Мариэтта Роз

Круги по воде

Девочка из Пентагона

Стилягам, битникам, панкам, рокерам, металлистам, готам, байкерам…

Всем тем, кто не боится быть другим.

Я родилась и выросла в Пентагоне.

Я – девочка из Пентагона.

1984-1986 гг.

Мое детство прошло в старом сталинском доме, расположенном в самом центре Новосибирска. Шесть подъездов, семь этажей, высоченные потолки, огромные окна. Большой, просторный. Рядышком три четырехэтажки. Всё вместе – один большой двор.

Тогда считалось хорошим тоном знать не только своих соседей по площадке, но и вообще всех в округе, как в деревне. Имя, род деятельности, семейное положение, хобби. Особенно хорошо были знакомы друг с другом мы – дети.

Нас, детей, в те времена вообще было много, самых разных возрастов! И все мы учились либо в 99 школе, либо в 42[1]. Совсем мелкие, вроде тогдашней меня, ходили в один садик, расположенный неподалеку.

А ещё в те годы не так далеко была собачья площадка, где выгуливались все окрестные псы больших и малых пород.

В общем, и взрослые, и дети, действительно, неплохо знали друг друга.

… Они появились где-то в 1984 году, может чуть раньше. Почему-то выбрали наш дом. А мы почему-то их не прогнали.

И взрослые, и дети отнеслись к ним, таинственным пришельцам, настороженно, с опаской, но при этом с любопытством.

Выглядели неформалы тех лет совсем не так броско, как например, современные, но на общем фоне всё-таки сильно выделялись. Никаких идейно выдержанных полубоксов, нарочитая небрежность в одежде. Цвета в основном темные – синий, черный. У парней длинные челки, у девчонок – лак на ногтях.

Фенечки, банданы, многочисленные заклепки, пирсинг и замысловатые разноцветные прически появятся позже. Все-таки на дворе 84 год, и чтобы выйти на улицу с ирокезом, нужно быть по-настоящему сумасшедшим.

Вели они себя тихо. Никаких драк, никакого мусора. Крепко держались друг друга. Но, не смотря на внешнюю общность, их внутренние коалиции были заметны, хотя и не понятны наблюдателям со стороны. Они строго поделили между собой подъезды: панки обитали в третьем, металлисты – в четвертом, в моем, пятом, – рокеры.

В тёплое время года ровно в восемь вечера они дружной толпой выходили на улицу и терпеливо ждали, когда родители уведут нас, малышей, с площадки. Стояли спокойно, тесными группками, издалека похожие на большие чёрные тучи. У многих – гитары, у некоторых – приёмники. Переговаривались.

Тогда казалось, что неформалов ужасно много! На самом деле – не так уж, раз их всех сумел вместить всего лишь один дом, который они метко прозвали Пентагоном.

Кто они? Откуда? Зачем они? Никто не знал. В диалог с местными они вступали осторожно, в основном с ребятами их возраста – школьники старших классов, студенты. Для взрослых – лишь вежливая улыбка, как будто говорящая: – «Ты не знаешь, кто я. Не понимаешь. А разве ты хочешь понять?» Может и не так. Но что-то горькое было в той вежливой улыбке.

* * *

В школу я пошла в 1986 году. В ту, что поближе, то есть в 99-ую. Вместе со мной в первом классе «Б» оказались мои дворовые приятели – Машка, Вовка, Толик, Сашка и ещё один Сашка. Согласно молчаливой политике тогдашней директрисы – первые классы формировались по географическому принципу. С чем соглашались и педагоги, и родители. Во-первых, так проще организовать доставку детей из школы: кто-то один из взрослых доводил стайку ребятишек до дома, и там уже они разбегались по подъездам. Во-вторых, не нужно искусственно налаживать отношения в классах, укреплять, стимулировать – какие-то отношения уже есть. Если дружеские, то просто отлично! Нет – так нет. Впрочем, школы это уже не касается – ребята как-нибудь разберутся сами.

Новая жизнь несколько отвлекла моё внимание от таинственных пришельцев.

Первоклассница! Как это гордо звучало!

Новое платье, два фартука – чёрный и белый, ленты, портфель, азбука, прописи, счётные палочки. Всё свеженькое, хрустящее.

Я казалось себе ужасно взрослой.

Весь август во дворе мы хвастались друг перед другом обновками, портфелями, лентами. Обсуждали наши будущие школы, строили планы. Каждый уже мысленно приволок домой целый ворох «пятерок». В общем, прощай, детство! Здравствуй, новая взрослая жизнь!

Первого сентября мы – первоклассники Пентагона – пришли в школу тесной кучкой, слипшись друг с другом. По пути успели обменяться цветами, обсудить, кто с кем будет сидеть, вновь помечтать о новой, пока ещё неведомой, но, конечно же, совершенно взрослой жизни! В общем, над головой сияло солнышко, солнышко сияло внутри нас.

В тот столь возвышенный для нас шестерых день, родители обсуждали не менее важный вопрос – кто будет забирать нас всех из школы? Добровольцем вызвалась Машкина мама, тётя Зина. На том и порешили.

Школа, в которой нам предстояло учиться, – стандартное четырехэтажное здание с небольшим садом и спортивной коробкой. Во дворе хаотично столпились ученики, родители, учителя, отдельной стайкой – первоклассники вперемежку с цветами.

Наконец, на крыльцо вышла директриса и начала говорить речь, пафосную и непонятную, щедро сдобренную фразами в духе «светлое будущее», «победа коммунизма» и прочее. В общем, я быстро заскучала и начала оглядываться.

Конечно же, в толпе моих «товарищей по учёбе», увидела множество знакомых лиц, например: соседку по площадке Иринку, Кеху с пятого этажа, Лёньку из второго подъезда. Все откровенно скучали, переговаривались. Наконец, директриса умолкла, и нас, первоклашек, согласно древней традиции пионеры повели в класс.

Кабинет моего первого «Б» находился на втором этаже, в самом углу. В дверях стояла пожилая женщина с умным, морщинистым лицом, как у черепахи.

– Заходите и садитесь, где нравится, – сказала она. – Цветы кладите на стол.

Мы зашли, дружно положили букеты на стол, и небольшая стайка детей Пентагона устремилась в угол кабинета, поскорее занять свободные места. Тут же на всякий случай достали из портфелей все имеющиеся в наличии тетрадки, книжки, ручки. Что делать дальше, мы не знали.

С любопытством огляделись. Хотя, честно говоря, ничего особенного здесь не оказалось. Пара скучных шкафов в углу с книгами, коробками и ещё чем-то. Несколько портретов людей с умными лицами. Кто все они такие, я понятия не имела. Но вот что действительно потрясло моё воображение – так это доска. Такая нереально большая, нереально чёрная! «Интересно, – подумала я, – её ваксой начищали или как? И какими гвоздями её приколачивали?» Нет, правда! Как такая громадина держится?

Когда все более или менее угомонились, пожилая женщина с умным, морщинистым лицом, как у черепахи, сказала:

– Пока сидите так, потом я вас пересажу. Дети! Меня зовут Людмила Михайловна, я ваша учительница.

Мы дружно закивали: учительница так учительница.

– Я буду учить вас читать, писать и считать.

Мы опять закивали: собственно говоря, именно за этим мы сюда и пришли.

– У нас будет много общественной работы. Мы сформируем отряды. И во втором полугодии, если вы будете этого достойны, то станете октябрятами, а в третьем классе – пионерами, а потом и комсомольцами! Дети, вы знаете, кто такие комсомольцы?

– Знаем, – не слишком уверенно ответили мы.

Людмила Михайловна нам всем широко улыбнулась и продолжила. Правда, я её уже не слушала. Я смотрела в окно. А в окне была веточка дерева, сплошь покрытая зелеными листочками, по ней прыгали птички, что-то щебетали.

– Девочка, ты меня не слушаешь!

Я очнулась.

– Девочка, как тебя зовут? – Людмила Михайловна склонилась ко мне.

– Жека, – ответила я и тут же поправила: – Женя Левадная.

– Женечка, почему ты меня не слушаешь?

Я насупилась: терпеть не могу, когда меня зовут Женечкой!

– Я в окно смотрела.

– Нехорошо! Ты должна слушать то, что я говорю, и только тогда ты станешь коммунисткой, достойной продолжательницей дела Ленина. Ты ведь знаешь, кто такой Ленин?

– Нет, – честно призналась я.

Людмила Михайловна сердито поджала губы.

– Дети, а вы знаете, кто такой Ленин?

Никто не знал. Только один мальчик – бойкий, вихрастый – крикнул с места:

– Это памятник!

– Если хочешь что-то сказать, мальчик, то сперва подними руку.

Мальчик стушевался, но руку поднял.

– Как тебя зовут? – спросила Людмила Михайловна.

– Коля Щёлкин.

– Хорошо, Коля! – Морщинистое лицо расплылось в черепашьей улыбке. – Расскажи, что ты знаешь о Ленине.

– Это памятник, – повторил мальчик. – А ещё так называется улица, на которой я живу.

Мы все с уважением посмотрели на Колю: какой умный! «И красивый», – шепнула мне Машка.

– Дети! Вы живете в удивительной Стране Советов! Это самая удивительная страна в мире! – торжественно сказала Людмила Михайловна.

Сразу стало скучно. Впрочем, недолго. Прозвенел звонок, и тут-то я узнала, что самое лучшее в школе – это перемены!

А когда уроки закончились, тётя Зина отвела нас домой.

* * *

На своей площадке седьмого этажа я вдруг увидела Лёньку. Он стоял, переминаюсь с ноги на ногу, и поглядывал на лестницу, ведущую на чердак. Школьную форму уже успел изрядно измять, вывозить рукав мелом, а из кармана свешивался уголок пионерского галстука.

– Привет, – сказал он, увидев меня.

Внимание Лёньки мне польстило. Так что я набралась смелости и пискнула в ответ:

– Привет.

– В школу пошла?

– А то! – Я гордо подбоченилась.

– Ну, давай, давай! Успехов тебе.

– Спасибо.

С Лёнькой я никогда раньше не говорила. Он находился на высоте для меня недосягаемой: восьмиклассник, хулиган. В доме на него косились, его выходкам старались улыбаться, а выходок у него было много. Например, в прошлом году он к ужасу своей матери и директрисы обрезал штаны чуть ниже колен. А ещё он категорически отказывался стричься! Ходил с пышной кудрявой шевелюрой, которой ужасно гордился, потому что «как у Макаревича».

– Чего проходили сегодня? – продолжил разговор Лёнька.

– Ленина.

– И как? – Лёнька усмехнулся. – Знаешь, кто такой Ленин?

– Знаю. Он вождь рабочих и памятник.

Лёнька рассмеялся.

– Ладно, Жека, иди. Я тут Ирку жду.

И я поплелась домой – до прихода родителей предстояло сидеть одной.

* * *

Родители пришли после работы, как обычно, уставшие. Мать покидала сумки на стол, забрякала посудой. Отец залез в тапки, спрятался за газетой. Заработал чёрно-белый телевизор в пошарпаной деревянной коробке.

– Мама! Папа! А вы знаете, кто такой Ленин? – решила похвастаться я приобретенными знаниями.

– Не лезь к отцу! – буркнула мать.

– Когда мы, наконец, купим цветной телевизор? – вставил отец.

– А учительница на черепаху похожа.

– Женя, ты не съела котлеты. Опять не обедала? – И мать снова отвернулась к плите.

Я вздохнула. Эх, родители, родители!

* * *

Первый месяц пролетел незаметно.

Каждое утро мы дружной стайкой бежали в школу, тянули за руки родителей, после занятий – точно также тянули домой тётю Зину. Класс нам нравился, уроки – не очень. На переменах наша первая параллель перемешивались в общей куче – мы менялись бутербродами, яблоками, показывали друг другу книжки, играли. То и дело приходили вожатые, пионеры-пятиклассники. Каждый раз мы им радовались, прыгали вокруг них. Они рассказывали о том, какую интересную общественную работу нам предстоит сделать в этом году, мы сгорали от нетерпения! Все мечтали стать октябрятами. Завидовали второклассникам – те уже носили пятиконечные значки с портретом маленького кудрявого мальчика в центре; они, в свою очередь, завидовали пионерам-третьеклассникам.

А вечером я с балкона наблюдала за чёрной стаей таинственных пришельцев. И однажды, к собственному большому удивлению, увидела среди них знакомую кудрявую голову.

В один из дней Людмила Михайловна сказала, что нам нужно развивать таланты, и все просто обязательно должны ходить в какой-нибудь кружок. Только в какой? Это выбрать нам нужно было самим, исходя из наших талантов и способностей.

Я задумалась. Покосилась на Машку Кислицину. Она сидела рядом и мечтательно смотрела на Колю Щёлкина. Вот Машка – точно талант! Конечно, она некрасивая: ручки-ножки похожи на длинные кривые палочки, с которых предварительно кто-то срезал зелёную кожицу, косичка тоньше мышиного хвостика. Зато она умеет так рассказывать, так рассказывать! Просто ух как рассказывать! Слова вылетали из её рта разноцветными облачками, собирались в мозаику-картинку. Всегда добрую, всегда весёлую. Как мы все обожали её за это!

Накатывало на неё обычно внезапно. Она могла вдруг посреди игры или же на перемене взмахнуть длинными тощими руками, вытянуться на носках и сказать громким голосом:

– Слушайте! А вчера было такое! – При этом смешно таращила зелёные глаза. Открывала рот, чтобы побольше вдохнуть воздуха для слов-облачков. И начинала рассказывать.

Мы тут же бросали свои занятия и кучкой собирались вокруг неё. Теперь уже мы таращили глаза, разевали рты. А она, размахивая ручками-палочками, выпускала в небо разноцветные облачка.

Мы верили всему, что она говорила! И про вчерашний карамельный дождь, и про то, что цветы на окне вдруг расцвели разноцветными звездочками, и про то, что её кошка решила стать артисткой! В общем, про всё.

Да, Машка была талантом.

Вовка Шадрин тоже талант. Он занимается плаванием, и тренер считает его перспективным. Низкорослый, рыжий, с щедрой росписью веснушек, он отличается от всех нас степенным характером.

Толик Рублёв играет в шахматы. Тоже талант. Правда, в шахматы он играет в основном с отцом: в шахматный кружок первоклассников почему-то не принимают.

Сашка Купцов этим летом ходил с родителями в поход на целый месяц. Наверное, для этого тоже нужен талант. Приехал выгоревший, повзрослевший и жутко важный. Во дворе потом показывал какие-то черепки, говорил, что это остатки посуды древних людей. Мы верили.

Ещё один Сашка – Сашка Калачиков – медлительный, лопоухий мальчик – часто раздражал взрослых своей медлительностью, они считали его ленивым. На самом деле он очень любит корабли и знает о них всё. Тоже талант.

А я? Я – просто Жека.

* * *

В тот же день на собственной площадке я столкнулась с троицей заговорщиков.

Стоило дверцам лифта открыться, как меня тут же из кабины вытащили Ирка и Кеха. Я так растерялась, что даже не успела испугаться!

– А это ты! – обрадовалась мне Ирка. – А я-то думала, кто-то из взрослых.

Старшеклассницы меня отпустили.

– А вы чего тут? – спросила я.

Как всегда! Испугаться толком не успела, а уже любопытно! Спрашиваю. Хотя прекрасно знаю, что не скажут. Взрослые не берут малышей в свои игры. Обидно.

– Иди домой, Жека. – хмыкнули девочки. Они в ряд выстроились у лестницы, ведущей на чердак, заслоняя её своими спинами; оттуда доносились странные металлические звуки. – Ну, иди же!

Я переступила с ноги на ногу, помахивая портфелем и невинно хлопая глазами. Конечно, лучше уйти, а то могут и по шее дать. Но происходит явно что-то интересно! Я даже вытянулась на носках, но все равно ничего не увидела.

– А там что?

– Жека! – прикрикнула на меня Кеха.

– Ой, да расступитесь вы! – вдруг из-за их спин раздался голос Лёньки. – Мне ж не видно ни черта!

Девочки вздохнули, но всё-таки отошли, и я увидела, что Лёнька пилит амбарный замок на двери чердака!

– Ой, вы чего? – пискнула я. Испугалась. Тут уж не только старшеклассники могут по шее дать – ещё и родители.

– У нас тут клуб будет, – доверительно сказал Лёнька. – Новый замок врежем, ключ дадим тете Клаве, обустроим. А что? Мы – не люди что ли? Будет у нас свой клуб.

Я совсем притихла.

– А вас пустят?

– Пустят! Мы же местные.

– Лёнь… – я снова переступила с ноги на ногу. – А вы теперь с ними, да?

Лёнька выпрямился и гордо стукнул себя в грудь.

– Мы теперь неформалы!

– Здорово! – выдохнула я. Вдохнула, набралась храбрости. – А я тоже на чердак хочу!

– Мала ещё, – отрезал Лёнька и снова занялся замком. Ирка и Кеха его тут же загородили своими спинами.

Ну, почему маленьких никогда никуда не пускают? Эх!.. А если подмазаться?

– А у меня бутерброды есть, – выпалила я, ухватившись за первую спасительную мысль, которая пришла мне в голову.

– Бутерброды? Это хорошо! – Лёнька выпрямился, почесал затылок. – Тащи. Покажем тебе чердак.

Я бросилась домой.

Вскоре мы четверо бродили по чердаку и жевали подсохшие бутерброды. Чердак был просто замечательным! Самый настоящий восьмой этаж. Площадка точно такая же просторная, как и во всем подъезде. Окно во двор, батарея. Две двери. За одной оказалась комната. Не большая, где-то пять квадратов или даже шесть, без окон, но с розеткой. За второй дверью – лестница на крышу. В общем, чердак оказался просто замечательным! Самый лучший чердак на свете!

– Как дела в школе? – вдруг спросил меня Лёнька.

– Сказали в кружок надо записаться, таланты развивать.

– Ну, так запишись. – Лёнька задумчиво разглядывал стены, даже поколупал краску.

– А у меня талантов нет.

– Ты – Жека, а это уже талант.

* * *

Соседи отреагировали на удивление спокойно. Сперва, конечно, покосились, но промолчали: то ли успели привыкнуть к пришельцам, то ли еще что.

Неформалы к обустройству чердака отнеслась серьезно. Помыли, убрали мусор, подкрасили. Непонятно откуда приволокли старую мебель: диван, два кресла, тумбочку, полки. В общем, навели уют.

Вели они себя по-прежнему тихо.

1987 г.

Я спряталась, уткнулась лицом в стену, ладонями зажала уши. Но всё равно слышала.

– Сучка! Шалава! Думаешь, я не знаю, кто твой дед был?

Рыдания Кехи приглушал шум воды.

– Ещё раз размалеванной увижу, без родителей не пущу!

Дверь женского туалета резко распахнулась (я едва успела отскочить), и в коридор выплыла грузная раскрасневшаяся тетка. Зыркнув по сторонам, она потопала по коридору, перекатывая при этом два гигантских шара под чёрной юбкой.

Я заглянула в туалет. Кеха сидела на полу и рыдала. Волосы, блузка на груди мокрые, по лицу черными разводами растеклась косметика. Вода в раковине по-прежнему шумит.

– Кеха…

– Я белесая! У меня ни бровей, ни ресниц! Мне мама разрешилааа… – Она поджала ноги, уткнулась грязным лицом в коленки.

– Оксаночка, – я присела рядом на корточки, – хочешь, я тебе платочек дам?

– Давай. – Кеха несколько успокоилась. Встала. – А ты чего тут? Урок же. И вообще ваш туалет этажом ниже.

– А там тётки взрослые курят.

– Боишься?

Кеха начала старательно перед треснувшим зеркалом стирать черные разводы.

– Боюсь, – призналась я.

– Ладно, иди – дела свои делай!

Я юркнула в кабинку.

– Жека, будут обижать – ты только скажи, – сказала Кеха, когда я вышла.

Она уже совсем успокоилась и даже почти привела себя в порядок, оглядывала мокрую блузку.

– А ты?

– Что я? – удивилась Кеха.

– Ты скажешь?

– А… ты про это… – Кеха умолкла. – Так она ж учительница! Ей в морду за гаражами не дашь.

– А тебе в морду можно, да? Прямо в раковину, да! Она не учительница! Она… она… – Я прикусила губу, подыскивая нужное слово. – Она – фашистка, вот кто.

* * *

1987 год только начался. Зима выдалась пушистая, теплая. Тётя Зина нас уже не забирала после школы, теперь мы шли сами. Шли обычно кругами. Это ведь так интересно идти самому, словно ты уже настоящий взрослый!

В тот день сразу после уроков мы отправились за старый громоздкий кинотеатр им. Маяковского, играли в сугробах. Наверное, где-то там я и потеряла ключи.

Пропажу заметила только под собственной дверью. Ух, как стало себя жалко! И есть охота, и ноги замерзли, а не попадешь! А как мне влетит вечером! Даже представить страшно.

Сунулась к соседям – никого. Видно, помирать мне под собственной дверью голодной смертью.

Эх!

Бухнула портфель на подоконник. От души заревела. А сама думаю: может к Машке пойти? Или к Вовке. Нет, лучше к Вовке. У него бабушка дома – она накормит да так, что пузо лопнет.

И вдруг слышу:

– Мелкая, а чего ты тут?

Я подняла голову и увидела его.

Его звали Юркой, и он был одним из них – таинственных пришельцев Пентагона.

Я ахнула!

А он стоял, смотрел на меня, улыбался.

– Ты чего домой не идешь? – Он откинул со лба длинную челку красивой музыкальной рукой.

– Ключи… – едва живая, пискнула я.

– Ясно. Идем.

Он взял меня за руку, и мы пошли на чердак.

– У нас гости! – торжественно объявил Юрка. – Просьба матом не выражаться, курить в форточку.

Обители чердака с любопытством на меня уставились. А я – на них.

– Тебя как зовут? – спросил меня Юрка.

– Жека.

– Жека? – удивился Юрка. Все рассмеялись. – Наш человек! Так, а теперь открываем фонд помощи голодающему ребенку!

Неформалы ухмыльнулись и начали рыться в карманах. Собранной мелочи как раз хватило на бутылку кефира и два рогалика.

Вскоре я сидела на старом продавленном диване, ела, болтала ногами и с воодушевлением рассказывала про школьные дела. Юрка слушал внимательно, не перебивал, а я думала, что он очень красивый, даже лучше Коли Щёлкина.

Я просидела с ними до самого вечера. Слушала их разговоры, их музыку, смотрела на них. Вставляла разные фразы, казавшиеся мне очень умными. Они улыбались в ответ. И мне было очень хорошо среди них.

Когда, наконец, вернулись родители с работы, и я засобиралась домой, то спросила:

– Можно ещё прийти?

– Приходи, – ответил Юрка.

– А можно завтра?

– Приходи завтра.

Я подпрыгнула от радости и помчалась вниз, прижав к груди портфель.

– Смешная девчонка! – услышала я в дверях голос Юрки.

Дома за ключи мне влетело. Мать долго, нудно кричала, что я безответственная, что мастерская далеко, что денег нет, что когда будут новые ключи, еще неизвестно. Меня стращали, что теперь я буду сидеть в подъезде, до их прихода. А я думала про Юрку, и почему-то про Кеху и ту учительницу с шарообразным задом.

* * *

На следующий день на перемене я рассказала друзьям про своё необычное знакомство. Те подивились, закидали меня вопросами.

– Они хорошие, – сказала Машка. – Просто они так самовыражаются.

Мы с уважением закивали – про самовыражение Машка знала всё: её родители работали в ТЮЗе[2].

Тут прозвенел звонок.

– Дети! – начала урок Людмила Михайловна. – Скоро вас всех торжественно примут в октябрята! Вы должны подготовить праздник. От каждого отряда по сценке.

Мы загалдели.

– В конце недели все вожатые должны сказать мне, какую сценку будете готовить. Желательно что-нибудь из жизни пионеров-героев или из Носова. А теперь математика…

* * *

Когда я пришла на чердак, то там был всего лишь один Лёнька. Он сидел на диване и щипал струны гитары, периодически тыкаясь в самоучитель.

– Ты тут? – Он совсем не удивился.

– Ага. – Я плюхнулась рядом с ним. – Ключи потеряла.

– Знаю. Мне вчера ребята рассказали.

– А когда Юрка придет?

– Ну, занятия закончатся – и придёт.

Лёнька вздохнул, перевернул страницу.

– А в какой школе он учится? – не унималась я.

– Он в университете учится.

– О! – обалдела я.

– Жек! ты бы уроками занялась! – не выдержал Лёнька.

Я достала учебники, тетради, устроилась поудобнее. Воцарилась тишина.

– Лёнь…

– Ну что ещё!

– Я видела, как Кеху учительница…

Лёнька отложил гитару.

– Эта… она что-то про Кехиного дедушку говорила. Он кто был?

Лёнька помолчал, думал: говорить или нет?

