно оттого, что я вынужден просить пособие вместе с сотнями других здоровых, но оказавшихся без работы людей. Меня угнетает безличная и антигуманная бюрократическая машина. Но, как и у других толпящихся в этом зале, у меня нет выбора. Я должен заполнять анкеты и переносить их из одного окна в другое для регистрации. Я пытаюсь стать уникальным, но пока стал лишь цифрой общенациональной статистики.

Мои документы еще не пришли в Лондон из Ньюкасла. Я переживаю, что в документах может всплыть мой гонорар с концерта с Last Exit, и мне придется это как-то объяснять. Раз в неделю я должен появляться в этом заведении и стоять в очередях. Каждый раз я боюсь, что меня вскроют и предъявят обвинения в мошенничестве и сокрытии доходов. Очередь стоящих передо мной людей вьется как змея от замызганных стеклянных входных дверей до нескольких зарешеченных окошек. В окошках сидят бледные и замученные работой госслужащие, совершенно безразличные к судьбе людей, толпящихся по другую сторону стены. Стоящий передо мной в очереди человек читает Daily Mirror. Мне бросается в глаза заголовок статьи: «Мать девяти детей попала в тюрьму за неправомерное получение социального пособия». Вот она-то точно имела право на пособие. Наконец подходит моя очередь, и я передаю в окошко свою карточку, расписываюсь и вуаля, чек на £ 18,50 отправят по указанному мной адресу. Я благодарю госслужащего, который отвечает мне молчанием. По крайней мере, я должен буду прийти сюда только через неделю.

Даже несмотря на эти унижения, в моей душе нет никаких сомнений, что я поступил правильно, переехав в Лондон. Пока я не могу привести ни одного объективного доказательства своей правоты, кроме уверенности в том, что карьера музыканта начинается именно в этом городе. Я четко знаю, что в центре этого многоуровневого, социально-экономического, культурного и психологического лабиринта маняще блестит приз общественного признания. Приз этот получить непросто, желание его настолько сильно, что все остальное отходит на второй план. Успех и счастье – это ведь синонимы, не так ли?

Уильям Блейк писал: «Если бы дурак был настойчив и последователен в своей глупости, он стал бы мудрым». В то время я свято верил в то, что все проблемы исчезнут, как только я добьюсь успеха. Я даже не подозревал, насколько губительной может оказаться такая вера.

Близится дата лондонского концерта Last Exit. Я соскучился по парням, которых не видел уже месяц. Не уверен, что при встрече могу порадовать их своими успехами. Квартиру в районе Саутгейт мы все-таки не получили. Скорее всего, владелец дома почувствовал что-то неладное в утверждении о том, что я работаю в Virgin Music, и поменял замки после того, как Фредди съехала и выслала нам ключи. Мы приезжаем в Саутгейт в машине со всем нашим имуществом и пытаемся открыть дверь квартиры ключом, который уже не подходит к замку. Мы чувствуем себя униженными и оскорбленными, и единственным положительным выхлопом из этого является песня «Домовладелец», которую я написал в тот вечер и которую Стюарт очень хвалил.

«Отлично! Продолжай в том же духе!»

Мы явно засиделись в квартире Пипы. Она была к нам очень добра, но мы не можем жить у нее вечно. Я получал пособие и не работал и дня с тех пор, как мы переехали в Лондон, но когда в город приезжают ребята, я делаю вид, что у меня все прекрасно. Мы сидим в машине напротив паба Red Cow в районе Хаммерсмит.

«Как дела, Стинг?»

«Прекрасно!»

«Уже снял квартиру?»

«Пока ищем».

Ронни и Терри переглядываются. Они не желают мне зла, но мне все равно неприятно.

Из паба выходит Джерри. В его руке сигарета, а на лице настолько недовольное выражение, что от него могло бы скиснуть молоко.

«Гребаное выступление отменили».

На следующий вечер после четырех часов езды до Бристоля мы узнаем, что по ошибке на одно и то же время с нами забукировали еще одну группу. Ну как я могу переманить ребят в Лондон, когда тут ничего не клеится?! Впрочем, на следующий день выступление в Nashville Rooms в Западном Кенсингтоне проходит на ура. Мы выступаем гораздо лучше хедлайнеров и снова обретаем веру в себя. Мы хорошая группа, хотя пара присутствовавших на выступлении людей из лейблов всего лишь одобрительно похлопывают нас по спинам.

Парни возвращаются на север в микроавтобусе, я снова остаюсь один, держа ребенка на руках. Мне кажется, парням меня жалко и они считают, что у меня поехала крыша. Я машу вслед удаляющейся машине, и только Джерри машет мне в ответ.

«Жирный» адрес Стюарда в Мейфэйр оказался сквотом. Они с Соней живут в этом доме всего несколько месяцев. На самом деле квартира принадлежит американке Марсии МакДональд, которая является агентом по связи с прессой Мухаммеда Али. Эта Марсия на время одолжила квартиру другу, который въехал и решил не съезжать. Этим другом оказался Джордж – та самая мускулистая баба, которая чуть не сбила меня с лестницы в мой первый вечер в том доме. По совету отца братьев Майлза Коупленда-старшего в квартиру поселили Стюарта и Иэна, чтобы сделать жизнь Джорджа невыносимой (сам Джордж предпочитал, чтобы его звали Джорджиной). Все для того, чтобы Марсия смогла вернуть себе квартиру. Возможно, это напоминает сценарий операции ЦРУ, но факт остается фактом: отец семейства Майлз Коупленд-старший действительно был одним из основателей этой организации.

То, что я наблюдал в первый вечер в том доме, а именно какофония и полуночные джем-сейшены, являлось всего лишь эпизодом психологической войны, которую братья Коупленд вели против Джорджины. Через некоторое время он не выдержал и съехал, но тут братья поняли, что своими «успешными» действиями они лишь подрубили тот сук, на котором сидели: вскоре им тоже придется съехать из люкс-сквота.

В один из последних дней пребывания в квартире в Мейфэйр Стюарт позвонил мне сказать, что нашел гитариста и готов с ним подъехать. Я отвечаю, что мне придется приехать с ребенком, потому что Фрэнсис ушла на кинопробы. В результате я поднимаю переноску с Джо по лестнице на последний этаж. Захожу в комнату. Вижу Стюарта, который сидит за барабанами в темных очках и косухе. В комнате полумрак и достаточно тепло, поэтому я не совсем понимаю, почему он так нарядился, но потом вижу гитариста, и все становится понятно. Этот парень сидит в углу на фоне накрытого белой тканью трюмо. На нем темные, закрывающие половину лица очки, короткая черная майка и узкие штаны из черной кожи, словно распыленные из баллончика на его ноги. У обоих самое что ни на есть серьезное выражение лица. Полагаю, именно такие должны быть у террористов, когда они записывают видеообращение о планах сделать что-то ужасное. Видимо, это новый лук нашей группы. Я в комбинезоне стою в дверях с переноской и ребенком в руках и явно не вписываюсь в их мрачную стилистику.

«Это – Генри», – мрачно заявляет Стюарт. Я уверен, что на самом деле он внутренне ликует, но не хочет этого показывать.

«Привет, Генри».

«Генри родом с Корсики. Он плохо говорит по-английски».

Я представляю себе, что Генри гораздо более приятно себя чувствовал бы в амплуа разбойника XIX века с кремневыми пистолетами и шпагой, залегшего в засаде у горной дороги над Бастией в ожидании ничего плохого не подозревающего проезжающего путешественника.

В общем, Генри Падовани – наш новый гитарист. Но я очень быстро понимаю, что его взяли в команду не из-за его виртуозного владения гитарой. Парень знает всего несколько аккордов, но, черт возьми, выглядит в своих кожаных штанах мегакруто. Стюарт заставил его выучить две свои песни, Nothing Achieving и Fall Out, которые хочет издать на альбоме, который сам будет продюсировать. Генри разучил эти песни довольно неплохо, но, когда мы устраиваем джем-сейшен, оказывается, что у парня маловато собственных идей. При более близком знакомстве Генри оказывается милым и вежливым парнем, который очень хочет учиться, но крайне слабо владеет английским языком. В какой-то момент он перестает играть, потому что у него начинаются проблемы с инструментом, и он просит меня: «Пожалуйста, дай мне веревку».

«Веревку? Зачем она тебе?»

«Qui, c’est сa, веревку». Он берет из моего кофра гитарный кабель, показывая, что ему нужна именно эта веревка. С тех пор мы все гитарные кабели называем только «веревками».

Джо, который спокойно проспал все время, пока мы играли, проснулся. Настало время кормить ребенка. Генри предлагает мне помочь разогреть молоко. Мы делаем перерыв на кормление, потом я снова укладываю его в переноску, и ребенок засыпает под громкие звуки нашей музыки, словно мы играем «Колыбельную» Брамса, а не трэш-метал.

Новый гитарист начинает постепенно врубаться. Когда мы заканчиваем одну из наиболее вдохновенных частей джем-сейшена, он произносит: «Были же стоящие моменты, да?»

Мы с пониманием киваем в ответ. «Да, стоящие моменты». С тех пор мы называем все интересные с музыкальной точки зрения моменты «стоящими».

Вот так с несколькими отдельными «стоящими моментами», бутылочкой с молоком, парой гитарных кабелей и кожаными штанами родилась группа The Police.

11

Мы с Фрэнсис уже несколько недель пытаемся найти квартиру. Мы зря только стерли ноги, потратили кучу денег на бензин, разъезжая по Лондону, и получили сильный удар по самолюбию. Мне начинает казаться, что все это абсолютно бесполезно. Подругу Фрэнсис, актрису по имени Миранда, ангажировали на сезон в Эдинбурге. Она снимает квартиру на последнем этаже дома в районе Бэйсуотер. Миранда в курсе наших проблем и разрешает несколько месяцев пожить в ее квартире.

Мы проезжаем Гайд-Парк и останавливаемся около элегантного дома на Барк-Плейс в районе Бэйсуотер-роуд. Дом настолько роскошный, что я не верю: неужели мне разрешат войти внутрь, не говоря уже о том, что мы сможем там жить? Дом в свое время принадлежал лорду и леди Даннет (понятия не имею, кто они такие), а в настоящее время им владеет оперная певица-сопрано Пенни. В квартирах этого четырехэтажного дома большие комнаты, увешанные картинами и заставленные разными предметами искусства, а комнаты на последнем этаже немного поменьше. В зале на первом этаже стоит огромное (и даже настроенное) пианино, а из больших окон открывается вид на небольшой внутренний сад с огромной березой. Окно нашей спальни выходит на верхушку этой прекрасной березы. Можно подумать, что мы живем в домике на вершине дерева. На тот момент я еще никогда не жил в более роскошном доме, чем этот.

Бэйсуотер находится в центре Лондона, буквально в минуте ходьбы до Гайд-Парка, магазинов и ресторанов на улице Квинсвей. Кажется, район вообще никогда не спит. Это идеальное место для супружеской пары, находящейся в поисках работы, гламура и радостей жизни. В этом районе живут представители разных национальностей: итальянцы, пакистанцы, индусы, русские и турки, все очень живописно и колоритно. Поблизости расположены казино, круглосуточный магазин, и поговаривают, что тут даже есть люкс-бордель, а может, даже два. В общем, это место, в котором жизнь бьет ключом. Мы чувствуем, что нам ужасно повезло пожить здесь хотя бы какое-то время. До этого мы меняли место жительства каждую неделю, а сейчас судьба дарит нам сразу несколько месяцев без того, чтобы думать о крыше над головой. Денег у нас нет, но, слава богу, у Стюарта есть план.

Мы запишем две песни Стюарта Nothing Achieving и Fall Out. Я буду петь и играть на басу, а он – на барабанах и на гитаре. Стюарт играет на гитаре лучше, чем Генри. Потом мы закажем пластинку на фабрике RCA в городе Дарем и сами будем развозить ее по музыкальным магазинам. Меня вдохновляет страсть и предприимчивость Стюарта, в особенности на фоне, как мне кажется, весьма вялого поведения и склонности к затягиванию, которые я наблюдаю в музыкальном бизнесе. Энергия Стюарта – это глоток свежего воздуха, и я этому очень рад, хотя наша музыка мне, если честно, не очень…

Мы устраиваем фотосессию на крыше дома, в котором находится сквот клана Коуплендов. Февральский день, холодно, унылое серое небо над головой. На Стюарте и Генри солнечные очки, отчего они выглядят как идиоты или мафиози – в зависимости от того, какое объяснение вам ближе. Я на фото выгляжу мрачным, потому что думаю только о том, чтобы побыстрее закончилась съемка.

Приблизительно в это время я знакомлюсь с Майлзом Коуплендом, который позднее стал нашим менеджером, свенгали, ментором и агентом-провокатором. Майлз Коупленд III – старший из братьев. Он ужасно умный, суперсерьезный и своевольный. У него репутация высокомерного, беспощадного и знающего человека. Он мне понравился с первого взгляда, хотя прошел как минимум год до того, как Майлз запомнил мое имя и начал оказывать влияние на мою музыкальную карьеру. В начале нашего знакомства он занимался совершенно другими проектами. Чтобы понять его, а также остальных братьев, необходимо сказать несколько слов про их отца Майлза Коупленда, который придумал аферу с заселением братьев в квартиру в районе Мейфэйр.

Майлз Коупленд-старший был одним из основателей ЦРУ и во время войны работал на Управление стратегических служб в Ливане, Сирии и Египте. По его словам, он принимал активное участие в свержении правительств, отдавал приказы о ликвидации политиков и из-за кулис управлял рядом коррумпированных режимов на Ближнем Востоке. Потом ушел из ЦРУ и стал вашингтонским лоббистом и автором книг на тему самых разных вопросов, касающихся разведывательных служб. Советский шпион Ким Филби был другом Майлза и жил в Бейруте поблизости от дома Коуплендов. Стюарт неоднократно говорил, что его отец задолго до раскрытия Филби считал его предателем, но моей любимой историей, связанной с Коуплендом-старшим, была вот эта.

После того как свитки Мертвого моря нашли в 1947 году в пещерах Кумрана, их отправили в штаб-квартиру ЦРУ в Дамаске. Коупленд-старший и его коллеги-шпионы не могли хорошо рассмотреть документы в маленьком и тускло освещенном помещении. Чтобы разобраться, что им прислали, шпионы поднялись со свитками на крышу здания. Как только они развернули один из древних свитков на раскаленном бетоне крыши, подул сильный ветер, поднял свиток в воздух и развеял его на тысячи мельчайших кусочков. После этого Майлз и другие шпионы спустились с крыши и решили передать свитки археологам. Иногда я думаю о том, что же было написано на том бесследно исчезнувшем свитке.

Майлз воспитал и дал образование своему старшему сыну, в надежде что тот станет бизнесменом, предпочтительно в нефтянке. Старший из братьев Майлз мог бы пойти по такому пути, если бы не влюбился в рок-н-ролл, когда был менеджером местной бейрутской группы, в которой Стюарт играл барабанщиком. После переезда в Лондон Майлз с переменным успехом работал менеджером таких групп, как Wishbone Ash, Caravan и Climax Blues Band.

Майлз был старшим сыном династической семьи и создал целую империю агентств, занимавшихся вопросами менеджмента, организации гастролей групп, а также звукозаписи и управления авторскими правами исполнителей. Он управлял огромной махиной, поэтому был человеком высокомерным. Стюарт планировал издать наш сингл на принадлежавшем брату лейбле Illegal.

Когда я познакомился с Майлзом, он только начинал оправляться после того, как сильно прогорел в музыкальном бизнесе. У него был скромный офис на Драйден-стрит в здании Dryden Chambers неподалеку от Оксфорд-стрит. В то время он был менеджером Chelsea и Cortinas, а также в музыкальном смысле более интересной команды Squeeze из Детфорда. Кроме этого Майлз предоставлял помещение человеку, писавшему про панков, и редактору фанзина Sniffing Glue Марку Пи[31]. Издание перестало выходить в августе 1977 года, как только Перри потерял интерес к панку и занялся группой Alternative TV… Майлза совершенно не интересовали планы Стюарта стать панк-музыкантом, потому что он и так был менеджером панк-групп Chelsea и Cortinas, а также сотрудничал с Марком Пи.

«Послушай, Стюарт, – орал он с сильным южным акцентом так громко, что все было слышно за дверью его офиса, – вот Джин Октоубер[32] – вот это настоящий панк. Петь ни фига не умеет, но это самый настоящий стритовый парень. А у тебя в группе, как его там, Смиг. Он, черт возьми, джазовый певец».

«Его зовут Стинг», – раздраженно поправлял брата Стюарт.

«Да какая разница!» – восклицал Майлз и выпроваживал младшего брата из своего кабинета.

Мнение Майлза улучшилось, когда он услышал наш сингл, но не настолько, чтобы предложить стать нашим менеджером. Тем не менее он разрешил Стюарту как бедному родственнику пользоваться при необходимости телефоном в своем офисе в комплексе Dryden Chambers.

В первые месяцы после знакомства со Стюартом моим самым любимым Коуплендом стал средний брат – ветеран войны во Вьетнаме и басист-любитель. В отличие своих братьев, у него не было ярко выраженного желания преуспеть. Он был спокойным и приятным в общении человеком, участвовавшим в качестве пехотинца в войне, после чего понял, что в этой жизни важно, а что – нет. Казалось, что его уже ничто не могло удивить. В отличие от братьев, склонных к истерическим тирадам, этот парень был тихим и уравновешенным человеком, на которого можно было положиться. Он всех называл Лероем, и раз уже все остальные оказались Лероями, то и самого себя он называл точно так же. Я общался с ним больше, чем с другими братьями, и слушал его смешные, но в основном страшные рассказы о пережитом во Вьетнаме.

«Блин, Лерой, я был радистом в пехоте перед Тетом[33]. Узнав, что нас в первый раз отправляют на патрулирование территории, весь взвод тут же закинулся кислотой». Мы чуть от страха не обосрались. Мне кажется, что мы все время просто ходили вдоль периметра лагеря. Понятия не имею, что бы произошло, если бы на нас тогда напали».

«Самое смелое, что я сделал за все это время, было уходом однажды ночью в самоволку, чтобы сходить во вьетнамский бордель с моим приятелем Лероем. Вьетконг тоже ходил в этот бордель. Они входили через главный вход, а мы просачивались через задний. Девушки ничего не говорили, деньги – это деньги, как ты сам понимаешь».

Несмотря на всю свою скромность, Иэн уехал из Вьетнама сержантом, был награжден Бронзовой звездой и четырьмя медалями. Он бы поехал во Вьетнам на второй срок, если бы его не подставили и не «приняли» с наркотиками, пока он находился в отпуске в Лондоне. Если бы суд доказал его вину, то его бы могли отдать под военный трибунал и, скорее всего, посадить на долгое время в тюрьму. Однако суд признал его невиновность, а из-за отсрочек в судебном процессе во второй раз во Вьетнам его уже не отправили. Что, вполне возможно, спасло Иэна от смерти.

Со временем Иэн стал моим агентом. Много лет спустя я выступал в Хошимине, бывшем Сайгоне, и он поехал во Вьетнам со мной, чтобы еще раз увидеть места, где умирали его друзья и сам он стал взрослым.

На следующую четверть века моя жизнь стала настолько неразрывно связана с тремя братьями, что они превратились почти в членов моей семьи со всеми вытекающими из этого плюсами и минусами.

В Evening Standard я вижу объявление под заголовком «Ваша собственная квартира за тридцать фунтов в неделю». Я не уверен, что у нас есть даже минимальный шанс получить такое жилье, но этот дом расположен на Лестер-сквер в районе Бейсуотер. Для нас этот район уже стал частью весьма туманного рецепта будущего успеха. Мы звоним в контору и на следующий вечер едем смотреть еще недостроенные квартиры.

Видим, что на большом участке земли стоит дом жилищного кооператива, и нам говорят, что заселение начнется через несколько месяцев. В доме есть шесть подвальных квартир, каждая из которых состоит из большой гостиной, спальни и кухни. Мечтать никто не запрещал, но я не думаю, что у нас много шансов быть принятыми в члены этого кооператива. А если и примут, у нас все равно нет мебели, только одно плетеное кресло из Ньюкасла.

Я стою в пустом подвале без дверей и окон и представляю себе, как все будет красиво, когда в квартире будут ковры, занавески, диван, кресло, камин и полка с книгами. Мне нравится, что это подвал, находящийся ниже уровня улицы, словно это пещера или окоп, из которого мы можем планировать захват города, чувствуя себя при этом в полной безопасности. Фрэнсис говорит, что большая часть потенциальных жильцов являются актерами. То есть по социальному положению эти люди близки к нам. Мы подаем заявление на прием в кооператив и ждем.

Тем временем новости из Ньюкасла о Last Exit не радуют. Стало ясно, что Ронни и Терри не собираются переезжать в Лондон. Я размышляю о том, какие планы у Джерри, и пишу страстное письмо с уверениями, что я верен нашей группе, но только в том случае, если они переедут в столицу. Ответ я получаю только от Джерри. Он пишет, что приедет в Лондон, остановится у друзей на юге города и разведает обстановку. Только после этого я признаюсь ему, что работаю со Стюартом и без особого желания стал фронтменом панк-группы. В голосе Джерри слышится явное недовольство, но он говорит, что в любом случае приедет в Лондон. Кажется, что группа Last Exit прекратила свое существование.

Штаб-квартиру The Police на Грин-стрит осаждают приставы. Коупленды понимают, что теряют квартиру, но мы продолжаем репетировать до самого последнего момента. Мы со Стюартом начинаем злиться на Генри, потому что тратим уйму времени, обучая его игре на гитаре, но, судя по всему, это пустая трата времени. Генри – милейший парень, но он явно не тянет, и я чувствую, что у меня нет времени, чтобы ждать, когда он станет настоящим музыкантом. Все очень зыбко, и мысли, что The Police сможет преуспеть, теперь кажутся мне такими же нереалистичными, как надежды на успех Last Exit. Но последние, по крайней мере, были хорошими музыкантами и умели играть.

Майлз придет к нам на помощь, хотя при этом он будет помогать главным образом самому себе. У него есть свои планы, и очень часто они касаются уменьшения расходов.

После того как панк местного разлива изменил британскую музыкальную индустрию, планирующий расширение своей империи Майлз решил привезти в страну на гастроли несколько американских групп: Johnny Thunder and the Heartbreakers, Wayne County and the Electric Chairs и Cherry Vanilla. Cherry Vanilla – актриса и певица, которая в конце 1960-х сотрудничала с Энди Уорхолом, а позднее стала пресс-агентом Дэвида Боуи. Эта рыжеволосая особа прибыла в Англию вместе с гитаристом, американцем итальянских кровей Луисом, пианистом-геем из Коста-Рики по имени Зекка и менеджером Максом. Макс – скрытый, клозетный гей, спокойный, ровный, утонченный, с копной курчавых седых волос и в очках. Он предан Черри до мозга костей. Черри и Луис – пара, хотя она старше его на десять лет. Своих барабанщика и басиста они оставили в Штатах, потому что Майлз сказал им, что предоставит им этих музыкантов в Англии. Майлз решил, что мы со Стюартом будем играть с Cherry Vanilla. Он экономил на авиабилетах для двух музыкантов, что было решающим аргументом.