– Он был политический.

– А это как?

– Вырастешь – узнаешь, – буркнул Лёнька и снова уткнулся в самоучитель.

Чердак постепенно наполнялся людьми. Мне никто не удивлялся, даже здоровались, я улыбалась им в ответ и делала вид, что ужасно занята уроками. То и дело сетовала: как много нынче задают! Мне сочувствовали. А Лёнька упорно продолжал терзать гитару.

Вечером, уже дома, я спросила:

– А кто такие политические?

Родители разом замолчали. Посмотрели на меня на мгновенье и тут же снова спрятались: отец уткнулся в газету, а мать – в телевизор. Я ждала.

– Это преступники, – наконец, сказала мать.

– Значит, Кехин дедушка – преступник? – не поверила я.

Кто такие преступники я уже знала – прочитала у Вайнеров. Но не верилось, что у доброй, замечательной Кехи был такой дедушка!

– Преступник, – отрезала мать и отвернулась.

Решила узнать в школе. На переменке подошла к Людмиле Михайловне. Она, услышав вопрос, расцвела, начала говорить много странных, непонятных слов. Меня спас звонок.

– … Политические? – удивился моему вопросу Юрка. – А почему ты спрашиваешь?

Я рассказала про Кеху. Юрка слушал, поджав губы.

– Политические… это когда… – он задумался. – Это гамлеты.

– Гамлеты? – удивилась я.

– Понимаешь. Есть люди… неудобные. Ну… неформатные. Они не вписываются в систему. Понимаешь?

Я кивнула, хотя и не так уверенно, как бы мне хотелось.

– Вот их и сажали.

– Значит, дедушка Кехи был неформалом?

Юрка рассмеялся.

– Ну да, наверное!

Я помрачнела.

– А тебя тоже посадят, да?..

– Думаю, нет. – Юрка взлохматил меня. – Ты, кстати, уроки сделала?

– Сделала! – обрадовалась я. – А нас скоро в октябрята примут…

– Октябрята? – Юрка тоже оживился. – Это хорошо! Потом станешь пионеркой, потом комсомолкой. Будешь строить светлое будущее?

– Неа.

– Почему?

– А я маленькая ещё!

Дома я достала с полки гигантский томик Шекспира в красивом коричневом переплете с золотыми буковками. Открыла «Гамлета». Читать его оказалось сложно, но захватывающе. Читала долго, несколько дней! И Кехиного дедушку мне стало жалко.

* * *

Мы стояли на торжественной линейке, вытянутые, растянутые в улыбках. Мальчики в белых рубашках, девочки с бантами и белыми передниками. В средине зала столбом торчала директриса и говорила:

– Дорогие первоклассники! Сегодня мы торжественно принимаем вас в октябрята!..

Я не слушала. Я смотрела на тётку, которая стояла рядом с директрисой – это была та самая толстозадая фашистка, которая тыкала Кеху лицом в раковину.

– Мальчик, изображенный на значке, – это маленький Ленин. Будьте достойны!..

Фашистка улыбалась толстыми накрашенными губами.

– Дедушка Кехи был Гамлетом, – прошептала я.

Захотелось ей крикнуть на все зал, во все горло:

– Гамлетом!! А не преступником!! Ты! Толстозадая дура!!

Набежали пионеры, стали совать нам в руки шарики, прикалывать к груди значки. Свой значок я прикрыла ладошкой, чтобы маленький Ленин не видел эту фашистку.

1987-1988 гг.

– Левадная!!

– Чего?

Я оглянулась – ко мне через улицу, размахивая желтым пушистым букетом, бежал Колька.

– Ты фартук испачкала!

– Где?

Я оглядела себя, и, действительно! белоснежный фартук оказался заляпан зелёным соком, набежавшим с букета. Дурацкие цветы! Я разозлилась.

Машка тут же принялась ногтем скоблить пятно, как будто его можно так оттереть!

Вот влетит же мне дома! А уж как я буду на линейке выглядеть. Да уж! Людмила Михайловна подожмет губы и скажет: «Левадная, ты как всегда! Думаешь, это просто пятно на фартуке? Это пятно на всём отряде!» Или классе – смотря, как эта черепаха вдохновится. Спасибо, если все-таки окажется, что не на всей школе. А уж как влетит от родителей, даже подумать страшно.

– Жека, на линейке за меня встань, бочком, – предложил Вовка. – Ты меня выше, тебя все равно видно будет, а я пятно загорожу.

Колька сердито поджал губы, как будто дурацкое пятно на моём фартуке, действительно, пятно на всем классе! Прошествовал дальше. Машка вздохнула.

– Ты на него не сердись, – сказала она мне. – Коленька – староста. Он должен всё замечать и обо всех заботиться.

Я только хмыкнула в ответ. Ну почему каждый раз, когда Машка видит Щёлкина, то становится какой-то дурочкой?

Во дворе школы мы столпились вокруг Людмилы Михайловны, с высоты своего второго класса посмотрели на первоклассников, восхитились старшеклассниками и, выслушав нудную речь директрисы, пошли в класс.

На первом же уроке учительница нас огорошила:

– В конце учебного года вас будут принимать в пионеры!

Мы все радостно загалдели.

– Но только самых достойных! И мы должны выбрать, кто из вас достоин носить красный галстук, а кто нет.

Мы притихли, покосились друг на друга. Класс у нас был самый обыкновенный. В меру дружный, в меру успешный. Середнячковый. С общественной работой вроде как справлялись. В прошлом году, например, макулатуру собрали не меньше, чем третьеклассники! Игрушки для детского дома шили, в библиотеке книжки клеили. Как решать, кто достоин, а кто нет?

– В течение всего года будут проходить собрания, где мы будем обсуждать двух ваших товарищей, – продолжила Людмила Михайловна. – Присутствовать будет завуч по воспитательной работе Надежда Пантелеевна, но решать должны вы и только вы! Ваш товарищеский суд должен быть справедливым. Помните это.

Мы запомнили. Как позже выяснилось, навсегда…

Хорошо еще, что пятно ни Людмила Михайловна, ни родители не заметили. А то бы точно с меня начали.

* * *

– Мам, а нас в этом году примут в пионеры! – сказала я вечером, разламывая вилкой котлету.

– Ешь, давай аккуратнее, – ответила мать. – Опять подливку до краев налила.

– И когда мы купим цветной телевизор! – вздохнул отец.

– Мама, а быть пионером – это здорово, да?

Родители посмотрели на меня с сомнением.

– Тебя не примут

– Почему?

– Вот смотри, у тебя ногти грязные! А на прошлой неделе ты манжеты утюгом сожгла, где мы новые купим?

Я уткнулась в тарелку. Задумалась: а вдруг, и правда, не примут? Испугалась. Смутилась. В моих книгах пионеры были сильными, гордыми. Например, Тимур. Или Васёк Трубачев. Или Тим Сель. Причем тут грязные ногти? Или манжеты? Я ведь не специально!

Эх!

Спросила Юрку.

Юрка долго смотрел на меня и молчал. Я тоже молчала.

– Знаешь, – наконец, сказал Юрка, – когда я был маленьким, то тоже верил, что важно быть честным, справедливым. Оказалось, что манжеты важнее. – Я сникла. – Но ты не переживай – тебя примут!

– Почему ты так думаешь?

– Потому что у тебя есть друзья.

* * *

Наконец, настал тот день! Первое собрание. Предстояло обсудить Вовку Шадрина и Ромку Колоусова.

Все собрались, но завуча всё ещё не было.

– Женечка, сбегай в учительскую, – обратилась ко мне Людмила Михайловна, – пригласи Надежду Пантелеевну.

Я побежала.

Учительская располагалась этажом выше, рядом с кабинетом директора. У двери директорского кабинета со скучающим видом стояла Кеха.

– Опять, да? – посочувствовала я.

– А то! – Кеха гордо вскинула белесую челку, крутанула задом. – Как тебе брючки? Фирма!

Я уважительно закивала.

– А это? Видала? – Она вынула руки из карманов и продемонстрировала ярко-красный маникюр. – Пантелейщину чуть кондрашка не хватила! А тебе чего?

– А мне завуча по воспитательной работе.

– Да ну? – Тщательно подведенные Кехины глаза округлились. – А тебя-то за что?

– Да не! – я отмахнулась, рассмеялась. – У нас типа собрание. Решаем, кого принимать в пионеры, а кого нет. Людмила Михайловна сказала, что Надежда Пантелеевна должна присутствовать.

– Сочувствую. Ты погоди, она щас у директрисы Лёньку за хайры таскает. Грозится из комсомола исключить.

Мы замолчали. Дверь директорского кабинета плотная, ничего не слышно!

– А потом за меня примутся. – Кеха вздохнула.

– А ты не ходи так, – посоветовала я.

– Не могу. – Кеха пожала плечами. – Да и потом Пантелейщина все равно найдет к чему придраться.

Директорская дверь распахнулась, освобождая покрасневшего Лёньку. На пороге возникла фашистка, загородив свой массой весь вид на кабинет.

– Тебе чего? – рявкнула она, увидев меня.

– Я из второго «Б», у нас собрание…

– А. – Фашистка зыркнула на Кеху. – Тебе повезло, Кислицкая! С директором будешь без меня разговаривать.

В классе фашистка начала устраиваться за первой партой. Все с любопытством на неё уставились, гадали: втиснется или всё-таки нет?

– Надежда Пантелеевна, садись за мой стол! – попыталась прийти ей на выучку Людмила Михайловна.

– Ничего! – пропыхтела фашистка, упершись массивными руками в столешницу. – Я буду с народом.

«Народ» ждал, затаив дыхание! Но парта выдержала.

Можно начинать.

К доске выскочил Колька и торжественно объявил, что сегодня мы обсуждаем Вовку и Ромку. Как будто никто этого не знает, и все просто так сидят в душном классе! А ведь на улице такая погода! Сейчас бы гулять…

– Левадная, не отвлекайся! – прикрикнула на меня Людмила Михайловна. – Неужели тебе безразлична судьба твоих товарищей?

Я посмотрела на товарищей – они стояли у доски и, не зная, чем себя занять, пялились по сторонам. До Ромки – мне было как-то все равно, а вот Вовка моим другом быть не перестанет, чего бы вы сейчас не нарешали. Но я промолчала.

– Кто начнет? – спросил Колька и тут же начал сам.

Он обстоятельно рассказал о каждом из двух кандидатов – про недостатки, достоинства, об учебе, общественной жизни. Толково так рассказал, как на настоящем взрослом собрании (я по телевизору видела). Машка кивала, её тонкие косички подпрыгивали на спине.

– Хорошо, – вдруг оборвала Кольку фашистка. – А теперь нужно решить: достойны ли ваши товарищи быть пионерами. Как я поняла, вот этот мальчик, – фашистка ткнула сосисочным пальцем в Вовку, – занимается плаванием, а этот? В какой кружок ты ходишь?

– Ни в какой, – признался Ромка.

– Вооот! – Сосисочный палец уткнулся в потолок. – А почему?

– Я ходил раньше в художественный кружок во Дворце пионеров, но руководительница ушла в декрет…

– Да, с кадрами у нас дефицит, но ты мог записаться в другой кружок. Например, на художественную резьбу или…

«Кройки и шитья», – шепнул кто-то, и весь класс фыркнул.

– Пионер должен бороться с трудностями и проявлять сознательность…

«Тоже мне трудность! – подумала я. – Вот когда Ромка один за всех стенгазету делает, так ничего…»

А за окном погода манила. Я подумала, что каникулы ещё не скоро, что Юрка последнее время какой-то грустный, и вообще на чердаке все о чем-то шепчутся, а мне не говорят. Наверное, Кеху надо спросить – она мне точно скажет. Или Лёньку. Ирка не скажет, она вредная, сожмет губы и процедит: «Мала ещё!»

Наконец, Колька объявил голосование. За Ромку и за Вовку все проголосовали единогласно «за». Вот почему нельзя было сразу проголосовать?

* * *

У ворот школы первого сентября всегда толкается куча разного народа. Одни встречают детей, другие провожают. Нас никто не встречал – мы уже взрослые. Поэтому на толпу я не обратила совершенно никакого внимания! Но тут меня окликнули.

Я в изумлении оглянулась. Никого из знакомых. Только один молодой высокий парень смотрит на меня и почему-то улыбается знакомой Юркиной улыбкой. Я прищурилась. Нет, этого парня я не знала! Коротко стриженный, одетый в потрепанные штаны, футболку, за спиной рюкзак.

– Не узнала, да? – Парень рассмеялся Юркиным смехом.

И тут я его узнала!

– Ой! – Я прикрыла рот ладошкой. – А ты чего с собой сделал-то?

– Да так. – Он провел ладонью по макушке, словно сам не веря, что у него теперь такие короткие волосы.

Ребята – Машка, Вовка, Толик, Сашка и ещё один Сашка – деликатно отошли в сторону.

– Я в армию ухожу, – сказал Юрка.

– Уходишь?

Он кивнул.

– Вот пришел с тобой попрощаться.

– А как же институт?

– Видишь ли, Жека… – Юрка помялся немного. – Меня отчислили.

– Отчислили? За что!

– Из-за Булгакова.

– Подрался, да?

Юрка вздохнул, улыбнулся совершенно незнакомо: горько, немножечко зло, – и ответил:

– Почти.

Он тут же суетно полез в рюкзак, достал старую, немного потрепанную книжку, «Три толстяка».

– Это тебе. На память. Я её очень любил в детстве.

– Спасибо.

Я взяла книжку, прижала её к груди.

– Ты, Жека, только не плачь. Хорошо?

Я кивнула: не буду. Хотя так хотелось! Он обнял меня.

– Ну, пока, Жека.

– Пока.

И Юрка ушёл.

* * *

Шло время.

На чердак я больше не ходила. Без Юрки стало там не интересно, да и вообще всё пошло как-то не так! Еженедельные собрания навевали то тоску, то стыд. Единственным развлечением было наблюдать, как фашистка усердно втискивается за школьную парту. И то быстро приелось. На собраниях все занимались чем угодно, но только не участвовали в обсуждении.

Колька тоже сильно изменился. Ходил он теперь важный, то и дело задирал нос и задирал окружающих, а ещё совался во все щели. Даже порой казалось, что лицо его вытянулось, заострилось, чтобы удобнее было подслушивать, подсматривать. Тут же бежал к Пантелейщине-фашистке, рассказывал все то, что ему удалось разнюхать. Ужасно гордился этим! Говорил, что поддерживает мораль в школе. Говорил с такой искренность, с такой честностью в глазах, что даже бить его не хотелось. Кольку начали сторониться, даже старшеклассники, а Машка вообще теперь старалась не смотреть в его сторону.

Я тоже изменилась. Во-первых, к собственному стыду начала задаваться вопросом: а хочу ли я вообще быть пионером? Ведь в моих книжках всё совсем иначе! Пионеры гордые, сильные, ничего не боятся, не лебезят, свершают настоящие, взрослые поступки. Таким пионером был, например, Юрка. А в школе я таких вообще не знала. Лёнька не считается – он хулиган. Кеха тоже – у неё дедушка. А про Вовку, Машку, Толика и двух Сашек говорить вообще нечего! Они ещё не пионеры. Значит, тоже не считается. А что тогда считается?

С ужасом ждала своей очереди.

* * *

Моя очередь наступила в декабре, накануне зимних каникул. Вместе со мной собирались обсудить Игоря Лугового, нашего Горюшу. Его так прозвали за то, что Людмила Михайловна вечно вздыхала «горе ты мое!», ставя ему очередную двойку.

Всё началось, как обычно. Фашистка втиснулась за парту, я вышла к доске, выскочил Колька.

– Я предлагаю проголосовать «против» Левадной, – сказал он.

– Чего! – не сдержалась я.

Ну, попадись мне, Коленька!

– Она недостойна быть пионером по многим причинам. Во-первых, ты, Женя, – обратился он ко мне, – вечно отвлекаешься, скучаешь на сборах, как будто общественная жизнь класса тебе не интересна!

Я вздохнула: а что поделать?

– Ты неряшлива.

Я опять вздохнула: с этим трудно было поспорить.

– Вот где твои манжеты? Воротничок?

– Утюгом сожгла, – честно ответила я. – Мама новые не купила. Что я могу поделать, если дефицит в стране?

Колька сердито поджал губы.

– Да и потом. Что это за прозвище такое – Жека. Почему Жека?

– А мне нравится! Это от Жакони, моя любимая книжка была в детстве. Вот и прозвали.

– А еще она спорит много! – продолжил Колька.

Ну и подумаешь! Я отвернулась.

– Я считаю, что у Жени Левадной неправильный, упрямый характер, – подытожил Колька. – Ей нужно работать над собой, а нам всем – помочь ей в этом. Взять шефство. Да, Женя хорошо учится, но её поведение оставляет желать лучшего…

– Зато она добрая! – не выдержал Вовка. Даже с места вскочил. – И животных любит! И читать.

– Это, конечно, хорошо, – сказала фашистка. – Но девочке, действительно, нужно больше следить за своей внешностью, манерами и общением. Я её не раз видела в компании с Оксаной Кислицкой и Леонидом Нечаевым.

– Так мы из одного дома! – возмутилась я. – Что мне с соседями поговорить нельзя?

Фашистка поджала накрашенные губы.

– Голосуем! – выкрикнул Колька.

Я сжалась. Толик, Вовка, Машка, Сашка и ещё один Сашка дружно вскинул руки вверх. Ещё несколько ребят подняли руки. Уфф!

Почти счастливая я пошла на свое место.

К доске вышел Горюша.

Горюша стоял у доски так, словно у него спрашивали урок, который он не выучил. Кольку он не слушал, лишь мотал кудрявой бычьей головой, что-то бубнил – то ли соглашался, то ли нет.

– Игорь, ты не ходишь ни в один кружок! – прыгал вокруг него Колька. – Увиливаешь от общественных обязанностей. Позоришь весь класс! Ужасно учишься! Вот сколько у тебя двоек в этой четверти?

– Много, – вздохнул Горюша.

– А еще ты неряшлив! Вот у тебя пуговица на одной нитке болтается, вот-вот отвалится!

Колька подскочил к Горюше и сорвал с его пиджака несчастную пуговицу!

– Ты чего!! – неожиданно взревел он. – Меня мамка заругает. – Горюша большими руками схватил Кольку, отобрал пуговицу, сунул её в карман. – Думаешь, ей делать больше нечего, как пуговицы мне пришивать? Нехороший ты, Колька, злой!

Мы опешили. Таким Горюшу мы ещё не видели.

– А ты! Ты! Драться, да! – Колька взвинтился, забрызгал слюной. – Ты не достоин, быть пионером! Ты даже не достоин, носить октябрятский значок! Ты – двоечник! Ты – позор всего класса! Бойкот тебе надо объявить! Родителей в школу! Отца! Мать! На собрание! Родительское! Педсовет! Бойкооот ему!!

Мы все замерли. Открыли рты. А Колька прыгал блохой, истошно кричал, размахивал руками, Горюша стоял спокойно, низко опустив свою кудрявую бычью голову, всё бубнил на счёт оторванной пуговицы, как будто сейчас для него это было самое важное!

И тут вдруг Толик – воспитанный, интеллигентный Толик! – грохнул о парту стопку учебников и закричал на весь класс:

– Да у них маленький дома! И отец умер! А вы! Вы все!..

Воцарилась тишина. Колька замер в нелепой позе. Все посмотрели на Горюшу, а он боднул своей кудрявой бычьей головой, всхлипнул. Всхлип мгновенно превратился в рыдание. И он выскочил из класса.

– Горюшенька! – закричала Машка. Она схватила портфель, рванулась, пинком открыла дверь и исчезла в коридоре.

Мы – я, Вовка, Толик, Сашка и ещё один Сашка – бросились следом.

* * *

Их мы нашли в укромном уголке на первом этаже, рядом со спортивным залом. Машка сидела на лавочке и пришивала оторванную пуговицу, рядом – Горюша; он плакал, закрыв лицо большими руками. Мы встали полукругом. Что делать, никто из нас не знал. Что сказать, тоже.

Обернулись на топот. Это был Колька. В руках он держал портфель Горюши.

– Я вот… – промямлил он и замолчал. Он смотрел на нас всех – как Машка пришивает пуговицу, как Горюша плачет, как мы стоим полукругом.

– Уходи, – сказал ещё один Сашка и отвернулся.

Мы все отвернулись.

1988 г.

Я была готова просто разреветься от обиды!

Сесть на асфальт и заплакать!

Ухх!

А они заржали. Самый рослый из них помахал моим абонементом.

– В кино, малявка, собралась?

Зимний абонемент в кинотеатр «Пионер»[3] подарила тётя Зина – всем нам шестерым на Новый год. А фильмы шли как раз жутко интересные! На многие без абонемента не попадешь!

Обычно мы все собирались во дворе и дружно шли. Приходили заранее – на афиши поглазеть, в тире пострелять. Но сегодня я шла одна. Так получилось! Ночевала у бабушки, заходить во двор неудобно, вот и договорились в фойе встретиться.

И вот надо же! – именно сегодня! – я с разбегу натолкнулась на эту троицу мальчишек-пятиклассников, и они отобрали мой абонемент! Главное, незнакомые, чужаки, не найдешь потом.

– Отдайте! Моё! – закричала я.

На помощь взрослых рассчитывать нечего! Хоть заозирайся! Хоть закричись! Незнакомые взрослые не вмешиваются в дела незнакомых детей.

– А мы вместо тебя сходим! – ржали пятиклассники.

Я сжала кулаки, кинулась на них – тут же оказалась в сугробе.

– Утю-тю! Сейчас заплачет! – скривил рожу хулиган.

– Это ты сейчас заплачешь!

Пятиклассники оглянулись, попятились. Я тоже оглянулась, расцвела. Рядом спокойно так стояли неформалы из моего подъезда. Трое. Все рослые, плечистые, старшеклассники. В кожаных куртках с многочисленными заклепками. Не чета вам, мелкотня!

– Жека, тебя обижают? – приторно-сладким голосом спросил один из неформалов, самый рослый, по прозвищу Балу.

Остальные двое – Серёга и Кирюха-Ларчик – вытащили меня из сугроба, отряхнули.

– Они мой абонемент отобрали! В кино! А там про Мюнхгаузена! Мультфильм! Заграничный!

– Про Мюнхгаузена? – Балу продемонстрировал пятиклассникам свои кулачища. Каждый размером с голову тех самых пятиклассников. – А ну отдайте девочке абонемент, она в кино опаздывает!

Пятиклассники заюлили, заозирались – взрослые продолжили идти мимо и не вмешивались. Неформалы нахмурились, отгородили меня своими широкими черными спинами. Я даже зажмурилась и приготовилась верещать на всю улицу. Но драки не случилось! Бросив мой абонемент в снег, пятиклассники трусливо помчались прочь, только пятки сверкали!

Я рассмеялась.

– Вот, – Кирюха-Ларчик протянул мне билеты, предварительно заботливо отряхнув их от снега.

– Спасибо!

Серега достал из сугроба меня, тоже заботливо отряхнул. И ему я сказала: спасибо. И Балу. Он стоял, уткнув массивные кулачища в бока, посмеивался. А потом сказал:

– Жека, будут обижать, ты говори, хорошо? Мы любого отлупим!

– Спасибо, – повторила я.

На душе стало хорошо так, тепло.

– И вообще заходи, – продолжил Балу. – Просто так. Мы ведь тебе всегда рады.

– Хорошо.

– А теперь беги, а то, правда, опоздаешь.

И я побежала.

* * *

В кино я всё-таки опоздала. Тётенька-билетерша впустила меня, когда в зале уже погас свет. Я села на первое попавшееся место, с краю. Видно, конечно, было так себе, но всё равно! Я смотрела и радовалась. Радовалась, что сейчас здесь и смотрю такой замечательный мультфильм! что Балу, Серега и Кирюха-Ларчик проходили мимо! что вообще всё так получилось!

Когда экран погас, я кое-как нашла друзей.

– Ой, Жека! – обрадовались они мне. – Мы думали, что ты не придешь!

– Ну, как же! – фыркнула я. – Мировой мультфильм, правда? – И рассказала о том, почему так опоздала.

Ребята слушали внимательно, кивали головами.

– Повезло! – Вовка завистливо вздохнул. – Я бы их! Ух!

Он подпрыгнул, взмахнул кулаками. Спасти меня, например, от пятиклассника, было его тайной мечтой, которую мы все уважали.

– А пойдемте ко мне чай пить, – предложила Машка. – Мне тётя коробку зефира подарила.

– Я только домой забегу, – сказала Толик, – варенье возьму. Бабушка, знаешь, сколько варенья наварила!

– А у меня конфеты остались с Нового года. Шоколадные! – сказал Сашка.

– А у меня печенье, – сказала ещё один Сашка.

– А я пластинки принесу. Все равно у меня ни конфет, ни печенья, – сказала я. – Вовка, ты мне поможешь?

Вовка с радостью согласился: конфет и печенья у него дома тоже не было.

Вместе мы дошли до дома, во дворе разделились, чуть позже собрались у Машки. Сели пить чай, совсем как взрослые. Тётя Зина даже разрешила накрыть в зале, на большом обеденном столе, дала красивые синие чашки, несколько вазочек для варенья и печенья. Новогодняя ёлка в углу мягко искрилась разноцветными игрушками. И вообще настроение у всех было радужное, спокойное.

Мы включили проигрыватель. Сперва пили чай, болтали, ели сладости. Потом танцевали, играли в карты, смотрели журнал «Весёлые картинки».

Незаметно стемнело.

– Ребята, давайте поклянемся, что всегда будем вместе! – вдруг предложила Машка.

Мы закивали – согласились.

Машка выключили верхний свет, и зажгла огни на ёлке. Ей хотелось, чтобы всё было торжественно и чуточку таинственно! Мы встали в круг, взялись за руки.

– Клянёмся… – прошептала Машка.

– Клянёмся! – хором прошептали мы.

Машка закрыла глаза, глубоко вздохнула, вскинула голову; её тоненькие косички подпрыгнули.

– Честное пионерское!

– Мы ещё не пионеры, – тихо возразил Толик.

– Будем же! – зацыкали все.

Дать честно-пионерскую клятву очень хотелось.

– Клянемся! Честное пионерское! – повторила Машка.

– Честное пионерское! – повторили мы и даже крепче сжали друг другу руки.

– Что мы всегда-всегда будем дружить! Всегда будем вместе! Всегда будем помогать друг другу! Чтобы не случилось!

– Клянемся! – повторили мы.

* * *

Все встали. Растерянно, испуганно.

Вместе с фашисткой в класс вплыла директриса!

– Дети! – обратилась к нам Людмила Михайловна. – Сегодня на нашем собрании будет присутствовать директор школы Антонина Викторовна.

Вот интересно: а какой смысл так пафосно говорить об очевидном?

Фашистка и директриса чинно расселись на стульях. Видимо, в этот раз Пантелейщина решила не быть «с народом».

– Сегодня мы разбираем двух ваших товарищей, – начала было Людмила Михайловна, но тут вдруг выскочил Колька.

– Извините, что перебиваю! – начал он.

Но учительница почему-то не рассердилась, а фашистка улыбнулась толстыми, накрашенными губами.

– Я как староста класса должен заботиться о нравственном здоровье каждого!

Директриса согласно закивала.

– А последнее время мои товарищи, которых мы собираемся обсуждать, стали готовиться. Предлагаю заменить одну из кандидатур!

– Например? – спросила фашистка.

– Например, вместо Газиной Елены разберем сегодня Марию Кислицину!

Мы ахнули! Машка!

Машка встала.

Директриса нагнулась к фашистке и зашептала так, что весь класс услышал:

– Кислицина? Она часом не родственница Кислицкой?

– Нет, – таким же громким шепотом ответила фашистка. – Просто фамилии созвучны. Хотя все может быть… – Она переплела толстые сосисочные пальцы на упругом, как барабан, животе.

Машка на негнущихся ногах вышла к доске.

У меня в душе нехорошо засвербело.

– Кислицина, – начал Колька, – хороший товарищ, отличница. Даже играла маленькие роли в некоторых детских спектаклях. Но все знают, что её устроил папа, режиссер этого театра. А мы не должны поощрять продвижение за счёт родственников! Каждый должен добиваться сам поставленной цели!

Толик напрягся. Сжался.

Мы все напряглись.

Машка, действительно, иногда играет в детских спектаклях маленькие роли. Хорошо, кстати, играет. Талантливо. Мы все этим ужасно гордимся, мол, наша Машка – артистка! Даже мечтали, что когда мы все вырастем, то всякий раз будем приходить к ней на спектакли и всем говорить: «Это вам она великая артистка Мария Кислицина, а для нас она просто – Машка, наш друг!»

Но тут Колька рубанул:

– К тому же она много врёт.

Толик вскочил, но на него тут же заорала Людмила Михайловна:

– Рублёв, сядь!!

Ее лицо, когда похожее на милую, добрую черепашку, теперь сморщилась, как прошлогодняя картошка.

Побледневший, дрожащий Толик сел.

– Пусть твой товарищ выскажется, – сказала фашистка, толсто улыбаясь.

А Машка стояла у доски. Помертвевшая. С широко распахнутыми глазами, словно не понимала, что происходит.

– Да, врёт! – воодушевился Колька. – Что это за дикая история про говорящую ёлку, которую ты сегодня рассказывала на перемене? Это не достойно для пионера!

Он весь раздулся, как воздушный шар. Покраснел. Вспотел.

Машка зажала уши руками.

– Стыдно, да?!!

– Левадная! Рублёв! Шадрин! Сели немедленно!

– Тебе стыдно! Стыдно! – орал Колька. – Ты – врунья! А собралась стать пионеркой! Ты врёшь своим товарищам! Врёшь родителям!

– Купцов! Калачиков! Рублёв! – Людмила Михайловна покраснела. – Что за поведение перед директором и завучем по воспитательной работе! Сядьте немедленно! Левадная! Шадрин! Мы за вас стыдно!

«А мне за Вас, Людмила Михайловна!» – чуть не закричала я. Но не крикнула. Промолчала.

Все промолчали.

И за нас стыдно.

Машка расплакалась.

Кольку это только распалило. Он стыл прыгать, кричать:

– Поклянись, что никогда больше не будешь врать!

Машенька!

Машка подняла свое красное, заплаканное лицо. Посмотрела на нас.

– Клянись! Перед всем классом клянись.

– Я честное пионерское…

– Не смей! Забрызгал слюной Колька. – Ты ещё не пионерка! И никогда ей не станешь!

– Я… клянусь… – Машка закрыла лицо руками.

Не надо, Маша!

– Я больше… никогда… не буду врать… Никогда!

* * *

Машка шла быстрым шагом, сгорбившись. Мы бежали за ней, кричали. Она даже не оглядывалась.

На следующий день она не пришла в школу. После занятий мы все – уже пятеро! – пошли к ней. Открыла тётя Зина.

– Маша болеет. К ней нельзя, – сказала она и захлопнула дверь.

Маши не было всю неделю! К ней не пускали, трубку она не брала. Мы даже не видели её в окне.

Колька ходил гордый, довольный. А Толик помрачнел, перестал играть в шахматы. Теперь он просто сидел на перемене, сложив руки на парте, уставившись в одну точку. Да и вообще все мы стали какими-то не такими! Весь класс. Вся школа. Без Машки всё почему-то стало совершенно другим. Ненастоящим. Чужим.

А в следующий понедельник случилось вот что!

На третьем уроке я отпросилась в туалет. Наш девчачий туалет, находится рядом с лестницей, и на этой лестнице я увидела дядю Костю, Машкиного отца! Он поднимался на третий этаж! Я окликнула его. Он обернулся.

– Маша болеет, – быстро сказал он. – Женя, где у вас здесь кабинет директора?

Я показала.

Мне стало холодно и страшно.

Я бегом кинулась в класс.

– Атас! Атас! – запрыгала я на месте, пытаясь привлечь внимание друзей. Но ребята сосредоточенно что-то писали в тетрадках: увы, сразу же после первого класса нас рассадили: Людмила Михайловна посчитала, что мы слишком сильно друг друга отвлекаем.

– Левадная, что ты прыгаешь, как блоха, – сделали мне замечание.

А! всё равно!

– Дядя Костя здесь! – зашипела я на весь класс. – Дядя Костя! Он к директору!

Толик вытянулся, побледнел. Вскочил.

– Рублёв! – заорала учительница, но в классе его уже не было. – Дневник его сюда. Калачиков, ты слышишь?

Ещё один Сашка смотрел на распахнутую дверь и не слышал.

– Твой дневник тоже потребовать?

Тогда ещё один Сашка встал и пошёл. Шёл он непривычно. Резко, ломко. На учительский стол он положил два дневника.

– Калачиков, это что такое? – взревела Людмила Михайловна.

– А вот что! – И ещё один Сашка ушёл.

Просто ушёл!

И мы тоже – Сашка, Вовка, я – встали, положили на стол дневники и ушли.

… Толик всё ещё стоял на лестнице.

– Машку переводят в другую школу… – сказал он.

* * *

Нам поставили «двойки» за поведение. Вызвали родителей в школу. Разобрали на собрании. Все качали головами. Сперва просили, чтобы мы извинились. Потом требовали. Потом орали. А мы молчали.

Машки с нами больше не было.

И однажды, уже в апреле, когда по двору побежали ручьи, возвращаясь из школы, мы увидели грузовики. Они стоял у Машкиного подъезда. Из одного уже начали выгружать вещи. А в другой загружали последнее – это было кресло, любимое кресло дяди Кости!

Мы бросились бежать. В кабине увидели Машку.

– Машка! Машка! – закричали мы.

Она отвернулась.

Грузовик тронулся. Поехал.

– Машка! Машка!

Мы бежали за грузовиком, кричали, размахивали портфелями! Грузовик не остановился, даже не притормозил.

Машка уехала.

* * *

Мы знали, что делать.

Мы не говорили об этом, но все знали, что нужно делать!

На следующий день, после уроков мы пошли не домой – мы отошли за гаражи. Знали, что он пойдет здесь. Один.

Ждали.

Колька задержался. Увидев нас, не испугался, не отступил, хотя всё сразу понял. И лицо у него было такое честное, такое правильное!

– Сволочь! – Толик ударил его портфелем. – Сволочь!!

… Мы били его портфелями, кричали страшные, грязные слова, которые в нашем возрасте знать не положено, но мы все равно их знали, и кричали, и били. А он молчал, не отбивался. Только весь сжался, закрыл голову руками. И от этого было ещё хуже.

* * *

Назначили родительское собрание.

Мы – уже пятеро – стояли у доски. И молчали. Колька с побитой рожей сидел на первой парте, рядом с матерью и пыхтел.

Пришла фашистка. Заливисто что-то говорила.

Мы не слушали.

Мы смотрели в пол.

– Послушайте! – вдруг сказал дядя Лёша, отец Толика. – Нельзя же так! Они ведь дети.

– А моего мальчика отделали как самые настоящие хулиганы! – взвизгнула Колькина мать.

– Я вот не верю, что мой сын просто так побил Вашего сына, – вежливо возразил дядя Лёша. – Толик – хороший мальчик. Он никогда раньше не дрался. Ни разу!

– Мы это учтем, – сказала фашистка. – Поэтому «двойку» за поведение в четверти не поставим. А вот остальным…

Ой, да подумаешь! «Двойка» за поведение.

– А я вот хочу знать, почему всё произошло, – не унимался дядя Лёша. – Толик! Толя! – позвал он сына.

Толик вздрогнул, посмотрел на отца.

– Вы, действительно, избили этого мальчика?

– Да, – ответил Толик.

Все загалдели.

– Тише! Тише! – прикрикнула Людмила Михайловна.

Родители замолчали, одна Колькина мама продолжала что-то сердито бубнить.

– Почему вы это сделали? – продолжил дядя Леша. Говорил он спокойно. Толик молчал. – Я просто хочу понять.

– Потому что он гад! – вдруг закричал Толик. – Фашист! Нет, хуже фашиста! Потому что вроде как товарищ! Будущий пионер! А из-за него Машка… – Толик закрыл лицо руками и заплакал.

Нас выставили в коридор.

Мы стояли, прислонившись к стене, молчали, прислушивались.

Взрослые громко спорили. Дядя Леша взвинчено говорил:

– Вы хоть понимаете, до чего довели девочку!!

– Было собрание, – оправдывалась учительница.

Все опять загалдели.

Наконец, двери распахнулись, и родители повели нас домой.

Дома мне влетело.

– Я думала, ты хорошая, послушная девочка! – на высоких нотах орала мать на кухне.

Я сидела за столом и размазывала по тарелке кашу. Отец пялился в телевизор.

– Как ты могла пойти на поводу у этого мальчика! Да он настоящий хулиган!

– Толик – не хулиган, – буркнула я.

– Отвратительный, гнусный хулиган! Вы избили товарища!!

– Он нам не товарищ…

– Да что ты говоришь!! Что ты вообще понимаешь в жизни!! Весь нос в соплях, а учить меня будешь!! Я запрещаю тебе общаться с этими гадкими детьми!!

– Это мои друзья, мама…

– Запрещаю! Ты слышишь, что я тебе говорю! Этот Вовка твой! Он без отца, а почему без отца, ты когда-нибудь спрашивала!! Где вообще его папаша!! А Купцов!! Он сын сантехника!! Его родители – быдло рабоче-крестьянское!!

– Ты говоришь о моих друзья, мама…

– А этот Калачиков Саша!! Явно какой-то придурок!! У него, наверное, была родовая травма!! Он недоразвитый!! И родители у него явно алкоголики!! А этот Толик!! Тоже мне вшивая интеллигенция!!

– Это мои друзья, мама!

– А ты что возникаешь!! И вообще, когда мы купим цветной телевизор!! – накинулась вдруг мать на отца. – У всех нормальный людей уже есть цветной телевизор, а мы все еще в черно-белый пялимся!!

– Это мои друзья, мама!

– А ты вообще молчи! Ничего ты не понимаешь! Сопля малолетняя!

– Не смей так говорить о моих друзьях!! – вдруг заорала я так громко, что чуть сама не оглохла.

Мать уставилась на меня, захлопала ресницами. Даже отец оторвался от телевизора.

Я встала.

– Это мои друзья, мама. И я буду с ними дружить. Они хорошие. А Кольку мы ещё раз отлупим. Ясно!!

Мать разревелась.

– Дожили! Родная дочь тыкает!

Я встала и ушла в свою комнату.

* * *

В конце четверти на линейке директриса объявила, что из-за драки нас пятерых не примут в пионеры в этом году.

– Исключение можно сделать только для Анатолия Рублёва, – сказала она. – Он отличник, и отец его – кандидат наук. Если ты, Толя, извинишься сейчас перед своим товарищем, то так и быть! в пионеры мы тебя примем.

И тогда Толик громко сказал:

– Отец мой ни причем! Это я Кольку бил! И не товарищ он мне! Извиняться я не буду.

После линейки к нам подошли Кеха, Лёнька и даже Иринка. Окружили нас.

– Ну, держитесь теперь! – Кеха обняла меня. При всех! – Пантелейщина спуску не даст. Всем вам.

Мы молчали. Нас было пятеро.

1988-1989 гг.

О том, что Вовка утонул ещё в начале августа, я узнала лишь в конце лета, когда вернулась из пионерского лагеря, куда меня на все три смены запихнули родители подальше от города, от асфальтовой жары и подальше от моих друзей.

Узнала во дворе. Вышла погулять, думала, кого позвать, прикидывала, кто может сейчас быть дома. Тут откуда-то выскочили оба Сашки, начали кричать, размахивать руками.

Я долго не могла понять, что они говорят.

Долго не могла поверить.

Вовка не мог утонуть! Он ведь Вовка! Наш Вовка! Шадрин! Маленький, самый маленький в классе! Рыжий, с конопушками!

Он ведь занимался плаванием! Он ведь был перспективным!

Он ведь так мечтал стать пионером, путешественником, спасти меня от хулигана-пятиклассника!..

Вовку унесла хитрая, коварная Обь. Он был на даче – на той самой даче, которой так завидовали наши родители: недалеко от станции, недалеко от большой реки, двухэтажный домик с электричеством, водопроводом. В тот день он решил порыбачить и вдруг увидел, как течение уносит надувной плот с двумя орущими малышами. Малышей он спас, а его самого затянула воронка, которых в Оби множество.

Его матери потом вручили маленькую желтенькую медальку в коробочке. Красиво, торжественно. Весь дом сбежался посмотреть!

Только вот Вовки уже не было…

Тут же оба Сашки огорошили еще одной новостью – в июле уехал Толик. Не просто в другой дом, другой район, а вообще в другой город. Куда – не известно! У соседей нового адреса семьи Рублёвых не оказалось. Самих Сашек в то время в городе тоже не было. Был ли Вовка дома – не известно, у него сейчас не спросишь…

Я – в слезах, с дрожащими губами – ринулась было на чердак, но увидела на двери огромный амбарный замок. Моих любимых неформалов выселили.

Постучалась к Иринке. Она сказала, что была драка, но устроили ее какие-то парни, лысые, в спортивных штанах. Кто такие – не понятно. Откуда и зачем пришли – тоже. Соседи, конечно, вызвали милицию. Патруль приехал быстро, забрал с чердака всех, кто не успел сбежать. Тёте Клаве, старшей по подъезду, строго-настрого наказали чердак закрыть, и вообще все чердаки в доме. Неформалов выселили.

Где их теперь искать?

– А кто его знает! – Иринка пожала плечами. – Лёнька говорит, что они сейчас за оперным театром собираются. Не знаю…

Дома родители любовно стирали тряпочкой мифическую пыль с нового цветного телевизора. Мать всё охала:

– Наконец-то, заживем, как люди!

Отец поддакивал.

Тогда я пошла к себе в комнату. Залезла под одеяло, долго ревела, зажав в руках красивого плюшевого кенгуру, его мне подарил Вовка на Новый год.

Кенгуру был смешным – лапы растопырены, большие блестящие глаза, а на животе кармашек. Раньше там была большая конфета. А под конфетой оказалась записка. Корявым Вовкиным подчерком на ней было написано: «Жека! Ты самая лучшая девчонка на свете!»

* * *

Первого сентября мы – уже трое – пошли в школу без особой радости. Даже, казалось, букеты у нас в руках завяли от нашей безрадостности.

Машка уехала, Толика нет, а Вовки больше никогда не будет.

Чему радоваться-то?

– Что стыдно? – заржали над нами третьи классы. Громче всех Колька Щелкин. – Все уже пионеры, а вы – октябрята!

Ой, ну и подумаешь!

На торжественной линейке произошел грандиозный скандал – Кеха явилась выкрашенная в черный цвет и короткой джинсовой юбке. Старшеклассницы чуть не умерли от зависти, а директриса и фашистка были готовы лопнуть от злости! Сама Кеха проигнорировала громкие высказывания и, гордо вскинув почерневшую голову, отправилась домой, в первый же день учебы.

Директриса разъярилась. Долго орала в микрофон, что не позволит нарушать принятую форму, принятые правила и так далее, и тому подобное.

Её не слушали. Все перешептывались.

– Ой, юбочка-то какая! юбочка! – сокрушались девчонки.

– А ноги-то! ноги! – вздыхали парни.

Уже в классе нас троих – меня, Сашку и ещё одного Сашку – наконец, приняли в пионеры.

Клятву мы пробубнили кое-как, все время запинались. Просто толком не выучили, вот и всё! Не верили мы больше в пионерскую клятву.

Людмила Михайловна слушала нас, то и дело поджимала губы. Колька демонстративно кривился. Но нас всё-таки приняли. Учительница лично повязала нам красные галстуки, что-то сказала, мы сняли октябрятские значки – и всё. Мы теперь пионеры.

(Позже я свой значок с маленьким кудрявым мальчиком положила в пенал. Там он у меня и остался на все школьные годы. Мальчика было жалко.)

Затем Людмила Михайловна проникновенно высказалась про подвиг Вовки, мельком упомянула Толика. Класс слушал равнодушно, словно никто из них не понимал, что Толик уехал, а Вовки больше никогда не будет!.. Нет, Горюша, кажется, понимал…

В тот же день, первого сентября, мы решили навестить знакомых неформалов. Пошли к оперному театру и обалдели.

Неформалов стало больше! В несколько раз больше! И откуда только они все взялись? Причем если раньше в основном среди них были старшеклассники, студенты, то сейчас – просто масса подростков лет тринадцати-четырнадцати! Но это были уже совсем другие неформалы. Не таинственные пришельцы, спокойные, внимательные – а наглые, злые, демонстративные. Бритые виски, ирокезы, серьги, цепи, заклепки. Тогда-то и появились фенечки – ниточки, увитые бисером, мелкими бусинками. Новые неформалы включали звук на полную мощность, говорили на странном, ломанном языке.

Таинственные пришельцы моего детства и наглые подростки сидели в скверике у театра на соседних лавочках и косились друг на друга – то с любопытством, то с презрением. Не перемешивались.

Впрочем, взрослые плевались вслед и тем, и другим. Они же – и пришельцы, и подростки – не обращали внимания или делали вид, что не обращают внимание.

Кое-как нашли знакомых. Нам обрадовались.

Мы долго говорили. Неформалы искренне, без лишнего пафоса жалели Вовку, его мать. Вспомнили Юрку, почему-то вздохнули. Тут же заговорили о Кехе, о том, как сильно она изменилась буквально за одно лето, о прочих делах.

* * *

Впрочем, изменилась не одна Кеха. Вообще весь окружающий мир менялся с невообразимой скоростью!

Кинотеатры наводнились зарубежными фильмами: сказки, фантастика, ужасы, эротика, мелодрамы. Мы ходили на всё подряд! Про возрастные ограничения бабушки-билетерши ещё не знали.

Откуда-то повсеместно появились записи, пластинки: Цой, Башлачев, Дягилева, Шевчук, Гребенщиков, Кинчев, Бутусов, Макаревич. Часть из них официально продавалась в музыкальных магазинах, но большая всё-таки переходила из рук в руки в виде потертых плёнок, кассет. Заговорили о квартирниках, рок-фестивалях. Их вроде как не одобряли, писали, что «подобная музыка только разлагает молодежь», да и не музыка это вовсе! Так! Визг, шум, грохот. Но русский рок не смотря на все запреты, возражения, возмущения упрямо прорывался наружу из той темницы, где был заключен долгое время.

И книги. В толстых литературных журналах появились имена, о которые раньше не то, что публиковать, вспоминать нельзя было. Солженицын, Булгаков, Есенин, Пастернак, Цветаева, Замятин. Книги, написанные много лет назад, многие даже до войны, украденные у нас – всё возвращалось. Номера с заветными романами свято хранились, переплетались. В библиотеках на них была очередь не хуже, чем за колбасой. В завершении ко всему – или символизируя начало? – некоторые маститые деятели искусств вдруг выдавали такие произведения, от которых холодели многие взрослые.

В школе (и не только в нашей девяносто девятке) всё чаще стали вспыхивать скандалы из-за внешнего вида. У дверей директорского кабинета теперь стояли огромные очереди – девчонки в брюках или коротких юбках, парни с длинными волосами, серьгами. А толку-то? У дверей школы выставили патруль, набрали из актива комсомола. В их обязанности вменялось снимать серьги с парней, мерить длину девчачих юбки специальной линейкой, а тех школьниц, что явились в брюках, отправлять домой переодеваться; у всех нарушителей отбирались дневники. Тоже не помогло. Наоборот, упала посещаемость, участились драки. Тогда директриса и фашистка вооружились линейками, ножницами – бегали по школе, мерили длину юбок девочек, пытались стричь волосы парням – провинившимся вносили соответствующие записи в дневники, ставили «двойки» за поведение, вызывали родителей. Нарушителей меньше не становилось.

Борьба за внешность отвлекла учителей оттого, что происходило в туалетах на втором этаже, где как раз учились мы, малыши, – старшеклассники там активно менялись кассетами, пластинками, торговали косметикой. Заметили лишь тогда, когда уборщица пожаловалась на неприличные рисунки и надписи на дверях кабинок. Ринулись было туда – обмен переместился во двор.

Но самым страшным ударом под дых всей школы стал фильм «Завтра была война».

Фашистка впала в ступор. Несколько дней ходила сама не своя, без линейки, ножниц.

Учителя только об этом фильме и шептались!

– Это же по книге Васильева! Разве он мог такое написать?

Была организована инспекция в школьную библиотеку, в районную – не нашли. Учителя зашептались еще громче:

– Они поставили по запрещенной книге!

Второй показ фильма посмотрела вся школа.

На следующий день Кеха пришла дрожащая, с красными, воспалившимися глазами. На перемене за ней кинулась фашистка, успевшая уже к этому времени прийти в чувство. Но Кеха не испугалась, не сжалась, как это бывало раньше, – это теперь была новая Кеха! И новая Кеха не боялась ни директрисы, ни фашистки.

– Я Вам не Люберецкая! – вдруг закричала она на весь коридор.

Фашистка обалдела, а Кеха развернулась на каблуках и зашагала прочь.

Власть зашаталась.

* * *

7 ноября, по традиции, я с родителями отправилась в гости к бабушкам. Жили они обе от нас неподалеку, в десяти минутах ходьбы, на улице Труда, в крохотной двухкомнатной хрущевке.

Вернее, это были бабушка и прабабушка. Зинаида Александровна – мать моего отца, а Валентина Владимировна – соответственно, его бабушкой. Обе они – одинокие сухие женщины, безмужние, и в молодости, и в старости похожие друг на друга, как две капли воды.