Стюарт согласился стать барабанщиком Cherry Vanilla (и за меня решил, что я буду басистом этой группы) при одном условии – The Police будет разогревать перед выступлением хедлайнера. Это соглашение оказывается выгодным для всех. Мы со Стюартом легко потянем два сета за вечер, сэкономим на транспортных расходах и воспользуемся звуковым оборудованием хедлайнера, а заодно немного заработаем.

Мы начинаем репетировать. Целыми днями мы разучиваем репертуар Черри, а потом до самого утра пытаемся натаскивать Генри. Мы измотаны и истощены, но очень рады самому факту наличия работы. Луис и Зекка – отличные музыканты, настоящие профессионалы с большим опытом. Черри (цитируя текст одной из ее песен) говорит, что родилась на Манхэттене, хотя на самом деле она из Квинс. Она вообще клубок милых противоречий. При первом знакомстве Черри кажется скромной девушкой, только что снявшей с себя обеты католической монахини, но ее сценический образ – это чистый бурлеск с текстами весьма сладострастного содержания, спетыми в сексуальной манере Мэй Уэст. Можно легко представить, что подобные тексты выдает проститутка, зазывающая клиентов. На сцене Черри выступает в обтягивающих черных штанах и топе на огромном бюсте, на котором стразами блестят и переливаются слова «Оближи меня». Во время выступления я чувствую себя на сцене совершенно лишним. Приблизительно так же я чувствовал себя, когда на севере играл во время выступлений стриптизерш.

Первым номером программы Черри идет композиция в стиле свинг-джаз с сильной партией баса. Я уверен, что партия баса точно сбила бы с толку, а возможно, и очень разозлила настоящих панков из Roxy[34]. Впервые после переезда в Лондон я чувствую, что играю актуальную и современную музыку, хотя это всего лишь бурлеск, маскирующийся под «новую волну».

В репертуаре The Police уже около десяти композиций. Все они, за исключением моей песни Landlord, написаны Стюартом. Я не чувствовал в себе достаточно вдохновения и уверенности в собственных силах для написания чего-то еще. Эти десять песен мы отыгрываем в таком умопомрачительном темпе, что наш сет продолжается всего десять минут с учетом композиции, спетой на бис. Для меня это были десять изнурительных минут, когда я пытался поспевать за невероятной скоростью Стюарта на барабанах и подстроиться под кривые аккорды Генри. Стюарт – великолепный барабанщик, энергии которого вполне достаточно, чтобы заставить крутиться турбины небольшой электростанции, но, как мне кажется, ему надо расслабиться и быть чуть спокойнее. Каждая из наших песен – это сумасшедшая гонка. Такое ощущение, что своей игрой Стюарт хочет загнать барабанную установку не просто на ближний к публике край сцены, а заставить ее протаранить толпу и оказаться у противоположной стены клуба. Меня постоянно мучают сомнения, что наша программа не очень музыкальна, но Стюарт не разделяет мою точку зрения. Для него все это чистый кураж, сплошное возбуждение, поэтому мне остается только одно – стараться от него не отстать. На самом деле у меня нет никаких других вариантов.

Я переживаю, что меня может ждать в будущем, и начинаю молиться. В детстве у меня было много вопросов к религии, но я упорно сохранял связь с миром духовности и веру в то, что в конце концов высшие силы меня простят, потому что поймут сомнения и колебания, которые я испытывал. Поэтому сейчас, проснувшись ночью, я начинаю читать молитву, и это меня успокаивает. Пять десятилетий чтения молитв равно пятидесяти молитвам «Аве Мария»[35], и, хотя слова от бесконечного повторения начинают терять смысл, они превращаются в успокаивающую мантру, которая помогает забыть переживания о судьбе нашей семьи.

С детских лет мне было гораздо проще представить себе женское божество, такое, которое церковникам хватило ума не извести в патриархальной женоненавистнической чистке, которая чуть было не приговорила ее саму. Еще в детстве Мария – Звезда Морская стала моей любимой богиней. Я представлял ее себе в виде женщины, реющей над волнами, с синим шлейфом, со звездами вокруг слегка наклоненной головы, со скромно потупленным задумчивым взором. Ее улыбка была нежной, венерианской, бесконечно терпеливой и полной сострадания. Она была существом, способным заступиться за меня в Судный день. Мой самый любимый в детстве гимн заканчивался словами:

«Дева, пречистая звезда моря,

Молись за странника, молись за меня».

Когда я вырос, то чувствовал, что с непорочным зачатием что-то не то. Я надеюсь, что мои мысли не были богохульными, но я не мог взять в толк, почему Господь, создавший святой и удивительный механизм секса, решил не использовать его, чтобы выпустить Христа в мир, который активно пользовался этим изобретением Господа. Мне казалось, что это чудо является излишним.

Так или иначе, теперь я начал каждую ночь молиться Господу или богине о том, чтобы они нас сохранили. Просить высшие силы, чтобы дали нам квартиру, мне кажется слишком мелким и корыстным.

И чудо происходит. Жилищный кооператив принимает нашу заявку и предоставляет подвальную квартиру № 28 на Лестер-сквер. Мы с Фрэнсис счастливы, и я про себя благодарю Деву Марию. Теперь нам нужны деньги, чтобы заплатить задаток: тысячу сто фунтов плюс первый месяц квартплаты. Отец Фрэнсис дает нам в долг пятьсот, мой отец говорит, что даст двести. У нас остается несколько месяцев до того, как квартиры достроят и надо будет внести эту сумму, поэтому нам надо начать зарабатывать и откладывать.

12

Наш первый концерт с Cherry Vanilla проходит в Ньюпорте в Северном Уэльсе, в небольшом ночном клубе Alexander’s рядом с железнодорожной веткой. Промозглый мартовский ветер несет обрывки газет по улочке между клубом и набережной, а состав с углем громко стучит колесами. Внутри клуба холодно и неуютно, в нос бьют запахи застоявшегося табачного дыма и пива, пролитого на пол на прошлой неделе.

Мы со Стюартом и нашим роуди Крисом приехали сюда на микроавтобусе Ford Transit. Мы устанавливаем звуковую аппаратуру на крошечной сцене, покрытой жженными точками от сигарет, а наши подошвы прилипают к полу, обильно политому напитками и по́том. Нам предстоит сыграть в подобных клубах по всей стране. В таких заведениях гримерка размером не больше туалета, со стенами, покрытыми нарциссическим граффити и похабщиной, оставленной недовольными исполнителями, попавшими в сансару дешевого гламура, в которую их заманили обещанием будущей славы и быстрого успеха.

Когда мы заканчиваем установку, прибывают наши американские коллеги. Они никак не комментируют декор и интерьеры клуба. У меня складывается ощущение, что у себя на родине они играют именно в таких злачных местах. Американцы уходят в гримерку, а я начинаю разбирать свой монитор, который снова начал барахлить. Я вынимаю по очереди сначала один диффузор, потом другой и аккуратно трясу их около уха, чтобы понять, что они не сломаны, после чего снова вставляю на свои места. В этом ритуале нет ничего гениального, но монитор снова начинает нормально работать. В клубе появляется публика, и над сценой загорается гирлянда красных огней, с ней намного лучше. Я чувствую, что сегодняшний концерт пройдет как надо.

Сет The Police начинается без десяти одиннадцать и заканчивается ровно в одиннадцать. Мы играем без пауз между песнями, не давая шанса людям высказать свое недовольство или одобрение, словно нам вообще наплевать на их мнение, и убираемся со сцены с последней взятой нотой. С хохотом вбегаем в гримерку, словно только что ограбили банк. Наше выступление приятно удивило Луиса и Зекку. Луису очень понравилось, как я пою.

«Чувак, – говорит он мне, – в один прекрасный день ты станешь звездой!»

«Мечтать не вредно», – отвечаю я ему, но в душе мне хочется верить его словам, даже если они не сбудутся.

После получасового перерыва мы со Стюартом снова выходим на сцену, на этот раз в качестве музыкантов группы Черри. Генри садится у барной стойки. Публика очень хорошо реагирует на Черри, люди в восторге от ее сексуальных намеков в текстах песен, подмигивания накрашенным глазом и роскошной фигуры. Сегодня наше первое выступление на публике, поэтому мы со Стюартом делаем несколько мелких ошибок, которые все великодушно нам прощают. Это неплохое начало. После окончания концерта, когда публика расходится, мы выпиваем по пиву за успешное начало турне, потом разбираем оборудование, загружаем его в микроавтобус и в два часа ночи уезжаем. Я приезжаю домой в семь утра, после того как развез всех остальных музыкантов. В кармане заработанные за вечер деньги – шесть фунтов и пятьдесят пенсов.

Мы играем в клубах в самых разных местах приблизительно за те же деньги. Если возвращаться домой слишком далеко, ночуем в дешевых отелях, питаемся купленным на заправках фастфудом и плохим кофе. Иногда публике нравится наш концерт, иногда – нет.

Однажды ночью после одного особенно неудачного выступления как для The Police, так и для Cherry Vanilla, я в полном одиночестве сижу в микроавтобусе и слушаю кассету с записью Last Exit. Не буду утверждать, что эта запись – шедевр, но я вдруг начинаю ужасно скучать по парням и думаю о том, не совершил ли я большую ошибку. Я охрип оттого, что слишком много пою. Я играю музыку, которая мне не особо нравится, с людьми, которые мне не особо близки, и, если честно, не очень понимаю, что я вообще здесь делаю.

Мы с Фрэнсис женаты уже больше года. Для нее это был непростой период: постоянные волнения из-за жилья, пробы на роли в пьесах, мюзиклах, кино и телесериалах, плюс неусыпная забота о ребенке. Позднее (и по сей момент) Фрэнсис будет играть главные роли в постановках Королевской Шекспировской компании и Национального театра, но первые несколько проведенных со мной лет будут для нее по-настоящему сложными.

Говорят, что судьба хранит тех, кто рискует. Мы надеемся, что денег хватит до тех пор, пока удача нам не улыбнется. Спустя несколько дней Фрэнсис предложат роль в сериале BBC «Выжившие». Это сериал о жизни группы людей, выживших после атомной войны. Не то чтобы она мечтала сняться именно в такой истории, но мы рады и уже делим будущий гонорар.

Вскоре мне звонит бабушка Агнес и говорит, что заболел мой отец и с ним периодически случаются проблемы. Я звоню отцу, но тот утверждает, что его мать, как обычно, преувеличивает и поводов для волнений совершенно нет.

«Папа, ты в этом уверен?»

«Да, уверен».

Отец ни разу в жизни не был болен, но Агнес не позвонила бы, если бы все было в полном порядке. Я знаю, что отвести отца к врачу, если он того не захочет, будет практически невозможно. Я решаю увидеться с ним при первой же возможности.

В начале мая мы перебрались в наш подвал на Лестер-сквер. В квартире есть спальня, в которой мы спим вместе с ребенком, огромная гостиная, пол которой мы планируем застелить ковром, кухня и ванная. Сквозь окно без занавесок мы видим ноги прохожих на улице и небольшую лестницу за кованой оградой. У нас есть деньги на квартплату за первый месяц и бо́льшая часть средств за второй. Я очень рад и полон решимости остаться в этой квартире.

К началу лета Черри теряет голос и заболевает, поэтому нам приходится отменить запланированные гастроли в Европе. Позднее мы снова будем играть с ней, а пока Майлз отправляет нас в следующее малобюджетное турне по Голландии и Бельгии с группой Wayne County & the Electric Chairs.

Вейн Каунти родился в небольшом городке, в так называемом Библейском поясе[36]. Вейн чувствовал себя в тех краях чужаком и перебрался в более свободный и богемный Манхэттен. Когда мы познакомились, он был неопределенного пола, и позднее стал называть себя Джейн и превратился в женщину, но в 1977 году он ею еще не стал. Он худой, ходит в мешковатой одежде, широкополой шляпе и с макияжем на лице. На самом деле Джейн – очень застенчивый, чувствительный и непростой человек, а также прекрасный исполнитель, и он мне очень нравится, хотя его песни, наподобие «Отъ. бись, если не хочешь меня трахнуть», явно не принадлежат к той романтической песенной традиции, которой стараюсь придерживаться я сам.

Вейн и гитарист Грег из его группы – пара, хотя они совсем не похожи друг на друга. Этот Грег – здоровый детина, бывший чемпион по боксу, но с умом семилетнего ребенка. Грег – нормальный парень, но когда Вейн его не контролирует, то любит забухать и по пьяни становится агрессивным. Вейн этого не любит и зачастую ведет себя, как сварливая жена, безжалостно клюет ему мозги до тех пор, пока тот не протрезвеет, не успокоится и не начнет выглядеть, как побитый пес. Менеджера группы зовут Питер Кроули, и про себя я называю его Алистером (в честь Алистера Кроули – известного сатаниста, мага и поэта, автора в том числе книги «Дневник наркомана»). Он похож на стареющего персонажа из любительской постановки «Вестсайдской истории» по имени Ракета. У него огромная голова и напомаженный кок, торчащий, как эрегированный пенис, между бровей. Питер носит косуху с накладными плечами, отчего его тонкие ноги кажутся короткими, словно на фотографии, сделанной с неудачного ракурса. Он говорит с какой-то странной ухмылкой, словно у него паралич мышц рта, и звук его голоса напоминает занудный скулеж. Он постоянно ноет и жалуется на английскую погоду, английскую еду, английские дороги, английские машины и то, как англичане их водят, даже тогда, когда мы уже в Голландии. Его приступы агрессии могут быть такими сильными, что мне иногда кажется, что у него синдром Туретта.

Я стою за ним в очереди на таможенном контроле, вижу его паспорт и, к моему величайшему удивлению, обнаруживаю, что мистер Кроули, в черной косухе с клепками и серьгой в виде серебряного кинжала, оказывается англиканским епископом. Я, конечно, не уверен, что передо мной настоящий епископ, но вся эта компания настолько странная, что меня уже ничего не удивляет. Барабанщик группы – одетый в легкую летнюю одежду седой беженец-венгр по кличке Крис Даст. Он подал документы на политическое убежище в Англии и не должен выезжать из страны до окончания рассмотрения его дела. Я спрашиваю, почему он садится на паром, направляющийся в бельгийский город Остенде.

«Мне деньги нужны, чувак. Кушать хочется каждый день. И неплохо было бы купить зимнюю одежду», – отвечает он, показывая на свою поношенную гавайскую рубаху.

Басист группы – англичанин по имени Адриан, но все называют его Валь Халлой. У него огромная челюсть, словно у обезьяны, и иссиня-черные крашеные волосы, из-за которых он похож на Маппета в плохом парике.

В состав нашей группы входят Стюарт, я и корсиканский пират Генри. Вместе с американцами мы выглядим как группа фриков. Корабль отплывает из Дувра в десять минут после полуночи. Штормит и хлещет дождь, но я умудряюсь даже час поспать. Мы приплываем в Остенд в четыре утра. Темно и по-прежнему идет дождь. Мы забыли подписать в английской таможне декларацию на вывоз звукового оборудования, поэтому на бельгийской стороне этот документ – просто бесполезная бумажка, на которую местная таможня даже смотреть не хочет. Таможенник говорит, чтобы мы дождались его начальства, которое придет в восемь утра, уходит в свой офис и закрывает дверь. Генри сидит за рулем микроавтобуса, дождь кончился, и ворота выезда с территории таможни и порта открыты. Мы думаем, что делать, решаем, что к восьми утра мы можем быть уже в Голландии, и уезжаем. До пересечения границы мы чуть было не застреваем на дороге из-за нехватки бензина, но к рассвету мы уже в Голландии, в которой бельгийские власти нас не достанут.

Питер Кроули, или Алистер, как я его теперь открыто называю, предлагает сеть за руль. Все мы к тому времени уже порядочно измотаны, и я совершаю ошибку, разрешая ему сесть за руль. Оказывается, что этот персонаж не только крайне неприятен в общении, но является одним из самых ужасных водителей, с которым меня угораздило ездить. Он хочет ехать максимально быстро, держит руль одной рукой и, видя впереди стоящий автомобиль, стремится подъехать к нему как можно быстрее, чтобы потом резко ударить по тормозам. Я уже устал спорить с Алистером, и мое терпение подходит к концу. Бедный Генри в темных очках окончательно изнервничался от такой опасной езды.

Мы стоим перед красным светофором. Стоящая справа от нас машина буквально на пару сантиметров вылезла через белую линию в нашу полосу. Я вижу, как Алистер прищуривается, тихо произносит сквозь стиснутые зубы: «Мазерфака» и бьет углом бампера в крыло соседнего автомобиля.

«Ты охерел?!» – ору я.

«Этот козел был на нашей полосе», – вопит Алистер в ответ.

«Да ты его специально ударил!»

«Козел» из соседней машины вышел и осмотрел помятое крыло. Вид у бедняги становится запуганным, когда он видит фрик-шоу в нашем микроавтобусе.

Алистер опускает стекло, видимо, чтобы объяснить водителю свое поведение.

«Гребаный козел!» – орет он. Светофор переключается на зеленый, и Алистер топит газ в пол на первой передаче.

«Сам ты гребаный козел. Ты совершенно не умеешь водить», – говорю я.

Тот резко тормозит, вероятно, надеясь на то, что я вылечу через лобовое стекло. В результате с дальнего конца микроавтобуса в нашу сторону, словно ракета, летит монитор Генри. Я настолько разозлился, что готов убить этого Алистера.

«Сказать мне, что я не умею водить, все равно что говорить Киту Муну, что он – фиговый барабанщик».

У меня нет слов, я поражен поведением этого персонажа. Где я успел подпортить свою карму настолько, чтобы оказаться вместе с этим идиотом? Через некоторое время я успокаиваюсь и убеждаю Алистера, что ему больше не стоит садиться за руль, если он хочет вернуться в Штаты живым.

Наше первое выступление запланировано в Гронингене в здании, которое похоже на сельсовет. Спикеры должны привести из Амстердама. Колонки подвозят только к половине восьмого, поэтому времени на саундчек у нас нет. Мы выходим на сцену, и тут звук начинает жестко плыть. Раздаются оглушающие звуки фидбэка, бас гудит, высокие частоты визжат, публика затыкает уши ладонями. За этот день я очень устал и закатываю истерику, что со мной случается нечасто. Я заявляю людям промоутера, что мы не будем играть, пока они не разберутся со звуком. Пока я говорю все это в микрофон, Стюарт продолжает ожесточенно стучать по барабанам. На наш концерт пришли главным образом укуренные хиппи, которые расселись по-турецки на полу и уверены, что панк-рок должен быть обязательно связан с насилием. Хиппы считают, что все происходящее – часть заранее продуманного нами плана. Оттого что мне не верят, я теряю самообладание, слезаю с низкой сцены и пытаюсь достучаться до аудитории – пинаю и бью их. Хиппы сначала просто падают на пол, но потом, слава богу, начинают сопротивляться, после чего я ретируюсь на сцену.

Звук как-то сам по себе становится нормальным, и мы устраиваем выступление в лучших традициях рок-шоу. Мы рубимся как сумасшедшие, публика вскакивает на ноги, а Стюарт играет так яростно, что металлический штырь педали большого барабана ломается пополам, после чего вся его барабанная установка рассыпается по сцене и катится в разные стороны. Мы с Генри перестаем играть, в зале воцаряется неловкая тишина. Мы уходим со сцены. Как только закрываем за собой дверь гримерки, слышим громкие аплодисменты. Публика топает ногами, свистит и хлопает. Мне кажется, что люди сошли с ума. Мы сыграли очень плохо, но нас вызывают на бис, правда, сыграть еще пару песен мы не в состоянии, так как у нас нет барабанов. К тому времени у нас уже пятнадцатиминутная программа, а не десятиминутная, как раньше. На сцену выходит группа Вейна. Так как мы уже отлично разогрели аудиторию, Вейн тоже показывает публике, что такое настоящий рок-н-ролл.

После концерта каждому из нас выдают по двадцать гульденов и отвозят в небольшой отель в районе красных фонарей. В окнах сидят грустные женщины средних лет. Они читают дешевые бульварные романы в мягких обложках или в свете ламп под красными абажурами вяжут одежду для младенцев. Мне дали малюсенькую комнату, из окна которой я вижу проституток, сидящих в окнах на противоположной стороне улицы, но постельное белье влажное, и в комнате нет горячей воды и отопления. Я засыпаю в одежде, думая о том, как там дела у Фрэнсис и ребенка.

Потом мы играем в Эйндховене, Роттердаме, Неймегене, Масбре и в самом конце – в Амстердаме. Мое последнее воспоминание о турне с Wayne County – это выступление в бывшей церкви в центре города, переделанной в клуб под названием Paradiso. Сцена расположена на том месте, где раньше был алтарь – под окном с мозаикой, расположенным под высоким готическим потолком. Лучи стробоскопа ослепляют немногочисленную публику, устроившуюся в разных частях зала в той или иной степени блаженного забытья. Некоторые разлеглись по углам под грязными спальными мешками, некоторые спят, счастливо улыбаясь, словно младенцы. Часть людей танцует, крутясь, как дервиши, и натыкаясь на других танцоров, которые бесцеремонно отталкивают их в сторону. Один из ребят падает, ударяясь головой об пол, некоторое время лежит без движения, после чего вскакивает и снова продолжает бешено крутиться. На сцене творится что-то невообразимо сюрреалистическое. Вейн орет в микрофон песню Rolling Stones «The Last Time», а сильно пьяный Грег держит гитару за гриф и бьет ею по полу сцены.

Это конец турне, а кажется, что конец света.

На следующий день мы отплываем из Зебрюгге в Англию. Грег еле живой от похмелья. Он сидит на палубе, обхватив голову ладонями, над ним стоят Вейн и Алистер.

«Ну ты и идиот».

«Где мы возьмем деньги, чтобы купить новую гитару? А? Есть предложения? Ты просто кретин».

«Ты все заработанные деньги потратил на бухло. Теперь смотри, что из этого получилось».

Кроули театрально плюет против ветра, и слюна попадает на его косуху.

«Болван, нет слов».

Грег резко вскакивает, подбегает к борту и блюет в море струей своих желтых демонов.

«Ну, блин, кретин», – бормочет Алистер, словно ставит последний и окончательный диагноз.

«Оставь его в покое», – произносит Вейн, смотря на перегнувшегося через перила Грега. Он идет успокоить своего любовника, и я понимаю, что Вейн любит Грега и будет заботиться о нем, как уже неоднократно до этого делал. Алистер уходит, предварительно мрачно посмотрев на меня.

На другом борту лодки стоит барабанщик Крис, наблюдая приближающийся берег туманной Англии. Он явно мерзнет, потому что одет в летнюю одежду, в которой выступал во время всех концертов. Порт города Фолкстон становится все ближе, а вид у Криса становится все более озабоченным.

«Как дела, Крис?»

«Все в порядке. Надеюсь, мне разрешат сойти на берег».

«А если не разрешат?»

«Тогда не знаю. Если меня отправят в Венгрию, то я попаду в тюрьму».

Он пытается зажечь сигарету, но ветер слишком сильный, и незажженная сигарета висит у него изо рта, как у французской кинозвезды.

«Может, мне спрыгнуть за борт и доплыть до берега?»

«Я думаю, что вот этого точно не стоит делать, Крис. Будем надеяться, что все будет в порядке».

Он пожимает плечами и уходит в трюм, а я неожиданно понимаю, как мне повезло в этой жизни.

После высадки в Фолкстоне иммиграционные власти задерживают американцев шесть часов, проверяют разрешения на работу, досматривая багаж и в целом доставляя им массу неудобств. Мы, англичане, ждем их на парковке. Потом мы еще четыре часа ждем Криса, но потом нам сообщают, что его отправляют ночным паромом назад в Зебрюгге. Бедняга. Мы ничем не можем ему помочь и в состоянии глубокой депрессии едем в Лондон.

Когда я добираюсь до дома, то едва узнаю своего сына, который сильно вырос. Фрэнсис спрашивает меня, знаю ли я Дебору. У меня на душе тут же становится тревожно.

«Да, знаю. А что такое?»

«Звонила твоя мать и сказала, что Дебора умерла».

В ту ночь я долго не могу заснуть, лежу и смотрю на жену и ребенка. Я пытался заснуть, молился, но ничего не помогало. Я размышляю о том, какой ужасно странной является эта жизнь. Такое ощущение, что впервые в жизни мне удалось постичь своим простым человеческим умом всю сложность происходящего. Как я оказался там, где нахожусь сейчас? Мне кажется, что моя жизнь до Фрэнсис была какой-то фрагментарной, словно сумма результатов мелких, незначительных выборов и непоследовательных решений. Тем не менее все эти мелкие перенастройки компаса моей жизни привели к тому, что на моих плечах лежит ответственность. Я стараюсь проследить путь, который прошел, словно потерявший память пытается осознать, как он оказался там, где сейчас находится. Прихожу к выводу, что одно небольшое изменение могло привести к совершенно другим, непредсказуемым последствиям. Я стал мужем и отцом, живу вдали от родного города, занимаюсь тем, что мечтал делать, а девушка, которую я любил и на которой мог жениться и иметь с ней совершенно другую жизнь, умерла.

Спустя несколько дней на какое-то мимолетное мгновение мне покажется, что я увижу призрак Деборы. Кооператив, членами которого мы являемся, занимает территорию в восточной части тенистого парка Бэйсуотер-Сквер к северу от Гайд-Парка. Кооперативу принадлежат шесть высоких, покрашенных белой краской шестиэтажных домов. В каждом из домов тридцать шесть квартир. Все квартиры, за исключением шести подвальных, выходят окнами на зеленые лужайки и растущие на них деревья на территории в центре площади.

Наша квартира, как и все остальные в подвальном помещении, находится ниже уровня тротуара. Мы входим в квартиру через отдельный вход. К сожалению, из наших окон видна только небольшая часть площадки у дома и лестница с каменными ступеньками, ведущая на улицу. Мы с Фрэнсис не можем себе позволить квартиру наверху, и нас совершенно устраивает наше полуподземное существование, которое соответствует нашему нынешнему финансовому состоянию и тайным амбициям.

Потом некоторые из соседей сверху начинают топить за то, чтобы оставлять свой мусор на небольшой площадке напротив окон подвальных квартир. Вид из окон подвальных квартир начинает напоминать свалку, и проживающие в них жильцы недовольны. Мы живем под землей, но это еще не значит, что к нам можно относиться, как к людям второго сорта. Жители подвалов начинают роптать.

Когда жильцы верхних этажей начинают оставлять свой мусор перед дверью нашей квартиры, я понимаю, бунт – это единственный выход из сложившейся ситуации. Жильцы подвальных помещений собираются в квартире № 32, и я первый прихожу на эту встречу.

Я спускаюсь вниз по каменным ступенькам и, заглядывая в окно квартиры № 32, понимаю, что планировка в ней такая же, как и в нашей. Дверь открывает мужчина со светлыми волосами, которому на вид чуть больше тридцати. Его зовут Джеймс, он актер и живет в квартире со своей девушкой. Они переехали спустя несколько недель после нас, но мы еще ни разу не встречались. Джеймс усаживает меня у камина и спрашивает, хочу ли я чаю. Я говорю ему, что с удовольствием выпил бы, и тот уходит на кухню, оставив меня в комнате. Я осматриваюсь и констатирую, что мебели в комнате немного и эта пара живет не богаче нас, правда, у них есть ковер. В кухонную дверь еще не вставили стекло, и я слышу обрывки разговора и женский смех. Джеймс возвращается и говорит: «Чай будет через минуту. Моя девушка его заваривает».

После этого хорошо поставленным актерским баритоном он спрашивает: «Ну, а ты что думаешь по поводу ситуации с мусором?»

«Ну, – отвечаю я, – я немного подумал и…»

Я замолкаю, потому что в комнату входит молодая женщина, несущая чайник и несколько чашек. Сногсшибательная блондинка в обтягивающих джинсах и синем свитере. У нее светло-зеленые глаза и по левой щеке ползет шрам, загибаясь вокруг левой глазницы, словно воспоминание о встрече с когтями хищного зверя. Этот шрам совершенно не портит ее, а придает вид подстреленного ангела. И была еще одна деталь, поразившая меня до глубины души. Форма ее рта. Мне кажется, словно я вижу призрак, потому что форма ее полных губ и широкая улыбка удивительно похожи на губы и улыбку Деборы. Момент, когда я впервые увидел эту девушку, остался в моей памяти навсегда, как фотография.

Джеймс прерывает неловкое молчание.

«Ты знаком с Труди?» – спрашивает он.

Позднее я узнал, что Труди Тайлер убежала из дома и мечтала стать актрисой. Повинуясь инстинкту, она по наивности направилась в Стратфорд-на-Эйвоне – город, в котором родился Шекспир, а также место, в котором в наши дни находится Королевская Шекспировская компания. Она никого не знала в этом городе и в первый же вечер была вынуждена стучаться в двери незнакомых людей и просить их приютить ее на ночь. Девушку пригласила к себе семья Чёрчез и позднее предложила стать няней детей. Затем при их поддержке девушка успешно поступила в театральную школу Олд Вик в Бристоле, в которой изучала драматическое искусство. Она окончила актерскую школу и работала актрисой в театре и на ТВ. Позже она даже играла главные роли в постановках лондонского некоммерческого театра Donmar Warehouse. В перерывах между актерскими работами она подрабатывала конферансье в арабском ночном клубе, где ее прозвали Ангелом. Шрам на лице был результатом произошедшего с ней в детстве несчастного случая, когда она попала под грузовик, чудом выжила, но ей пришлось наложить более ста швов на лицо и голову. После этого несчастного случая никто не ожидал, что она станет такой красавицей и успешной актрисой.

Спустя три года Труди станет моей любовницей, но уже раньше наше взаимное влечение было заметно всем, кто видел нас вместе. В наших первых контактах были детская невинность, радость и спонтанность, которые было сложно скрыть от окружающих. Однако со временем это влечение становилось все более сильным, и я начал бороться со своими новыми чувствами. Я не хотел пойти путем матери, попавшей в сложную ситуацию из-за конфликта между семейным долгом и любовью, но постепенно я влюблялся в нашу соседку, и земля начала уходить у меня из-под ног.

Мы со Стюартом постепенно становимся все ближе. Мы верим друг в друга и постепенно осознаем, что у нас общее будущее. Наши отношения не похожи на отношения мастера и ученика, которые у меня были в свое время с Джерри. Впрочем, моя связь с ним в это время заметно слабеет.

Когда мы находимся на гастролях в Голландии, Джерри перебирается в Лондон и начинает играть на клавишах в Topless bar в Сохо, в баре с официантками и танцовщицами, обнаженными по пояс. Он зарабатывает пятьдесят фунтов в неделю (для меня это совершенно недостижимая сумма) и живет у приятелей на юге города до тех пор, пока не найдет свою квартиру. После возвращения из Голландии я приглашаю его на репетицию со Стюартом в надежде, что они найдут общий язык. Мы устраиваем джем-сейшн, играем несколько композиций Last Exit и известных каверов. После того как Джерри уезжает, я неоднократно намекаю Стюарту, что было бы неплохо добавить в наш состав клавишника, с ним наша музыка станет более насыщенной и плотной. Однако тот и слышать об этом не хочет. Стюарт свято верит в наше трио, и если уж и говорить о каких-либо изменениях в составе группы, то надо искать замену Генри. Будущее покажет, что Стюарт оказался прав.

Я начинаю подозревать, что Джерри чувствует, что я его позабыл. Он не тот человек, который будет меня ревновать за то, что я предпочитаю играть с другими. Более того, я совершенно не уверен в том, что Джерри хотел бы играть в тех группах, с которыми сейчас играю я, но он, член Last Exit, сдержал обещание и переехал в Лондон, поэтому я не хочу, чтобы у него создалось впечатление, будто я его бросил. Однако именно Джерри делает первые шаги к нашему окончательному разрыву.

На следующий день после нашей репетиции втроем Джерри звонит и говорит мне, что во время гастролей с группой Билли Оушена ему предложили возглавить их состав. Я очень рад за Джерри, но, когда тот спрашивает, хочу ли я играть на басу в этой группе, я отказываюсь, зная, что теряю сто фунтов в неделю плюс расходы. Заработать столько денег в неделю с The Police было бы просто счастьем, и вообще, деньги – штука совсем не лишняя, но у меня нет никакого желания вписываться в чужую группу. Я инстинктивно понимаю, что это сейчас было бы неправильно. После этого наши дорожки с Джерри расходятся. Я многим ему обязан: Джерри был моим учителем, хотя сам он, повторюсь, так не считает. Мы останемся друзьями, и после разных приключений Джерри станет уважаемым преподавателем музыкального колледжа в Ньюкасле и будет продолжать периодически выступать.

Но я сделал выбор и связал свою судьбу со Стюартом, а через него и с его хитрым братом Майлзом.

Начинается период, который можно назвать топтанием на месте. Голос наконец вернулся к Черри, и Майлз хочет, чтобы мы на месяц отправились с ней в концертное турне. Это турне заканчивается концертом в Roundhouse в лондонском районе Чок-Фарм, на котором также выступают Jam и The Stranglers. Мы колесим по Англии, играем в Apollo в Глазго на севере и в Плимуте и Пензансе на юге. Большинство концертов в составе группы Черри и в качестве The Police проходят очень хорошо, и, хотя наш сет стал более продолжительным и интересным, меня не покидает ощущение, что я попусту трачу свое время, не используя на 100 % свой творческий потенциал. Однажды по пути после концерта в Стаффорде в центральной части страны я веду микроавтобус и засыпаю за рулем. Мы попадаем в аварию, которая могла бы унести жизни всех пассажиров.

Раннее утро. Мы очень устали, и все в микроавтобусе, кроме меня и Генри, спят. Я за рулем уже пару часов. Генри сидит на переднем пассажирском сиденье и должен со мной разговаривать, чтобы я не заснул, но сам он все чаще прислоняется головой к стеклу и дремлет. На дороге нет машин, и мы мчимся по средней полосе со скоростью около ста двадцати километров в час.

Генри просыпается и видит, что я медленно перехожу из среднего в более скоростной ряд ближе к разделительной полосе. Он не понимает, зачем я перехожу на другую полосу, потому что на шоссе вообще нет машин. Потом он с ужасом замечает, что я веду с закрытыми глазами. Генри криком будит меня, и я вижу, что микроавтобус вот-вот врежется в центральное разделительное заграждение. Мы с Генри орем благим матом, я торможу, машину заносит, и она со свистом шин начинает стремительно приближаться к боковому ограждению. Я понимаю, что должен сделать блокирующий поворот руля, чтобы выйти из заноса. Метров сто мы жжем резину покрышек, после чего я понимаю, что выровнял автомобиль, снижаю скорость и останавливаюсь у обочины. К этому времени все в микроавтобусе уже проснулись.

«Что за херня?..»

«Простите, я заснул, и Генри всех нас спас».

«Блин, стоящий момент, да?»

«Да, Генри, это был действительно стоящий момент».

Однако время стоящих моментов Генри с группой The Police подходит к концу, потому что вскоре мы со Стюартом знакомимся с Энди Саммерсом – гитаристом, который окажет огромное влияние на нашу группу и развитие карьеры в целом.

Бойфренд нашего издателя Кэрол Уилсон был басистом в англо-французской группе Gong, которая была популярной хипповской командой в начале 1970-х (пожалуй, ее самым известным участником является гитарист Стив Хиллидж). Бойфренда Кэрол зовут Майк Хоулетт, он – отличный музыкант, вкусы которого близки идеалам, к которым стремились Last Exit. Майк предлагает нам создать группу под названием Strontium 90. Я говорю ему, что странно иметь двух басистов в одной группе. И все же мы устраиваем пару репетиций, во время которых создаем схему, при которой играем по очереди и таким образом не мешаем друг другу. Однажды к нам присоединяется Стюарт и соглашается поиграть на барабанах. Нам нечего терять, почему бы и нет? Я снова поднимаю вопрос о том, чтобы к нам присоединился Джерри, но Майк говорит, что хотел бы предложить другого музыканта. Вот так в небольшой студии в квартире Майка и Кэрол в районе Актон мы знакомимся с Энди Саммерсом.

У Энди умное лицо, светлые ангельские локоны, и он очень молодо выглядит. Он хорошо одет, у него отличное чувство юмора, говорит, что в вопросах культуры является дилетантом, и очень щепетильно относится к любым признакам неуважительного (сознательного или неосознанного) отношения со стороны окружающих. Энди элегантен, и лет – дцать назад его назвали бы щеголем и денди. В 1960-е годы я видел его в клубе A Go-Go в составе группы Зута Мани, а позже в составе группы Кевина Койна. Энди долго жил в Штатах и играл в составе New Animals Эрика Бёрдона. Год назад Эрик вместе с женой-американкой Кейт вернулся в Англию, чтобы снова начать работать на родине.

Я веду себя крайне учтиво.

Когда позднее я ближе познакомился с Энди, то понял, каким начитанным человеком он является. У него большая библиотека, он любит эзотерику, очень хорошо знает кино и вообще имеет очень твердое мнение практически по всем вопросам, так или иначе связанным с искусством. У него есть все предпосылки стать страшным занудой, но таковым он не является, потому что ценит абсурдный юмор и все такое. Энди значительную часть своей жизни провел на гастролях с разными группами, поэтому понимает важность здравого смысла и холодного рассудка в коллективе, где все сходят с ума. Надо быть интеллигентным, начитанным и ставить себя выше других. И это Энди умеет делать так же элегантно, как играть на гитаре. Мы со Стюартом даем ему прозвище «арт-монстр», которое тот воспринимает как высокий, но заслуженный комплимент.

Сказать, что игра Энди произвела на нас сильное впечатление, – значит ничего не сказать. Он – великолепный музыкант, мастерски владеющий разными техниками и стилями, от классики до джаза и всеми остальными, попадающими между этими двумя категориями. Энди – музыкант, для которого я могу писать, тот, кому я могу доверить исполнение своих композиций, человек, способный меня вдохновить, который поможет рождению музыки в моей голове. Правда, тогда я ничего подобного вслух не говорю, потому что мы находимся в студии Майка. Кроме этого Энди – тот самый гитарист, который и нужен группе The Police. Я чувствую, что Стюарт разделяет мое мнение.

Мы держим свои мысли при себе и обсуждаем этот вопрос только в машине по пути из студии.

«Я знаю, о чем ты думаешь».

«Да ладно, Стюарт! И о чем же?»

«Ты думаешь о том, что Энди – этот тот, кто нам нужен».

«Ну а ты сам так разве не считаешь?»

«Да и нет».

«А почему нет?»

«Он, конечно, умеет играть, но… – Стюарт замолкает, подыскивая нужные слова. – Понимаешь, это вопрос имиджа».

Стюарт подозревает, что тут я начну разглагольствовать о том, что музыка и мода – разные вещи, но я молчу.

«У Генри правильный имидж».

«Он не умеет играть».

«Нет, умеет».

«Стюарт, ты играешь на гитаре лучше, чем он. А ты играешь фигово».

Стюарт как настоящий дипломат решает зайти с другой стороны.

«Энди на десять лет нас старше».

«Да? Но почему-то выглядит моложе нас».

«Ну тогда остается вопрос имиджа».

«Стюарт, послушай, я люблю Генри не меньше, чем ты. Он спас нас от верной гибели в микроавтобусе. Но мы так и останемся на месте, пока его гребаные музыкальные возможности не улучшатся. И я не хочу всю жизнь лабать в группе Черри».

«Стинг, я тоже не хочу».

Ни один из нас не допускает возможности того, что Энди не захочет быть членом нашего никому не известного коллектива. И мы уже вычеркнули из списков Майка, словно ретушью извели Троцкого с фотографии членов Политбюро.

Я уже не знаю, кому из нас эта идея приходит в голову первому, потому что мы почти хором произносим:

«А почему бы нам не попробовать репетировать с ними двумя одновременно?»

Загорается зеленый свет светофора, мы трогаемся и всю дорогу до дома планируем революцию.

Некоторое время мы продолжаем разогревать перед выступлениями Cherry Vanilla и играем в ее группе, но одновременно продолжаем репетировать с Майком. Майк утверждает, что в Virgin Records хотят услышать пару наших синглов, поэтому мы записываем две песни. Первая – Electron Romance, псевдонаучная композиция со сложной и сильной партией баса, вторая – Not on the Planet, песня про экологию, в которой мистер Саммерс зачетно играет на слайд-гитаре. Это вполне приличные треки, но мой голос плохо сочетается с голосом Майка. И вообще предложение собрать в одной группе двух басистов, конечно, новаторское и интересное, но мне сложно обосновать усилия, которые приходится предпринимать, чтобы мы друг другу не мешали. Я не очень хорошо понимаю свою роль в этой группе. Стюарт циничен, но, возможно, справедлив.

«Ты здесь для того, чтобы сглаживать его косяки. Он не умеет петь. А ты умеешь».

Как бы там ни было, мы получаем огромное удовольствие от игры с Энди. Я написал для нашей программы две новые песни, которые Энди с удовольствием играет. Я начинаю чувствовать, что наши мечты по поводу группы могут наконец осуществиться.

Расположенный в графстве Дарем завод грамзаписей компании RCA кажется храмом, построенным в честь Элвиса Пресли. Фотографии Короля украшают все комнаты и все коридоры. В мае планируется выпуск первого сингла The Police, поэтому Стюарт, я и Генри заезжаем забрать пластинки по пути на концерт в Политехе Ньюкасла.

Нас заводят в комнату для прослушивания, сквозь стеклянное окно которой я вижу шесть престарелых дам в наушниках и в одинаковой униформе. Словно последователи секты или служители культа, они сидят под портретами Элвиса. Их лица не выражают никаких эмоций, а глаза совершенно пусты, они явно находятся в состоянии транса, в каком-то своем мире. Две из них вяжут спицами, одна – крючком, три остальные читают журналы. Эти дамы проверяют качество пластинок, чтобы на дисках не было царапин. Вот так они сидят каждый день, час за часом, слушая Пуччини или Ziggy Stardust, им без разницы. У меня такое чувство, будто я забрел в какой-то отдаленный уголок ада, и стараюсь на них не смотреть.

Мы прослушиваем наш сингл и находим на одной из пластинок фабричный дефект, на самом деле некачественной оказывается целая коробка пластинок из пятидесяти штук. Нас это сильно расстраивает, но нам тут же выдают новую коробку синглов идеального качества, которые мы загружаем в микроавтобус и отправляемся на север в Ньюкасл.

Я не был дома целых пять месяцев. Мама очень рада меня видеть, а папу мое появление явно развлекает. Я внимательно всматриваюсь в его лицо, и он кажется мне совершенно здоровым. Очарованные американским гламуром Стюарта и галльским шармом Генри, мои родители в прекрасном расположении духа и не ругаются. Стюарт хочет выкурить в доме родителей косяк, отец просит дать ему затянуться. После двух затяжек он громогласно сообщает, что ничего не почувствовал, но вскоре начинает хихикать и потом почти горизонтально ложится в своем любимом кресле и засыпает. Мне кажется, что я никогда в жизни не видел отца таким расслабленным.

Следующим вечером мы выступаем в политехе Ньюкасла. Получается совсем не то возвращение в лучах славы на родину, о котором я мог бы мечтать. Нас разогревает местная панк-группа Penetration, и это ребята, должен вам признаться, просто класс. И говорю я это не из-за гордости за свои родные места. Когда мы выходим на сцену, зал покидают все поклонники Penetration, и остаются лишь некоторые из тех, кто помнит Last Exit, просто меломаны, мой шафер Кит Галлахер, гитарист Терри Эллис, организатор концерта Фил Сатклифф и всегда поддерживающий меня мой брат. Мы играем хорошо, и нам вежливо хлопают. К Черри относятся точно так же. Кит потом говорит мне, что, по его мнению, The Police – это группа одного человека. Я не уточняю, какого именно, но надеюсь, что моя. Терри концерт не понравился, Фил Сатклифф молчит как сфинкс, а мой брат, отрастивший ужасные усы, откровенно говорит, что мы – полное говно. После концерта у нас покупают всего четыре пластинки.

Критики в Англии в целом неплохо отнеслись к синглу Fall Out. Один французский музыкальный журнал назвал его синглом недели (совершенно непонятно, имеет ли все этот отношение к тому, что Генри – француз). Radio Clyde также называет композицию синглом недели. Марк Пи в своем уже высокоуважаемом издании Sniffing Glue пишет, что наш сингл – отстой. Отношение Марка Пи вполне предсказуемо, хотя все же немного странно – ведь всех нас связывает Майлз. Мы продаем четыре тысячи синглов.

Идут разговоры, что в мае в Париже пройдет фестиваль в честь группы Gong. Во Франции эта команда считалась культовой, поэтому кто-то предложил, чтобы члены оригинального коллектива выступали со своими группами в Hippodrome на севере Парижа. Приглашают и Strontium 90, чему мы несказанно рады. Мы далеко не хедлайнеры, но уже привыкли к этому. По датам все складывается как нельзя лучше, потому что на следующий день The Police приглашают разогревать Dr. Feelgood в городе Кольмар. Концерт начинается в три часа дня и заканчивается только на следующее утро. На мероприятие подтянулось пять тысяч французских хипов. Над сценой парит огромный метеозонд и работает лазер, создавая намек на научно-фантастическую атмосферу. На концерте присутствует масса традиционных пожирателей огня, акробатов и грустных странствующих клоунов. Все это напоминает скорее бедную средневековую ярмарку, чем далекое будущее. На сцене – группы, представляющие собой осколки большого и амебоподобного явления Gong, группы, склонной к театральщине и безумному поведению, которого можно было бы ожидать от хоббитов.