Пришли мы, как обычно, по мнению бабушек, поздно, но они всё равно тут же засуетились. Баба Зина кинулась на кухню, подрезать хлеб, колбасу. Баба Валя хвасталась: удалось достать две бутылки водки – тут же их продемонстрировала. Отец, кряхтя, начал разбирать стол. Стол с трудом поддавался, потому что сделан и собран был плохо. Впрочем, основная забота отца – не задеть затылком массивную хрустальную люстру, что с его ростом и высотой потолка было весьма проблематично. Когда стол, наконец-то, согласился развернуться и перегородить собой полкомнаты, все забегали с тарелками. Колбаска, сыр, хлеб, салаты, рыбка, графин с лимонадом, стопки. В центре – большое блюдо с темно-коричневыми кусками курицы.

Сели. Разложили салаты, бутерброды по тарелкам. Отец всем налил водки, а мне – лимонад, тоже в рюмку. Баба Зина провозгласила традиционный тост: за партию, Ленина, Сталина – торжественно выпила. Пошли обычные разговоры. Про дефицит, талоны, дурную молодежь, отсутствие культуры на улице и по телевизору. Выпили ещё. Вскоре, как обычно, взрослые заговорили о политике. Подогретая спиртным, баба Зина начала искуплено воспевать партию, Сталина. Баба Валя молчала, лишь изредка хмуро поглядывала на дочь. А я думала.

Я думала про фильм, Кеху, как она крикнула фашистке тогда, в школе. И вообще про многое другое. Например, почему баба Валя сейчас хмурится?

– Что ты не кушаешь? – склонилась ко мне прабабушка. – Хочешь тортик?

Я кивнула.

Прабабушка встала и прошла на кухню. Я глянула на взрослых: отец и баба Зина начали ожесточенно спорить про Сталина, революцию и вообще коммунизм, мать молчала, пялилась на массивную хрустальную люстру с подвесками. Я тихонько встала и юркнула вслед за прабабушкой. Моего ухода никто не заметил.

– Бабушка, – начала я, – можно спросить?

– Спрашивай, Женечка.

Баба Валя колдовала над тортом, стараясь порезать его как можно аккуратнее. Прабабушка была сейчас такая уютная, домашняя, что я ей всё-всё рассказала! И про Кеху, и про фильм, и про гамлетов.

Выслушала она меня внимательно.

– Знаешь, Женечка… – заулыбалась она – в комнате вдруг зашумела баба Зина, что-то закричала про партийную святость – улыбка прабабушки погасла.

– Женя, то, что я тебе скажу, никто не должен знать, – сказала она уже совсем иначе. Серьезно, горько. Так словно я стала настоящей взрослой! – Поняла меня? Ни родители твои, ни друзья в школе, во дворе. Никто. Поняла?

Я кивнула.

– Ты знаешь, кто был твой прадедушка, Александр Семенович?

– Ну, так…

Про него я знала лишь то, что он был военным, имел много орденов и уже давно умер.

– О нем говорить у нас неприятно. Видишь ли, Женечка, я не стыжусь его, я его очень любила! Но есть некоторые обстоятельства… – Прабабушка вздохнула, сжала сухие руки. – Он был подполковником НКВД. Ты знаешь, что такое НКВД?

Я кивнула.

– В войну он командовал штрафбатами. Понимаешь?

Я открыла рот.

– Он никогда не говорил о войне. Никогда не говорил, за что получил две Звезды, Орден Красного Знамени. Никогда, понимаешь, Женечка?

Я кивнула.

– Во время войны… да и после… Ты знаешь, какая у меня была фамилия до замужества? – вдруг спросила она.

Я покачала головой.

– Войтенко! Понимаешь?

– Нет.

– Мой отец был немцем, Женечка.

– Настоящим? Из Германии? – ахнула я.

– Да. А моя мать была еврейкой. И её брат… Я была маленькой девочкой, когда началась революция. Мать очень испугалась. Мы жили тогда в Одессе. Пришлось всё бросить. Абсолютно всё, понимаешь?

Я не поняла, но уточнять не стала.

– Уехали во Владивосток, – продолжила прабабушка. – Но и там они нас нашли! Нас переселили в Сибирь.

– Почему? – спросила я. В горле пересохло.

– Брат моей матери был белым.

Я ахнула, выпучила глаза.

– Ему удалось бежать в Германию, к родственникам. А вот второй брат был священником… Ему не повезло… Вот мы и… – Прабабушка судорожно вздохнула. – Долгое время жили спокойно. Родители умерли. Мать до конца дней их боялась. Я вышла замуж. И после войны… Как-то узнали. Я отреклась от отца, матери, прочих родственников. Ну, от тех, что ещё живы. Так нужно было, понимаешь, Женечка?

Я слушала, открыв рот.

– А потом Сашенька… Понимаешь, он уже вернулся с войны сломленным. Пить начал. Пил всегда один, а потом тихонько плакал, что мы не хуже фашистов… Мы такие же. А потом эта история. – Прабабушка вздохнула. – Вроде все затихло. И вдруг он застрелился. В 52-ом.

Прабабушка неестественно выпрямилась. Глаза ее оставались сухими, хотя руки дрожали.

– А потом меня арестовали.

– Как! – чуть не вскрикнула я – зажала рот ладошкой.

– Продержали меня неделю. Допрашивали. Всё расспрашивали про Сашеньку, про моих родственников в Германии, ещё про каких-то людей.

– Они тебя пытали, да?

– Нет, Женечка, что ты! Они ведь советские люди! Они просто меня не выпускали из камеры. Только на допросы. Хотя грех жаловаться! Камера была в принципе тёплая, сухая, только без мебели, окон. Вообще ничего не было. Голые стены, пол, потолок. И дверь. Не выпускали…

– А в туалет?

– Даже в туалет.

– Неделю!!

– Я больше за Зиночку переживала. Как она там одна… Отпустили. Сказали, никогда никому ничего не говорить. Зиночка страшно испугалась! Она ведь тогда совсем девочка была, чуть старше тебя. А потом… – Прабабушка замолчала.

Мы прислушались к разговорам в комнате. Баба Зина кричала, что всю молодость отдала комсомолу, делу Сталина. Отец фыркал.

– Она очень испугалась, понимаешь? – сказала баба Валя.

Замолчала.

– Что потом? – не выдержала я.

– Сталин умер. И всё закончилось.

Отец и бабушка разгорячились не на шутку! Как это сейчас казалось глупым.

– И ты молчала? Столько лет молчала?

– Да, Женечка. – Прабабушка сжала мои руки. – Тебе только почему-то рассказала. Наверное, кому-то это было нужно рассказать. Однажды.

– Но ведь Сталин уже давно умер!

– Давно, в 53-ем. Но… Понимаешь, Женечка, Зиночка так испугалась! Она ведь у меня одна! И я у неё одна! Она замуж вышла неудачно, её муж бросил, даже сына не пожалел. А потом родилась ты… Есть вещи, о которых никогда нельзя говорить, понимаешь?

* * *

На следующий день позвонил Сашка. Оказалось, что во дворе к нему подошла бабушка Вовки. Сказала, что ещё летом её внуку Толик оставил письмо для нас всех, какие-то свертки. Бабашка долго извинялась, что совсем забыла про это, даже расплакалась. Сашка пообещал, что мы придем.

Идти к Вовке было страшно.

Но мы всё равно пошли.

Открыла бабушка. Увидев нас, заохала, запричитала. Провела в Вовкину комнату.

Здесь всё было так же, как прошлой зимой. Позапрошлой зимой. Позапозапрошлой зимой. Как в те безумно далекие дни, когда Вовка всё ещё был! Даже пыли нет. Такое впечатление сразу создалось, что Вовка просто ещё из школы не вернулся или в магазин пошел, или на тренировку, или ещё куда… Разве что прибрано. А то Вовка обычно раскидывал всё, говорил, что так удобнее. Не любил он порядок.

Мы топтались на пороге комнаты. Боялись. Смущались. Подпихивали друг друга. Наконец, решились. Взялись за руки и вошли.

Оглянулись.

Свертки увидели сразу же, они лежали на подоконнике. Каждый подписан. Тут же порвали обертку, обычную газетную бумагу. Сели на пол, начали рассматривать.

Мне Толик оставил две книжки Волкова – «Волшебник Изумрудного города» и «Семь подземных королей». Как я завидовала ему! Книги Волкова были такой редкостью! Особенно такие – с красивыми цветными иллюстрациями.

Сашке – Толик оставил свой кораблик в бутылке. Дружно ахнули! Ведь Толик моделью дорожил, это был подарок отца.

А в свертке ещё одного Сашки – в самом маленьком свертке из всех – оказалась немного потертая коробка карманных магнитных шахмат. Самое дорогое, что было у Толика.

* * *

Мне показалось, что мир вокруг меня сходит с ума! А поговорить не с кем… Вот если бы Юрка был рядом! Но его не было. У Лёньки и Кехи свои проблемы – выпускной класс и прочее. А родители со своим телевизором… Как так получилось, что рядом нет ни одного взрослого, с которым можно было бы поговорить?

Я думала про фильм, Кеху, бабу Валю, бабу Зину. Про давно умершего прадеда, о котором сейчас в семье никто никогда не говорит, словно не было его, словно не был он героем – или он, правда, не был героем? Тогда за что две красные звезды и орден красного знамени? Просто так? За молчание? Думала про неформалов, особенно про Юрку. Про манжеты. Про Вовку. Про Толика. Про Машку.

Все каникулы думала.

Ничего не придумала.

В первый учебный день пришла без галстука. Просто так.

* * *

Меня выставили на обозрение всему классу. Людмила Михайловна размахивала моим дневником, лупила им по парте и громко орала.

– Как ты смеешь выделяться!! Тоже мне – завела моду!

Ну да, выделяюсь. Все в галстуках, а я – без. Вот я просто так пришла без галстука. Собственно говоря, просто так и носила! А они? Вот они – почему они все носят галстук?

– Ты что стыдишься того, что ты пионер?!!!

Нет. Хотя и не горжусь. А чем гордиться-то? Вот если бы я в космос полетела!.. Вот это да! Я бы гордилась собой.

– Ты не слушаешь! – орала Людмила Михайловна. – Вы посмотрите только! Я ей говорю, а она по сторонам пялится.

– А Вы не кричите на меня, – спокойно сказала я. – Не надела галстук – подумаешь! – Я пожала плечами.

– Подумаешь!! – Людмила Михайловна раздулась от злости, затопала ногами. – А ты знаешь, что это кусочек знамени! Это кровь солдат, защищавших твою Родину, партию! Погибшие, чтобы ты, паршивица, жила и довольствовалась! Это кровь пионеров-героев!

Я задумалась.

Герои войны – это герои войны. Думаю, им всё равно: ношу я галстук или нет. И не потому что они умерли, а потому что они герои! Галстук тут ни причем.

Про пионеров-героев я тоже, конечно же, слышала, читала. Даже где-то как-то им сочувствовала. Но не восхищалась! Слишком уж они далеки от меня. Или книжки так плохо написаны… Не впечатляли.

А вот Вовка… Чем он не пионер-герой? Да, не война. Да, он не был пионером, всего лишь Вовкой. Но ведь он малышей спас! Целых две маленькие жизни. Ему даже медаль дали. Подумаешь, не успел стать пионером! Мелочь какая.

Буду носить галстук, решила я. Он цвета Вовкиной крови.

1989 г.

Оба Сашки уехали на зимних каникулах, сразу после Нового года.

У Сашки Купцова родились сразу три сестрички! Внезапно разросшемуся семейству дали квартиру, попросторнее и в другом районе.

Ещё один Сашка – медлительный Сашка Калачиков – уехал жить к бабушке в Академгородок. У него оказалось больное сердце. Врачи порекомендовали из оживленного Центра уехать в более спокойное место, где больше деревьев и меньше машин.

Так я осталась одна.

В качестве утешения мать подарила мне годовую подписку на журнал «Пионер».

* * *

«Как это странно! – размышляла я. – Были рядом, и нет теперь…»

Я сидела на прескучнейшем собрании, смотрела в окно. За окном шел снег. Он падал пушистыми хлопьями, монотонно раскачиваясь. А я все думала и ничего не могла придумать.

Судьба казалась мне ужасно жестокой.

– Левадная!

А! что?

– Ты опять вертишься!

Я встала, вздохнула для приличия.

– Мы сейчас обсуждаем общественную работу класса на это полугодие, а ты вертишься! Вот у тебя, Левадная, есть предложения?

– Нет, – честно призналась я.

– Садись, Левадная, – вздохнула Людмила Михайловна. – А ещё пионер!

Это тут причем?

Но возражать не стала, села, даже попыталась сделать вид, что интересуюсь ходом собрания. Активисты предлагали пойти в художественный музей или устроить в классе демонстрацию документальных фильмов, на худой конец найти бабушку, которой просто необходимо шефство! Одноклассники тоскливо вздыхали – они, как и я, находили все это ужасно скучным.

Вот почему бы не предложить что-то, действительно, интересное? Например, мультики вместо документальных фильмов или планетарий. В художественный музей мы и так каждое полугодие ходим, а с прошлого раза там ничего не изменилось. Да и в округе нет ни одной порядочной бабушки! Все они какие-то слишком бойкие для своего возраста.

Я вздохнула. Как же скучно! И вообще… все теперь не так…

– А давайте! – вдруг восклицаю я.

Людмила Михайловна сердито зыркнула на меня, но я уже вскочила.

– Давайте! – повторила я. – Пусть каждый расскажет о своем любимом актере или певце. Или ещё о ком.

Класс загалдел.

– Ну, хорошо! Хорошо! – прикрикнула учительница. – Раз вы так хотите, то пусть! Левадная, ты первая.

Ну, воот! всегда так!

* * *

После уроков кинулась в сквер у оперного театра. К счастью, не смотря на зиму, несколько неформалов неуверенно топтались у скамеек.

– Привет, Жека! – крикнули они мне.

– Привет! А где Кирюха?

– А зачем тебе Кирюха? В невесты набиваешься? – засмеялись.

Я честно ответила.

– Ишь ты! – заулыбались неформалы. – Маленькая, а туда же! Будет тебе. Сделаем.

– Только мне быстро надо.

– Ишь ты! – опять заулыбались неформалы. – Быстро ей. Ладно, послезавтра будет. Ты приходи.

– Приду, – ответила я и пошла домой.

В назначенный день я, абсолютно гордая собой, пришла в сквер, и Кирюха-Ларчик торжественно вручил мне кассету. Ещё через несколько дней я – всё ещё очень гордая собой – пришла в школу.

Магнитофон в классе был, его заранее принес Колька. На перемене я с техникой даже немного поэкспериментировала. Запись, как мне показалось, звучала прекрасно!

Собственно говоря, не отсутствие посторонних шумов для меня было важным, а сам факт! Альбом был новым, песни мне нравились, и это был мой первый классный час, который я подготовила абсолютно самостоятельно!

Звездный час настал.

Я вышла к доске, встала в позу и громко сказала:

– Позвольте представить вам современного певца, он же автор, он же музыкант!..

– Левадная, не обезьянничай! – вздохнула учительница. – Как зовут твоего героя?

– Виктор Цой.

– Хорошо, – ответила учительница.

Как выяснилось, кто такой Виктор Цой она не знала…

* * *

Я стояла в укромном закутке на первом этаже, том самом, где еще вроде бы не так давно, стояли мы – пятеро! – вместе, и ревела. Рядом топтался Горюша и бормотал:

– Может, мамка не заругает. А ты дневник не показывай.

– А как не показывать, если родителей в школу вызвалии!

– Ну, может, не заругают, – бубнил своё Горюша. – Подумаешь! Великое дело. В школу вызвали. У меня мамку, знаешь, как часто вызывают?

Я кивала головой, но все равно ревела. Себя было жалко. И кассету. Кассету, наверное, было жальче. Её мне Кирюха записал, она хорошая!

Я отвернулась и, прижавшись лбом к стене, заревела пуще прежнего.

– Чего ревешь, дитё? – внезапно услышала я голос Лёньки.

– А ты чего пришел! – разъярился Горюша. – Вали отсюдова!

– Нааадо жее! – потянул Лёнька. – Какой отважный!

– Щас как дам!

Я повернулась. Рядом с Лёнькой стояла Кеха – они оба с любопытством разглядывали Горюшу. Я всхлипнула.

– Не реви. Вон красная уже вся. – Кеха достала из кармана платок, вытерла мне лицо. – Что случилось-то?

– Родителей в школу вызвали.

– Да ну! – удивился Лёнька. – И за что тебе такая честь? Да ты садись! В ногах правды нет.

Мы все сели, и я рассказала, про классный час, про Цоя, про «двойку» за поведение.

Ленька рассмеялся, обнял меня.

– Эх, Жека, Жека! Маленькая ты еще! Наверное, поэтому такая смелая.

– Да! смелая! А дома, знаешь, как влетит! – захлюпала я. – И кассету жалко. Мне её Кирюха записал. Говорит, альбом новый.

– А ты дневник спрячь, – сказала Кеха. – Вроде как потеряла.

– А вдруг училка домой позвонит?

– Не позвонит! Тут такие дела, брат, что сейчас не до тебя будет.

На «брата» я не обиделась – лишь округлила глаза и спросила:

– Какие дела?

– Директрису нашу снимают, и Пантелейщина на пенсию уходит.

– Да ну! – воскликнула я, не поверив.

– А вот так! – Кеха почему-то вздохнула. – Из-за юбки. Пантелейщина Лариске Калашниковой порезала юбку, ну её мамаша и накатала жалобу куда следует. В общем, снимают директрису. И Пантелейщину. За произвол. – Кеха еще раз вздохнула. – Глупо как-то!

– Правильно! – буркнул Лёнька. – Когда Пантелейщина тебя мордой в раковину тыкала – это вроде как не произвол был, а сейчас юбку порезала – так произвол! Во времена пошли!

– А разве это плохо? – не поняла я. – Ну что фашистка уходит?

– Ты не понимаешь! – Кеха сжала острые кулачки. – Она меня с первого класса чморит. Родители мои – терпи! Вот я и терпела. А тут! Из-за юбки! Из-за какой-то дурацкой юбки! Это несправедливо! Несправедливо!!

Мы замолчали.

А я подумала, это здорово – ну что фашистка уходит. И директриса тоже. И что это хорошо вот так сидеть – всем вместе. Вчетвером.

– Лёнь! – Я потянула его за рукав. – А Юрка когда вернется?

– Он не вернется.

– Почему?

Кеха как-то нехорошо всхлипнула.

– Видишь, Жека, – Лёнька снова обнял меня, – он никогда не вернется, понимаешь?

– Нет, – честно призналась я. – Он в армии остался, да?

– Он там остался, Жека. Наверное, он был среди последних, кого туда отправили.

– Куда это – туда? – не понимала я.

– В Афганистан, – нехорошим, не своим голосом сказала Кеха.

– А где это? А что это? – допытывалась я, но Лёнька и Кеха молчали, а Горюша вдруг сказал:

– Там война.

– Настоящая? – ахнула я.

– А ты откуда знаешь? – удивились Лёнька и Кеха.

– У меня батя того… – Горюша вытер нос кулаком. – Ну, там… в общем…

– Но сейчас же нет войны! Сейчас мирное время!

– Мирное… – согласился Лёнька. – Только Юрку убили по-настоящему…

Он помолчал немного и внезапно сказал:

– Сейчас такое время, Жека… Эх, Жека! Понимаешь, сейчас время такое! Такое! Что просто ухх! Знаешь, много-много лет тому назад один человек построил огромную статую. Дорогущую. Всю из золота, серебра. А ноги сделал из глины. И однажды эта статуя рухнула. Она должна была рухнуть! Понимаешь?

Я кивнула. Чего не понять-то! Если ноги сделать из чего попало, то однажды статуя рухнет.

– И вот мы сейчас! – Лёнька одной рукой обнял меня, а другой – Горюшу. – Мы одно поколение. Понимаете? Одно!

Мы молчали в ответ.

– Я только сейчас понял, что такое поколение. Вот мы все – мы это видели, мы будем это помнить. И Пентагон, и Юрку, и Пантелейщину. И однажды это всё рухнет. Потому что это должно рухнуть. Потому что всё это уже давно сгнило! Потому что манжеты не должны быть важнее совести.

* * *

Родители мои в школу так и не ходили, Людмила Михайловна им так и не позвонила. Скоро вообще об инциденте забыли – не до этого стало.

Пришла новая директриса. На линейке она торжественно всем объявила, что теперь все будет по-новому. Как она оказалась права! Всё стало по-новому. Вся жизнь.

О войне в Афганистане вдруг заговорили газеты. Заговорили о наших ребятах – выживших, искалеченных, погибших. Из институтов больше никого не исключали за чтение Булгакова. Прошла реформа образования – добавили год учебы, отменили оценки за поведение. И мы оказались последними пионерами.

Система рушилась. Кто-то признавал это, кто-то нет, но она всё равно рушилась. Потому что статуя на глиняных ногах однажды должна рухнуть. И падая, она погребла под собой многих.

* * *

Журнал «Пионер», апрельский номер, 1989г.:

Дорогой журнал! Я тебя очень люблю и пишу в надежде, что ты поможешь разыскать моих друзей.

Так получилось, что летом прошлого года моего отца неожиданно перевели на работу в другой город, и мы уехали. Я даже не успел толком ни с кем попрощаться! Позже я писал – но то ли письмо потерялось на почте, то ли я что-то напутал с адресом.

Пожалуйста, помогите найти моих друзей! Новосибирск, 99 школа, третий класс «Б» – Женя Левадная, Маша Кислицина, Вовка Шадрин, Сашка Купцов, Сашка Калачиков…

Толик Рублёв,

г. Екатеринбург, улица…

Май, 2009г.

Круги по воде

Поколению 90-х

Имя и события вымышлены.

Все совпадения случайны.

После

Глава I. 2000 г. День первый.

Струйки воды косыми линиями сбегали по стеклу, в них расплывались разноцветные огни ночного города. Дождь. Растворённый в воде неоновый свет почему-то похож на кровь. Инга даже ладонью провела по запотевшему окну – иллюзия не исчезла.

– «Башня», – наконец объявил голос из динамика троллейбуса.

Инга встала, приготовилась к выходу. Поёжилась – предстояла малоприятная прогулка под дождём через дворы. Да ещё пятница! Мало ли кого можно встретить поздним летним вечером в пятницу на задворках! При других обстоятельствах она бы ни за что в столь поздний час, да ещё в такую погоду не поехала бы к Катюхе. Но обстоятельства были. И неутешительные.

А ведь всего лишь пару часов назад жизнь Инге Миловской казалась вполне сносной, даже позитивной. Родители укатили на дачу на все выходные, в холодильнике остывает бутылочка пива, скоро начнется фильм, который давно хотелось посмотреть, удушающая жара спала.

Как вдруг раздался звонок.

Инга не вздрогнула, как это бывало раньше. Собственно говоря, она уже забыла, что каждый раз нужно вздрагивать. Потому что всё для неё было уже закончено. Заколочено в ящик, закопано в землю, карта выброшена. Как оказалось – нет. Карта найдена, ящик выкопан, гвозди вытащены. И вот – пожалуйста! Получайте ваш секрет, Инга Витальевна, на блюдечке с голубой каёмочкой. Потому что это не тот секрет, который можно просто так заколотить, закопать, забыть. О нём нужно молчать. Всю жизнь. Если, конечно, жить хочешь.

– Привет.

Самое ужасное, что она не сразу узнала его.

– Привет, – ответила Инга на автомате.

– Одна? – голос ухмыльнулся.

И вот по этой ухмылке она узнала его. Даже увидела, как кривятся пухлые губы, закатываются глаза, похожие на два прозрачных голубых шарика.

Не ответила. Испугалась.

– Чего молчишь? – спросил он. – Так ты одна? Я приду?

– Нет.

Инга даже похолодела от этой мысли. С ним! Наедине! Ещё чего не хватало! По телевизору замурлыкала заставка, начинался фильм. Десять часов.

– А что так? Нам ведь есть что вспомнить и что обсудить.

Даже ноги подкосились. Инга вжалась в стену. Да, им есть что вспомнить и что обсудить.

Стоп! Сейчас не до истерики. Он здесь. Он в городе. Вот что важно, а поистерить потом можно будет. Когда всё закончится. Интересно только, чем на этот раз всё для неё закончится? Но об этом тоже лучше пока не думать.

– В общем, я приду, – сказал он. – Где-то через полчаса.

Пять минут на сборы, и всё – она уже на улице. До Катюхи не дозвонилась – занято. Хорошо, значит, дома. Главное, чтобы одна. Впрочем, даже если и не одна – не выгонит.

К счастью, троллейбус подошёл сразу же, Инга села. Показала контролёру проездной. Всё. Поехали.

Ехали, как ей показалось, мучительно долго. На каждой остановке испуганно озиралась: вдруг он войдёт в салон? Улыбнётся пухлыми губами, закатит глаза и скажет:

– Ах вот ты где!