Мы в ударе, и публика громко аплодирует. На концерт приехал вездесущий Фил Сатклифф, который, как мне кажется, ходит за нами по пятам, как ангел-хранитель. Фил пишет рецензию на фестиваль для Sounds. Он утверждает, что наша группа ему очень понравилась (в отличие от выступления The Police в Ньюкасле). Мы остаемся послушать выступление Стива Хиллидж, который является, так сказать, британским ответом на феномен Джерри Гарсия. Стив выступает отлично. После этого Энди, Стюарт и я уходим до грандиозного финала. Майк, понятное дело, должен остаться.

Во время ужина в недорогом, но хорошем алжирском ресторане Энди говорит, что совершенно не разделяет энтузиазма мистера Сатклиффа. Кажется, Энди хочет стать членом нашей группы, но пока не видит себя заменой Генри в качестве второго гитариста. Мы со Стюартом помалкиваем, понимая, что не стоит раньше времени сжигать мосты.

The Police в Лондоне выступает уже как хедлайнер в таких клубах, как Marquee на Уордур-стрит, поэтому Cherry Vanilla Band приходится найти замену мне и Стюарту. У нас уже часовая программа, хотя некоторые песни мы исполняем по два раза. Я все пытаюсь убедить Стюарта играть чуть медленней, что решит эту проблему, но он пока и слышать об этом не хочет.

Вскоре выясняется, что обещания лейблов Strontium 90 оказались такими же эфемерными, как и обещания группе Last Exit. Майк пытается придать новый импульс команде, дав ей новое название Elevators, но во время выступления в театре Dingwalls оба баса никак не могут найти совместной гармонии, публика теряет интерес, и мы понимаем, что этот лифт не поднимет нас выше первого этажа. На следующий день мне звонит Энди и говорит, что ему неинтересно, как Майк назовет свою следующую группу – Elevator, Strontium 90 или придумает название еще какого-нибудь изотопа. Энди задает мне вопрос: когда мы собираемся уволить Генри.

Майк расстроился, но остается спокойным. Он – джентльмен и реалист, признает, что положение вещей изменилось, и не станет нам мешать. Мы останемся друзьями. Это, правда, не решает проблем с Генри. Но милый корсиканец чувствует, что что-то не так. В музыкальном смысле он прогрессирует, но энтузиазма, в особенности на сцене, у него заметно поубавилось. Тем не менее Стюарт пока еще не решил сменить Генри на Энди и предлагает играть вчетвером. Я доверяю его дипломатическому чутью и соглашаюсь.

Летом 1977 года отмечают серебряный юбилей вступления королевы на престол. Каждую среду я прихожу в контору социальных служб, чтобы подать на пособие. Город украшен гирляндами и флажками. Нас ждет экстравагантное празднование второй эпохи королевы Елизаветы, что должно заставить нас позабыть реальность и сложности жизни в стране с массой социальных проблем и больной экономикой.

По пути от дома до конторы социальных служб я прохожу мимо старого викторианского здания, на первом этаже которого расположен бывший магазин с закрытыми фанерой окнами. В одну среду я вижу, что около этого дома припаркован огромный черный Bentley с шофером в ливрее. Из окна второго этажа высовывается молодой человек с непричесанными и торчащими в стороны светлыми волосами. Это Пол Кук, барабанщик Sex Pistols. Остальные члены группы, Сид Вишес, Джонни Роттен и Стив Джонс, вываливаются из автомобиля в своих дорогих кожаных штанах и с намазанными гелем торчащими во все стороны волосами. Они пьют пиво из банок и кричат Полу, который наблюдает за их чудачествами с отвлеченным любопытством трезвого человека. Сид залезает до середины столба освещения и показывает пальцем в окно. На заднем плане в дымке – социальная контора на Лиссон Гроув. Если бы у меня тогда была камера, то я бы сделал идеальный портрет Британии разлива того юбилейного года, в котором отразились противоречия той эпохи и ее смешные заблудшие сыны.

Мне нравятся Pistols. Я им совершенно не завидую. Единственное, что омрачает мои мысли, это то, что не им, а мне надо сегодня подавать на пособие. Я спокойно иду своим путем. В социальной конторе творится хаос. В зарешеченном окне № 26 появилась новая девушка, которая еще не научилась работать быстро. От ее окошка до входной двери тянется длинная очередь недовольных. Интересно, как долго я должен все это терпеть?

В тот вечер мы со Стюартом идем в 100 Club на Оксфорд-стрит, чтобы посмотреть концерт новой группы Марка Пи Alternative TV. Марку надоело быть критиком, и он решил заделаться исполнителем. Он попросил меня одолжить его группе мой бас, и я выполнил его просьбу, чтобы показать, что не держу на него зла за негативный отклик на нашу пластинку в его журнале. Марк играет на гитаре всего несколько недель, и до этого он ни разу в жизни не пел, поэтому критиковать его было бы несправедливо. У нас со Стюартом есть деньги на пару банок пива, и мы договорились встретиться со старым приятелем по имени Ким Тёрнер.

Ким – младший брат басиста группы Wishbone Ash Мартина Тёрнера. Он был барабанщиком в группе Cat Iron, и Стюарт несколько лет назад был их тур-менеджером. Ким – мастер на все руки и в настоящий момент работает менеджером в компании Майлза. Он классный, хитрый и очень приятный в общении человек. Он станет тур-менеджером The Police и сыграет большую роль во всех приключениях, которые нам придется пережить, а также внесет свой вклад в успех группы. Но до этого еще далеко, и в тот момент Ким выступает гитаристом группы Марка, который пока только разучил на гитаре базовые аккорды.

В качестве подтверждения древней мудрости «инициатива наказуема» на следующий день мне возвращают мой инструмент с перегоревшим монитором. Спустя несколько недель Марк устраивает мне следующий «сюрприз». В один прекрасный день я приезжаю на своем маленьком синем Citroen к Майзлу, живущему в районе Сент-Джонс-Вуд, для того чтобы забрать барабаны Стюарта. Самые дорогостоящие вещи, которыми я в тот период владею, – это две мои гитары и Citroen. Перед домом Майлза стоит небольшой грузовик, и я паркуюсь на другой стороне улицы.

Я обхожу этот грузовик и сталкиваюсь с Марком и его тур-менеджером Гарри, которые выходят из дома Майлза. Они видят меня, и тут же на их лицах появляется смущенное выражение из-за того, что Майлз только что сказал им, что они сломали мой монитор. Они бормочут извинения, обещают расплатиться со мной когда-то в неопределенном и, скорее всего, далеком будущем и забираются в кабину грузовика.

Спустя несколько мгновений Майлз впускает меня в свою квартиру. Рядом с ним стоят два слюнявых и страшных английских дога. Вдруг с улицы раздается громкий звук сильного удара. Мы быстро подходим к окну и видим, как грузовик удаляется в сторону центра Лондона. У стоявшего на противоположной стороне от грузовика моего синего авто разбита вся передняя часть, словно это не полноценный автомобиль, а какой-то детский и игрушечный. Марк быстро свалил, потому что, как я узнал позже, у него нет ни страховки, ни водительских прав на управление этим грузовиком. Владелец грузовика Майлз приходит от этого в ужас. Сперва я шокирован, потом испытываю чувство праведного гнева и потом начинаю смеяться.

«Что в этом смешного?»

«Нет ничего смешного, только Марк и Гарри разбили мою машину, но пока об этом еще не знают».

Майлз хватается за голову. Теперь в ближайшее время они будут меня избегать.

Энди официально стал четвертым членом группы The Police. Нам предлагают участвовать в фестивале в городе Мон-де-Марсан на юге Франции. В программе фестиваля – the Clash, the Damned и the Jam. Мы снова не в числе хедайнеров, но Майлз считает, что наше появление на фестивале необходимо для раскрутки группы. Майлз по-прежнему официально не занимается группой своего брата, но он стал уделять нам больше внимания, чем раньше. Мы работаем как лошади, не жалуемся и не подводим его, когда другие группы отказываются от его предложений. И все же Майлз пока еще не стал нашим менеджером.

Двое долгих и утомительных суток мы едем на этот фестиваль в большом желтом автобусе. Судя по всему, смысл этого мероприятия в том, чтобы испытать решимость Энди стать простым солдатом в новом походе для покорения европейского континента. Энди не боится трудностей. Более того, оказывается, что он интересный и остроумный собеседник и попутчик. Мы приезжаем на место концерта голодные и уставшие как собаки, но играем отлично. Энди зарекомендовал себя наилучшим образом, хотя между ним и Стюартом возникают некоторые трения из-за того, что последний считает, что должен доказать всему миру, что является самым скоростным барабанщиком не только среди его коллег в группах, участвующих в том концерте, но и на всей планете.

Вне всякого сомнения, хедлайнерами мероприятия являются The Clash. Мне нравится эта группа, их музыка мелодична, она построена на простых аккордах, и вообще они умеют играть – четко, собранно и экономично. Во время их выступления на сцену выходит пьяный Кэптен Сенсибл из The Damned в ярко-красном берете и бросает за Джо Страммером бомбу-вонючку. Джо продолжает петь, но потом падает со сцены и ударяется об один из столбов, поддерживающих подмостки. Его быстро уносят на носилках, а он поет Marseillaise.

Спустя несколько дней после возвращения в Лондон Энди ставит нам ультиматум, и мне выпадает незавидная честь сообщить Генри, что его увольняют из группы. После разговора с Генри я помогаю ему погрузить его звуковое оборудование в машину. Мы оба в грустном расположении духа, хотя он говорит, что подозревал, что все так и закончится, после того, как в группе появился Энди.

«Генри, у нас были стоящие моменты».

«О, да, были, мой друг. Самые стоящие».

Мы с Генри остались друзьями. Он продолжал совершенствоваться в игре на гитаре, и когда я увидел его в следующий раз, он уже был гитаристом Wayne and the Electric Chairs.

Я заезжаю к Стюарту и Соне, которые переехали из мажорного сквота в Мейфэйр в скромную квартиру в районе Патни. Мы пьем кофе, сидя на полу в окружении коробок с их пожитками: пластинками, книгами, музыкальным оборудованием и арабскими побрякушками. Стюарт очень переживает. Майлз убедил его, что увольнение Генри – большая ошибка, и это сильно выбило Стюарта из колеи. Я напоминаю, что через два дня у нас концерт в Бирмингеме, и ему не стоит убиваться, а лучше подождать и прислушаться, как мы звучим в формате трио. Так или иначе, он заражает меня своим унынием, в которое впал после увольнения Генри.

Я возвращаюсь домой под проливным дождем и узнаю, что Джо заболел. У мальчика высокая температура и сильное сердцебиение. Мы вызываем врача, который появляется через час. Это чернокожий с акцентом английского среднего класса, одетый в элегантный костюм, в очках в железной оправе. Мы с Фрэнсис стесняемся отсутствия ковров в нашей квартире, скудности мебели, но потом с ужасом замечаем, что кто-то из соседей принес для Джо Голливога[37], который сидит, словно кукла вуду, в углу кровати рядом с нашим больным ребенком. За окном на карнизе дождь отбивает барабанную дробь. Доктор, к счастью, никак не реагирует на куклу, выписывает Джо рецепт лекарств и говорит, чтобы мы не давали ребенку перегреваться. Потом подсказывает, что ближайшая к нам открытая аптека находится на Пикадилли.

Под проливным дождем я еду на Пикадилли, где вижу, что в аптеке работает всего один фармацевт, а народу – тьма, словно все решили заболеть именно в этот вечер. Я отстаиваю очередь, покупаю антибиотик и возвращаюсь домой. После того как Джо выпил лекарство, ему становится лучше, и он засыпает. Я же не сплю всю ночь, мучаясь мыслями, смогу ли я обеспечить семью, что будет с нашей группой, найдем ли мы деньги на оплату квартиры и когда Фрэнсис найдет работу.

На следующее утро дождь прекращается, а Джо чувствует себя лучше. По радио сообщают, что за вчерашний день в Лондоне выпало самое большое количество осадков за последние пятнадцать лет, а Элвис Пресли умер в своем поместье в Мемфисе.

Rebecca – это небольшой ночной клуб в центре Бирмингема. Мы въезжаем в город и с радостью замечаем, что промоутеры не теряли времени зря и обклеили город афишами, извещающими о нашем концерте. Это очень важное для нас выступление. Мы представляем себе, что нам предстоит перейти Рубикон. Или мы его успешно перейдем, или же наша маленькая группа окажется на свалке истории. На кону стоит очень многое, и нам нужно, чтобы этот концерт прошел на ура. Энди выходит на сцену с пониманием того, что если сегодня ничего не сложится, то его репутация может сильно пострадать. Мы со Стюартом выглядываем из-за сцены на собравшуюся толпу.

Потом выходим на сцену, зажигаются софиты. Исключительно от отчаяния и панического настроения и, возможно, благодаря силе характера мне и Стюарту удается в течение первых нескольких аккордов отбросить все сомнения. Мы начинаем играть, словно завели десятитонный маховик или запустили мощнейшие турбины. Затем Энди выдает один блестящий гитарный рифф за другим. Мой голос звучит, как хриплый крик хищной птицы. Толпа сначала замирает, но потом люди впадают в состояние экстаза. Публика полностью нас поддерживает, она догадывается, как важен для нас этот концерт. Мы три раза выходим на бис. Стюарт в очередной раз угробил свои барабаны. Мы понимаем, что в этот вечер добились чего-то большого и редкого, ведь чем глубже копаешь, тем богаче клад. Я же понимаю, что наконец нашел группу, с которой могу исполнять свои песни. Мы все выдержим и пробьемся. Для этого потребуется время, но теперь я уверен в том, что это произойдет.

Меня вдохновило появление Энди в нашей группе, и я снова начинаю писать песни, как в старые добрые времена с Last Exit. В период с конца августа до Рождества 1977 года я напишу большую часть песен, которые войдут в наш первый альбом. Зачастую я перерабатываю свои старые композиции, накладывая фрагменты старого, доработанного текста на новые мелодии и аккорды. Новые песни получаются более собранными и с более прямолинейной подачей, чем их прежние инкарнации, но при этом с тонкими нюансами, которых до этого не было в нашем репертуаре. В основе композиции So Lonely лежат слова старой песни Last Exit, а смена аккордов, мелодия и ритм текста взяты из No Woman, No Cry Боба Марли. Сами слова So Lonely повторяются под проигрыши чистого рок-н-ролла. Мне тогда ужасно понравился этот гибрид рока и регги, а также удивило то, как легко и непринужденно нам удалось сделать весело спетую песню про то, как человек чувствует себя несчастным и одиноким.

Очень немногие из новых групп в тот период могли качественно играть регги – стиль со сложным контрапунктом, то есть одновременным сочетанием двух или более самостоятельных мелодических голосов. Вообще, звук барабанов в регги совершенно не похож на то, как принято стучать в рок-н-ролле. В мелодии преобладает звук баса, что дало нам со Стюартом возможность исследовать тонкие моменты гармоничного взаимодействия наших инструментов, которые редко обыгрывали группы, не имеющие большого опыта. Создание естественного сочетания мощного ритма рок-н-ролла и певучести регги показалось нам интересным ходом, особенно учитывая, что в то время ландшафт пост-панка стал казаться многим территорией ведения боевых действий. И такое положение вещей предоставляет нам новые возможности.

В октябре наша группа выступает вместе с Wayne County во Франции. Гитаристом в составе Wayne County стал Генри, а еще у них новый барабанщик. Басист Вал говорит, что Крис пытался вернуться в Англию, спрыгнул с корабля и поплыл назад. Его выловили и снова депортировали. Бедняга. В Париже мы выступаем в расположенном в Сен-Жерменском квартале Nashville Club, имеющем репутацию злачного места. На несколько дней нас поселили в мрачную ночлежку за вокзалом Сен-Лазар. От бульвара наш отель отделяет узкий и зловонный проход между домами. С одной стороны выхода на бульвар расположен секс-шоп, с другой – плохо освещенный магазин подержанных книг. Сам проход до отеля кишит проститутками. Женщины курят не переставая. Они одеты в незастегнутые блестящие дождевики, короткие юбки, дешевые высокие сапоги или туфли на высоких каблуках. Стреляют глазами и смотрят вдоль улицы, выставив над глазами ладонь, как шпионы в дешевых фильмах. Некоторые из них – молодые и симпатичные, некоторые – постарше, а часть – просто старые. Выражения лиц: от мрачного до ироничного. Чаще всего спросом пользуются зрелые женщины, словно клиенты больше всего ценят опыт и понимание жизни. Молодые и симпатичные мало кому интересны. На показную невинность, видимо, нет особого спроса. Точно так же редко берут старых дам, которые, как кажется, стоят здесь уже тысячу лет.

В грязноватом фойе нашего отеля над стойкой консьержа грустно висит местами отстающий от стены старый рекламный плакат La Comedie Francaise. Это реклама постановки драмы «Сирано де Бержерак» Эдмона Ростана. Я стою и смотрю на этот плакат, рассматривая его потухшую радость. На нем изображен смеющийся мужчина с гигантским носом и в шляпе с перьями. По пьесе это трагический клоун, проклятьем которого является его собственное чувство чести. Этот человек обладает завидным даром красноречия и искрометным чувством юмора. Он, не показывая своего лица, влюбил в себя молодую девушку, но сделал все это для своего друга. Этот друг умирает, но Сирано не смеет показаться девушке на глаза. Это история о мужчине, который любит, но не любим, и женщине, которая любит, но не видит своего возлюбленного. Эту женщину зовут Роксана.

В тот вечер я поднимусь к себе в номер и напишу песню Roxanne. Я изображу ее в виде молодой девушки, наподобие тех, которые стоят в проходе на бульвар и которых никто не покупает, с оттенком грусти, которую вложил в образ своей героини Эдмон Ростан. Этой песне будет суждено изменить всю мою жизнь.

13

К концу года мы умудряемся оплатить квартплату, купить ковер и кое-что из мебели, в финансовом плане мы вполне на плаву. Проекты Фрэнсис для телевидения становятся все более регулярными и оплачиваются вполне достойно. Она участвовала в радиопостановке пьесы «Проходящий день» для BBC. Любопытно, что именно с роли в этой пьесе начала 1950-х годов в Вест-Энде ее отец заложил основы своей актерской репутации. Кроме этого Фрэнсис получила большую роль в фильме BBC «Кэтчпенни Твист». Это картина на музыкальную тему, и ее действие происходит в Северной Ирландии. Все это имеет большое значение для актерской карьеры Фрэнсис и морально поддерживает после сложного года.

Если не считать социального пособия, то у меня все еще нет постоянного дохода, поэтому с подачи и при помощи Пиппы я начинаю сниматься в качестве модели. Меня снимают в рекламах Brutus Jeans и бюстгальтеров Triumph. Мне даже удается затащить Энди и Стюарта в рекламу жвачки Wrigley’s, которую снимает Тони Скотт. Я никогда не предполагал, что мне будут платить просто за то, как я выгляжу. Не буду утверждать, что это – самая славная страница моей творческой биографии, которой я очень горжусь, но деньги, которые мне платят, совсем не лишние. Нам даже удалось вернуть деньги, которые наши родители давали нам на квартиру. Когда я отдавал деньги моему отцу, то мне показалось, что он мог бы быть доволен мной чуть больше, чем тогда показал.

«Но ты пока еще не зажег мир своими песнями».

«Всему свое время, пап».

«Ты уже больше года мыкаешься, а у тебя жена и ребенок».

«Дела налаживаются».

«Вот как?»

В его словах слышится тот самый сарказм, от которого мать готова лезть на стену и закатывает свои истерики. Но я не ведусь на провокацию и с ним не спорю. По сути, он прав, и к тому же не будем забывать, что отец – глубоко несчастный человек.

Вместе с Фрэнсис и ребенком мы встречаем Рождество у моих родителей. Увы, теплота, которую обычно связывают с понятием «дом» во время подобных праздников, напрочь отсутствует. В доме царит знакомая мне атмосфера тихой истерии на фоне суеты матери с предпраздничными покупками, украшением дома и приобретением продуктов. Еды она покупает столько, словно ждет начала войны. И она действительно может разразиться в любой момент.

Несмотря на то что отец рад видеть Фрэнсис и внука, со мной он лишь вежлив и пытается доказать, что, по его мнению, я сошел с ума, переехав в Лондон. Моя независимость и успех в столице, кажется, его добьют. Он многословно доказывает мне, что Лондон – это совершенно ужасное место для того, чтобы растить и воспитывать в нем ребенка, настоящее змеиное гнездо продажных адвокатов, ворюг, бандитов, а также шулеров и обманщиков самых разных мастей и сфер деятельности. Я не возражаю ему и не говорю, что эти аргументы – просто глупые провинциальные сказки, потому что чувствую, что на самом деле отец таким странным образом хочет сказать, что скучает по мне.

Моя старшая сестра Анжела вышла замуж и живет со своим мужем. Интересно, то, что мы с ней съехали из родительского дома, могло нарушить зыбкое равновесие состояния перемирия, которое раньше было установлено между отцом и матерью? Младшая сестра еще не окончила школу и остается единственным ребенком в доме. Мой брат занимается вместе с отцом развозом молока. Раньше он был мне самым близким человеком из всей семьи и всегда меня поддерживал. Теперь он ведет себя так, будто занимается в жизни «реальными» делами, не желает стать мечтателем, который будет ловить за хвост удачу в надежде на славу и признание. Взрослый ответственный человек, который унаследует семейный бизнес, а я, по его мнению, профукал свое «мажорное» образование и славу, которой добился в городе, в погоне за несбыточной мечтой.

Утром 25 декабря напряжение в доме нарастает. Мать купила большой детский игрушечный гоночный автомобиль для Джо, но, несмотря на все попытки отца посадить внука в машину и покатать, тому пока гораздо более интересны обрывки шуршащей и блестящей бумаги, в которую был обернут подарок. Фрэнсис получает совершенно отталкивающего вида синтетический, зеленого цвета плащ с поясом, в котором она похожа на рождественскую елочку. Если бы атмосфера в доме не была такой накаленной, мы все могли бы посмеяться, но в тот день наши улыбки были неестественными и натянутыми. Мы с Фрэнсис не хотим, чтобы родители думали, будто мы не ценим внимание и подарки, но чувствуем мы себя крайне некомфортно.

НЕСМОТРЯ НА ТО ЧТО ОТЕЦ РАД ВИДЕТЬ ФРЭНСИС И ВНУКА, СО МНОЙ ОН ЛИШЬ ВЕЖЛИВ И ПЫТАЕТСЯ ДОКАЗАТЬ, ЧТО, ПО ЕГО МНЕНИЮ, Я СОШЕЛ С УМА, ПЕРЕЕХАВ В ЛОНДОН.

Я не ношу никаких драгоценностей, и моя мать об этом прекрасно знает, но все же дарит мне в красиво завернутой коробочке позолоченный браслет, на длинной изогнутой пластине которого можно выгравировать свое имя. Это кичевый гангстерский браслет, тяжелый и некрасивый. Единственное обоснование выбора такого подарка может быть только подсознательным. Может быть, мать считает, что, уехав из их дома, я потерял самого себя и мне нужно это исправить, или, возможно, теперь она чувствует, что не знает меня. Вполне возможно, что по последнему пункту все действительно так и есть, но то, что мать хотела тогда сказать, дойдет до меня слишком поздно. Вообще, в ненужном, неправильно понятом и нежеланном подарке заложено очень много грусти.

Фрэнсис нужно возвращаться в Лондон для работы над телепроектом, а у меня запланированы выступления. Мать соглашается присмотреть за внуком до начала нового года. Я забираю Джо через неделю, когда возвращаюсь в Ньюкасл, представьте себе, для того, чтобы играть на концерте Last Exit.

За последние полгода Ронни достал нас с Джерри просьбами дать во время рождественских каникул концерт для поклонников группы. Он снял на вечер бар в университетском театре. Все билеты раскуплены. У Джерри, который далеко не бедствует, много выступает и играет во время концертных турне разных групп, как и у меня, двойственное отношение к воссоединению Last Exit. Я сам испытывал целую гамму чувств: от сентиментальной ностальгии до ужаса и тоски. Но после того как мы окончательно договорились о том, что дадим концерт, мы с Джерри успокоились и даже были рады тому, что должно произойти.

На репетицию мы собираемся в художественном центре Уолсенда, в викторианском здании бывшей школы, которую окончила моя мать. Наверняка в этом самом зале она сидела, когда была девочкой, в красивом хлопковом платье, белых носках и с косичками, мечтая о будущем, в котором после войны в нее влюбится красавец-принц.

Мы немного позабыли материал, но в целом репетиция проходит успешно. Все мы рады друг друга видеть. Ронни и Терри не изменились с тех пор, как я видел их в прошлый раз, и не знаю, что думают насчет нас с Джерри. Мы выбираем около пятнадцати композиций из нашего старого репертуара, вспоминаем аранжировки и постепенно увеличиваем скорость игры.

На следующий вечер в бар, как на наш последний концерт годом ранее, приходят сотни людей. Народу – тьма, пришли все те, кого мы когда-либо знали. Мой брат, Фил Сатклифф и так далее. Это очень трогательно. Мы с Джерри переживали, что будет мало людей и нам придется играть перед пустым залом, но, как выяснилось, зря. С точки зрения правил пожарной безопасности народу слишком много, все набились как сардины в банке, но все улыбаются и рады тому, что мы будем играть. Вот здесь есть настоящее ощущение возращения домой.

Нас представляет Фил Сатклифф, мы выходим под громкие аплодисменты. Такое ощущение, что все, что бы мы ни делали, будет правильно. Я подозревал, что подзабуду некоторые слова песен, но складывается ощущение, будто все громко орут наши тексты слово в слово.

Я представляю себе, что, наверное, приблизительно так должны себя чувствовать серферы, когда их без усилий несет радостная волна воспоминаний и чувств. Мы играем до тех пор, пока не валимся с ног от усталости, после чего к нам подходят сильно выпившие и не желающие расходиться ребята и просят сохранить группу.

Мне не кажется, что Ронни и Терри думают, что после концерта мы с Джерри захотим вернуться из Лондона назад. Этот концерт поставил точку над i. Мы перевернули эту страницу наших жизней на хорошей ноте, и все те вопросы, которые могли бы между нами оставаться нерешенными после концерта годом ранее, закрыты раз и навсегда.

На следующее утро на центральном вокзале Ньюкасла появляется странная троица. Мы с Джерри одеты в теплые пальто, и каждый из нас несет в руке чемодан. Я толкаю впереди себя коляску, в которой, открыв рот, спит Джо, одетый в серебристый комбинезон, в котором выглядит, как уставший астронавт. На улице холодно и влажно. Минутная стрелка на огромном циферблате вокзальных часов дрогнула и передвинулась на 8:30. Мы торопимся уйти с промозглого перрона в тепло кофе-бара, где сидим и ждем вместе с другими продрогшими людьми, когда подадут поезд на юг. Мы пьем чай из пластиковых стаканчиков, и какой-то шутник подходит к проигрывателю-автомату и заказывает песню We Gotta Get Out of This Place в исполнении Animals. Такое ощущение, что все поняли эту шутку, словно мы ссыльные из страны иронии и разочарований, отправляющиеся в неизвестное будущее. Эта песня вышла не менее десяти лет назад, и я уверен, что здесь ее слушают часто. Все та же мрачная песня, все такая же мрачная шутка.

Поезд практически полный, но мы умудряемся найти два свободных места напротив престарелой пары, которая на протяжении всей проездки не произносит ни одного слова. Кажется, что мы останавливаемся на всех станциях, и наше путешествие длинное и очень утомительное. Джо проснулся и терроризирует молчаливую пару, которая упорно не поддается его заразительному детскому очарованию. Он начинает бросать в них деталями пластмассового конструктора. Я извиняюсь. Он начинает, как танцор брейк-данса, крутиться и ездить по столику. Я быстро спасаю их стаканчики с чаем. Снова извиняюсь. Потом Джо, беззубо улыбаясь, начинает подкарауливать и бросаться на проходящих мимо людей. Я снова извиняюсь. Он начинает бросать своего плюшевого мишку на пол, громко и четко выкрикивая недавно заученную мантру: «Ах, бл. дь!»

Джерри издает стон и засыпает или делает вид, что заснул, прислонившись щекой к стеклу, за которым пролетают заснеженные поля с линиями телеграфных столбов. Престарелая пара с ненавистью смотрит на безответственного отца и его малолетнего преступника-сына.

Студия звукозаписи Surrey Sound Recording находится на верхнем этаже здания бывшего молокозавода в городе Лезерхед. Эта студия не является более здоровой или как угодно целительной по сравнению с Pathway и другими студиями звукозаписи, в которых мне приходилось работать, но она уютная, просторная и недорогая. Владельцем студии является врач Найджел Грей. Он создал ее в качестве хобби, которое сейчас уже переросло в страсть, поэтому он говорит, что хочет бросить медицину и зарабатывать в качестве звукового инженера и продюсера.

К этому времени Майлз согласился нам помочь и готов выпустить наш первый альбом на своем лейбле Illegal. Он еще не до конца верит в наши силы и способности (мы для него по-прежнему бедные родственники), но Майлзу нужно увеличить количество групп, с которыми он работает, чтобы его снова начали серьезно воспринимать в музыкальном бизнесе. В Майлзе просыпается хищник, когда он видит любые вещи, продающиеся по цене ниже рыночной. Он видит, что Найджел Грей хочет работать и готов упасть в цене. У Найджела фактически нет опыта работы продюсером, поэтому Майлз предлагает ему титул сопродюсера за большую скидку за время записи и сведения. Наш первый альбом мы запишем за десять дней, и студии Майлз заплатит менее ста пятидесяти фунтов. По меркам тех времен это очень быстро и крайне дешево. Если за нашей группой и закрепилась репутация очень скромной и нерасточительной, то эта легенда уходит корнями именно к записи в той студии. Мы пишемся на старую пленку, найденную в гараже Майлза. Изначально на этой пленке были записаны музыкальные потуги одной из групп, менеджером которой когда-то был Майлз.

Найджел всего на несколько лет старше нас со Стюартом. Он ведет себя скромно, у него хорошие манеры, волосы, как у школьника, аккуратно расчесанные на прямой пробор посредине головы, и совершенно обычная, будничная одежда. Мне он кажется скорее сельским доктором себе на уме, чем королем студии, ведущим богемный образ жизни. Иногда я даже посматриваю, не торчит ли стетоскоп из кармана его твидового пиджака. Однако Найджел оказывается грамотным звукоинженером, управляющим оборудованием своей студии так же уверенно, как хирург, делающий надрез на теле лежащего в операционной пациента под наркозом.

Все мы ужасно довольны тем, что пишем альбом. Особенно доволен я, потому что это моя первая запись. Стюарт мрачно заявляет, что я написал большую часть текстов. На сингле мы записали две его песни, но после появления в группе Энди в процессе демократического голосования количество одобренных для исполнения песен авторства Стюарта сильно сократилось. Я помню, что The Police – это детище Стюарта, и понимаю, что его недовольство в определенной степени является обоснованным. Вместе с тем нехватка опыта в студийной работе вовсе не значит, что я не разбираюсь в вопросах написания текстов, ведь я пишу их уже больше десяти лет. Некоторые из них, точнее, вообще все точно не являются шедеврами. Но я чувствую, что в определенной степени уже набил руку. Стюарт и Энди не привыкли писать тексты. Я не собираюсь извиняться перед Стюартом за то, что я такой плодовитый автор, но чувствую, что этот вопрос в будущем станет камнем преткновения.

С точки зрения количества процентов роялти автор текста получает столько же, сколько и исполнитель. Следовательно, если пластинка будет хорошо продаваться, то я получу гораздо больше, чем мои коллеги по группе. Такая ситуация грозит развалить нашу хрупкую демократию, и положение дел в состоянии изменить лишь то, что они начнут писать больше песен или мы сойдемся на том, что я буду делиться с ними своими гонорарами. В итоге сюжет будет развиваться по второму сценарию, и я буду отдавать Энди и Стюарту такую часть моих роялти, чтобы они оставались довольны, но это не убило бы у них желания самим писать хиты. Это соглашение временно решит вопрос, но в целом проблема останется и будет влиять на наши отношения. Именно по этой причине группа в конце концов распадется.

Мы записываем главные песни альбома в первые дни работы.

So Lonely – это переделанная композиция Last Exit, переформатированная в угоду современной моде.

Dead End Job – песня, написанная на основе риффа Стюарта и пары строк, сказанных его братом Иэном. У меня самого в жизни было достаточно бестолковых и бесперспективных работ, чтобы я мог с уверенностью писать на эту тему. На заднем плане Энди зачитывает объявления о найме из газеты Leatherhead Advertiser.

Landlord – песня, написанная по следам случая в Саутгейте и рассказывающая о переживаниях, связанных с поисками квартиры.

Born in the Fifties – первые строчки являются отсылкой к моему детству: «Моя мама плакала, узнав, что убили президента Кеннеди. Она сказала, что его убили коммунисты, но я не был в этом уверен». Уже в раннем возрасте я не был сторонником конспирологических теорий.

Peanuts – мелодия сочинения Стюарта, для которой я написал текст, вдохновленный моим бывшим героем Родом Стюартом и тем, что о нем писали в желтой прессе. Тогда я даже не подозревал, что несколько лет спустя пресса будет писать ерунду и про меня.

Would You Be My Girl? – песня с повторяющимся гитарным риффом, к которой Энди предложил смешной текст о надувной кукле.

Hole in My Life – еще одна композиция о жизненных трудностях и отсутствии счастья, поданная в позитивном ключе.

И, наконец, Roxanne. Изначально мелодия песни была написана в стиле босановы, но потом во время репетиций превратилась в гибрид танго. Стюарт предлагает подчеркнуть вторую ноту в каждом такте для баса и большого барабана, отчего мелодия приобрела странное аргентинское звучание. Стюарт также настаивает на том, чтобы я изменил изначальную мелодию, сделав ее более рваной и непредсказуемой, потому что именно эти качества понравились ему в моей голосовой подаче.

Мы заканчиваем сведение вокала на многодорожечном записывающем оборудовании и понимаем, что создали что-то уникальное, но не делаем далеко идущих выводов из-за романтической, но болезненной темы песни. До этого мне уже пришлось отстаивать уместность текста песни о любви Next to You на альбоме, в котором много злости и агрессии. Майлз задолго до выхода пародийного фильма Spinal Tap предлагает назвать альбом Police Brutality и видит на обложке фотографию, изображающую, как мы, одетые в полицейскую форму, глумимся над полураздетой красавицей. Я в ужасе оттого, что всем, кроме меня, эта дурацкая идея очень нравится, и готовлюсь к актам саботажа и постановке ультиматума о том, что я ухожу из группы. Вот какая атмосфера сложилась до того, как мы даем прослушать наш альбом Майлзу, который еще официально не является нашим менеджером.

Мы даем ему прослушать все композиции, кроме Roxanne. Майлзу в целом все нравится. Roxanne мы пока не ставим, потому что опасаемся, что сложноопределимый стиль музыки может отпугнуть его от активного участия в нашем проекте. Лишь только после того, как Майлз прослушал все остальные композиции, Стюарт предлагает поставить Roxanne. Я напрягаюсь и начинаю извиняющимся тоном говорить, что песня немного странная. В душе молю высшие силы о том, чтобы моя интуиция по поводу песни не обманула, а композиция не оттолкнула Майлза, который может решить, что песня будет провальной. Начинает звучать музыка, я весь напряжен. Атональные звуки пианино, на котором играл я, нервный смешок, а потом аккорды песни под ритм ломаного танго. Майлз сидит, его тело неподвижно, он не улыбается, а его ступня не хочет начинать отбивать ритм. Потом причитания, резкие звуки моего баритона, от которых, как потом сказал Элвис Костелло, ему хотелось «треснуть» меня по уху. Все очень плохо. Напряжение в комнате стало настолько ощутимым, что я стараюсь ни на кого не смотреть. Такое ощущение, что до конца песни проходит вечность. Я смотрю в пол, в комнате повисла зловещая тишина. Я знаю, что, если песня Майлзу не понравится, мои дни в этой группе можно будет сосчитать на пальцах одной руки.

Я, наконец, отрываю взгляд от пола и вижу тыльную часть шеи Майлза и его уши. Замечаю, что эти части его тела сильно покраснели. Я предчувствую, что сейчас произойдет взрыв негодования, польется поток обвинений, в общем, готовлюсь к наихудшему. Он медленно делает глубокий вдох и качает головой.

«Просто чума, ох. енная песня».

Майлз делает движение в мою сторону, словно хочет меня поцеловать. Я инстинктивно отстраняюсь, ведь я просто сама сдержанность и скромность. Он многократно лупит меня по спине, словно я один из его бульдогов.

«Черт подери, я только что продал Squeeze лейблу A&M. Они обалдеют, когда это услышат, я вам отвечаю».

Он настолько бурно реагирует на эту песню, что я вынужден признать, что никогда до этого не наблюдал у него такой сильной реакции на песни, которые он при мне слушал. Майлз пришел в возбуждение и уходит из студии, напевая припев песни со своим южным акцентом. Пленки с записями всех остальных наших песен остаются в студии, как некрасивые сестры Золушки после бала.

Мы знаем, что A&M – один из самых уважаемых и успешных лейблов у нас и в США, поэтому покидаем студию в приподнятом настроении. Раньше мы были бы несказанно счастливы, если Майлз согласился бы выпустить альбом на своем независимом лейбле Illegal, но сейчас мечтаем о том, что получим контракт с международным лейблом.

На следующий день Стюарт рассказывает, что Майлз ему звонил, «буквально брызжа слюной». В A&M наша песня очень понравилась, все руководство компании считает, что это – будущий хит, и если все так пойдет и дальше, то у нас будет контракт не с микролейблом Illegal, а с гигантом A&M. Впрочем, наш энтузиазм немного остывает: Майлз признается, что не собирается требовать для нас большого аванса.

«Слушайте, большой аванс – это как кредит в банке. Я хочу подписать с ними контракт на одну песню. Если она станет хитом, то мы сможем добиться от них более выгодных условий контракта на выпуск пластинки и, соответственно, более высоких роялти. Если вы сможете обойтись, как и в прошлом году, без аванса, то со временем получите больше».

Это еще один прекрасный пример мудрости Майлза. В отличие от феодальной кабалы, в которую попадают многие группы из-за того, что музыканты берут большие авансы, между The Police и лейблом с самого начала сложились партнерские отношения. У нас будет больше творческой свободы, а все, что будем зарабатывать, достанется нам самим. Это со временем даст мне возможность констатировать, что The Police – это «неплохой маленький бизнес», и именно Майлз заложил основы этого успеха, а мы были вознаграждены за наше терпение. Песня Roxanne способствовала тому, что Майлз отказался от идиотской затеи назвать альбом Police Brutality и услышал в нашей музыке отголоски романтического идеализма, которых в ней постепенно становилось все больше. В то время Майлз официально стал нашим менеджером.

26 января 1978 года Майлз торжественно входит в студию и показывает нам черновой вариант контракта с A&M на наш сингл Roxanne, а также предлагает название нашему альбому. Outlandos D’Amour – странная смесь эсперанто и какого-то непонятного языка, Майлз смачно произносит его с как бы французским акцентом, который больше похож на школьный французский, который преподают в его институте в Бирмингаме, штат Алабама, чем на тот, на котором говорят в Сорбонне. Майлз начинает вести себя, как деревенский Том Паркер[38], каждый раз, когда делает какое-либо предложение творческого характера, и высмеивает нас, когда мы высказываем какие-либо серьезные возражения. Outlandos D’Amour – это, конечно, очень странное название, но в нем есть что-то абсурдное, то, что нам нравится, и поскольку более интересных предложений не поступает, мы принимаем решение, что альбом будет называться именно так.

К марту мы готовы подписать контракт с A&M. У всех руководителей, как нам говорят, есть кассета Roxanne в деке, и вроде как работники департамента рекламы просили поставить им песню во время прослушивания не один, а несколько раз. Мы всей группой едем в шикарный офис компании в районе Фулхам-Роуд, где нас приветствует президент Дерек Грин, а во всем здании по громкоговорителям триумфально играет Roxanne. После формального подписания нам разрешают спуститься в архивы и выбрать себе подарки. Мы набираем альбомов приблизительно на двести фунтов. Я беру себе полные коллекции Куинси Джонса и Антонио Карлоса Жобима, остальные тоже набирают, не стесняясь. Загвоздка только в том, что у меня дома пока еще нет вертушки. Я возвращаюсь домой победителем, и тут Фрэнсис сообщает мне новость – только что Granada TV предложил ей роль в сериале про полицейских, работающих под прикрытием. «Вот видишь, нас теперь в этой области двое», – говорю я жене. Сериал будут снимать в Манчестере, а это значит, что нам придется долгие периоды времени жить раздельно. Но мы оба – амбициозные люди, да и платить по счетам тоже надо, поэтому мы готовы идти на жертвы на определенный период времени. Мы с Фрэнсис и Джо танцуем в гостиной, собака Баттонс неодобрительно и непонимающе смотрит на нас.

Моя младшая сестра Анита рассказывала мне, что ее самым ясным воспоминанием в тот день был табачно-коричневый автомобиль, который подъехал к открытой двери гаража дома моих родителей в Тайнмуте.

10:30 утра. Чудесное субботнее утро, чистое небо, легкий южный ветерок. Мать кидает свои чемоданы в багажник подъехавшего автомобиля. Вместе с ней из дома выходит Анита. Она волнуется и неуверенно садится в автомобиль на заднее сиденье. Она планировала этот побег уже давно, незаметно перекладывала свои вещи в чемоданы, чтобы можно было быстро все вынести и убежать. Отец вернется с работы в 11:30. Такое ощущение, что мать все хладнокровно распланировала.

Сестра очень недовольна происходящим, боится и вообще не хочет уезжать. Тем не менее она садится на заднее сиденье, держа в руках клетку с волнистым попугайчиком, и пытается убедить птицу и саму себя, что все будет хорошо.

У матери дико затравленный вид. Мужчина на переднем сиденье тоже бросил свою семью. Он молчит и с тревогой поглядывает на часы и вдоль улицы. Багажа в машине становится все больше. Остаток дня они проведут в дороге. Мама с сестрой едут на юг и начнут свою новую жизнь в небольшом городке неподалеку от Манчестера.

Отец возвращается в идеально чистый дом и не находит никакой записки.

Я плохо реагирую на новости о бегстве матери. Я позвонил отцу, который, как и следовало ожидать, пребывает в подавленном состоянии и ничего не понимает. Я напишу и отправлю матери гневное письмо, в котором, по сути, откажусь от нее. Оно поспешное, резкое, токсичное, я не могу простить ее. В то время я был просто слеп и не испытывал других чувств, кроме негодования. Мне хотелось отомстить за унижение отца, у меня не хватило ни ума, ни зрелости суждений, чтобы посмотреть на ситуацию по-другому.

Оглядываясь назад, я могу задать себе вопрос: вел ли я себя в жизни так же опрометчиво и рискованно? Я заплатил за свои амбиции долгими периодами отсутствия, пребывания вдали от собственной семьи, что в конечном счете имело очень негативные последствия. Возможно, я хотел избежать параллелей с моими семейными отношениями, поэтому пытался создать другой сценарий своей жизни и подолгу находился в бегах, то есть жил не так, как жили они. Однако куда бы я ни поехал, неосознанно нес внутри себя зерна несчастья. Моя мать всегда считала, что ее спасение находится вне дома, стремилась куда-то уехать. Я осуществил ее мечту и двадцать пять лет гастролировал по всему миру.

В тот месяц, когда мать убежала в Манчестер, Майлз привозит на гастроли в Англию группу Рэнди Калифорния Spirit, которым нужна команда для разогрева.

Гастроли открываются концертом в Эссекском университете, после чего проходит выступление в Rainbow в парке Финсбери. Spirit – известная психоделическая группа, основанная на западном побережье США в 1960-е годы. Они по-прежнему играют дурманящий, триповый рок, благодаря которому и стали известными. The Police и группа Марка Пи ATV зовут разогревать хедлайнеров. Spirit – любимая команда Марка, и, собственно говоря, этот английский тур отчасти был его идеей. Мы по-прежнему в самом конце списка групп в афише. Несмотря на хорошую реакцию лейбла на Roxanne, Майлз все еще относится к нам как к балласту, но нас это особо не расстраивает. Группа Марка стала играть значительно лучше по сравнению с прошлым разом, но мы все равно уверены, что эти парни нам не конкуренты. Я уже простил Марку, что он долбанул мой автомобиль, потому что Майлз оплатил ремонт.

На концертах появляется публика, которая, как кажется, пришла из прошлого. У всех волосы до плеч, клеш, фенечки из бисера, и все в сандалиях и с грязными ногтями на ногах. Не думаю, что все так оделись только ради Рэнди и его музыкантов – они всегда так выглядят. Я даже не подозревал, что в мире осталось так много хиппов. Поскольку название нашей группы – The Police, на нас надеты узкие штаны, а у меня короткие волосы, покрашенные в платиновый цвет, то изначально реакция на нас по понятным причинам была исключительно враждебная, но уже после первой песни нашего маленького и громкого коллектива публика больше так не думает, и даже если кому-то и не особо по душе мой нагловатый сценический образ, то это не самое главное, потому что мы умеем играть. Мы бесстрашны, не извиняемся за свое поведение, уверены в себе, и после получасового выступления публика награждает нас овацией. Майлз обнимает меня и говорит, что я буду большой звездой. На этот раз я не сопротивляюсь.

Ребята Марка играют неплохо, но аплодисменты редкие и вежливые. Spirit ставят зал на уши. Я и не представлял себе, что Рэнди Калифорния может так убедительно перевоплотиться в Джими Хендрикса. Их версия Hey Joe кажется мне очень трогательной, и меня охватывает ностальгия, потому что Хендрикс умер больше восьми лет назад.