Раньше это забавляло, а сейчас – не до шуток.

Оказавшись на остановке, Инга поплотнее захлопнула ветровку (зонт благополучно забыла дома), насупилась и зашагала. Маршрут всего-то минут на десять, но успела промокнуть так, что хоть выжимай! До костей продрогла.

Когда Катюха дверь открыла, то даже ахнула, увидев подругу.

– Заходи скорее! – засуетилась она.

Даже ничего спрашивать не стала. Раз пришла на ночь глядя, да ещё под дождем – значит, так оно и надо. Хорошая она, Катюха!

– Извини, – замямлила Инга, – извини!

Ей и правда вдруг стало неловко, что она вот так свалилась на голову подруге. Даже на крохотную долю секунды возникла мысль, что ещё можно вернуться домой, если, конечно, повернётся прямо сейчас, побежит со всех ног по лужам, по тьме, на скаку запрыгнет в последний троллейбус. Эх!.. Но около дома ждёт он. От одной мысли о нём Ингу затрясло так, словно в легком пальтишке по лютому морозу пробежалась.

Но Катюха уже вытряхивала её из мокрой одежды прямо в коридоре – ветровка, блузка, джинсы.

Скомандовала:

– В ванну, живо! Сейчас я тебе сухое достану.

Хорошо, что есть Катюха. Понимающая, с собственной жилплощадью. Жила бы с роднёй, Инга вряд ли бы поехала к ней, даже несмотря на… В общем, хорошо, что есть Катюха. Здесь тепло, безопасно. Можно расслабиться.

Но расслабиться никак не удаётся. Инга нырнула в душ, до конца крутанула вентиль горячего крана, а всё равно холодно! Так она и стояла, обхватив плечи руками, рыдала. Страшно. Но мысли, текущие сквозь слезы, были ясными. Может, поступок её и безумный, но сейчас она не готова к встрече с ним.

Конечно, разъярится он не на шутку! Да и мало ли зачем он приехал! Кстати, а зачем он приехал? Знает?..

Знает ли!

Инга чуть не задохнулась от такой мысли. Сердце забилось часто-часто. «Знает, – ответила сама себе. – Иначе зачем вернулся. Не её же проведать?»

Действительно. Инга о нём вот уже два года ничего не слышала. А сейчас у них нет даже общих знакомых, так что и сказать-то некому. Инга методично разорвала все старые связи, чтобы никто не мог ей сказать: «А вот помнишь, ты с Горчаковым встречалась на первом курсе? Ну так вот…» Никаких «ну так вот» ей не нужно! Знали бы они… Никто не знает.

«А вдруг он сюда придёт?» – резанула мысль. «Нет, – тут же возразила сама себе. – Он про Катюху не знает, и говорить ему про неё некому. Не придёт».

Отпустило.

Инга выползла из душа, закутанная в махровое полотенце, переоделась – Катюха любезно приготовила ей футболку, шорты. Прошла на кухню. Не говоря ни слова, достала из холодильника водку.

– Ты чего, подруга? – удивилась Катюха: Инга водку не пила, считала не дамским напитком.

Но сейчас ситуация другая! Инга опрокинула в себя стопку, закашлялась.

– Ты хоть закусывай! – подсказала Катюха, полезла в холодильник. – А то ещё напьёшься, будешь буянить.

– Буду, – согласилась Инга. Опрокинула в себя вторую стопку.

Катюха достала колбаску, огурчики, участливо спросила:

– С родаками поссорилась?

Инга мотнула головой: нет.

– Кризис на личном фронте?

Инга снова мотнула головой: нет.

– Что тогда?

Инга налила третью стопку.

– Ты хоть скажи по-человечески, что случилось! – рассердилась Катюха. – А то сейчас свалишься под стол, а я умирай от любопытства.

Инга сжалась. Но вдруг решилась: «Скажу! Всё скажу! Не могу больше!»

«Нет! – тут же отрезала. – Нельзя. Это слишком опасно, даже сейчас слишком опасно. Всегда будет так…» Вдохнула. Выдохнула. И сказала:

– Человек один вернулся, который не должен был возвращаться. Никогда! Понимаешь?

– Нет, – честно призналась Катюха.

«Тебе не понять, – вдруг со злостью подумала Инга. – Каково это: жить в плену тайны. Самой ужасной, самой отвратительной из тех, которые вообще существуют! Каково это: жить, зная – понимая, осознавая – что ты хоть и невольно, но стал соучастником преступления. Не киношного, настоящего! И про это «невольно» ты никому никогда не объяснишь. Потому что никто никогда тебе не поверит. Поэтому тайна никогда не должна быть рассказана. Ни сейчас, ни завтра, ни через десять лет, вообще никогда. Никогда!»

Инга всхлипнула, сжалась.

Может, всё-таки сказать? Выплеснуть это из себя? Вырыдать?

Да? Нет?

Нет!!

Инга всхлипнула ещё раз, открыла рот и наврала. С три короба. Про безумную любовь Славки, про его ревность, ещё про что-то. Катька слушала, кивала. То ли верила, то ли не слишком. Впрочем, Ингу сейчас это не заботило.

Она думала лишь о том, как он стоит под дверью, как раз за разом жмёт кнопку звонка, как звонок раздаётся трелью по пустой квартире. А ведь он будет звонить, пока не посинеет! Он такой. Будет думать, что она там, просто не открывает. Про то, что она банально сбежала, догадается не сразу. Насколько не сразу? Как сильно рассердится? Да что уж тут говорить! Он рассвирепеет! И чёрт с ним.

«Завтра, – подумала Инга, – завтра я буду готова».

Завтра…

До…

Глава I. 1996 г.

Инга окончила школу в 1996 году и сразу же без особых проблем поступила в технический университет. Конечно, это не совсем то, что нужно цветущей девушке, но именно там был блат, да и парней столько, что выбирай – не хочу! Что ещё нужно для счастья? Именно так рассуждала её мать, сама Инга не возражала.

Она была тогда весёлой озорной девчушкой. Тоненькая, ладненькая, как молодая берёзка. В меру легкомысленная, в меру застенчивая. Много смеялась, любила погулять, потанцевать. В общем, если не душа компании, то приятное её украшение.

Познакомились они на Дне первокурсника. Славка Горчаков заприметил её сразу, да и она его. Вот попробуй такого не заметить! Высокий, накачанный, длинные волосы. Похож на викинга. Славка подошёл к ней сразу же после окончания дискотеки, предложил проводить – если не до дома, то хотя бы до метро. Сказал при этом:

– Такая красивая девушка нуждается в хорошей охране.

Инга хоть и рассмеялась в ответ, но проводить себя позволила.

Гуляли до поздней ночи! Славка бахвалился, сыпал остротами, охотничьими, рыбацкими байками. Инга смеялась. Действительно, было смешно. Но целовать себя не позволила: мол, я девушка порядочная, ты позвони сперва.

Он позвонил. Они встретились.

Вернулась домой Инга с бьющимся сердцем: влюбилась!

Встречались они теперь каждый день после занятий. Гуляли, в плохую погоду сидели в библиотеке. Иногда – у Инги. Пойти в кино или кафе возможность была только после стипендии.

В общем, отношения развивались на платоническом уровне.

Жилищные условия самого Славки оставляли желать лучшего. Инга как-то напросилась в гости. Больше из любопытства заглянула. Ну, хоть одним глазком глянуть, как её викинг поживает! Впрочем, на сём любопытство и закончилось.

Жил Славка у тётки, сестры матери. Четыре комнаты, планировка – не фонтан, типовая панельная девятиэтажка на Северо-Чемском жилмассиве. Тогда, в 1996 году, это была жопа мира. Помещались все со скрипом, и то только благодаря тому, что старший сын тётки, Родька, на данный момент служил в армии. Но, помимо него, в семье двое младших – Колька и Митька, школьники. Сама тётка – женщина простая, заводская труженица. Муж – такой же.

Всё бы ничего, но когда они пришли, то, как назло, почти вся родня оказалась в наличии. Тётка тут же Ингу за руки схватила, потащила чай пить. Долго, нудно выспрашивала девушку, кто её родители, где она живёт, сколько комнат и так далее. В общем, выскочили молодые пунцовыми, как перезревшие помидоры.

У Инги дома – ситуация чуть получше. Трёхкомнатная квартира в сталинском ломе, Центральный район. Папа, мама – интеллигенция первого поколения. В качестве нагрузки – сестра-школьница. В качестве свободы – персональная комната.

В общем, когда надоедала библиотека, а гулять не можется – шли к Инге. Закрывались в комнате и целовались до умопомрачения. Ехидное хихиканье сестры под дверью заглушали громкостью проигрывателя.

Конечно, знакомства с Ингиными родителями избежать не удалось. Славка им однозначно не понравился.

– Неперспективный, – вынесла свой вердикт мама. – Надеюсь, у тебя с ним ничего серьёзного?

Иного Инга и не ожидала! Родители – врачи – каждую копейку считают. Естественно, мать мечтает о лучшем для дочерей. А тут – Славка! Молодой ещё, первокурсник. Сам из небольшого города, Саяногорска. Родители – люди простые, рабочие. В общем, связей никаких. Соответственно, перспектив нет. Но категорически возражать не стала. Припомнила Ромео и Джульетту: не всегда имеет смысл молодого парня из дома выгонять, лучше подождать, пока у дочери дурь пройдёт.

* * *

Так пролетел год.

Ингу и Славку с удовольствием принимали в разных компаниях. Они вообще оказались на редкость красивой парой. Девчонки Инге завидовали по-чёрному: ишь какого викинга себе отхватила! Парни завидовали Славке по-белому: девушка на провокации не велась и вообще поведением отличалась скромным, но в меру, чтобы нельзя было ярлыки прицепить ни шлюхи, ни синего чулка.

В мае оба скисли: после летней сессии Славка домой едет. Предстоит разлука. Страшно сказать – до сентября!

Весь май Инга каждый божий день клялась, что будет писать, что смотреть будет только на женщин и детей. Славка тоже, в свою очередь, обещал писать исправно, смотреть – на мужчин и детей. А потом не до ежедневных обещаний стало – сессия началась. Хотя они и учились на разных факультетах, но готовились всё равно вместе. Так не скучно. А в день последнего экзамена сильно поссорились.

Встретились в холле. Инга, уставшая донельзя, но счастливая, что отстрелялась, и при этом немного грустная – разлука предстоит. А Славка – довольный, словно мартовский кот.

– Слушай, – сказал он. – Тут дело такое. У меня друг в общаге живёт… – Многозначительно замолчал.

Но Инга не поняла его.

– И что?

– Как – что! – возмутился Славка. – Его соседи уехали уже, а самого до вечера не будет. Вот он мне ключи оставил. Пойдем, а? – даже подмигнул ей.

– А что там делать? – мигом «включила дурочку» Инга.

– Как что? – рассердился Славка. – Мы уже вон сколько времени встречаемся, а я тебя ещё ни разу…

– Чего ни разу? – тут уже Инга рассердилась. – Я девушка порядочная! И абы где и абы как несогласная. И вообще – я устала. Может, просто погуляем? Погода хорошая.

– Погода! – Славка качнулся на каблуках. – В общем, не хочешь – не надо.

И ушёл.

Инга потом полвечера ревела. Всё ждала, что позвонит. Не позвонил. А утром следующего дня Славка уехал домой, до сентября.

Позвонил через неделю.

– Извини меня, – сказал он. – Неправ был.

– Ну что ты! С жилищными условиями у нас, конечно, не очень, но всё ещё будет.

– Будет, – согласился Славка, – только сейчас хочется…

Помолчали.

– Ты что всё лето делать будешь? – спросил Славка.

– Работать, наверное, – ответила Инга. – В кафе каком-нибудь. А ты?

– Тоже. В охране. Знакомые устроят. Сейчас же отпуска, с людьми напряжёнка – возьмут. Ты там только не влюбись ни в кого без меня, ладно?

– Ладно, – согласилась Инга. – Я тебе сегодня напишу. Хорошо?

– Я тебе тоже сегодня напишу. Пока.

– Пока.

Глава II. 1997 г. Первое полугодие

Инга устроилась до сентября официанткой в летнее кафе в скверике, что неподалёку от дома. В первый же рабочий день увидела, что в одной с ней смене работает парнишка из её университета, тоже новоиспечённый второкурсник с факультета Бизнеса. Инга даже знала, как его зовут, – Витя.

Парнишка внешне, правда, не сильно-то и примечательный: в очках, сутулый, ботаник. Но по университету шепоток шёл, будто бы он – сын местного криминального авторитета Сметаны. Инга не верила. Ну не похож парнишка на отпрыска крутого папочки! И одет просто, и ведёт себя скромно.

В конце смены Витя подошёл к ней.

– Ты – Инга, да? – спросил он.

– А ты – Витя. Я тебя в университете видела.

Витя улыбнулся. Тепло так.

– Домой не спешишь? Можно тебя мороженым угостить?

Вскоре они сидели на лавочке в скверике и ели сливочные брикеты. Смеялись. Витя оказался мальчиком начитанным, знал много интересных историй. При этом говорил просто, не заносчиво. Произвести впечатление балагурством даже не пытался. Впрочем, он и без этого произвёл впечатление. Инга слушала его с удовольствием. Поражалась.

Сама она тоже очень любила книги, но стеснялась этого – кто сейчас читает! А если и читают, то только модную мутотень да журнальчики в духе «Космополитен». А про классиков в обществе вообще даже упоминать неприлично.

В общем, девушка душу отвела. Но всё равно замаячил в ней вопрос. Инга его таила, таила, но так и не сдержалась, спросила:

– А это правда, что про тебя в университете говорят?

Витя тут же помрачнел, но ответил:

– Правда. Думаешь, я крутой?

– Нет, – ответила Инга, – ты милый. Просто странно, что у такого отца – такой приятный сынок.

– Он папаша мне только биологический. Мы с мамой от него уже давно ушли.

Он так и сказал: «Мы с мамой».

– Правда, он тогда таким крутым авторитетом не был. Хотя он и сейчас обычный уголовник. У меня ведь даже фамилия другая, из принципа. Прищепа. Это мамина девичья фамилия.

– То есть ты с отцом вообще не общаешься? – спросила Инга.

– Почему же? – Витя пожал сухими плечами. – Иногда. По праздникам. Раньше он ещё алименты платил. Брали. – Витя вздохнул. – Мама у меня – воспитательница в садике, с деньгами туго. Вот и брали, алименты всё-таки.

– Ой, да не оправдывайся! Сейчас у всех туго. Время такое.

– Время, – вздохнул Витя. – А знаешь, как стыдно, когда у тебя такой отец?

Инга даже глазами захлопала от удивления, а Витя продолжил:

– В школе раньше тыкали этим, а как перестройка началась, сразу на задних лапках затанцевали. Оценки завышали. Я пришёл к директору, говорю: прекратите, а то стекла все перебью. А она знаешь что?

– Что?

– Делай, что хочешь! Главное, чтобы папа в школу не приходил.

Инга не сдержалась – фыркнула. Тут же смутилась. Но Витя тоже улыбнулся.

– Я тогда учиться стал, чтобы оценки по правде хорошие были. С медалью закончил, – сказал он с гордостью. – Вот поступил. Тоже сам. Без папочки. Думаешь, я странный?

– Думаю, – согласилась Инга. – Сметана, говорят, весь Левый берег держит, денег, поди, у него немерено. А ты отказываешься.

– Думаешь, деньги – это свобода? – спросил Витя.

Инга кивнула: именно так она и думала.

– Нет, – возразил Витя. – Свобода – категория нравственная, а не материальная. Для несвободного человека любые деньги злом обернутся.

Эти слова поразили Ингу в самое сердце. Да и сам Витя.

Все из окружения девушки каждую копейку считали, злились на несправедливость судьбы, твердо веря, что настоящие деньги можно только украсть. Нет, никто не воровал, конечно, но плакались, что родители в своё время не научили. Варясь во всём этом, Инга кожей впитала, что деньги – это всё: богатство, почёт, слава. Свобода. Настоящая. А то, что в стихах Пушкина, – это фуфло, трёп богатенького дядьки.

А тут Витя – один! – противопоставил себя всем. Целому обществу. Не побоялся. При таком папаше у него было бы всё, о чем мечтать даже и неприлично. Своя квартира, машина, заграница. А ему стыдно, видите ли!

Сперва Инга так и подумала. В первые минуты. Но слова Вити про свободу из головы так и не вышли.

Всю ночь Инга промучилась. Под утро не выдержала, достала с полки томик Пушкина, серый от пыли, – со школы ведь не доставала. Книжка открылась на «Узнике». И, пока Инга читала, у неё возникло такое чувство, что она это стихотворение видит впервые в жизни.

Даже голова заболела.

Кто прав? Витя со своим упрямством – или те, другие, что Витю дураком считают?

Инга достала альбом, среди снимков нашла фотографию отца. По-новому вгляделась в его лицо. Отец специально для фотографии улыбался, поэтому у него и лицо такое получилось, как будто гороха объелся. В жизни он человек хмурый, озлобленный. А чего ему веселиться? Мать целыми днями пилит, что в доме ни копейки лишней. Сама бы подумала! Откуда лишняя копейка у врача?

«А если бы он был вором, – подумала Инга, – то какое было бы у него лицо? Улыбался бы он?» Хотя, если так подумать, улыбки отца она вообще не помнит. Он даже в хвалёное сытое совковое время был хмурым, вечно чем-то недовольным. «Нет, он бы не улыбался, – подумала Инга. – Свобода – категория нематериальная…»

* * *

Нельзя сказать, что лето пролетело, как одно дыхание. В общем, что-то около того. Инга работала. Работой успешно прикрывалась от традиционной кабалы – дачи. Обязательно раз в неделю звонил Славка. Всегда сам. Инга ему ни разу не позвонила. Так Славка решил. Во-первых, рассудил он, нечего ей деньги тратить. А во-вторых, был риск нарваться на родню. Инга с ним соглашалась.

Регулярно приходил хлипенький потрёпанный конверт из Саяногорска. Славка писал скупо, но усердно. Ему, конечно, проще позвонить, но письма вносили определённую романтику в отношения на расстоянии, вот он и писал почти одно и то же: скучаю, хочу приехать поскорее, работаю, и так далее и тому подобное.

А вот Инга старалась! Конверты у неё получались пухленькие, как младенчики, аккуратные. Писала с удовольствием. На десять строк раскатывала, как сильно скучает, что ночей не спит, почти не ест, что всё без него нерадостно, и так далее и тому подобное. В общем, писала всё, что в таких случаях полагалось писать.

Славка после каждого письма потом звонил и говорил со смехом:

– Ты там не помри с голодухи, пока меня нет!

Инга каждый раз дулась. Впрочем, недолго.

Про Витю она Славке ни словечком не упомянула. Во-первых, не поймёт. Во-вторых, ничего такого и не происходит. С Витей ей просто весело. Они каждый раз после смены гуляют, едят мороженое, книжками меняются. Конечно, Вите до Славки далеко, вот только самому Славке этого по телефону и даже в письмах не объяснишь. Да и Витя ни на что не претендует: знает, что у Инги парень имеется. Они просто общаются.

Но всё-таки есть в нём что-то такое, что Инга не совсем понимает, но невольно уважает. Какая-то твердость, уверенность. Цель в жизни.

Витя, на её взгляд, – весьма странный парень! Модную музыку не слушает, модных книг не читает. И вообще поступил в отличие от всех знакомых Инги (да и самой Инги), не абы куда – лишь бы поступить, а целенаправленно. Немецкий язык учит. Хочет на постоянное место жительства в Германию уехать. Подальше от тех, кто знает, что его отец – крутой авторитет. Да и вопросы он порой задает такие, какие Инге никто ещё не задавал. О таких вещах говорит, о которых Инга раньше даже и не думала.

– Ты почему в технический университет поступила? – спросил как-то Витя.

Инга пожала плечами. Призналась:

– Ну, соседка моя – председатель приёмной комиссии.

– Ясно, – не удивился Витя. – А тебе не скучно?

– Скучно, – снова призналась Инга. – Ну, а что делать?

– Как что делать! Поступать по призванию. Шла бы на педагогический, ты же детей любишь.

– Люблю, – согласилась Инга. – Но разве на зарплату учителя проживёшь?

– А на зарплату инженера?

Честно говоря, куда поступать, за Ингу решила мама. Посовещалась с соседкой, той самой, что председатель приёмной комиссии. Выбрали факультет, не самый престижный. Пихнули документы. Собственно говоря, что от образования требуется? – рассудила мама и каждый раз дочери это повторяла. Правильно! Корочка. Инга соглашалась. Но раньше. А сейчас задумалась. Заставил Витя её думать.

Странный парень!

* * *

Славка приехал неожиданно. В середине августа. Ни словом не обмолвился, что скоро будет. Главное, день специально подгадал. Инга как-то в разговоре обмолвилась ему, что тогда-то у неё последняя смена. Всё-таки лето, отдохнуть перед учебным годом хочется. Вот он и приехал.

Инга шла через двор радостная. Родителям, естественно, не сказала, что уволилась. Ещё чего! Сразу же на дачу потащат. Им же не объяснить, что ей там делать нечего, если им так нравится – пусть сами пашут. А Инга ни варенья, ни соленья не ест: невкусно, да и для фигуры вредно.

А когда Славку во дворе увидела, взвизгнула, на шее повисла.

– Идём! – потащила она парня к себе. – Идём же!

Впрочем, Славку уговаривать особо и не нужно. Он же не зря во дворе сидел – точно знает, что дома никого.

В прихожей Инга ему сразу начала рубашку расстегивать, по груди поглаживать. Да и целовать откровеннее, чем когда-либо.

– Ты чего такая смелая? – подивился Славка. – Долго твоих не будет?

– Лучше! – Инга рассмеялась. – На три дня на дачу укатили.

– На три дня? – обрадовался Славка. – Вот это я удачно!

Полночи они занимались любовью. Утром Славка к тётке сбегал, кой-какие свои вещички собрал. Как на крыльях, вернулся.

Хорошо им было те три дня.

Глава III. 1997 г. Второе полугодие

Учебный год начался неудачно. Во-первых, из армии вернулся старший сын тётки, Родька, и стало совсем тесно. Хоть волком вой! Славка попытался устроиться в общагу, но свободных мест не оказалось. Места-то, конечно, есть, но для этого нужно позолотить ручку коменданту. А где деньги взять? Тут подоспела вторая неприятность: Славку за неуспеваемость лишили стипендии.

Да и вообще вернулся он из Саяногорска злым каким-то. То и дело с упоением рассказывал про то, как летом охранником в казино работал.

– Там такие деньги крутятся! – говорил Славка Инге. – Ты таких денег ни разу в жизни не видела, – завистливо присвистывал. – Я бы на такие деньжища не то что комнату в шараге – квартиру бы снял! Нет! Лучше – купить.

Инга послушно кивала головой. Робко советовала найти работу, хотя сама понимала, насколько это глупо. Ну на какую работу может устроиться студент очного отделения второго курса? Склады караулить? Официантом в ночную смену? Но идти на «копейки» Славка категорически отказывался. Инга соглашалась: из-за такой работы в несколько раз повышался риск вылететь из университета. Конечно, можно было бы, как Витя, готовить школьников к экзаменам, но со Славкиными оценками про такое говорить просто смешно! В общем, куда ни кинь – всё никак.

Славка совсем нос повесил. Он и в прошлом году к тётке не особо торопился, а тут вообще шёл, скрипя сердцем. Тесно, шумно. Ещё и Родька ходит мрачный: никак работу найти не может, это не говоря о том, что подруга, как оно и водится, не дождалась.

Родька вообще вернулся чужим. И для матери своей, и для братьев, и для самого себя. То и дело сквозь зубы цедил родне, что, мол, живёте неправильно, настоящей жизни не знаете. Тётка в ответ закатывала речь, что как учил комсомол – так и живет, по-другому не умеет. На что Родька с ехидством отвечал, что время комсомола прошло. Тётка тогда начинала рыдать, хрюкать в кухонное полотенце, заливая, мол, и за что Боженька её так наказал. Родька, в свою очередь, подкалывал, что настоящий комсомолец в Бога не верит. И так – каждый день! Славка от таких разговоров сам уже готов в кухонное полотенце хрюкать. Оба ему были противны – и тётка, и Родька.

Через месяц такой жизни тётка начала изящно намекать Славке, что пора тебе, племянничек, другое жилье подыскивать. Даже поинтересовалась, сколько комендант просит. Правда, «изящно» в её случае – понятие относительное. Ей, конечно, казалось, что она – сама тактичность, а вот Славка каждый раз словно пыльным мешком по голове получал: не к месту ты тут.

Тётка до того дошла, что с родной сестрицей переговорила. У матери Славки чуть сердце не остановилось: её сыночек – да в общагу! Да там же все пьют! Курят! А какие там девки! Еще охомутают мальчика, быстренько ребёночка подсунут, хлебай потом.