Когда я получаю письмо из Манчестера, то думаю, что оно от Фрэнсис и Джо, но ошибаюсь.

«Дорогой сын,

я хочу сказать, что мне очень жаль, что я тебя подвела, и надеюсь, что когда-нибудь ты меня простишь. Помню, что в одной из своих песен ты писал, что разбить сердце другого – все равно что разбить свое собственное. Меня убивает мысль о том, что я тебя потеряла. Обними и поцелуй за меня маленького Джо.

Люблю,

мама».

И мне снова как будто семь лет.

Мать тогда не могла знать, что ей осталось жить меньше десяти лет, но, наверное, ощущала, что время уходит. Она почувствовала свободу и сбежала. Я стремился осуществить свою мечту, а она – свою, но тем не менее я не чувствовал, что готов был дать ей свое благословение. Я попытался написать максимально нежный ответ, но не изменил мнения относительно ее поступка. Я принял сторону отца, по глупости предполагая, что жизнь – это какая-то эмоциональная игра в футбол, которую можно выиграть или проиграть в зависимости от числа участников. Мне кажется, что я закончил письмо корыстным объяснением того, что должен принять сторону отца и не могу больше поддерживать с ней связь, и фразой «даже это письмо кажется мне маленьким предательством». Мне было больно это писать, а уж читать ей – еще больнее. Мне и сейчас неприятно об этом вспоминать, так как я понимаю, каким дураком тогда был, ведь вскоре после этого я сам безнадежно влюбился в другую женщину, нарушил свадебную клятву, которую, как ранее считал, никогда не нарушу, потому что меня с головой накрыла волна чувств и желаний, против которых я был бессилен…

В середине апреля, когда Фрэнсис и Джо все еще находятся в Манчестере, я захожу в магазин Virgin Records на Бейсуотер-роуд и покупаю сингл Roxanne. На обратной стороне обложки напечатана моя фотография, на которой я изображен стоящим на сцене во время концерта на фестивале в Мон-де-Марсан. На самой пластинке под названием песни написана моя фамилия в качестве автора текста и исполнителя. Сингл издан на лейбле Virgin Music Ltd. Я ужасно горд. В издании Record Mirror наш сингл назвали пластинкой недели, «лучшим из всех остальных», в Melody Maker пишут, что он может стать микрохитом, а в NME нас игнорируют.

Звонит Джерри с просьбой вписать его в список приглашенных на наше выступление в Nashville Rooms. Он читал о нас хорошие рецензии. (В Time Out предупреждают читателей о том, что наша музыка скучная. К этому времени такие рецензии меня только заводят и придают энергии.)

Я знаю, что Джерри рад за меня, и все еще стремлюсь заручиться его одобрением, ведь мы так долго играли вместе. Концерт проходит на ура. Даже Джерри говорит, что все было классно.

Потом я наблюдаю перебранку Майлза и Кэрол Уилсон. Майлз считает, что издатель очень мало для меня сделал. Он говорит, что они могли бы, например, помочь деньгами для организации концертного турне. Он хочет, чтобы мой контракт с издательством аннулировали, но к тому времени Кэрол стала моей приятельницей, и я знаю, что у Майлза на первом месте свои интересы и своя программа. Я написал большую часть песен на пластинке, но мой договор был подписан задолго до появления The Police, поэтому Майлз никак не может повлиять на мои роялти. Этот вопрос и в будущем останется камнем преткновения, ведь уже сейчас очевидно, что из-за него могут возникнуть проблемы.

Мало что может сравниться с эйфорией, которую испытываешь, когда впервые слышишь по радио свою пластинку, когда песню, над которой ты работал, проигрывают в эфире. Это можно сравнить с чувством, когда видишь, что твой ребенок вдруг взял и поехал на велосипеде. Песня, как твой ребенок, являющийся частью самого тебя, но физически с тобой уже не связанный, расправляет крылья и поднимается в воздух.

Словно серфер, я стою на доске. Я крашу потолок на кухне. Тут слышу аккорд соль минор и потом мой растянутый первый слог, повисший в воздухе, словно вопросительный знак. Я чуть не падаю с доски, белая краска льется на пол, бегу к телефону.

«Стю, слушай, мы на Capital Radio!»

«Ты прав, черт возьми», – я слышу в трубке, что у него в квартире на другом конце Лондона играет наша песня.

«Эта была группа The Police с песней Roxanne, которая поднялась на этой неделе в хит-параде на Capital».

«Ого, ты это слышал?»

Я сижу на полу, сердце бешено стучит, я чувствую себя, словно контуженный, и с трудом верю в то, что моя давняя мечта осуществилась.

Увы, несмотря на предвкушения лейбла, Roxanne не становится хитом, по крайней мере, в тот момент. На ВВС песню не ставят по причине ее тематики. Там вообще стремятся уменьшить список песен, исполняемых на радиостанции, потому что он слишком обширный. А поскольку ВВС – крупнейшая радиостанция страны, многие другие станции следуют ее примеру.

Несмотря на то что песне Roxanne не удается занять высокие места в хит-параде, в A&M готовы дать нам еще один шанс. Лейбл не хочет выпускать пластинку нашей группы до тех пор, пока какая-нибудь из наших композиций не станет более или менее хитовой, и планирует в этом году выпустить песню Can’t Stand Losing You. По сравнению с Roxanne это более консервативная композиция и поэтому может понравиться коммерческим радиостанциям. Мы полны оптимизма, потому что знаем, что у нас в запасе есть еще одна попытка.

Через пару дней Фрэнсис и Джо возвращаются на некоторое время из Манчестера. Их пребывание омрачается одним неприятным событием. Собака выглядит очень плохо, с трудом дышит, и утром я отвожу ее к ветеринару.

Ветеринар осматривает животное и слушает его сердце. «Я сделаю укол, но он очень старый. Если после укола ситуация не улучшится, я не думаю, что у него есть шансы».

Я возвращаюсь с псом домой на такси и передаю Фрэнсис вердикт ветеринара. От укола лучше не стало, и здоровье животного продолжает ухудшаться. В одиннадцать вечера мы звоним ветеринару, он просит привезти собаку. Мы просим соседей присмотреть за ребенком и в последний раз везем собаку к ветеринару.

Пес как-то странно, не моргая, смотрит на свою хозяйку. Он жил у Фрэнсис четырнадцать лет. Кажется, он хочет сказать: «Вы можете уезжать. Я знаю, что умираю. Не переживайте». Фрэнсис с нежностью прижимает собаку к груди и не плачет. Но потом, когда мы возвращаемся домой, она безутешна.

Мы еще долго не можем забыть собаку. Мне часто снится один и тот же сон, в котором я ночью слышу, как собака скребется под дверью. Я встаю, открываю дверь и спрашиваю: «Где ты был?» И в этот момент просыпаюсь.

К июню погода в Лондоне становится душной и жаркой. Огромные платаны, стоящие вдоль Бейсуотер-роуд, похожи на зеленых исполинов, возвышающихся над автомобилями и потеющими пешеходами в легких хлопковых платьях и рубашках без рукавов. В городе стоит гул ленивого оптимизма, и мне кажется, что такая погода теперь будет всегда. Однажды утром с автобусной станции Виктория в центре Лондона неожиданно звонит отец.

«А что ты там делаешь, папа?»

«Я только что вернулся из Германии и хочу заехать к вам на завтрак. Все потом расскажу».

К дому подъезжает черное такси, и перед нашим подвальным окном появляются ноги в пижонских замшевых туфлях. Потом я вижу, как старый человек с пакетом в руках наклонился и, держа ладонь козырьком над глазами, заглядывает через окно внутрь.

Я обнимаю отца, делаю шаг назад и осматриваю его с ног до головы. Я не видел его с прошлого Рождества. Он улыбается, немного похудел и, кажется, стал моложе, хотя в глазах читается грусть, а белки глаз немного красные. Фрэнсис готовит ему завтрак: омлет с беконом. Отец покачивает Джо на коленке, ест и рассказывает о своих приключениях.

Он говорит, что оказал услугу другу. Тот владеет фирмой, занимающейся автобусными турами в Ньюкасле. Этот приятель попросил отца поделиться мнением об отеле в городе Ремаген, с которым он собирается установить деловые отношения. В этих местах отец служил после войны. Я догадываюсь, что этот друг понял, что отцу просто на некоторое время нужно выбраться из дома, и знал, что тот слишком горд и не поедет в Германию, если ему подарят эту поездку, поэтому и придумал историю с осмотром отеля. Поездка пошла отцу на пользу – его походка стала пружинистой, а на губах появилась улыбка. Я думаю о том, навестил ли он женщин, которых знал во времена военной службы, но напрямую этого вопроса не задаю. Я жду, пока он выскажется до конца, и только потом спрашиваю: «А от матери есть какие-нибудь новости?»

«Нет, она со мной не связывалась, но я слышал, что с деньгами у них не очень».

Отец не упоминает Алана по имени, и в его голосе нет злорадного торжества. Выражение его лица сразу становится грустным, и я понимаю, что он все равно любит мать, несмотря на то что она его бросила.

Я говорю отцу, что тоже не получал от нее новостей, и умалчиваю о письмах, которыми мы с ней обменялись.

После завтрака отец смотрит на часы и говорит, что ему надо ехать на автовокзал, чтобы возвращаться в Ньюкасл, в котором его сын вот уже неделю занимается семейным бизнесом в полном одиночестве. Я умоляю отца остаться и говорю: «Ты можешь спать на диване». Я подозреваю, что он откажется, но все равно пытаюсь отговорить уезжать так быстро.

«Нет, мне надо ехать. Бедный Филип каждый день работает в две смены». Он целует Фрэнсис и внука, крепко и быстро жмет мне руку и уходит.

Отцу осталось жить десять лет. Кажется, что рак, убивший обоих моих родителей, расцвел, как злокачественный цветок, на почве негативных эмоций и несчастной супружеской жизни, которая выпала на их долю.

14

Майлз серьезно задумался, не отправить ли нашу группу с концертами по США. Его брат Иэн в начале года переехал в Джорджию и работает в агентстве Paragon в городе Макон, штат Джорджия. Братья хотят привезти в Англию с концертами несколько буги-вуги-групп, наподобие Molly Hatchett, но Иэн убеждает Майлза, что настоящие деньги можно заработать на гастролях английских групп, играющих в стиле «новой волны». Squeeze выступают в небольших американских клубах, к концу года в Америку подтянемся и мы. Это довольно сомнительный план, потому что американский лейбл не собирается нас финансово поддерживать.

Нам придется выживать на то, что мы заработаем в клубах, и мне кажется, что расходы на тур окажутся гораздо больше, чем доходы. Но вне зависимости от любых обстоятельств, турне по США – это мечта, которая придавала мне сил, мечта, которую The Beatles осуществили в начале 1960-х годов. Я готов приехать в Америку, петь и играть. Но пока мне нужно заработать немного денег.

Я никогда не учился актерскому мастерству, и у меня нет никакого желания становиться актером. Я даже никогда не участвовал в школьных театрализованных постановках, но к концу лета 1978 года я получу небольшие роли в трех фильмах, в которых мне будет достаточно интересно сниматься.

Первая картина – фильм Sex Pistols «Великое рок-н-ролльное надувательство». Пипа Маркхэм убедила меня встретиться с режиссером картины Джулианом Темплом, предложившим мне роль музыканта гей-рок-группы Blow Waves, которая пытается выкрасть барабанщика Sex Pistols Пола Кука. Не буду утверждать, что сцены, в которых я снялся, являются кинематографическим шедевром, и, к счастью, их вырезают в версии фильма, которая идет в прокат. Но я очень рад тому, что за мои труды заплатили 125 фунтов.

Моя роль во второй картине кажется мне более интересной. Фильм называется «Радио в эфире», и снимает его критик Time Out и режиссер Кристофер Петит. Режиссер предлагает мне исполнить роль работающего в гараже парня, «повернутого» на трагической смерти Эдди Кокрана. Гараж, в котором трудится этот парень, находится поблизости от места смерти легендарного американского певца, погибшего в автокатастрофе по пути в Лондон после концерта в Бристоле. Я должен буду, как Эдди, спеть под аккомпанемент старой гитары Gretsch композицию Three Steps to Heaven и импровизировать эту сцену с актером Дэйвидом Бимом, исполняющим роль Кокрана. Продюсером картины был Вим Вендерс. Арт-критики высоко оценили этот фильм, а широкая аудитория полностью его проигнорировала.

Спустя много лет мы с Труди будем проходить мимо кинотеатра Everyman в районе Хампстед и увидим, что в полночь будет показ картины «Радио в эфире». Труди никогда не видела этого фильма, и я предлагаю его посмотреть. Она раньше встречалась с Питером О’Тулом, который однажды водил ее на поздний сеанс картины «Лоуренс Аравийский». Труди знает, что творческие люди тщеславны, и соглашается. Я говорю ей, что это не получившая «Оскар» эпическая картина, а черно-белый роуд-мови, снятый за три копейки на грант художественного совета. Мы входим в зал через пять минут после начала картины. Зал пуст, за исключением двух человек, сидящих в разных концах помещения.

«Культовая картина», – говорю я, как бы извиняясь.

«Совершенно очевидно», – отвечает Труди, и мы садимся ближе к экрану. Мы смотрим картину, которая начинается с убийства в Лондоне, в которой показан нуарный проезд по графствам Англии и звучит пара песен в моем исполнении и исполнении Иэна Дьюри, вставленных в качестве своего рода облегчения от центральноевропейского мрака, который пронизывает фильм. Ну да, это не легкая и попсовая комедия.

Фильм подходит к концу, и по экрану ползут титры. Я обращаю внимание, как два других зрителя поднимают воротники и, глядя в сторону от нас, как-то подозрительно быстро движутся к выходу. Исходя из формы их голов, быстрой походки и языка жестов и тела, говорящих о том, что им стыдно, я делаю вывод, что знаком с этими персонажами.

«Крис?» – вопрошаю я. Человек еще глубже зарывается головой в воротник. Я перевожу взгляд на второго.

«Дэйвид?»

Они понимают, что прятаться бесполезно.

«Привет, Стинг», – хором отвечают они, осознавая комичность ситуации. Единственными четырьмя зрителями, которые пришли на ночной показ картины, оказались режиссер, исполнитель главной роли, а также исполнитель камео со своей девушкой, которая решила потешить его самолюбие.

Третьей картиной была «Квадрофения».

За несколько месяцев до этого мы встречаемся с Джерри в пабе The Ship Уордур-стрит с намерением послушать Dire Straits в Marquee, но свободных мест нет, мы не можем туда войти и возвращаемся в бар. Через некоторое время приходит Кит Мун, ужасно похожий на Роберта Ньютона в картине «Остров сокровищ», этакий необузданный мужчина с хромотой. Если бы на нем была треуголка, попугай на плече и сабля у пояса, то именно мы выглядели бы неуместно, а не он. Мун с ходу заказывает всем присутствующим напитки, и мы с Джерри пьем за его здоровье, восхищаясь озорному и веселому блеску в его глазах. Увы, Кит Мун умрет спустя месяц после насыщенной событиями ночи, а я сыграю роль Эйс Фэйса – посыльного в отеле, персонажа из цикла песен Пита Таунсенда, написанного в некоторой степени по мотивам жизни Кита.

Я приду в офис группы Who на Уордур-стрит без особого энтузиазма и ожиданий, что мне предложат роль. Приду только из-за просьбы Пипа. Я абсолютно уверен, что у меня нет никаких шансов получить роль, но, естественно, делаю все возможное, практически на автомате. За год съемок в рекламе я понял, что если ты покажешь потенциальному работодателю, что тебе совершенно наплевать на то, получишь ты роль или нет, то неизбежно и парадоксально тебе могут предложить эту работу с гораздо большей вероятностью, чем человеку, который отчаянно хочет ее получить и активно демонстрирует это. Это всего лишь блеф карточного игрока и азы психологии человека, рассчитывающего на удачу, но кроме этого нужно еще учитывать особенности характера человека, роль которого нужно сыграть. Если этот персонаж является наглым, безразличным, крутым и недоступным, то я представляюсь именно в этом образе – с начал кастинга и до самого конца не выхожу из роли.

На одном кастинге узнают, что я музыкант, и, протягивая гитару, просят что-нибудь сыграть и спеть. «Да пошли вы в жопу!» – заявляю я и спокойно ухожу из мажорного кабинета с дубовыми панелями на стенах. У меня такой уверенный и презрительный вид, что моему агенту тут же перезванивают, чтобы предложить роль. Я, конечно, не актер, но знаю, что такое шоу.

По опыту я знаю, что в ожидании, пока тебя вызовут на кастинг, можно провести несколько часов, поэтому всегда беру с собой книжку. Кроме того, вид читающего человека создает впечатление незаинтересованного спокойствия и пресекает попытки завязать бесполезную беседу со стороны вызванных на кастинг соискателей. Я уже прочитал две трети романа Германа Гессе «Игра в бисер» и полностью ушел в закрытый эзотерический мир утопии, который создал автор, как тут меня вызывает режиссер. Я засовываю книгу в карман пиджака и захожу в комнату.

Там сидят всего два человека: женщина из кастинг-агентства, благодаря которой меня несколько месяцев назад взяли на съемки рекламы, и режиссер картины Фрэнк Роддэм.

Фрэнку чуть больше тридцати, но выглядит он явно моложе своих лет. У него вид человека, знающего, что он, как серфер, мчится на волне славы. Он обрел такую уверенность в себе, что заменил плебейскую «К» в своем имени «Franc» на «С» – словно благородный патриций и истинный европеец. Он снял высоко оцененную критиками документальную драму «Кукла» об умственно отсталой девушке и перешел из затхлых коридоров ВВС в волшебный мир большого кино.

Я присаживаюсь, и начинаются обычные игры и хороводы. Тебя внимательно осматривают: как ты одет, как держишься, как выглядит твое лицо в разных ракурсах. Я все это знаю и спокойно выдерживаю оценивающие взгляды, гляжу на них, иронично скривив угол рта, но мои глаза не выдают никаких чувств.

Режиссер видит торчащую из моего кармана книгу.

«Что читаешь?»

Он говорит с интонацией человека – выходца из среднего класса, чирикает как птичка, но в его произношении я улавливаю скрытые, очень незаметные нотки провинциального акцента, который, кстати говоря, похож на мой собственный, но не совсем из моих мест, а что-то очень близкое. Теперь я знаю про него больше, чем он про меня. Игра продолжается.

«Гессе, Герман Гессе», – отвечаю и передаю ему потрепанную книгу в мягкой обложке, словно это мой паспорт.

Он смотрит на обложку.

«Он много путешествовал, – говорит режиссер, переворачивая книгу и глядя на обратную сторону обложки. – В Гималаях несколько лет болтался. Ты читал его роман „Сиддхартха“?»

«Нет, а о чем он?»

Я произношу этот вопрос с легким северным акцентом уроженца Ньюкасла. Он узнает этот акцент, и мы уже знаем друг друга. Мы – словно два шпиона на задании во вражеской стране, снабженные поддельными документами и паспортами, которые сначала относятся друг к другу с недоверием, а потом начинают общаться на зашифрованном языке ссылки, объединяющей нас обоих. Вот сейчас мы начинаем общаться на равных.

«А, о двух путешественниках, оба по духовной линии, ищут смысл жизни. Мистическая вещь, – отвечает режиссер слегка иронично, я улыбаюсь, и он спрашивает: – Ведь ты из Ньюкасла?»

«Из Уолсенда», – поправляю я. Знаю, что, в отличие от коренных лондонцев, он точно поймет разницу. Уолсенд – жесткое место, местным людям палец в рот не клади, и там нет районов, в которых живут богачи. Я далеко улетел от родных мест и судьбы, уготованной мне моим социальным классом, происхождением и воспитанием. И в этом смысле мы с ним очень похожи.

Режиссер рассказывает мне, как путешествовал в Индии и Непале. Мы говорим о книгах и музыке. Мы вообще не обсуждаем картину, которую он будет снимать, и в конце разговора пожимаем друг другу руки, даже не упомянув о кастинге на роль и о том, что каждый из нас должен принять решение о профессиональной карьере. Мы соблюли все правила встречи шпионов.

Я знаю, что в рамках кастинга они отсмотрят полгорода, но при этом уверен, что роль достанется именно мне. На следующий день звонит Пипа с сообщением о том, что я получил роль, и я делаю вид, что меня совершенно не удивила эта новость. Я начинаю загоняться, как Фрэнсис будет реагировать на то, что я захожу на ее территорию. Очень осторожно сообщаю ей, что получил роль. Жена неизменно поддерживала мои устремления в музыке, но я пока не понимаю, как она отнесется к тому, что я начинаю играть в серьезном кино. Пипа – ее подруга и агент. Сниматься в рекламе – это одна история, но в большом кино – совсем другая. Однако, когда я рассказываю ей обо всем, Фрэнсис рада за меня, и в душе я доволен тем, как красиво все вышло.

Единственное, что меня тогда волнует, так это то, чтобы график съемок не помешал гастролям в США. На тот момент Иэн уже запланировал ряд выступлений на Восточном побережье. Он нашел промоутеров и владельцев заведений, которым было бы интересно рискнуть и принять английскую группу, гастролирующую без поддержки лейбла. «Входняк» в клубы будет лишь покрывать наши расходы, но не даст возможности заработать. Нам никто не выдаст ключей от Нью-Йорка и не расстелет красную ковровую дорожку для торжественной встречи, но мы вполне довольны тем, что нам дают шанс, а как мы будем его использовать и что из этого получится, зависит уже от нас самих. Так или иначе, сперва я должен сняться в фильме.

Инертность лета сменяется лихорадочной активностью осени, постепенно переходящей в следующий год, во время которого суждено сбыться многим моим мечтам. Вот уже много месяцев я ходил по границе водоворота, который затягивает меня все сильнее и сильнее, словно черная дыра. Я не испытываю ни чувства страха, ни отвращения. Именно этого я ждал и к этому стремился. Как доброволец накануне начала войны, я жажду крещения огнем, в котором надеюсь выжить. И это довольно опасное желание.

На гастроли в Америку мы едем в конце октября, а «Квадрофению» будут снимать в Брайтоне за месяц до этого. Героя, которого я играю, зовут Эйс, и в сценарии у него всего несколько реплик. Он – персонаж главным образом визуальный, но, надеюсь, может быть культовым. Этот персонаж практически не взаимодействует с другими героями картины. Это идеальная роль для человека, который не является актером. Мой персонаж будет на экране достаточно долго для того, чтобы произвести впечатление, но недостаточно долго для того, чтобы успеть его как-то омрачить.

График съемок нужно состыковать с графиком выступлений на радио и телевидении в преддверии выхода сначала нашего второго сингла I Can’t Stand Losing You, а потом и альбома Outlandos D’Amour. Мой день рождения в октябре будет запоминающимся событием.