Тётка, подумав как следует, с сестрой согласилась, тем более что разговор тот увёл её мысли в другом направлении. Зачем давать на лапу коменданту, если есть Инга? А что? У неё и комната своя есть.

– Женись, – начала напевать тетка. – Мы на свадебку абы какую наскребем, а ты прописывайся, да ребёночка по-шустренькому.

Мать Славки тоже согласилась. Она хоть и видела девушку только на фотографиях, но ей было вполне достаточно того, что Инга – городская, из приличной семьи, да ещё комната своя имеется. Молодым ведь жить негде, так что папа с мамой потеснятся. А что? Все теснятся, они тоже постеснятся, авось не рыжие!

Вот только Славка с ними обеими не соглашался. Во-первых, себя он считал слишком молодым, неотгулявшимся, чтобы кольцеваться да ребёночка по-шустренькому. Да и абы какой свадьбы не хотел. Если уж жениться, то такой пир закатывать, чтобы у гостей глаза на лоб полезли от шика и блеска.

Даже поговорил на эту тему с Ингой. Девушка согласилась, что современные молодые люди на втором курсе не женятся. И вообще сейчас модно годик-другой пожить отдельно от родителей гражданским браком. Разговором Славка не утешился. На какие шиши они, интересно, годик-другой жить отдельно будут?!

С каждым днём он злился всё больше и больше.

Дошло до того, что он теперь вместо того, чтобы грызть гранит науки, отправлялся шататься по улицам. Глазел на витрины, богатые машины. И злился, злился, злился!

Инга начала ругаться:

– Опять на занятия не ходил! Как сессию будешь сдавать? Отчислят.

Славка лишь отмахивался, мол, много ли ты понимаешь. Инга злилась. Ссориться они стали так, как никогда ещё раньше не ссорились. Впрочем, отношения осложнились не только поэтому. После тех вольготных летних деньков, когда они часами могли заниматься любовью, всё вернулось на круги своя. Ехидная сестра под дверью, тётка со своими домочадцами. Ну какой тут секс?

Попробовали даже заняться любовью в подъезде. Словно объедков наелись. Всё-таки одно дело, когда они раздетые на чистых простынях лежат, милуются. А тут впопыхах, бегом к победному финалу. Да и какие ласки, если соседи кругом?

В общем, куда ни плюнь – всюду…

* * *

– Это не времена такие, – как-то сказала ему Инга, – это мы сами такие. Вон на Бизнесе учится сын Сметаны, ему папочкины деньги и даром не нужны.

– Ясное дело! – огрызнулся Славка. – Когда денег хоть жопой жри, то они и на фиг не нужны. И вообще! Учёба – это пустая трата времени. Вот что мне с дипломом делать? В туалете на стенку повесить?

На что Инга ответила: мол, поступать Славочку никто не заставлял. Впрочем, тут же осеклась. Про себя вспомнила, соседку свою и Витю. Уж Витя действительно поступил именно туда, куда хотел.

Славка на слова Инги не ответил. Потому что сам поступил – лишь бы поступить. Мать все школьные годы талдычила, что без образования – никуда. Уйти на вольные хлеба после девятого, как сделали большинство его сверстников, не позволила – в десятый запихнула. Вот сраму-то парень натерпелся!

А когда Славка в одиннадцатый класс перешёл, мать забилась в Ужасном Ужасе. Учиться в Саяногорске негде – надо ехать. Куда? Либо в Новосибирск, либо в Абакан, либо ещё куда, где вуз есть посолиднее. Но если уж ехать куда, то только в Новосибирск – под присмотр тётки. Но самый Просто Ужасный Ужас заключался в том, что если парень не поступит, то от армии отмазывать нечем. А воспитанные молодые люди сейчас в армии не служат – рожами не вышли.

Когда Славка все это услышал, то обрадовался только одному – перспективе вырваться из затухающего провинциального города. Вот уж действительно вольные хлеба так вольные хлеба! Бывшие одноклассники, которые раньше над ним подтрунивали, мигом языки прикусили. Новосибирск – хоть и не Москва, но город тоже немаленький. Перспективный. Связи там легко нужные наладить. А куда сейчас без связей-то? Никуда.

Вуз выбрали технический, потому что парень. Выбрали факультет, где конкурс – полтора человека на два места, то есть факультет Летательных Аппаратов. Естественно, по окончании проектировать самолеты Славка не собирается. А вот что всё-таки делать-то с корочкой диплома, только сейчас задумался.

Поспособствовала такому измышлению летняя Славкина работа. В казино те, кто имели дипломы, крутили рулетку, тусовали карты, зарабатывали копейки и язву. А те, кто просаживал в казино огроменные деньги, никаких дипломов не имели. Ой, да что там дипломы! Не у всех даже аттестат за одиннадцатый класс имелся. Вот тебе и нужность образования!

А ведь денег хотелось до безобразия! «Квартиру куплю, женюсь на Инге, всё у нас будет!» – мечтал Славка. Но вот как этого всего добиться, он не знал.

Отступление первое. Новосибирск

Новосибирск.

Третий город в стране, уступающий по своим габаритам, понтам, ценам разве что Москве и Санкт-Петербургу. Столица Сибири, исторический центр России. Прославленный на всю страну своим университетами. Метро, два аэродрома, десять районов, несколько крупных предприятий. Разбитый надвое когда-то могучей Обью, теперь уже обмелевшей речушкой с протухшей водой, где водятся такие рыбы-мутанты, которые даже в страшных снах не являлись ни одному биологу. Грязный тесный город, спроектированный на самом-то деле не для людей, а для галочки.

Впрочем, в советские годы Новосибирск более или менее процветал. Немалые деньги вбухивались в Академгородок. И там, и здесь строилось такое нужное всем жилье. Но Союз рухнул, и деньги откатились, как волна на общественном пляже, обнажая всё то, что щедрой рукой накидали в воду товарищи отдыхающие.

Многочисленные стройки сиротливо замерли, обнесённые серыми заборами. В заборах предприимчивое население быстро наделало дырок: поскольку бросили не просто каркас дома, но ещё и стройматерилы, кое-где даже технику. Буквально за пару лет всё это когда-то советское (а значит, общественное, по сути, ничьё) хозяйство уже было растащено, прибрано заботливыми руками. Ещё пара лет – и каркасы прогнили, согнулись, как будто сокрушаясь над своей судьбой: домами им не быть. Никогда. Только под снос. Впрочем, их не сносили – до этого ли было? Так и торчали прогнившие, проржавевшие социалистические стройки, как памятники ушедшей эпохе.

Вместе с общим внешним благополучием отхлынула и культура. Жители города, славившегося своими театрами, в эти самые театры не ходили. А если и ходили, то зимой – в валенках, весной и осенью – в стоптанных, испачканных грязью туфлях. Музеи тоже теперь посещали разве что школьники в рамках общего образования. Про библиотеки забыли. А если где-то убыло, то, по всем законам сохранения энергии, значит, где-то прибыло.

Вскрылись такие нарывы общества, о которых раньше помалкивали, а теперь загорланили во весь голос. На лавочках вместо старушек теперь восседали гопники, вели свои гопнические «разговоры», лузгали семечки. По улицам шатались подростки и, мучаемые бездельем, творили разные, невинные на их взгляд, шалости: то позднего прохожего разденут, то витрины побьют. Ведь в их десять-двенадцать лет им даже Уголовный Кодекс не указ! Про школу и родителей лучше помалкивать: те и другие уже давно никого не воспитывают, только обязанности друг на друга перекладывают. Забегали от дома к дому зазывалы с книжками о райском мире, истине, известной только их Учителю. При этом в каждой квартире они рыскали ненасытными глазами: чего бы урвать не для общины, а для себя лично.

Впрочем, достаточно быстро все угомонились. Люди словно очнулись. Снова стали открываться детские клубы, худо-бедно, но закапало финансирование. Родители вспомнили про свои родительские обязанности, похватались за детей, не успевших окончательно спиться, сколоться. Движение неформалов, ещё не так давно со всех сторон притесняемое, развернулось со скоростью освобождённой пружины. Именно эти самые неформалы, в советское время считавшиеся врагами народа, сумасшедшими и даже сектантами, быстро построили в рядочек «реальных пацанов», а заодно – и настоящих сектантов.

В общем, город покачался в разные стороны, но устоял.

Правда, транзитом так и остался.

Новосибирск мог бы стать великолепным туристическим городом. Над его архитектурой когда-то трудились величайшие творцы ХХ века, например. Под его крылом выросли именитые художники, музыканты, актёры, писатели. Только вот где они жили? Где учились? Где умерли? Даже сами новосибирцы толком не знают, каких именно деятелей искусств выпестовала их малая родина. Чудом сохранившиеся таблички рассказывают только о погибших в огне революции или Великой Отечественной войны. Других героев в столице Сибири вроде как и нет.

Мало-мальски понимающий турист согласен в Новосибирске остаться на одну, максимум две ночи – не более! Потому, что самая маститая гостиница города гордо носит статус «минус пять звезд», то есть со всеми неудобствами и по сумасшедшим деньгам. Потому, что дороги такие, что по ним даже ноги бить жалко. Потому, что смотреть толком не на что: музеи обнищали, старинные дома скособочились, памятники уже давно позеленели от времени и голубей.

В общем, в конце ХХ века Новосибирск представлял собой весьма жалкое зрелище.

Нищий, с остатками позолоты, поэтому категорически не признающий себя нищим. С великолепными университетами, выпускники которых никуда не могли устроиться, потому что обучали их всё ещё по советским нормативам, а не согласно требованиям современности. С удивительной историей, которая нигде и никак не отмечена, поэтому благополучно забыта. Где бандиты мнят себя меценатами, благодетелями, поскольку действительно таковыми являются в свободное от прочих дел время.

Одним из таких бандитов и был Сметана. Некто Анатолий Иванович Сметанин, имеющий за плечами высшее медицинское образование и несколько ходок. Которого жизнь наказала так, как этого никогда бы не смог сделать Уголовный Кодекс.

Глава IV. Январь 1998 г. Инга

Инга молча давилась слезами в женском туалете. Такого унижения за всю свою жизнь она ещё ни разу не испытывала! Лучше бы провалила. Лучше бы заставили пересдавать. Но не так! Не так…

По всем экзаменам Инга получила «трояки». Значит, стипендии не будет. Хотя это полбеды! Потому, что отшутиться: «главное – не вылетела» – не удастся. «Следующую сессию я вообще не сдам», – подумала Инга и заревела горше прежнего.

Прошедший семестр Инга плыла. Топором. Потому что абсолютно весь материал казался китайской грамотой. Абсолютно по всем предметам.

Перед каждым практическим занятием девушка прилежно вызубривала лекцию наизусть, просилась к доске. Но только за порог аудитории – как всё выветривалось, как будто и не было. Перед экзаменами пришлось учить заново. Чуть голова не лопнула! Не ела, не спала. Отощала.

Первые два экзамена кое-как сдала. На вопросы отвечала более или менее уверенно, но стоило экзаменатору отойти хоть немного в сторону от заученной темы, как Инга терялась, лепетала что-то невнятное. Педагог, полистав журнал, вздыхал и всё-таки выводил в зачётке «удовлетворительно».

Третий экзамен «Черчение» выучить оказалось проблематично: тут надо головой соображать. А Ингина голова соображать отказывалась! Все эти сечения, полусечения… диагонали, квадраты, окружности! Зачем столько фигур в геометрии? Какой дурак их придумал? Ведь специально же! Назло ей, Инге.

К счастью, экзамен принимал тот же педагог, что вёл практические занятия. Он повздыхал над Ингиным чертежом, задал пару вопросов, получил на них весьма туманные ответы и нарисовал «тройку».

– Вы совершенно не понимаете предмет, – сказал он. – Так что ставлю оценку только за старание.

Вздохнул. И вдруг на полном серьёзе спросил:

– А вы не думаете сменить профиль?

– В смысле? – удивилась Инга.

– Ну, другой факультет, другой вуз. Вообще другая направленность. Подумайте, пока не поздно. В следующем семестре материал будет сложнее, а вы и этот не усвоили, хотя верю, что очень старались.

Инга тогда обиделась, поджала губы, мол, не ваше это дело! А поздно вечером, уже забравшись с головой под одеяло, вдруг расплакалась. Не из-за «тройки», нет! А из-за того, что правду сказали. Ну, не понимает она ничегошеньки! А ведь через два дня предстоит последний экзамен – физика. По нему соображает не больше, чем по всем остальным. Одинаково отвратительно.

Оставшиеся дни до усердно зубрила. Так усердно, что всё в кашу перелопатила.

В день экзамена умудрилась бездарно проспать: устала так, что даже будильник не услышала. Проснулась только около одиннадцати.

Бросилась в университет, залетела не в ту аудиторию. Успела только порадоваться, что опоздала не слишком смертельно. Впрочем, сам экзаменатор тоже сразу ничего не понял. Инга схватила билет со стола, забилась за парту, судорожно пыталась понять, что же там написано. Не удалось! Вот ничегошеньки мозг не выдал! Как Инга ни старалась, как ни трясла головой – бестолку! Поплелась отвечать, с отчаяньем понимая, что первый «неуд» ей обеспечен. Истина – что экзамен не тот, что профессор не тот и что даже курс вообще не тот – открылась, когда спросили её фамилию, а тут – такой фортель! Инга побелела, онемела.

К счастью, экзаменатор оказался дядькой понимающим. Он взял девушку под руку и сам отвел её на кафедру Физики, оставил там на попечение двух аспиранток. Вскоре появился профессор, которому Инга и должна была сдавать предмет. Историю незадачливой студентки он уже знал.

– К счастью для вас, Миловская, ведомость ещё у меня, – сказал он. – Устно отвечать будете?

Инга что-то промычала, замотав головой: всю физику уже напрочь забыла!

– Тогда решите вот эти задачки и будете свободны! Даю вам ровно час, – профессор сунул ей листочек и сел за стол.

Инга с ужасом уставилась на задачи. От пережитого ужаса перед глазами всё плясало. Какое тут решение! Она даже условие толком прочесть не может.

Только Инга собралась духом признаться, что согласна на «двойку», как в кабинет ворвался Витя. Взлохмаченный, под мышкой – потёртый дипломат.

– Прищепа! – обрадовался профессор. – Чем порадуете, молодой человек?

– Я бы хотел согласовать с вами тему моего доклада для технической конференции.

– Уже? – ещё больше обрадовался профессор.

– Вот, – Витя полез в дипломат. – Я тут накидал кой-какие тезисы. – Он сунул в руки профессора несколько смятых листков. А для этого он прошёл мимо Инги и вроде бы случайно заглянул в её задачи.

Впрочем, профессор этого не заметил: тут же уткнулся в записи. Даже причмокнул.

– Интересно. У вас положительно научное мышление, молодой человек.

Профессор глубже зарылся в Витины бумаги. А сам Витя бочком-бочком прокрался к Инге и тайком сунул ей клочок бумаги. У девушки даже сердце ёкнуло! И так обидно стало, что даже в глазах слезы зажглись. Витя лишь мимоходом на задачи глянул – и вот, пожалуйста! Ответы. А сама Инга над этими задачами уже битых полчаса сидит.

Прописывать решение сил не нашлось. Поэтому она просто проставила ответы. Будь что будет!

– Ну-с, девушка, решили хоть что-нибудь? – наконец обратил на неё внимание профессор. – Представляете, Виктор, это милое создание с перепугу решило сдать физику моему коллеге.

Профессор незло рассмеялся, взял у Инги листок с задачами. Посмотрел.

– Всё верно. А почему алгоритм решения не прописан, только ответы?

Инга в ответ всхлипнула.

– Ну-ну, что вы! – замахал руками профессор. – Не написали – значит, не надо. На «троечку» согласны?

Инга кивнула головой: согласна.

Домой Инга пришла больной. Рухнула на постель. Забылась. Когда очнулась, часы показывали десять вечера. Кое-как встала. Переоделась. Даже нашла в себе силы сполоснуть лицо водой. И снова рухнула на постель. Как в бездну упала. Пропала.

На следующий день очнулась ближе к обеду с высоченной температурой. К счастью, была суббота, домочадцы на месте. Мать тут же заохала, начала пичкать Ингу всякой химией, которую только нашла в аптечке. Девушка послушно всё выпила. Потом снова уснула. Во сне она плакала. «Мамочка! Можно я заберу документы? Я больше не могу там!» Но мамочка лишь кривила губы, топала ногами, кричала что-то про соседку. Во сне Инга не понимала, при чём тут соседка, если она говорит о себе.

Проснулась вся в слезах. Проглотила очередную порцию лекарств и снова уснула.

Сквозь сон она слышала, как звонил телефон. Трубку взяла мать, сказала:

– Она спит, Слава. Да, температура держится. Нет, ничего не нужно. Да, я обязательно передам.

Но что просил передать ей Славка, Инга так и не узнала. Мать ничего не стала говорить о звонках. С её материнской точки зрения, Славка ведь абсолютно не перспективный.

Глава V. Январь 1998 г. Витя

Вите Ингу просто по-человечески жалко. Красивая девчонка, умница. Вот только на самом-то деле – не место ей среди технарей!

Он вот уже который день издали наблюдает за Ингой. Тревожится. Ругает себя. Всё-таки есть кому за неё тревожиться. Мама, папа имеются. Ну и Славка, наконец. Теперь уже ругается на них. Неужели не видят, как ей здесь плохо? Вот он бы, Витя, Ингу на руках носил. Цветы там каждый день, шоколадки. Говорят, девушки это любят. Впрочем, наверняка Витя не знает – девушки у него пока ещё не было. Вот если бы Инга… От одной этой мысли Витя неприлично потел.

Когда он первый раз увидел Ингу, то решил, что она точно такая же, как и большинство современных барышень: ветер в голове да тряпочки – те, что сегодня помоднее вчерашних. Да и парень ей вроде под стать нашёлся – гора мускул, ноль мозгов. Но первое впечатление оказалось ошибочным.

С Ингой Витя не раз сталкивался в коридорах университета. Не раз сидели они за соседними столами в библиотеке. Иногда он даже якобы случайно касался рукава её пиджака, волос. Только тогда она замечала его, оглядывалась и тут же вновь забывала. От этого почему-то делалось грустно. Витя долго не мог понять: почему? Ну, не верил он, не хотел верить, что ему, Виктору Прищепе, нравится такая девушка, как Инга. Но прошедшим летом – вот же случай! – они устроились работать в одно и то же кафе, их определили в одну смену, и всё встало на свои места. Инга оказалась совсем другой. Куда лучше, чем он думал о ней! Просто она изо всех сил старалась быть такой, как все.

Кольнуло: подобным образом он обманулся много лет назад. Только с точностью наоборот. С плюса на минус.

Витя всегда жил с матерью, сколько себя помнит. Отец где-то раз в месяц навещал их. Хотя порой были периоды, когда вместо него приходили какие-то типы, приносили традиционные подарки: продукты, одежду, игрушки, а когда Витя подрос, то ещё и книги.

Отца он тогда любил. Тосковал, ждал. Дорожил каждой подаренной игрушкой. А вот мать после таких визитов почему-то горько плакала. Витя тогда думал, что она просто очень скучает по отцу, который в силу обстоятельств не живет с ними. «Что ж! – думал Витя, – бывает и такое». Про разводы и приходящих пап он во времена своего золотого детства не раз слышал – это была обыденность, впрочем, как и вся жизнь.

Правды он тогда не знал.

Маленький Витя страшно расстраивался, что отец не приходит к нему в детский сад на утренники, не принимает участия в домашних праздниках. И вообще почему-то запрещалось о нём говорить где-либо: что приходил, какие подарки принёс. Витя сперва не понимал. Обижался. Ведь что такого дурного в том, если он скажет во дворе, что эту классную машинку подарил не кто-нибудь, а папа? Но мать ему объяснила. Мол, отец на дюже секретной работе, что каждый его визит – это риск, так что болтать не нужно. У мальчика даже сердце учащённо забилось! Его отец – разведчик. Настоящий. Как Штирлиц. Нет. Лучше Штирлица, потому что отец.

Правду Витя узнал в пятом классе. Вообще, как выяснилось, весь педсостав школы знал, кто такой на самом-то деле Анатолий Иванович Сметанин. Но молчали. Просто им тогда ещё дела не было ни до самого Вити, ни до его отца – своих забот хватает. Только вот учительница младших классов мальчика просто жалела. Даже как-то составила с его матерью разговор на тему: не пора ли Вите сказать правду? Мать тогда заохала, руками замахала. А потом заплакала.

Ей самой безумно стыдно. Она ведь ушла от мужа, как только узнала всю правду, даже с маленьким Витей не побоялась уйти. Но жизнь внесла свои коррективы. С любимой работой – преподаватель истории – пришлось расстаться. Так ей и сказали: с такой характеристикой только будущих врагов народа воспитывать. Кое-как через знакомых устроилась нянечкой в детский сад. Работа – каторжная, зарплата – копеечная. Правда, спустя несколько лет всё-таки разрешили занять ставку воспитателя. Может быть, даже и в школу смогла бы вернуться, если бы запретила бывшему мужу приходить. Но не смогла. Всё-таки отец.

Каждый его визит женщину по сердцу ножом резал. Стыдилась. Но не прогоняла, не выбрасывала подарков. Потому что дефицит, а ребенок растёт – одежда нужна, игрушки, продукты. Впрочем, подарки были не мешками, а так – всего по чуть-чуть. Пара плиток шоколада, три кило гречки, кило масла, палка колбасы, одна-две игрушки. Было бы больше – просто не взяла бы. Бывший муж, видимо, это понимал. Или имел свои соображения на этот счёт.

Шло время. Мальчик рос, веря в сказочку про разведчика в тылу врага, но жизнь опять внесла свои коррективы.

В пятом классе русский язык вела некая молодая, весьма наглая особа – только что из института. Естественно, первым делом выяснила все школьные сплетни, в том числе – и правду про отца Вити. Хмыкнула и пропиталась такой неприязнью к ребенку, которой мальчик просто-напросто не заслуживал. Впрочем, до «лихих девяностых» оставалось совсем чуть-чуть, и мнение своё девице спешно пришлось менять. А тогда… Как-то задала она сочинение на тему «На кого я хочу быть похож, когда вырасту». Витя, естественно, написал об отце. А про кого ему еще писать? Не про Тихонова же!

А девица та уж как разозлилась! Прямо перед всем классом по лицу тетрадкой отхлестала. Ах ты такой-растакой. Отец твой – вор, и сам ты вором быть хочешь! Нашу социалистическую собственность растаскивать!

Витя впал в ступор.

Его отец – его замечательный отец! – не мог быть вором.

Бросился домой. К счастью, мать уже вернулась с работы. Спросил. Мать разрыдалась. Покаялась. Витя не поверил. После стольких лет сладкого обмана поверить в столь отвратительную ложь он просто не мог!

Ждал отца. Мучительно, с нетерпением. Когда наконец пришёл, то Витя не бросился ему на шею, как это бывало раньше, а спросил, насупясь, исподлобья: «Папа, ты вор?» Отец ничего отрицать не стал. Понял, что лучше сейчас уйти. После его ухода Витя взял молоток и переломал все игрушки, которые когда-либо дарил ему отец.

А потом жизнь опять внесла свои коррективы. Грянула перестройка. Прилавки мигом опустели. Если бы не отец, то с голоду померли бы. А потом прилавки, как по волшебству, наполнились, но с такими ценами, что даже подойти боязно. Опять-таки если бы не отец – с голоду померли бы.

Витя злился. Сперва подарки отца беспощадно выбрасывал. Мать каждый раз плакала, уговаривала. Наконец пришли к компромиссу. Витя ведь ещё несовершеннолетний, а Анатолий Иванович – всё-таки отец, а раз отец, то алименты платить должен. Витя, скрипя зубами, согласился. Правда, отцу уже больше не радовался. Да что там! Он даже здоровался с ним со злобным присвистом.

Так у Вити появилась цель. Вырваться! Уехать туда, где никто не знает о его позоре.

И вот прошло несколько лет с тех пор, как его при всем классе отхлестала по лицу молоденькая училка. Витя поступил туда, куда хотел, учился блестяще. Принимал участие во всех конференциях, писал статьи, доклады. Замаячила перспектива поехать по программе обмена в Америку. В общем, зацепки появились. А уж он-то ухватится! И вытащит. Себя. Мать. И Ингу. Ему сил на всех хватит.

Но жизнь вновь внесла свои коррективы.

Глава VI. Январь 1998 г. Славка

Два экзамена из пяти Славка провалил. По прочим получил слабенькие «трояки». Да и фиг с ними, с «трояками»! Что с «неудами» делать? Не сдаст – вылетит. А вылетит – придется возвращаться в Саяногорск, в дыру эту беспросветную. И что тогда? Прощай, столичная жизнь? Прощай, Инга?