В 6:30 утра я просыпаюсь в номере отеля в Брайтоне. На улице еще темно, и горячей воды оказывается недостаточно для того, чтобы принять душ. Я бреду вдоль побережья к месту съемок, с толкача заводя мотор организма горьким кофе из полистиролового стаканчика. Надеваю серый костюм моего героя, итальянские мокасины и серое кожаное пальто. Мне накладывают немного макияжа и занимаются прической – мои волосы выкрашены краской платинового цвета, – и ровно в восемь я уже на съемочной площадке. Если честно, немного волнуюсь, потому что сегодняшний график довольно плотный – в этот вечер я должен быть в Манчестере, то есть в четырехсот пятидесяти километрах отсюда. The Police выступают на The Old Grey Whistle Test – в то время самой популярной музыкальной телепрограмме.

НА ГАСТРОЛИ В АМЕРИКУ МЫ ЕДЕМ В КОНЦЕ ОКТЯБРЯ, А «КВАДРОФЕНИЮ» БУДУТ СНИМАТЬ В БРАЙТОНЕ ЗА МЕСЯЦ ДО ЭТОГО. ГЕРОЯ, КОТОРОГО Я ИГРАЮ, ЗОВУТ ЭЙС, И В СЦЕНАРИИ У НЕГО ВСЕГО НЕСКОЛЬКО РЕПЛИК.

Сегодня снимают драку между членами двух группировок: модов и рокеров, которых полиция не в силах остановить. (Эта картина – рассказ о потере иллюзий и чувстве подросткового отчуждения, и в ней показали реальное столкновение между группировками, произошедшее в том же месте в 1960-е годы). Меня отправляют на пляж, чтобы потренироваться в бросании ящика из-под пива, которым я должен буду разбить витрину. Я с детства таскал металлические поддоны и ящики для молока, поэтому чувствую, что хорошо подготовлен к этой роли.

Через час битва уже в полном разгаре. Конная полиция преследует нас по узкой улице рядом с пляжем. С другой стороны улицы нам перекрыли дорогу заслоном пеших, вооруженных дубинками полицейских с собаками. У этих собак вполне реальные зубы, а менее профессиональные члены массовки слишком сильно вошли в роль. Над нашими головами пролетают очень даже материальные бутылки и кирпичи. Наша группа в составе приблизительно ста человек зажата с двух сторон в узком проулке рядом с подготовленной заранее витриной магазина, рядом с которой стоит ящик из-под пива.

Люди толкаются, и их постепенно охватывает самая настоящая паника. Помощники режиссера орут в мегафоны, пытаясь успокоить людей, но результат получается диаметрально противоположный. Ситуация выходит из-под контроля и становится опасной. Тем не менее камеры включены, и съемка продолжается. Франк спокойно восседает на лесах, словно герцог Веллингтон, и дает сверху ценные указания.

Я оказался в центре потасовки и расчищаю вокруг себя пространство, чтобы было место для замаха ящиком, который летит в витрину и эффектно разбивает ее на тысячи осколков. Девушки визжат, лошади встают на дыбы, овчарки лают, и мы убегаем через разбитую витрину. Все идеально сняли за один дубль. Режиссер кричит: «Сняли!» Большинство из нас перестают драться, хотя некоторые непрофессиональные члены массовки продолжают биться с полицией.

Когда всех, наконец, успокоили, выясняется, что пленка, на которую снимали сцену, оказалась испорченной, и все придется переснимать заново. Час уходит на то, чтобы снова вставить стекло в витрину, часть людей из массовки получают медицинскую помощь в палатке скорой помощи. Пока все это происходит, снимают сцену, в которой я стаскиваю с лошади полицейского и делаю вид, что пинаю его ногами. Я получаю от съемок этой сцены огромное удовольствие. Все очень легко и естественно, для меня это – как абсолютно нормальный субботний вечерок на Бигг-Маркете в Ньюкасле. Я еще раз с блеском исполняю сцену, в которой разбиваю ящиком витрину, после чего на меня бросаются три полицейских, скручивают и засовывают в гостеприимно поджидающий автозак.

Без десяти четыре. Я стою между двумя окровавленными рокерами и Филом Даниэльсом – прекрасным актером, исполняющим главную роль. Франк знает, что мне скоро нужно уезжать, но я начинаю подозревать, что против меня свили заговор, чтобы задержать на площадке. Я молю Господа, чтобы больше не было задержек и пересъемок, потому что на них у меня уже нет времени. Рядом со съемочной площадкой меня ждет нанятый лейблом автомобиль, который отвезет меня в аэропорт Гатвик, но до этого нам нужно отснять еще две сцены. В этих сценах в тот день я так и не снимусь. Потому что начнет темнеть, и режиссер будет вынужден перенести съемки на следующий день.

Я снимаю сценический костюм в машине. Выступление на телевидении – очень важное мероприятие для нас, поэтому я не могу себе позволить опоздать на самолет. Начинает моросить дождь, и мы попадаем в пробку. Водитель говорит, что не уверен в том, что у нас хватит бензина. Я откидываюсь на заднем сиденье, настроение мрачное, капли дождя стучат по ветровому стеклу. Мы подъезжаем к аэропорту буквально за несколько минут до взлета. Пробившись сквозь толпу, я сажусь в самолет самым последним, и мы взлетаем.

Когда мы приземляемся в Манчестере, по-прежнему идет дождь. Меня ждет еще одна машина с водителем, чтобы отвезти на студию, где у нас будет саундчек. Мы будем выступать в прямом эфире и обязаны выступить достойно. До эфира остался один час, и я хочу сделать себе образ пришельца из другого мира. Я иду в гримерку и спрашиваю, есть ли у них спрей цвета серебряный металлик. Гримерша достает с полки банку со спреем.

«Хочешь, чтобы я тебе помогла?» – спрашивает она.

«Нет, я сам разберусь» – отвечаю я.

Я беру банку спрея и, держа на расстоянии тридцати сантиметров от головы, нажимаю на распылительную головку, но ничего не происходит. Я жму еще раз – никакого результата. При этом, судя по весу банки, краски в ней достаточно. Я снова давлю на распылительную головку. Снова никакого результата. Я подношу ее к глазам, чтобы рассмотреть, что с ней не так, и как будто мама никогда не предупреждала меняо том, что не стоит распылять спрей с серебряной краской металлик прямо в лицо. Я чувствую резкую боль в глазах, словно по ним полоснули бритвой, и начинаю орать, как платиновый Глостер из «Короля Лира».

К счастью, рядом со студией ВВС находится клиника глазных болезней, где врачи закапали мне в глаза анестезирующее средство и радостно сообщили, что у меня химический ожог. Стюарт дает мне свои огромные темные очки – ведь я не могу появиться на телевидении с глазами, из которых течет кровь. Я вижу свое отражение в зеркале и думаю о том, что похож на зомби.

Мы должны выходить в эфир через десять минут. Это самые длинные десять минут в моей жизни. Темные очки постоянно сползают на кончик носа, а руки у меня заняты басом, поэтому, чтобы очки не упали на пол, я должен рывком отбрасывать голову назад, словно у меня нервный тик. Потом некоторые говорили, что у меня странная манера держаться на сцене, как, например, у битлов, которые трясли головами, или у Элвиса, который оттопыривал губу. На следующий день в разных местах по всей стране было замечено, как некоторые впечатлительные подростки в огромных солнечных очках дергали головами, словно у них какие-то проблемы с мышцами лица.

После выступления я сажусь в спальный вагон до вокзала Виктории и еду в Брайтон, чтобы быть на площадке к семи утра. К счастью, ни в одной сцене, которую снимают в тот день, нет ни одного крупного плана, что дает возможность моим несчастным, красным, как у вампира, глазам немного прийти в норму. Многие парни из массовки при виде меня начинают дергать головой. Не могу сказать, что мне ужасно нравится быть известным, но появление группы на телевидении дало возможность узнать о ней миллионам. Когда ты входишь в комнату, то поведение незнакомых людей и атмосфера достаточно ощутимо меняются. Нельзя сказать, что она становится более дружелюбной или враждебной, просто немного другой. Со временем я начну воспринимать это измененное восприятие как часть своего характера. Я начну смотреть на мир, а мир начнет смотреть на меня сквозь искажающую пелену, от которой невозможно избавиться.

К тому времени к величайшей радости моей младшей сестры мать вернулась домой, потому что у них с Аланом не получилось заработать столько, чтобы поддерживать более-менее нормальный образ жизни. Их мечта о новой жизни не осуществилась, и мать вернулась в свою семью, а Алан – в свою. Мне даже сложно представить, какой униженной чувствовала себя мать, но, судя по рассказам сестры, она выдержала формальные рамки приличия и не вернулась в наш дом в качестве жалкой просительницы. Она была слишком гордой для того, чтобы так себя унижать, вне зависимости от того, что чувствовала в глубине души. Ее возращение было настолько театральным и было сыграно с такой удивительной смелостью, что мои отец и брат, судя по всему, просто стояли и смотрели, раскрыв рты, не понимая, радоваться ли им или высказывать недовольство. Мать была одета в свою лучшую одежду, словно собралась на свадьбу. Она ворвалась в дом, открыла кухонную дверь и громко возмутилась грязью и пылью, которые скопились во всем доме за шесть месяцев ее отсутствия. После этого она, не снимая шляпы и пальто, принялась вычищать весь дом и занималась этим до тех пор, пока он, по ее мнению, не стал пригоден для проживания в нем людей. Мать была прекрасна в своем праведном гневе, и после того, как я услышал эту историю, я полюбил ее еще сильнее. Мою мать можно описать прекрасными словами из песни Эдди Кокрана и констатировать, что она – это что-то вот прямо совсем другое.

Луна висит над Манхэттеном, как большая головка хорошо выдержанного сыра. Вместе со Стюартом и Энди мы сидим в огромном лимузине, который ждал нас в аэропорту и который заказал для нас Майлз. Это самый большой автомобиль, который я видел в своей жизни, и вначале мне кажется, что выбор такого авто – это сознательный перебор и какой-то запредельный китч, но когда мы едем по мосту Куинсборо через блестящую от лунного света Ист-Ривер и, оглядываясь назад, видим нагромождение небоскребов, я больше так не думаю. После этой первой поездки в Нью-Йорк я на всю жизнь влюбился в этот город. Он опьяняет меня, как никакой другой, это город нескончаемого, бескрайнего воображения, легендарной грубости, вертикальной драмы, социальной мобильности и головокружительной мечты. Я влюбился с первого взгляда. Лимузин объезжает заполненные водой выбоины в асфальте, а из решеток и люков валят клубы белого пара, словно под улицами находится опасный мир Прометея. Мне даже нравится улица пьянчуг Бауэри.

Снаружи знаменитый клуб CBGB, в котором играли The Velvet Underground, Television и Talking Heads, выглядит, как дешевая будка на сельской ярмарке. Вечер пятницы, и стоящие у соседнего подъезда бомжи игнорируют появление нашего лимузина. С кофром баса в руке я подхожу к охране, и меня провожает внутрь неулыбчивая девушка со слишком большим количеством туши на ресницах и видом человека, несущего на своих плечах все горести этого мира. Длинное и узкое помещение клуба заполнено публикой где-то на треть. На наш концерт пришли несколько сотрудников лейбла, хотя президент компании по продвижению говорил Майлзу о том, что мы могли бы вообще не приезжать в Штаты, ведь лейбл не будет оказывать нам никакого содействия. Майлз тогда спокойно ответил, что никакого содействия со стороны лейбла и не потребуется. Поэтому на концерт пришли только местные завсегдатаи, а также несколько человек из штата лейбла, которым было интересно послушать группу, которая ведет себя так неожиданно независимо. Мы сами оплатили свои билеты авиакомпании Фредди Лейкера[39], заплатив за перелет через Атлантику по шестьдесят фунтов с человека.

Стюарт и Энди прилетели за пару дней до меня и просто гудят от возбуждения, а я буквально парю над землей от усталости и джетлага. В тот вечер я буду петь, словно выйдя из своего собственного тела, орать как сумасшедший, чувствуя себя зависшим над сценой духом, а группа будет играть с такой яростью, что все поймут: у нас есть самые серьезные намерения покорить эту страну. Мы отыграем два часовых сета. Между ними я выйду на улицу, чтобы поесть. Я потратил много энергии, которую необходимо восполнить. Рядом с клубом находится круглосуточный дайнер под названием Phoebe’s. В это время он практически пуст. Я просматриваю меню и понимаю, что моих долларов хватит только на салат и кофе. Когда приносят салат, он оказывается таким огромным, что я не верю своим глазам. Я уточняю, не заказал ли я какую-нибудь экстрабольшую порцию, но нет, это обычная американская порция, салат от шефа. Кофе крепкий и вкусный. Я смотрю на улицу так внимательно, как смотрят мюзикл в Cinemascope. Каждое желтое такси, будто мистическая песня Коула Портера, небоскребы на фоне неба, словно партия для кларнета над архитектурой Гершвина в Rhapsody in Blue, а подземка Дьюка Эллингтона стучит под ногами от Бруклина до Кони-Айленда.

К столику снова подходит официантка и делает попытку подлить мне кофе. Густо покраснев, я сообщаю, что у меня нет денег на вторую чашку. Она внимательно смотрит на меня.

«Солнышко, я не знаю, откуда ты приехал, но тут, в Америке, вторая чашка всегда бесплатно».

«Боже, благослови Америку, – тихо говорю я, делаю глоток горячего кофе, ощущая иммигрантскую благодарность, и чувствую, что могу написать тысячу песен. – Это обалденный город».

В понедельник у нас концерт на севере штата в городке Покипси. Выступление проходит в красивом здании старого театра, в котором ставили водевили. Мы выходим на сцену и видим, что в зале всего шесть человек. Зрители смущены своим количеством не меньше нас самих и сидят по отдельности в разных углах большого зала. У меня нет никакого желания изображать, что мы – известная и популярная группа, поэтому я предлагаю зрителям пересесть в первый ряд. Они послушно подходят и садятся прямо перед сценой. Я спрашиваю, как их имена, представляю друг другу, после чего представляю членов нашей группы. Наладив контакт с аудиторией, мы играем так, будто завтра никогда не наступит. Абсурдность ситуации дает нам второе дыхание, и мы исполняем много песен на бис. После концерта мы приглашаем всех зрителей за сцену. Как выясняется, трое из ребят являются диджеями, и на следующий день на местной радиостанции впервые ставят песню Roxanne.

На протяжении последующих месяцев мы играем во всех захудалых барах, расположенных между Майами и Монреалем, а также на Западном побережье от Ванкувера до Сан-Диего. Мы одинаково выкладываемся как для публики из шести, так и из шестисот человек. Бессонными ночами мы проезжаем на машине тысячи километров, сами загружаем и разгружаем звуковое оборудование. Мы метим свою территорию выступление за выступлением, город за городом, и хотя многие промоутеры и владельцы клубов потеряют на нашем концерте вложенные деньги, все они как один будут приглашать нас вернуться и впоследствии будут вознаграждены за свое терпение.

Наследием любой музыкальной группы являются ее песни. Реноме нашей группы было простым: эти парни готовы играть везде, проехать для концерта любые расстояния, спать везде, где есть кровать, и они никогда не жалуются. Мы были бедными родственниками, которые превратились в настоящих бойцов, которых уже было невозможно остановить.

Спустя несколько лет The Police не без помощи Майлза станет одной из самых известных групп в мире. Песни, написанные мной в полной неизвестности в нашей подвальной квартире, стали одними из самых известных в том десятилетии, а наши альбомы стали платиновыми во всех странах мира. Успех группы был подтвержден бесконечными концертными турне со всеми вытекающими прелестями этого странствующего цирка. Группа распалась на пике успеха, когда, казалось, она перешла в разряд неприкасаемых, и распад The Police удивил всех, за исключением меня. Я четко видел свое будущее вне группы, потому что мне хотелось больше свободы. У меня не могло быть партнеров по группе лучше, чем Энди и Стюарт, но я хотел делать музыку, не ограниченную форматом трио, в котором мне приходилось сознательно одергивать себя как автора текстов для поддержания видимости демократии внутри нашего коллектива. Один из музыкальных критиков писал, что мы могли бы продержаться вместе гораздо дольше, если бы я был чуть меньше нужен двоим моим коллегам-музыкантам, а они мне – немного больше. И хотя это огромное упрощение, я признаю, что в этом была доля правды. Я снова искал спасения, и перед лицом всей общепринятой логики или даже здравого смысла я бы последовал своим инстинктам в еще одну неизведанную главу своей жизни.

Распад группы оказался не единственной потерей, которую я пережил в те сумасшедшие годы. Конец The Police совпал с окончанием брака с Фрэнсис и разводом моих родителей.

15

Пройдет девять лет. Фрэнсис родит нашу дочь Кейт, и вскоре после этого мы разведемся. И тогда для всех нас наступит совершенно адский период. Мы с Труди были влюблены друг в друга с первой встречи. Она родит мне дочь Мики и сына Джейка. В этот период я стану известным и невероятно богатым. The Police распадется в конце 1983 года. Если мне и удастся сохранить хотя бы капельку здравого смысла, то только благодаря любви Труди, ее терпению и вере в то, что в моей душе есть что-то большее, чем я мог бы увидеть сам в приступе откровения звезды эстрады. Она увидела, что во мне есть что-то, ради чего стоит приложить усилия для того, чтобы это спасти. В результате чего я сделал гораздо больше выводов из собственных ошибок в жизни, чем с помощью гигантского успеха в поп-музыке, и за это я ей безмерно благодарен.

Моя мать развелась и живет с Аланом – человеком, которого она любила тридцать лет, – в доме, расположенном в километре от дома моего отца. Отец живет один.

Одри работала медсестрой в местной больнице. Она привыкла иметь секреты и никому не говорила, что у нее на груди появилось уплотнение, которое постепенно росло, словно дитя-уродец, порождение ее грусти. К тому времени, когда она поняла, что что-то не так со здоровьем, рак распространился на лимфатическую систему, что исключало возможность выздоровления путем хирургического вмешательства.

Мы с Труди и четырьмя нашими детьми приехали на поезде из Лондона для того, чтобы с ней попрощаться. Вместе с Аленом мы сидим за кухонным столом в небольшом и скромном доме. Это будет первый и последний раз, когда мы навещаем мать в ее собственном доме.

Она сидит в углу комнаты у окна. На ее лице кислородная маска, а рядом с ее креслом стоит жужжащий кислородный аппарат. Ее лицо раздулось от лекарств и стероидов, которыми ее пичкают, чтобы поддержать жизнь, которая еще оставалась в ее теле. Маме пятьдесят три года. Она знает, что умирает, но сохраняет чувство юмора, шутит о том, что ее можно отправить на расчистку после аварии в Чернобыле, потому что у нее иммунитет на радиацию и больше в жизни ей уже ничего не страшно. Мама смеется над собственной шуткой, но разговор и смех истощили ее силы, поэтому она начинает делать частые и неглубокие вдохи кислорода через респиратор.

У наших детей озабоченные лица, но мама берет себя в руки и улыбается под прозрачной маской респиратора, резинка которого впивается ей в волосы на затылке. Ее глаза блестят, и она по-прежнему прекрасна. Примирилась ли она со своей судьбой или это спектакль, разыгранный для того, чтобы не пугать нас тем, что ее ждет? Мама тонет далеко в море, и никто из нас не в силах ее спасти, и она даже пытается нас обнадежить. Ее материнский инстинкт не исчез. Наши дети, троим из которых еще нет пяти лет, снова продолжают весело играть у ног бабушки.

Я тридцать лет не видел Алана. Все это время он существовал как бы не материально, а как тень человека, о котором никогда не говорят вслух. К нему относились как к призраку, преследующему нашу семью. Алан исхудал и выглядит подавленным из-за болезни матери, но он все еще красивый, и я с удивлением замечаю, что внешне он очень похож на моего дедушку по материнской линии. Здесь очень много призраков, много разных теней и их оттенков. В нашем прошлом есть так много невысказанного, что сейчас, когда мы вместе, ни один из нас не находит подходящих слов и не чувствует, что у него есть время для того, чтобы начать разбираться со всеми накопившимися проблемами. Вместо этого мы ограничиваемся ритуалом еды – без слов передаем друг другу тарелки с разными блюдами, устраиваем светскую службу, последний ужин.

После еды Алан помоет посуду, а я буду ее вытирать, складывая аккуратными стопками в сушилку. Мать в окружении детей будет смотреть на меня из своего угла. Мы практически не говорим, посвятив себя общему делу передавания из рук в руки посуды. Возможно, что в этих бытовых жестах заложен определенный подсознательный символизм, запоздалое выражение прощения и примирения. Я думаю, что это совместное занятие, возможно, говорит больше, чем любые слова, которые я сейчас мог бы придумать. Теперь я понимаю свою мать, я понимаю, на какие жертвы она шла, и мне не стоит ее судить, не стоит быть мрачным сторонником и заместителем отца. Это был последний раз, когда мы виделись.

«Я люблю тебя, мама, и я всегда тебя любил». Она улыбается сквозь слезы, как и все мы. Дети целуют бабушку, и мы прощаемся.

Спустя несколько месяцев после смерти матери у моего отца, которому пятьдесят девять лет, тоже начинаются проблемы со здоровьем. У меня нет никаких сомнений, что он любил маму до последних дней ее жизни. Ее смерть стала предзнаменованием его собственной кончины.

На протяжении целого года он болеет, периодически лежит в больнице. Рак начался в простате, потом распространился на почки. Хирургическое вмешательство, облучение, химиотерапия, визиты к докторам-светилам – все оказалось безрезультатным. Отца кладут в хоспис, в котором он и умрет.

Меня проводят в комнату, где стоит одна кровать, над которой висит распятие. Я не видел его несколько месяцев и понимаю, что в кровати лежит человек, которого я совершенно не узнаю. На какое-то мгновение мне кажется, что меня по ошибке привели в другую палату, но лежащий передо мной скелет совершенно точно является моим отцом. Он смотрит на меня глазами умирающего от голода ребенка. Медсестра, которая провела меня в палату, вежливо пододвигает для меня стул.

«К тебе пришел твой всемирно известный сын, Эрни».

«Вот как?»

Я стараюсь взять себя в руки, ведь где-то глубоко в душе мне хочется убежать из комнаты, словно испуганному ребенку.

«Привет, пап».

«Я оставлю вас. У вас наверняка есть о чем поговорить», – произносит медсестра и уходит.

Я понятия не имею, что сказать, поэтому беру его ладонь и массирую треугольник между большим и указательным пальцами. Я не держал отца за руку с тех пор, как был ребенком. У него большие квадратные ладони с глубокими морщинами и крупные суставы на мускулистых пальцах. Руки моего отца – это не тонкие выразительные руки художника, но в них есть элегантность, и в момент, когда он так близок к смерти, в них присутствует честная и прозрачная красота. Это руки рабочего человека.

«Откуда ты приехал, сын?»

«Вчера вечером прилетел из Америки, папа».

Он усмехается.

«Издалека же пришлось добираться, чтобы увидеть отца в таком виде».

«Месяц назад тебе было лучше».

Он качает головой.

«С тех пор, как умерла твоя мать, у меня все было плохо».