Славка вдруг засуетился, словно только что понял, как сильно нужен ему Новосибирск, нужна Инга.

Быстро взял себя в руки. Пересдаст. Вот подготовится на каникулах и сдаст. Конечно же! Вот только родне не надо об этом говорить – съедят. Мать и так злится, что он без стипендии. Но разве это его вина? Учит, учит, учит, света белого не видит, а по предметам – одни «трояки». Это не его, не Славкина вина! Это вурдалаки-преподы кровушку сосут, на лапу требуют. Никак не иначе! А где бедному студенту денег взять? То-то и оно!

Пока шли экзамены, Ингу он фактически не видел. Оно и к лучшему! Уж Инга-то не поверит в вурдалаков-преподов. Вообще это её «учись, учись, учись» надоело хуже горькой редьки!

Но Инга сама во время сессии встречи с ним не искала, по телефону говорила как-то вяло. Славка даже забеспокоился: нет ли соперника в округе. Решил навести справки, поговорил с одногруппниками Инги. Те рассказали про «трояки» девушки. Славка даже злобно похихикал в ответ: вот к чему твоё «учись» приводит – ни к чему!

Впрочем, вскоре ему стало девушку по-человечески жалко. Бьётся, бьётся, как рыба об лед, а толку-то? Даже позвонил ей в день последнего экзамена, хотел посочувствовать. Но ответили, что Инга вернулась из университета с температурой и сейчас спит. Славка сказал что-то подобающее в таком случае, а сам даже обрадовался: заходить перед отъездом не нужно. «Позвоню из дома», – решил он, но так и не позвонил.

Саяногорск в этот приезд показался ему ещё даже большей дырой, чем обычно. А уж квартира родительская такую тоску нагнала, что выть захотелось! Нет, он не вернется сюда. Честно засунет учебники в зубы и будет зубрить материал с первого же дня!

С первого же дня приступить к зубрежке не удалось. Устал после поезда, устал от родителей, их бесконечного умиления, расспросов про Ингу, про университет, про Новосибирск.

На второй день пришли гости. Мать хвасталась сыном-студентом. Отец ей вторил. «Сами-то мы люди простые, – то и дело повторяли родители, – а вот Славочку в люди вывели, на ноги поставили. Женить пора». Гости поддакивали, мол, да, вырастили, да, женить пора. Кстати, тут на примете невеста есть! Но всяких там местных девиц мать тут же отмела, мол, у нас в Новосибирске уже есть, да получше ваших! «Да, Инга уж получше будет, – согласился Славка. – Кстати, надо ей позвонить. Спросить, как она себя чувствует и всё такое». Но так и не позвонил.

На третий день встречался с бывшими одноклассниками. Когда-то более или менее родной однообразный класс разбился на две части. Одни женились, некоторые даже обзавелись вечно хныкающими, описанными детишками и обрели единственную мечту: дожить до зарплаты. Другие заматерели. Крутили теперь толстенными золотыми цепями, ездили на крутых тачках и телок имели с такими ногами, словно они из одних ног состоят, а сверху головка прикручена для приличия.

Если с первыми Славка мгновенно заскучал, то со вторыми быстро нашёл общий язык. Посетовал на проблемы учебные, на тесноту у тётки, да и вообще. Одноклассники понимающе закивали, зацокали языками.

– Кстати, тут бабок можно срубить неплохо так, – сказал один из них.

– А что делать? – оживился Славка.

– Нуу… – одноклассник покрутил цепь на большом пальце, сощурился. – Свозить товар надо в Абакан.

Славка напрягся: сразу понял, какой товар нужно будет вести. Но как только услышал, сколько за это получит, как все сомнения махом рассеялись! Да и ехать-то недалече – до Абакана рукой подать.

В Абакане деньги Славка и просадил. Всё до копеечки. По первости Абакан ему даже понравился. Большой город, солидный, да и связи тут есть. Решил остаться. А что? Переведётся, Ингу привезет. Но когда протрезвел, передумал. Абакан хоть и больше Саяногорска, но до Новосибирска ему далеко. Да и вряд ли Инга в такую глушь поедет.

В общем, за все дни каникул Славка за учебники ни разу так и не сел. Да и Инге не позвонил.

* * *

В Новосибирск Славка вернулся притихшим. К переэкзаменовке не готов, да ещё Инга, поди, не на шутку сердится. В общем, куда ни плюнь, всюду…

В первый день даже не рискнул ей звонить. Впрочем, толку-то! Завтра всё равно начнутся занятия – встретятся в институте.

Действительно. Инга сама разыскала его сразу после занятий – в тот день у них было одинаковое количество пар. Увидев подругу, Славка сразу понял: знает. Действительно, знала. Список кандидатов на отчисление вот уже несколько дней как висит на доске объявлений.

– Ты хоть что-нибудь повторил? – набросилась на него девушка.

Славка виновато понурил голову: нет.

– С ума сошёл! – взвинтилась Инга. – А если отчислят? Два экзамена! Это же не шутки!

Тут уж Славка разозлился.

– А на хрена мне образование? – рявкнул он.

Инга даже подпрыгнула от неожиданности.

– Как это? – закудахтала она. – Вот ещё новости! Славочка, ты чего?

– Да так, – буркнул он, засовывая кулаки в карманы джинсов.

Вспомнил всех одноклассников-женатиков: у них всех какое-то образование было. Зато матёрые имели за пазухой один аттестат и полные штаны денег.

Славка вздохнул и всё Инге рассказал.

– Псих? – девушка покрутила пальцем у виска. – Сядешь.

– Вот ещё! – фыркнул Славка.

Разозлился. Да что эта курица в жизни понимает?!

– Сядешь, – уверенно повторила Инга.

– С какой это радости? По принципу: вор должен сидеть в тюрьме? Покажи мне хоть одного вора, который сидит!

Но Инга лишь пожала на это плечами, мол, как хочешь. Развернулась и ушла.

– Ну и катись! – крикнул ей вслед Славка. – Первая позвонишь.

Впрочем, первым позвонил он. Через несколько дней.

– Я дурак, – понуро признался он в трубку.

– Знаю, – рассмеялась в ответ трубка негромким Ингиным смехом. – Когда у тебя пересдача?

Славка пробурчал что-то невнятное. Говорить, что даже не узнавал, как-то не хотелось. Впрочем, Инга растолковала бурчание по-своему. Мол, тётка рядом, а при ней говорить о таких вещах не стоит.

– Учись, – серьёзно сказала трубка Ингиным голосом.

Славка только вздохнул в ответ.

– А хочешь, я попрошу Витю, чтобы он с тобой позанимался?

– Кто такой Витя? – мгновенно оживился Славка.

– Ну, парнишка один с ФБ. Очкарик. Мы в одном кафе летом работали. Я тебе говорила, – поспешила заверить Славку Инга.

Тот что-то буркнул в ответ: про какого-то Витю он не помнил. То ли говорила, то ли нет.

– Так просить? – не унималась Инга.

– Проси, – согласился Славка, а сам подумал: «Заодно разберусь, что это за Витя такой тут завёлся».

* * *

Впрочем, Витин вид Славку полностью успокоил. Типичный ботаник! В очках, книжки под мышкой, мускулатура – соответствующая. Не соперник.

– Я согласился заниматься с вами, Вячеслав, только потому, что Инга очень просила, – сразу поставил себя Витя.

Славка фыркнул. Подбоченился, уткнул кулачища в бока.

– Заниматься мы будем в библиотеке каждую среду и пятницу, – продолжил Витя, словно не замечая Славкиной позы. – А поскольку сегодня среда, то сегодня и начнём.

– Послушай, ты!.. – Славка уже приготовился сунуть под Витин нос массивный кулак, как, стуча каблучками, к ним подбежала Инга. Довольная, учебники в руках.

– Вы уже договорились, да? – спросила она, потряхивая чёлкой. И, не дожидаясь ответа, тут же потянула их: – Пошли.

– А ты куда? – изумился Славка.

– Как куда! С вами в библиотеку. Я тут решила с вами позаниматься.

– Что? – совсем обалдел Славка.

– А что? – расстроилась Инга. – Витя, тебе ведь не сложно будет нас одновременно готовить?

Витя от счастья чуть до потолка не подпрыгнул. А Славка растерялся:

– Тебе-то это зачем? У тебя вроде хвостов нет.

– Мне тоже нужно, что-то плыву совсем.

Славка совсем расстроился: теперь уже не отвертишься! Но Инга его вздоха не заметила, сказала:

– Идёмте, мальчики!

Витя согласно кивнул головой, взял Ингу под руку, и они вместе пошли в направлении библиотеки. Славка аж закачался от злости! Заниматься с каким-то там ботаником он вовсе не собирался! И кулак хотел ему под нос сунуть, чтобы Инге не болтал лишнего. А тут она сама, оказывается, с ними навязалась. Выскочка! Ещё и под руку его взяла. Но делать нечего. Славка сунул кулаки в карманы и зашагал следом.

Глава VII. Февраль 1998 г.

Витя согласился, не раздумывая. А чего тут раздумывать? Да он ради Инги не то что Славку подтянет – горы свернёт! А когда он понял, что девушка сама будет с ними заниматься, то чуть не заплакал от радости. Честное слово. Правда, заниматься чаще одного раза в неделю не удалось – у всех дела. Важные, нужные – не отменишь. Ну, да и ладно! Главное, что Ингу он теперь точно раз в неделю видит, иногда даже звонит ей. А ещё важнее то, что она именно к нему обратилась за помощью. Значит, выделяет его, уважает. А уж Витя своего не упустит – докажет, что он в сто раз лучше Славки.

* * *

Занятия шли ни шатко ни валко. Славка ленился. Вообще каждый раз на его лице была написана такая скука, что просто ничего не хотелось ему объяснять! В конечном итоге Витя решил так: в начале занятия он совал Славке листочек с задачами и переключал всё внимание на Ингу.

Пробелы у девушки оказались просто ужасные! И, несмотря на всё терпение, пробелы эти никак не уменьшались. Инга слушала, кивала, что-то вроде бы понимала, но на следующем занятии никак не могла повторить.

– Дело не в тебе. Вернее, в тебе и в тоже время не в тебе, – наконец решился сказать Витя девушке. – Ты – умница. Просто это всё – не твоё.

Инга кивала: понимала. Да она и сама об этом уже не раз и не два думала. Да всё никак не решается. Как матери сказать? Как в глаза ей посмотреть после такого? Аж сердце сжимается, как вспомнит, сколько времени мать соседку обихаживала, как умасливала! Подумает так и решает получить диплом во что бы то ни стало! А в университете уже всё совсем иначе: «Что я тут делаю? Зачем мне всё это?»

Действительно, зачем? На лекциях кружится голова от обилия непонятных слов, на практиках «тонет», на лабораторных реветь хочется. Хорошо, что Витя помогает с домашкой, а то совсем было бы худо.

К несчастью, сестра младшая имела наглость залезть в тетрадки, раскопала «успехи»: семестр только начался, а Инга уже успела схватить пару «двоек». Конечно, тут же донесла матери! Мать накинулась на старшую дочь, обвиняя в неблагодарности, разгильдяйстве и всём таком прочем. Инга глотала слёзы, пыталась заверить её, что старается. Мать орала, что если бы она, Инга, почаще сидела бы дома, а не шлялась целыми днями чёрт знает где, то оценки были бы куда лучше. Тут девушка не выдержала и бросила, что раз в неделю занимается с Витей…

– Ах, с Витей! – всплеснула руками мать. – Есть уже один ублюдочный, теперь со вторым крутишь!! Совсем о нас не думаешь, а мы ради тебя!!

Мать для порядка всплакнула. Заорала во всю силу легких про то, как им тяжело тянуть двоих детей, что Инга – неблагодарная тварь, что в её время дочери куда серьёзнее относились к учёбе и вообще к жизни, а раз так, что дорога Инге одна – на панель.

Тут заорала Инга. Мол, нефиг нравственностью крутить, как будто не знает, что мать под венец брюхатая пошла. Мать охнула, залепила дочери затрещину и удалилась, хлопнув дверью.

В общем, куда ни плюнь – всюду…

Инга пробовала поговорить о наболевшем со Славкой, но последнее время с ним даже о простом говорить невозможно! И вообще – Инга на парня злилась. Она договорилась с Витей о занятиях, а Славка сидит с постной рожей, в потолок плюёт.

– Провалишься, – угрюмо проговорила Инга, – придётся тебе в Саяногорск ехать.

– Не придётся, – огрызнулся Славка.

Вот и всё. На этом разговор закончился, как в прошлый раз, как в позапрошлый раз и вообще всегда. «Хорошо, что есть Витя! – думала тогда Инга. – С ним я могу об этом поговорить. Может, мне правда в другой вуз уйти. Только в какой?»

* * *

А Славка злился. Прекрасно понимал, что если не сдаст, то придётся возвращаться в родительские объятия. Но всё равно не готовился. И злился. На Витю. На Ингу. На преподавателей. На всех. Кроме самого себя. Себя Славка жалел. Все вспоминал зимние каникулы. Ух, как сладко было! А деньги-то какие в карманах водились!

«Нет, – твердо решил Славка, – в Саяногорск не вернусь. Лучше уж в Абакан». Но Абакан – не Новосибирск. Масштабы не те. Да и вообще всё не то.

Тут он подумал, что определённого рода домашние связи могут помочь ему здесь, в Новосибирске. А что? Почему бы и нет? Всё-таки Абакан – не Москва, до Абакана близко. Но на деле выяснилось, что Москва всё же ближе. Вот если бы у него связи в Москве были… А для этого нужно ехать в Москву. Ехать, честно говоря, не хотелось. Славка прекрасно понимал, что если он в Новосибирске никто, то в Москве – ещё меньше. Да и Инга вряд ли поедет. Сперва жениться надо.

Подумав о женитьбе, Славка взгрустнул. Вспомнил тот разговор с девушкой – сколько раз уже пожалел! Сейчас бы поженились, и привет! Даже после вылета из университета остался бы в городе. Хотя родители Инги к такому повороту, пожалуй, отнеслись бы куда хлеще, чем его собственные. И правильно! На фига им зять без квартиры, без нормальной работы?

Замкнутый круг. Чтобы получить нормальную работу, нужно иметь что? Правильно. Прописку. Без прописки даже на завод грузчиком не устроишься. А прописан он где? Правильно! В Саяногорске. Тётка – вот сука всё-таки – даже временно не разрешила его у себя прописать. Запричитала, что с местными платежами по коммуналке пусть лучше непрописанный ходит! Но если сестра так настаивает, то пусть плату за сыночка высылает. Славкина мать сперва собиралась согласиться: о нужности городской прописки понимала. Но тут тётка козырнула новосибирскими платежами. Мать аж крякнула и быстро передумала: Славка переживёт как-нибудь с пропиской на малой родине.

Эх! Если была бы своя квартира собственная, то…

Тут Славка совсем размечтался. Своя квартира. Пусть даже хрущёвка однокомнатная на самой окраине, зато – своя. Понятное дело, что деньги нужны.

Осталось только решить: где взять денег?

* * *

– И где ты такие деньги найдёшь? – рассмеялась Инга. – У честных людей таких денег не бывает!

Потом она круто развернулась на каблучках и зашагала прочь.

Разговор проходил в небольшом скверике рядом с университетом. Хотя проходил – громко сказано. Закончился, едва успев начаться. А ведь Славка Ингу сюда специально привёл, хотел похвастаться. А что? Ему самому идея казалась замечательной. Но Инга её почему-то не оценила.

«Вот дурочка! – ругнулся в сердцах Славка. – А действительно, – вдруг подумал он, – сколько стоят нынче квартиры?»

Подумал – сделал. К тому же идти недалеко – газетный киоск прямо на углу. Встряхнув карманы, Славка наскрёб мелочь на покупку газеты, где публиковались объявления о продаже квартир. Затем вернулся в скверик и, сидя на лавочке, принялся изучать.

Цены оказались заоблачными. Да не просто заоблачными! А каким-то нереальными. Даже язык распух. Н-да, Инга права: такие деньги на дороге не валяются и честными людьми не зарабатываются.

В глубоком волнении Славка полез за сигаретами и случайно нащупал пару банкнот – как раз хватило на пиво. Зажав газету под мышкой, парень отправился к киоску, что располагался на остановке.

Выбирал долго. Представленный ассортимент всем хорош, да вот только деньги имеются в ограниченном количестве. Обидно! Пока думал, к киоску, грохоча модной попсой, подкатила машина. Из неё вывалился парень, едва старше самого Славки, весь окольцованный, жирный, холёный, словно рождественский поросёнок.

– Пива! Ящик! – Парень по-барски швырнул продавщице пачку банкнот.

Продавщица даже не стала уточнять, какое именно пиво нужно, уже приоткрыла дверцу киоска. Забрав ящик, парень нырнул в кабину, машина уехала.

– Надо же! – присвистнул Славка.

– Каждый день приходит, – продавщица моментально ухватилась за возможность с кем-нибудь посплетничать. – Всё ящиками берет. Молодой, а уже весь проспиртованный. Спаси Господи! – продавщица перекрестилась. – Папаша у него – большой человек, – вдруг добавила она. – Депутат. Хотя как был держимордой, так держимордой и остался. Тьфу! Нехристь! Брать-то чего будешь? – вдруг опомнилась она.

Славка сказал.

Пиво в скверике на лавочке уже не казалось таким вкусным. Всё думал о случайной встрече у киоска. «Надо же! Вот почему бабки всегда есть у тех, у кого не надо? – думал Славка. – А тачка у него – шик и блеск!» Даже причмокнул.

Вспомнил слова продавщицы. «Да, мальчик явно из крутой семьи…» Тут мысли повернулись в другом направлении: «Вот если бы зазнакомиться с таким! Он бы молвил перед папашей про меня словечко. А что? Папка, поди, нежадный, всегда готов друзьям сына помочь!» Славка совсем размечтался. Даже не заметил, как пиво выпил.

Опомнившись, в досаде швырнул пустую бутылку в заснеженные кусты, закурил.

«Надо у Валерки спросить, – решил он. – Валерка всё про всех знает. Енти папаши в свое время дипломы не получили, вот для деток и стараются. Найти бы хоть одну такую деточку! Может даже, девку… Я бы быстро ей ребёнка сделал. Хотя Ингу жалко, я к ней привык. Впрочем, при моем статусе любовница полагается».

Глава VIII. Март 1998 г. Славка

Валерка, к которому с определенным интересом обратился Славка, славился тем, что знал всё про всех. По университету, соответственно, ходил гоголем – имел право! Педагогам регулярно с превеликим изяществом преподносил подарки, как правило, небольшие – коньяк, конфеты. Педагоги восторгались, что, естественно, отражалось на оценках. По идее, Валерку сотоварищи по учёбе должны были не любить, но парень сумел поставить себя так, что его обожали просто все: и простые студенты из середнячковых семей, и мажоровы детки. Любили и с любой проблемой бежали к нему. Валерка знал, сколько стоит тот или иной экзамен, зачёт, брался передавать деньги, чтобы незадачливый студент не светился, знакомил уставших от жира мажоровых деток со свеженькими первокурсницами (или первокурсниками, смотря у кого какие потребности). К тому же у Валерки всегда можно было недорого достать немного дури. В общем, крутился парень юлой.

Просьбе Славки Валерка ничуть не удивился: и не с таким приходили!

– Здорово, что ты ко мне обратился! – Валерка даже ладони потёр от удовольствия. – Тут Ленке Рубцовой эскорт требуется. Скуча-ает! – Картинно закатил глаза: мол, что тут можно поделать. Скучает девочка, повеселить надо!

Славка аж вздрогнул. Ленку Рубцову он знал – она училась на два курса старше и была страшна, как Хиросима после ядерного взрыва. Увидев такую реакцию, Валерка поспешил добавить, что папочка за услуги неплохо платит.

Но Славка такой вариант сразу же отмел. Девица эскорт меняла с завидной регулярностью, а быть в общем списке Горчакову как-то не улыбалось, тем более что задачи поставлены другие.

Валерка задумался. В «шестёрках» студенты-мажорчики нуждаются регулярно: из клуба после хорошей тусовки домой доставить, за пивом сгонять, уроки сделать и прочее. Но Славка отмел и это. Ещё чего! Будет он за какими-то придурками дерьмо разгребать! Руки слишком белы.

– Да что тебе надо, в конце-то концов? – не выдержал Валерка.

Славка отделался загадочным молчанием. Дурак он, что ли, о своих истинных планах говорить?

– Ладно! – сдался Валерка. – Сейчас накидаю тебе список деток, сам с ними разбирайся.

С этими словами парень выдрал из тетрадки листок и быстро настрочил колонку имён. Славка прочёл. Одно имя ему показалось знакомым. Виктор Прищепа. Не тот ли это Витька, который его вроде как к переэкзаменовке готовит? Осторожно спросил. Оказалось – тот.

– Не похож он на блатного, – с сомнением сказал Славка.

– Да дурак он! – ругнулся Валерка. – Его батька знаешь кто?

– Кто?

– Сметана!

Валерка даже пальцем ткнул в потолок, мол, Сметану каждый порядочный человек должен знать. Но Славка не знал. Спросил. Валерка вздохнул и пояснил: так и так. У Славки даже в животе потяжелело. Вот тебе и очкарик-ботаник!

– Спасибо! – он с искренней благодарностью встряхнул руку Валерки.

– Сочтёмся, – улыбнулся тот в ответ.

* * *

Не зная, с чего начать столь щепетильный разговор, Славка решил поначалу исправить впечатление. На занятиях со скучающей физиономией больше не сидел, проявил недюжинное старание. Инга аж запрыгала от радости: до пересдачи оставалось всего ничего! Но до этого ли было Славке? Как бы ботанику этому очки втереть? Да так, чтобы втёрлись? И так, и эдак скрёб он в затылке – ничего не придумывалось! «Может, Ингу попросить? – даже подумал как-то раз. – Она языкастая, не то что я. Да и вообще! Мужик я или не мужик?» Впрочем, вскорости внимание Славки переключилось на более насущные проблемы – до пересдачи действительно оставалось всего ничего.

Экзамены Славка пересдал, как оно и ожидалось, на «трояки». Сперва обиделся даже – учил, учил, а толку-то! Потом плюнул. «Главное – сдал. Зато есть повод поговорить тет-а-тет с Витькой», – подумал Славка и окончательно успокоился.

В честь успешной сдачи решил пригласить своего учителя посидеть в студенческом кафе – на что-то более солидное средств не хватало. Витя удивился, но согласился.

Встретились. Кафе, расположенное в одном из корпусов университета, было именно таким, каким и полагалось быть подобному заведению, посетители которого в основной своей массе хронически средствами не обладают. То есть вентиляции никакой, так что каждый раз накурено так, что топор вешать можно. Из ассортимента: пиво трех сортов (два подешевле и одно подороже), водка, ликёр, на закуску – орешки, сухарики, чипсы, шоколад.

Молодые люди сели за массивный стол (его так просто в ажиотаже драки не свернёшь), попытались поближе подвинуть стулья, те оказались привинчены к полу (мало ли что). Минут через пять поняли, что проще самому подойти к стойке, чем ждать официантку. Славка царственно расшаркался и пошёл за пивом. Взял сразу по паре бутылок на каждого – разговор всё-таки предстоит длинный. И стаканы. Настоящие, а не одноразовые. Выпросил.

Сел. Разлил пиво.

– Ну, Витя, за тебя! – сказал Славка как можно слаще. – Спасибо, что помог! Без тебя я вряд ли сдал бы.

– За тебя! – Витя даже раскраснелся. – За твои дальнейшие успехи.

Выпили. А потом Славка как бы между прочим (ну, так ему казалось) спросил Витю про его отца.

В общем, разговор не удался.

Славка сердито сосал пиво.

– Вот цаца! – злился он. – Верно Валерка сказал. При таком папе мог бы всё иметь, а он нос воротит. Правильный! Да в гробу я видел таких правильных в белых тапочках!

Внезапно его отвлекли.

– Скучаем?

За столик к Славке села не кто-нибудь, а сама Ленка Рубцова.

– Я тут случайно, – кокетливо сказала она. – Думаю, сроду не была, вот и полюбопытствовала, – широко улыбнулась, продемонстрировав качественную работу дантиста.

Конечно же, врала! Ей Валерка сказал, что Славка интересуется лёгкими деньгами. Ленка, в свою очередь, поинтересовалась, кто такой Славка. Валерка на перемене показал. Рубцова тут же языком зацокала – видный! Под впечатлением даже дала Валерке денег больше обычного.

А Валерка и рад стараться! В свою очередь, подкинул Ленке информацию о том, где и как якобы случайно можно встретить понравившегося ей викинга. Про кафе ему Инга сказала. А что, секрет? Он спросил – она сказала. Она же не знала, что информация будет бережно передана Ленке Рубцовой.