Я молчу, потому что знаю, как сложно ему далось это маленькое признание. Я беру ладонь другой его руки и начинаю массировать, но он хмурится от боли. Я даже и не представляю, каково ему сейчас. Может быть, ему нужен еще один укол морфия. Он выглядит так, будто ему сто лет.

Я поднимаю взгляд от его глаз к распятию, а потом опускаю на его сжатые в моих руках ладони. Тут я чувствую, как будто меня ударило электрическим током, потому что, за исключением цвета, наши руки совершенно одинаковые. Широкие ладони, глубокие морщины в форме шрамов-полумесяцев, широкие костяшки пальцев, морщинистые, как колени слона, и мускулы, идущие от запястья до крепких и все еще сильных пальцев. Почему я раньше не обращал на это внимания, несмотря на то что все это так очевидно?

«Пап, у нас с тобой одинаковые руки», – говорю я, чувствуя себя ребенком, пытающимся привлечь его внимание.

Он смотрит на четыре ладони из кости и плоти.

«Да, сын, но ты свои использовал лучше, чем я».

В комнате стоит полная тишина. Я чувствую, словно в моем горле бьется стремящаяся на волю маленькая птица, и мне от этого становится тяжело дышать. Я тщетно пытаюсь вспомнить, говорил ли он мне когда-нибудь подобный комплимент, но до этого отец ни разу не признавал, кем я был, или не оценивал то, что я делал и чего достиг, а также какой ценой мне это удалось. Он ждал до последней минуты, и его слова тяжелы, как каменная плита.

Он закрыл глаза, потому что устал. На улице темно. Я нежно целую его в центр лба, шепчу, что он – хороший человек и я его люблю.

Я не присутствовал на похоронах отца и матери. Я говорил себе и убеждал близких друзей в том, что боюсь желтой прессы, которая превратит это событие в унизительный пиар-цирк, используя этот приватный момент моей личной скорби для фотосессии. Я простился с родителями, когда они были еще живы. «Да какой смысл, – говорил я, – в том, чтобы бросить горсть земли на гроб?» Отчасти я по-прежнему так и считаю, но в глубине души знаю, что тогда просто испугался. Я убежал от ритуала последнего прощания точно так же, как всю жизнь убегал от родителей, пока они были живы, оправдывая себя тем, что мне надо работать, тем, что результатом моих амбиций является ответственность за выполнение контрактов и соблюдение графика концертов, на которых была задействована команда из шестидесяти человек. Но ведь я мог отменить несколько концертов, отправить всех на неделю домой. А может, и не мог. Скорее всего, я просто не захотел этого сделать, потому что работа и желание двигаться дальше стали для меня важнее всего. Я стал трудоголиком, подсел на бесконечное перемещение тела в пространстве, чувствовал, что не смогу дышать, если буду находиться долгое время в одном и том же месте. Сама мысль о том, что я буду присутствовать на похоронах, казалась мне удушающей, поэтому я гнал мысли о похоронах из головы, готовился к следующему концерту и продолжал турне.

За все это я заплатил высокую психологическую цену. Я не был в состоянии нормально пережить утрату, поэтому мне пришлось носить свое горе в глубине души. Я не мог плакать и проявлять свои чувства, боясь того, что меня собьет с ног волна эмоций, что повредит моему тщательно выстроенному имиджу и покажет, что в моей душе уже ничего не осталось. Именно в таком плохом и тревожном состоянии в ноябре 1987 года я готовился к концерту в Рио-де-Жанейро, на котором должно было присутствовать максимальное количество зрителей, когда-либо посетивших мое выступление. В то время внешне я был спокоен, но духовно сломлен и побежден. И на то, чтобы снова прийти в нормальное состояние, мне потребуется весь остаток жизни.

Эпилог

Через три года после смерти родителей мы с Труди переехали в усадьбу Лейк-Хаус в графстве Уилтшир. Она расположена в полутора километрах от аббатства, в котором ревнивый король заточил Гвиневру[40]. Поместье Лейк-Хаус – это построенный в XVI веке дом, окруженный шестьюдесятью акрами лесов и парков. Из окон усадьбы видны зеленые берега текущей на юг к морю реки Эйвон, вдоль восточного берега которой проходит граница моих владений. Над крышей поместья раскинул ветви огромный трехсотпятидесятилетний лесной бог – голубой бук.

Усадьба была построена во времена правления Якова II и владел ею разбогатевший на торговле шерстью Джордж Дьюк. Во время гражданской войны в Англии Дьюки поддерживали роялистов, которых разбили, после чего собственность семьи отняли, а во время правления Кромвеля сослали их на острова Карибского бассейна в качестве рабов. Они прожили там до того, как взошедший на престол Карл II вернул им все права и собственность. Семья владела поместьем Лейк-Хаус до конца XIX века.

Фасад усадьбы выглядит величественно и причудливо, потому что выложен из камня и кремня в виде квадратов, как на шахматной доске. Высокие двухэтажные эркеры с двух сторон главного входа, пять слуховых окошек и на крыше небольшие декоративные башенки, сделанные под боевые. Внутри дома темно, мрачновато и часто дуют сквозняки. Много убогих комнат разных размеров, темных коридоров и скрипучих лестниц. Снаружи дом производит впечатление уверенного архитектурного решения, а внутри – полнейшая интерьерная шизофрения лабиринтов и очень странной планировки комнат. Никого не должно удивлять, что я чувствую здесь себя как дома.

В реке живет много форели. Рыбы прячутся у корней раскачивающегося от ветра тростника под поверхностью воды, словно сон утонувшей Офелии на картине прерафаэлитов. Вдоль берега реки и вокруг зарослей конского каштана раскинулся большой пустой луг, над которым возвышается круто поросший лесом склон первичного необрезанного леса. От этой части территории веет какой-то скрытой меланхолией. На этом лугу пасется пара коров. Когда мы с Труди обходим наши владения, то редко там задерживаемся.

И вот в одно прекрасное утро у Труди возникает идея. Она хочет соорудить озеро. Оно, по ее словам, преобразит этот мрачный луг, и мы сможем разводить в нем форель. Труди утверждает, что существует противоречие между названием усадьбы Лейк-Хаус («Дом у озера», Lake House) и отсутствием, собственно, водоема. На это я педантично заявляю ей, что слово lake на англо-саксонском означает «текущая вода», и вот этого у нас вполне достаточно, а вот стоячей воды у нас нет и не нужно. Меж тем я осознаю, что в доводах Труди есть логика.

На самом деле я возражаю против ее предложения по совершенно другим причинам. Чтобы вырыть озеро, необходимо выкопать тонны земли, найти место, куда эту землю можно свалить, и также заниматься ландшафтным дизайном. Кроме этого необходимо получить разрешение на проведение работ в археологически насыщенном районе, потому что поблизости находятся холмы-могильники периода неолита и другие исторические земляные памятники. У меня нет никакого желания ввязываться во всю эту бюрократическую волокиту. Однако Труди не так легко переубедить, и к тому же я уже убедился, что чаще всего ее предложения идут мне на пользу и в этом вопросе она почему-то ведет себя очень настойчиво.

Решить бюрократические и археологические вопросы оказывается совсем не просто. В дискуссию вступают пресса и общественность. Некоторые возражения, которые мы слышим, являются вполне обоснованными, а некоторые – полнейший бред. В одной бульварной газете пишут, что мы собираемся вырубить целый лес для того, чтобы вырыть озеро, хотя на этом месте уже сотни лет не было никакого леса. Ходят слухи, что мы решили вырыть бассейн в форме гитары рядом с исторической церковью, а не небольшое озеро на лугу вдали от глаз общественности.

Наконец, возражения заканчиваются, и летом 1995 года нам предоставляют право вырыть озеро на площади полтора акра. Единственное условие, которое мы должны соблюсти, – это обеспечить постоянное нахождение на месте ведения работ археолога, для того чтобы осмотреть то, что могут найти в земле. Мы не возражаем.

Ночью после того, как нам предоставили это разрешение, я неожиданно просыпаюсь – мне приснился кошмар. В этом сне мы с Труди вытаскиваем из озера раздувшееся белое человеческое тело и кладем его в камышах. Этот странный сон меня сильно пугает. Несмотря на то что несколько лет до этого я немного интересовался психологией Юнга[41], у меня нет никакого желания пытаться разгадать свой сон. Я понимаю, что то, что мне приснилось, конечно, может иметь какое-то значение, но, скорее всего, это всего лишь сон, который я утром сразу забуду. И на следующее утро я говорю себе, что это был сон, что-то вырванное из подсознания и, скорее всего, обусловленное событиями, произошедшими накануне. Больше я об этом сне не вспоминаю.

Проходит несколько месяцев. Я нахожусь в Лос-Анджелесе, и в середине длительных гастролей по США мне звонит наш ассистент по управлению поместьем Кэйти Найт.

«Плохие новости».

«Какие?»

«Пришлось остановить строителей, которые копают котлован».

У меня возникает плохое предчувствие.

«Почему?»

«Они нашли тело», – отвечает Кейти после короткой паузы.

«Что нашли?»

«Тело».

Я перехожу на односложные высказывания, похожие на заикание.

«Чь… Чь… Чь… Чье?»

«Ты представляешь – жертвы ритуального убийства!»

Я начинаю думать о том, что мне придется позаботиться об алиби, потому что я могу оказаться главным подозреваемым в страшном убийстве.

«Жертве связали руки за спиной, бросили лицом в грязь, положили на затылок большой и тяжелый обрубок дерева и стояли на нем, пока она не задохнулась».

Я начинаю чувствовать себя, как персонаж из книги об Эркюле Пуаро.

«А когда это могло произойти?» – интересуюсь я, про себя высчитывая, как давно я прилетел в Америку.

«Где-то в 400 году нашей эры, – говорит Кейти. – Археологи увезли тело для того, чтобы провести ряд тестов, но в целом они считают, что это случилось после того, как римляне ушли из Англии».

Я облегченно вздыхаю и вспоминаю тот чертов сон. У меня не бывает вещих снов, и я этому очень рад, но его связь с тем фактом, что на нашем лугу кого-то убили, хотя и 1600 лет назад, является неоспоримой.

После возвращения в Англию археолог говорит мне, что скелет хотя и стал со временем коричневым от глины, но все равно отлично сохранился. Жертвой была девушка приблизительно девятнадцати лет, у нее сохранились все зубы, и теперь этот скелет официально принадлежит мне.

Я совершенно не ожидал, что на меня возложат такую ответственность. Когда я спрашиваю археолога, почему ее убили, тот пожимает плечами и отвечает, что это были темные века и назывались они так потому, что на самом деле были темными. И никто не знает, что происходило в этих краях между окончанием Римского мира и Средневековьем. Мы знаем лишь, что в то время происходили бесконечные вторжения саксонцев, датчан и ютов, а также появились легенды о короле Артуре. Ту девушку могли убить мародеры, или же ее могли казнить за то, что она – ведьма или даже неверная жена. Все говорит о том, что это было необычное захоронение, которых было довольно много вдоль реки. Ритуальное значение воды в миропонимании кельтов нам хорошо известно – водоемы, источники и реки они воспринимали как портал в мир мертвых. Обстоятельства смерти девушки говорят, что она ушла из жизни не по собственной воле и не умерла естественной смертью. Возможно, девушку принесли в жертву (с ее согласия или без него), чтобы получить необходимое живым. Этого мы уже никогда не узнаем, и совершенно бесполезно пытаться угадать, какое преступление она совершила, чтобы заслужить такое наказание. Однако чувство грусти и меланхолии передалось этому месту – узкой полоске земли между рекой и лесом.

Археолог спрашивает меня, что мы собираемся делать с телом, и я отвечаю, что мы устроим этой девушке нормальные похороны.

Мы стоим на небольшом островке, который оставили в центре озера: Труди, я, наши соседи и священник Джон Рейнолдс, который нас венчал. Найденная на дне озера девушка лежит в открытом гробу лицом вверх впервые за последние 1600 лет. Ее скелет прекрасно сохранился, он небольшой, словно детский, и на его ребрах лежат желтые цветы. На противоположном берегу в тумане стоит одинокий волынщик, и грустные звуки его волынки несутся над тихой водой. Крышку закрывают, гроб опускают в могилу, и священник говорит, что душа усопшей наконец обретет вечный покой.

Двое моих сыновей – Джо и Джейк – увозят всех с острова в гребной лодке. Я уплываю последним. Сегодня вечером у нас в доме будет вечеринка с традиционной ирландской музыкой. Будут танцы и веселье, но сейчас я хочу немного побыть наедине с найденной на нашей земле девушкой.

Я размышляю о том, есть ли какое-либо значение в том, что именно нашей семье выпала участь найти ее останки. На этом лугу в течение многих столетий было распаханное поле. Еще в Средневековье луг орошали или, наоборот, отводили лишнюю воду при помощи вырытых канав и шлюзов. Кости девушки пролежали здесь много столетий. Возможно, если бы эти останки нашел кто-то другой, то, не задумываясь, их бы просто выбросили и продолжали делать то, чем занимались. Я размышляю, что, возможно, эти останки ждали того, чтобы их нашел и захоронил именно я. Также я думаю о том, что не присутствовал на похоронах матери и отца, не участвовал в этом ритуале, и в некотором символическом смысле то, что произошло сейчас, имеет прямое отношение к родителям.

Вокруг свежевырытой земли могилы растет множество диких ирисов, вероники колосистой и каких-то маленьких синих цветочков, названия которых я никак не могу вспомнить. Я наклоняюсь к земле, чтобы получше рассмотреть их, и вижу, что в центре соединения пяти синих лепестков есть пятиконечная желтая звезда. Эти цветы напоминают мне маленький цветочек, пробивающийся к свету из темноты и выросший между камнями на ступенях церкви, который я видел много лет назад в бразильских джунглях.

Я срываю один цветок, осторожно несу его к лодке, переплываю через озеро и иду домой.

В доме идет подготовка к празднику. Музыкальная группа настраивается в большом зале, из кухни доносится запах вкусной еды, дом украшен цветами, и в комнатах зажигают свечи. Я нахожу Труди в библиотеке.

«Ты выросла в деревне, можешь сказать мне, что это за цветы? Не могу вспомнить их название», – говорю я и показываю ей маленький цветочек на ладони.

Она внимательно рассматривает растение, крутя стебель пальцами так, что свет из выходящего в сад окна танцует на сине-желтом цветке.

«Ты смешной», – произносит она.

«Почему я смешной?» – с удивлением спрашиваю ее.

«Потому что это – незабудки, – смеется она. – Незабудки, понимаешь? – Она возвращает мне цветок. – А почему ты вдруг ими заинтересовался?»

«Это долгая и длинная история», – отвечаю я с улыбкой. Мне сейчас сложно все это ей объяснять, и я чувствую, что воспоминания кружат в комнате, словно привидения.

Луг стал гораздо более счастливым и приятным местом. На новом озере гнездится много разных диких птиц: утки, канадские гуси и даже лебеди. С берега виден окруженный дикими ирисами, вероникой колосистой и сине-желтыми незабудками холмик могилы с нависшими над ним ветками ивы. Мне хотелось бы верить в то, что лежащая там девушка обрела покой, и то, что было сломано, в конце концов починили, а то, что было неправильно, – исправили.

Примечания

1

Напиток-отвар, энтеоген и галлюциноген, традиционно изготовляемый шаманами индейских племен бассейна Амазонки и употребляемый местными жителями для «общения с духами» (манинкари) в целях получения практических знаний об окружающей природе и обретения целительных способностей. Основной компонент напитка – лиана Банистериопсис каап. – Прим. ред.

2

Прибор, позволяющий быстро воспроизводить повторяющиеся яркие световые импульсы. – Прим. ред.

3

Трущобы в городах Бразилии, часто расположенные на склонах гор. – Прим. ред.

4

Кайпиринья (Caipirinha) – бразильский кисло-сладкий коктейль крепостью 25 градусов, состоящий из кашасы, лайма, тростникового сахара и колотого льда. – Прим. ред.

5

Насыпь в фортификационном сооружении, предназначенная для удобной стрельбы, защиты от пуль и снарядов, а также для укрытия от наблюдения противника. – Прим. ред.

6

Хадди Уильям Ледбеттер, известный также как Ледбелли или Лед Белли, англ. Leadbelly, Lead Belly, 1888–1949, американский певец, композитор-песенник, гитарист, легендарный исполнитель блюзов. – Прим. пер.

7

Композитор Ричард Роджерс (1902–1979) и поэт-песенник Оскар Хаммерстайн II (1895–1960) (часто их вместе называли просто Роджерс и Хаммерстайн. – Прим. пер.

8

Итал. berretta от лат. Birretum, традиционный головной убор священников латинского обряда, представляющий собой четырёхугольную шапку с тремя или четырьмя гребнями наверху, увенчанными помпоном посередине). – Прим. пер.

9

Шутка, которая теряется в переводе: …what his Sunday sermon should be about одновременно и в зависимости от контекста значит «о чем будет его воскресная проповедь» и «как долго продлится его воскресная проповедь»). – Прим. пер.

10

У англосаксов принято название «стена Адриана», в русских источниках используют слово «вал». А Уолсенд (англ. Wallsend) переводится как «конец стены». – Прим. пер.

11

Собирательное название жителей области Тайнсайд и северо-восточной части Англии). – Прим. пер.

12

Государственная школа для детей от 11 до 16 или 18 лет. – Прим. пер.

13

Британское телевизионное поп-музыкальное шоу, появившееся на телеканале ABC и выходившее в эфир на ITV с 1961 по 1966 г. – Прим. пер.

14

Дело Профьюмо (англ. Profumo affair) – политический скандал в Великобритании начала 1960-х гг., спровоцированный ложными публичными отрицаниями Джоном Профьюмо своей кратковременной сексуальной связи с 19-летней танцовщицей и моделью Кристин Килер, которая в то же время имела интимные отношения с Евгением Ивановым – помощником военно-морского атташе посольства СССР в Великобритании. – Прим. пер.

15

Англ. heaven. – Прим. пер.

16

Чаще эта композиция называется I Wanna Be Like You. – Прим. пер.

17

L’Étranger – роман Камю, La Nausée – роман Сартра. – Прим. пер.

18

Освальд, англ. Oswald, король Восточной Англии в 870-е годы. – Прим. пер.

19

Сэр Ноэл Пирс Кауард, англ. Noël Peirce Coward; 1899–1973, английский драматург, композитор, режиссёр, актёр, певец и гомосексуалист. – Прим. пер.

20

Английская певица, автор песен и актриса, 1940–2015 г. – Прим. пер.

21

Таможенный документ, дающий право своему владельцу пересекать границу без уплаты таможенных пошлин с перевозимых товаров. – Прим. пер.

22

Широко используемое успокаивающее и противотревожное лекарство группы бензодиазепинов. – Прим. ред.

23

Музыкальный термин, штрих, означающий плавное скольжение от одного звука к другому. – Прим. пер.

24

Музыкальное издательство или «паблишер» – это компания, осуществляющая и контролирующая в правовом поле распространение музыкальных произведений, включая тексты песен. – Прим. пер.

25

Катберт Коллингвуд, 1-й барон Коллингвуд, 1750–1810, британский вице-адмирал. После смерти Нельсона принял командование и завершил разгром неприятеля. – Прим. пер.

26

Англ. England expects that every man will do his duty – сигнал флажками, поднятый на флагманском корабле командующего британским флотом адмирала Нельсона «Виктория» перед началом Трафальгарского сражения 21 октября 1805 г. – Прим. пер.

27

«Скрудж, или Призрак Марли», англ. Scrooge; or Marley’s Ghost, повесть Чарльза Диккенса, в которой Эбенезера Скруджа пугает призрак Марли. Позже к Скруджу начинают приходить духи Прошлого, Настоящего и Будущего. – Прим. пер.

28

Thomas Hobbes, 1588–1679 г., английский философ-материалист, один из основателей современной политической философии и теории общественного договора. Более полная цитата, взятая из трактата «Левиафан» (полное название «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» 1651 г.), в котором философ описывает жизнь человека, звучит: solitary, poor, nasty, brutish, and short / «одинока, бедна, груба, грязна и коротка». – Прим. пер.

29

Уильям Блай, англ. William Bligh; 1754–1817, вице-адмирал Королевского флота Великобритании и губернатор колонии. – Прим. пер.

30

Англ. Dick Whittington – пантомима и фарс, основанные на реальных событиях жизни мальчика, ставшего в XV веке известным лондонским лордом-мэром – Прим. пер.

31

Англ. полное имя Mark Perry. В 1976 г. под влиянием группы The Ramones основал панковский фанзин Sniffin’ Glue (And Other Rock ‘n’ Roll Habits). – Прим. пер..

32

Gene October был вокалистом / фронтменом лондонской группы Chelsea, а также одним из ключевых персонажей движения панков. – Прим. пер.

33

Тетское наступление, наступление Тет или Новогоднее наступление – название первого широкомасштабного наступления коммунистических сил во время войны во Вьетнаме в 1968 г. Тетское наступление принято считать переломным моментом войны, после которого общественное мнение в США утратило веру в возможность победы во Вьетнаме. – Прим. пер.

34

Клуб «Рокси», англ. The Roxy – легендарный лондонский панк-клуб, открывшийся в 1977 г. Клуб просуществовал всего год, но за это время здесь отыграли практически все значимые панк-группы 1970-х, за исключением Sex Pistols, – Clash, Damned, Buzzcocks, Slaughter & The Dogs, Eater и др. – Прим. пер.

35

Лат. Ave Maria – Радуйся, Мария – католическая молитва к Деве Марии. Эту молитву называют также ангельским приветствием, так как её первая фраза представляет собой приветствие архангела Гавриила, сказанное им Марии в момент Благовещения. В византийском обряде молитве Ave Maria соответствует Песнь Пресвятой Богородице. – Прим. пер.

36

Регион в Соединённых Штатах Америки, в котором одним из основных аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром Библейского пояса традиционно являются южные штаты. – Прим. пер.

37

Англ. Golliwog, Golliwog, Golli doll – кукла. Голливог представляет собой тряпичную фигурку, изображающую чернокожего человека. Его голова – с круглыми белыми глазами, смотрящими перед собой, клоунским улыбающимся ртом и копной черных волос. – Прим. пер.

38

Том Паркер, англ. Tom Parker, настоящее имя Андреас Корнелис ван Кёйк, нидерл. Andreas Cornelis van Kuijk; 1909–1997, американский импресарио голландского происхождения, менеджер Элвиса Пресли. – Прим. пер.

39

Англ. Frederick Alfred Laker, 1922–2006, английский предприниматель, основавший компанию Laker Airways, просуществовавшую с 1966 по 1982 г. – Прим. пер.

40

Супруга легендарного короля Артура, изменившая ему с Ланселотом, одним из рыцарей Круглого Стола. – Прим. пер.

41

Аналитическая психология Карла Юнга – направление глубинной психологии XX в., разработанное швейцарским психиатром и психологом Карлом Густавом Юнгом. – Прим. ред.

Content

Гордон Самнер
Стинг. Сломанная музыка. Автобиография

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Примечания