В общем, Славка попался. Впрочем, сопротивляться даже и не думал. Столь резкий разговор с Витей поверг его в уныние, а ведь он уже видел себя правой рукой Сметаны!

Между тем Ленка выпила пива, зацокала языком, что сервис тут так себе и вообще.

– Поедем? – спросила она для приличия.

Славка согласился.

Ленка привезла его в один из самых дорогих ресторанов Новосибирска. Да не на автобусе ехали – ещё чего не хватало, чтобы Леночка Рубцова в общей куче тряслась! – а на машине с личным водителем. В ресторане к ним тут же подскочил администратор, предложил лучший столик, сам принял заказ. Тут же принесли коньячок с лимончиком, мол, чтобы молодые не скучали, пока обед готовят.

От первого же глотка Славка раздобрел. Заулыбался уже сладко. А что, он разве дурак – от дармового коньяка отказываться? Да и потом, не зря же говорят: некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки. Или коньяка, как в данном случае. А когда подали обед, то Славка, глядя на тарелки, мысленно со всем согласился. Такие разносолы и деликатесы он разве что на картинке видел или в кино. Глядит – а уже вторую бутылочку коньяка несут. Ох, какой сладкой Славке жизнь показалась! От этой сладости даже Ленка Рубцова небесной красоты стала. На всё он согласен, лишь бы длилась эта сладость как можно дольше.

Об Инге он даже и не вспомнил.

Ночью мысли всё равно к Вите вернулись.

– Вот дурак! – ругнулся Славка сквозь зубы.

– Ты это про кого? – тут же отреагировала Ленка. Села.

– Да про типа одного, – попытался отмахнуться Славка, глядя в сторону.

Ну не на Ленку же ему смотреть! «И чего ей папаша пластику не оплатит? – в тоске подумал он. – Страшная, как моя жизнь! Мало того, что рожа кривая, так еще и подержаться не за что!»

– Не думай о нём. Думай обо мне! – Ленка потянулась к нему с поцелуем.

Тут Славка в испуге ей свой разговор с Витей и выложил.

– Прищепа? – рассмеялась Ленка. – Ой, да таких дураков правильных ещё поискать надо.

Девица оживилась перспективой помыть косточки. Закурила. Оживился и Славка. Во-первых, Ленка явно отвлеклась и надолго – уже хорошо! Во-вторых, интересно, а насколько в действительности крут родитель Прищепы?

– Сметана сына знаешь как любит! А он от папочки нос воротит. Мог бы на мехах спать, на золоте есть-пить. У Сметаны ведь денег куда больше, чем у моего предка. А Витечка говно своё трёхкопеечное предпочитает. Идеалист!

– Значит, отец ради сына на всё готов?

– Конечно! Как-никак сын. Правда, сыну это всё до фени, – Ленка покрутила пальцем у виска, мол, чего от дурака ждать? – Сметана в честь поступления хотел ему квартиру купить.

– И что? – У Славки под ложечкой нехорошо засосало. Ему-то в честь поступления родители курточку помоднее справили, чтобы не срамился среди городских.

– Ничего! – Ленка пожала сухими узловатыми плечами. – Отказался.

– Отказался? – ахнул Славка. Вот уж действительно дурак!

– Идеалист! Время таких ушло, – авторитетно заявила Ленка, потягивая сигаретку. – Лучше бы папочкины деньги тратил. А вообще на его месте я бы давно в загранку смоталась. – Глаза девицы сверкнули неподдельной завистью. – И никакой дурацкой учебы! Скукота! Я бы и после девятого класса школу бросила – папуля настоял. Это у него еще совковый пережиток, – как бы извиняясь, сказала она, – что вышку надо иметь в обязательном порядке. А мне вышка ни к чему, у меня папа есть.

«Действительно!» – подумал Славка.

* * *

План созрел мгновенно.

«Ух, спасибо тебе, Леночка! – в ярости думал Славка той ночью, обрабатывая её костлявое тело. – Ты хоть и дура, да ещё страшнее черта, зато идейку подкинула».

Если сам Витя не хочет пользоваться деньгами своего авторитетного папани, то ими воспользуется он, Славка. А если папаня действительно так крут, как говорит Ленка, то денег в хозяйстве куры не клюют. А если Ленка не врёт и в том, что папаня сыночка обожает, то это следует использовать на полную катушку.

А ведь дура эта страшная не врёт – она Витьку презирает. Даже больше, чем презирает. Был бы Витя обычным – очкастым ботаником – Ленка бы его сроду не заметила. Но у этого очкастого ботаника есть такие возможности, которых Леночке её драгоценный папаша, увы, предоставить не может, а этот ботаник имеющимися возможностями не пользуется. Вроде как из принципа. Вообще, не всё ли равно, почему он ими не пользуется? Главное, что Ленка Рубцова от злости захлёбывается, когда про Витю говорит. А раз так – то действительно есть чему завидовать.

Ну, Витя, не захотел по-хорошему, будет по-плохому!

Всю неделю Славка обдумывал решение. За это время Ингу почти не видел, а вот Ленку – аж три раза. К счастью, Рубцова оказалась более чем словоохотлива, правда, увы, только в постели. Но то, что она выдыхала вместе с колечками дыма, того стоило.

Да, дело верное! Сметана сына обожает, ради него готов на всё. А кто такой Витя? Пфи! Моль, блоха. Славка с ним в два счёта справится.

Значит, так. Под благовидным предлогом надо скота этого, Витьку, заманить куда-нибудь, запереть, а потом настрочить письмо папочке. Мол, кошелься, Сметана, а то сынка получишь по частям. Потом Сметана кошелится, и начинается у Славки просто сказочная жизнь. Да такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать!

Глава IX. Март 1998 г. Инга

Ингу чуть удар не хватил.

Она подпрыгнула, завизжала:

– С ума сошёл! С ума сошёл!

А ведь всё так хорошо начиналось!

Ингины родители решили на весенние каникулы вместе с младшей дочерью уехать в санаторий, и девушка оставалась абсолютно одна. О чём, естественно, оперативно был уведомлён Славка. Тот тоже несказанно обрадовался.

Родители уехали в пятницу утром. Инга кое-как досидела до конца занятий и пулей помчалась домой. Мгновенно переоделась и, вооружившись шваброй, тряпкой, веником, начала наводить уют. Свой собственный. Ведь вечером придет Славка, и все выходные они будут одни, вдвоём. Какое счастье!

Пока руки работали, голову Инги то и дело посещали самые разные мысли. Все – о Славке.

Конечно, ей донесли некие доброжелатели, что видели Славку в компании с Ленкой Рубцовой, сочувственно похихикали. Правда, сама Инга этого похихикиванья не поняла. Никак представить себе не могла, что Славка может польститься вот этим чудом-юдом. Значит, врут! Причем нагло. Но про Ленку поговаривают, что папаша ейный за эскорт неплохо платит. Но в это Инга не верит. Как же нужно себя не уважать, чтобы позволять такое даже отцу родному? Так что злые языки брешут.

А Славке сейчас просто трудно. Он так намучился с этими «хвостами», бедняга! Да и дома у него кошмар полный творится. Инга представить себе не может, каково это – жить такой толпой в трёх комнатах! У неё-то в семье народу меньше, и то тесно.

Да и с деньгами последнее время совсем туго. А ведь ему, как и всякому нормальному парню, хочется перед своей голубой пошиковать. А на что шиковать, если в карманах ветер?

«Ничего, – думала девушка, до блеска надраивая полы, – эта неделя всё исправит, выправит».

Поначалу всё действительно шло хорошо. Они поужинали, посмотрели кино по видику, потом отправились в комнату. И ночью Славка вдруг выдал. Так и так. Нет, конечно, имени потенциальной жертвы не назвал – так, в общих чертах обрисовал план.

Но затею Инга почему-то не оценила. Завизжала, заистерила.

– Дурак! Дурак! – орала она. – Ты у кого такие бабки решил прикарманить?! Думаешь, тот, у кого есть такие средства, так просто тебе их отдаст? Да тебя с потрохами сожрут!

Славка обиделся. Не такого он ожидал! Думал, что Инга порадуется, помогать станет. Ан нет! Ошибочка вышла.

– Да пойми ты! – увещевал её Славка. – Деньги эти краденые, так что пошерстить вора – благое дело.

– Тоже мне Робин Гуд хакасского разлива! – съязвила Инга. – Ведь спросят же, где ты столько денег взял. А что ты ответишь? А?

Славка понурил голову: об этом он не подумал.

– То-то же! – Инга насупилась ещё больше. – А где ты его держать собрался?

– Ну…

– Что ну! – по новой взвинтилась Инга. – У тебя есть место такое надёжное, где можно пленника несколько дней продержать?

– Почему несколько? – удивился Славка.

– Потому что баранки гнутые!! Да пока требование передашь, пока деньги соберут, пока передадут.

Славка вздохнул: об этом он тоже не подумал.

– Да и как ты отмажешься! – продолжила Инга. – Ведь папа не дурак, он будет дитя искать. И не с милицией, а своими способами. Не боишься?

Славка совсем сник: вот об этом точно не подумал!

– Ну, Инга, ну я так… – замямлил он.

– Дурак, – бросила девушка. – Выбрось из головы, ничего у тебя не получится. Давай спать.

Она легла, закуталась в одеяло. А сна – ни в одном глазу! «Что ж я, дура, не спросила, кого он похищать собрался, – вдруг подумала. – Впрочем, ничего он не сделает. Так что – спать, спать!»

А Славка лежал и думал. Конечно, Инга пропесочила его по полной программе. Но то, что сказала, – умно.

Значит, нужны место и сообщник. Без сообщника, получается, никак. С кем можно договориться? Славка напряг мозг, тщательно перебирая всех друзей и знакомых. «Инга права, – думал парень, – это должен был кто-то, кто с Витькой обычно не контачит. Ни мне, ни Инге нельзя! Вот мы сколько времени вместе в библиотеке просидели, с нас и начнут. Нет, начнут с его группы, курса, до просто со знакомых! Нет, всё равно нельзя. Он же с Ингой летом вместе работал. Это милиция будет по порядку проверять, а как Сметане в голову взбредёт – фиг его знает! Кого бы… Кого бы…» – с этой мыслью Славка и заснул.

В субботу оба проснулись сердитыми друг на друга. Утром Славке Ингины замечания казались несущественными. «Нагнала пурги, дура!» – злился он. А сама девушка всё ещё была в шоке от внезапно обнаружившихся криминальных наклонностей возлюбленного. В хмуром настроении позавтракали. В таком же хмуром настроении поехали на занятия.

По университету Инга ходила сама не своя: глаза таращила, приахивала: «Как же ты, Славочка! Как же так!» Всё её пугало в тот день, от всего шарахалась. И так получилось, что на большой перемене встретила Витю. Вцепилась в него, заговорила о чем-то простом, обыденном, но таким голосом, что молодой человек сразу забеспокоился:

– Всё в порядке?

– Да! – быстро ответила Инга. – Нет! Уведи меня отсюда.

– Куда? – поразился Витя.

Просто жаром обдало! Она, Инга, к нему, его просит! Да с ней – хоть на край света!

– Куда хочешь, – ответила Инга, тут же передумала: – Нет, ко мне домой.

У Вити под ногами мир зашатался.

И они поехали.

По дороге зашли в магазин. Девушка взяла хлеба, пол-литра водки, немного сыра. Витя поразился ещё больше. Дома Инга первым делом засунула водку в морозильник, начала колдовать над обедом. Витя мялся. Зачем она его к себе притащила – он ещё не понял. Тут Инга его совсем оглушила:

– Да не озирайся ты так! Мои на неделю уехали.

– Вот как? – Витя не знал, радоваться ему или нет. Ситуация получилась какая-то двусмысленная. Да, Инга ему нравится, даже очень, но у Инги есть Славка. А он, между прочим, никуда не уезжал!

Но тут Инга позвала за стол.

Отобедали. После девушка достала две стопки, бутылку. Витя засопротивлялся.

– Не будешь разве? – изумилась Инга.

Витя одним духом опрокинул в себя стопку и задал вопрос, который его мучал:

– Ты зачем меня позвала?

– А что? – хлопнула глазами Инга. – Нельзя? Мы вон сколько знакомы, а не пили ещё ни разу.

– Я могу за пивом сходить. А ещё лучше – за вином.

– Да ну тебя! – Инга разлила по стопкам водку и вдруг заплакала.

– Со Славкой поссорилась? – сочувственно спросил Витя, а сам весь замер.

– Хуже, – ответила Инга, – кажется, я от него ухожу.

Витя аж водкой поперхнулся. Неужели! Дождался! Да он… да он сейчас!.. Но что сейчас – не успел придумать, Инга вскинула голову, посмотрела ему в глаза и вдруг поцеловала. Да так жарко, что Витя про всё на свете забыл…

Звонок.

– Что? – Витя спросонья не сразу понял, что это за звук.

Инга не ответила. Звонок повторился.

– Откроешь?

– Нет, – Инга покачала головой, – это Славка.

Витя похолодел. Нет, не оттого, что Горчакова испугался, просто неловко стало – за себя и за Ингу сразу. Но девушка сказала:

– Пусть думает, что меня дома нет.

И все сомнения разом рассеялись. Не нужен Инге Славка, а нужен он, Витя! Хорошо-то как!

– Можно спросить? – решился вдруг он. – Почему вы расстались?

– Он ещё не в курсе, я так этим утром решила.

Витя сник.

– Он знаешь, что мне ночью сказал? – Инга вцепилась в Витю. – Он, знаешь, оказывается, какой?

И Инга ему всё рассказала. Про Славкин план, про глупость его, про их ссору.

Витя слушал, молчал. Ингу он понимал прекрасно! Точно так же когда-то разочаровался в отце. Разве что отец оказался настоящим преступником, а у Славки пока это в мыслях. Может, и не будет ничего. Но для Инги это всё равно шок.

Витя бросил взгляд на часы – ого! Уже седьмой.

– Мне идти?

– Нет, – ответила Инга, не раздумывая, – останься, мне страшно.

* * *

Инга позвонила Славке в воскресенье вечером. Тот ответил сухо.

– Злишься?

Славка многозначительно пропыхтел в трубку.

– Не надо, пожалуйста! – взмолилась Инга. – Я так люблю тебя! – В тот момент она действительно в это верила.

Славка смягчился. Буркнул что-то невнятное в трубку. Инга оживилась.

– Завтра встретимся в университете?

– Конечно.

Положив трубку, Инга повздыхала, но делать нечего – набрала номер Вити.

Как он обрадовался ей!

– Прости меня…

Сразу всё понял.

– Ничего, – сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее. – Я буду ждать.

– Ждать? – удивилась Инга.

– Я всегда буду тебя ждать, – повторил Витя. – И… и любить.

Отступление второе. Вопросы и ответы

Кто виноват и что делать? Два извечных вопроса русской интеллигенции. А ведь действительно! Кто виноват и что делать? Причем не глобально-пространственно, а очень даже конкретно. Кто виноват, что всё случилось именно так? И что с этим делать? А может быть, важнее другой вопрос – как такое могло случиться? А ведь действительно – как?

Почему самый обычный среднестатистический парень из самой обычной среднестатистической семьи вдруг оказывается готов на преступление? Над решением этой загадки бьётся не один выдающийся ум. Кто виноват? Среда? Наследственность? Город? Или всё-таки сам человек?

Вот Славка Горчаков. И детство у него было нормальное. Обычное, пионерское, как у всех детей восьмидесятых. И макулатуру собирал, и металлолом, и в слётах участвовал, и в детские лагеря ездил. И семья самая обычная – рабочая. Жили небогато, но и не нищенствовали. Вроде бы ладили между собой, во всяком случае, каких-то громких затяжных конфликтов в семье не наблюдалось.

Или виноват всё-таки город?

Что такое Новосибирск 1998 года, ещё не знавший о чёрном дне августа?

Обычный город. Мегаполис. Москва далеко, Бог высоко – губернатор близко. О политике не думали, о войне в Чечне не говорили, словно и нет её, этой войны. Просто жили. Любили, смеялись, плакали. Шиковали, правда, безудержно. Меры не знали. Но это по молодости, по глупости. Да и потому, что нельзя было раньше вот так шиковать. То ли свобода так головы кружила, то ли безнаказанность…

Черный вторник тогда многим под дых дал: «Выдохни, паскуда, выдохни!» И выдыхали. В чувства приходили. От пьянства, наркотиков, блуда.

Значит, всё-таки виноват город? Как у Достоевского. Петербург виноват в том, что дурак-студент зарубил старушку-процентщицу. Или всё-таки виноват Раскольников?

Но самое интересное: почему всегда, когда в жизни происходят подобные мрачные события, вину за них несут другие люди? Причастные к этим событиям, по сути, случайно или вовсе не причастные, но всё равно виноватые. Почему так?

А может, всё куда проще? Это отцу сама жизнь мстит за грехи его? Ведь, как известно, дети в ответе за родителей.

Или таково было то время?

А, собственно говоря, что такое время? Кто делает его таким? Или что? Возможно, это общий дурман блуда, вседозволенности вскружил голову парню? Или зависть одолела? Ведь раньше все были одинаковые. Конечно, не по природе своей, а насильственно. Все привыкли к общей внешней одинаковости. А тут вдруг! Каждый человек – личность, персона со своим мешком потребностей, мнений, ну и проблем, конечно же.

И кем тогда стали люди? Собственно говоря, какими были, такими и остались. Только, возможно, впервые взглянули на самих себя без всеобщей уравниловки. Подивились! «Вот я, оказывается, какой, а ведь жизнь прожил и не знал! И как жить дальше с таким знанием?»

Так всё-таки! Кто виноват и что делать?

И самое главное: как такое могло произойти?

Глава X. Апрель 1998 г.

Выбор пал на одногруппника – Лёшку Яковлева. Тому способствовало сразу несколько обстоятельств.

Во-первых, Лёшка, как и Славка, тоже был из небольшого города. Правда, местного, областного – Искитима; езды – полтора часа на электричке. Возможно, именно из-за этих полутора часов место в общежитии Лёшке так и не дали. А тратить полтора часа до Новосибирска, затем ещё тридцать минут от станции до университета, назад – точно столько же, только в обратном порядке – удовольствие весьма сомнительное. Конечно, в Москве каких-то там два часа дороги – это мелочь, пустяк! Но Москва – не Новосибирск. Да и новосибирские электрички отличаются весьма сомнительным удобством, охраняются не лучше. Снимать пусть даже комнату в городе денег нет.

Собственно говоря, денег едва хватает на жизнь. Рос он без отца, мать билась на трёх работах, чтобы хоть как-то прокормить, одеть двух сыновей – самого Лёшку и его старшего брата Кольку. Ещё она отчаянно мечтала дать детям то, чего сама недополучила в своем детстве. Стандартная мечта всех родителей. Естественно, нереализованная.

Мать думала: вот сыновья подрастут, будут опорой. Но всё сложилось не так. Строй рухнул. Колька не смог поступить в институт, ушёл в армию, там попал в Чечню. К счастью, вернулся с целыми руками-ногами, но, как часто говорят в таких случаях, с пулей в голове. Запил, причем горько. Естественно, ни о какой учебе теперь и говорить не стоило, о работе тоже. Мать запричитала и вскоре нашла утешение в церкви.

Ох, как несладко пришлось Лёшке в домашнем соседстве с братцем-алкоголиком и новообращённой христианкой-матерью! Но именно на этой почве он общий язык со Славкой и нашёл.

А ведь весь первый курс друг на друга и внимания не обращали! Мол, есть и есть, и ладно! На втором курсе стали переговариваться. В общем, сошлись. И когда Инга Славке ткнула, что для реализации плана необходим сообщник, Горчаков о Лёшке почти сразу подумал.

Славка ходить вокруг да около не стал, сразу всё выложил. Мол, так и так, есть такой Витя Прищепа, у него есть крутой папа, рубим так, чтобы каждому хватило на однокомнатную квартиру. Конечно, не в центре города, где-нибудь на окраине, но всё-таки своя жилплощадь – это и в Африке своя жилплощадь. Лёшка согласился, особо не раздумывая. А чего раздумывать? Брат опять в запое, мать в молитвах, электричка сегодня на полпути встала. В общем, договорились.

После Славка задумался о прочих слабых местах плана.

Место.

Поразмыслив, Славка пришел к выводу, что Инга, в сущности, права: пленника надо где-то держать, пока ведутся переговоры, собирается выкуп. К месту, соответственно, выдвигались весьма жёсткие требования. Во-первых, уединённость. Ещё чего не хватало, чтобы пленника нашел случайный прохожий. Во-вторых, доступность. А вдруг будут следить? Значит, надо иметь возможность приходить так, чтобы никто ничего не заподозрил. Да и чтобы самим добираться удобно было. В-третьих, такое, чтобы жертва пошла туда добровольно.

К третьему пункту Славка пришел после долгих раздумий: а, собственно говоря, как похитить человека? Нет, конечно, можно приставить к боку перо и вежливо попросить следовать без выпендрёжа, а потом на общественном транспорте уехать куда надо. Ну не смешно ли? А брать в дело третьего с тачкой… А вдруг у папы нет средств на три однокомнатных квартиры? В общем, Славка решил применить испытанный десятками боевиков метод, то есть заманить жертву в ловушку, а уже потом пафосно объявить: «Ты теперь в моей власти!»

Итак, куда? Нет, можно, конечно, у кого-нибудь на даче. Благо май уже на горизонте и можно без особых подозрений выехать. Но тут Славка подумал, что дачи у него нет, у Лёшки тоже. Да и потом Витя, скорее всего, скажет матери, что такой-то пригласил его туда-то. Вертись потом! Папочка же с потрохами сожрёт. К тому же новосибирские дачи к категории «доступные» не относятся. Не все, конечно, но в большинстве своём. А вот что, если… Тут Славка вспомнил об одной прогулке с Ингой в конце августа 1997 года.

* * *

В тот день Инга решила показать ему небольшую местную достопримечательность – конопляное поле в самом центре Новосибирска. Славка, конечно, не поверил, посмеялся, но пошел.

Они вышли на улицу им. Горького, спустились вниз, до Семьи Шамшиных. Там вышли на покосившуюся, почерневшую деревеньку достаточно приличных масштабов. Славку тогда это очень даже рассмешило. Как раз накануне пресса активно обсуждала очередной скандал вокруг точечной застройки в Центральном районе. «Вот смысл впихивать одноподъездный дом черт знает куда, поиметь на этом кучу головняков, когда в том же Центральном районе есть вот такой гигантский частный сектор!» – сказал тогда Горчаков. Инга согласилась и покрепче взяла его за руку.

– Тут нариков много, – пояснила девушка. – Знаешь, соседство частного сектора с конопляным полем как-то способствует.

– А где само поле? – спросил Славка.

– Там! – Инга махнула рукой. – За частным сектором. Здесь дома-то всего лишь в два или три ряда. А за полем, через дорогу – военная часть.

– Великолепное соседство! – рассмеялся Славка.

Они без происшествий прошли деревеньку. Вот показалось поле. А конопли-то – видимо-невидимо! Высокая, душистая.

– Да уж! – присвистнул Славка. – Вот тебе и столица Сибири! В центре конопля растет.

– Мне соседка про поле рассказала, сроду не знала. У неё здесь брата менты повязали. Ручки поскребли, условно два года дали. Суд в прошлом месяце был.

– И много наскребли? – поинтересовался Славка.

– Ну, в баксах прилично.

Но там, за частным сектором, оказалось не только конопляное поле – стройка, много лет как уже брошенная, разворованная и всеми забытая. Славка тогда решил посмотреть: мол, без этого приключение следует считать неполноценным. Инга согласилась, хотя и неохотно. Вот ещё удовольствие – лазить где попало!

Быстро нашли дыру в стене. Огляделись. Земля вокруг здания давно уже тщательно очищена от всяческого строительного мусора и не только от него. Бутылок нет – значит, не лазят. Да и смысл? Под боком есть места поинтереснее.

– Как ты думаешь, что это? – спросил Славка.

– Спортивный комплекс, если не ошибаюсь.

Зашли. Пустота, трава, тишина.

– Да, видать, нога человека здесь давно не ступала, – Славка сунул руки в карманы, огляделся.

В принципе, здание достаточно интересное с архитектурной точки зрения, похожее на замок из красного кирпича. Башенки, лесенки. Всего три этажа. Большие залы, маленькие кабинетики. Где что планировалось – угадать уже трудно.

– Жаль, – Инга погладила красную кирпичную стену. – Был бы красивый дом, да и место хорошее.

* * *

Славка отправился на разведку. Стройку нашёл быстро – ничего в ней не изменилось. Стояла всё такая же брошенная, забытая. Даже бомжей нет. Идеальное место!

– Хоть заорись, – заулыбался Славка, поглаживая толстые кирпичные стены.

Обошел здание аж три раза. Думал. Отгороженных небольших помещений здесь масса, а вот дверей нет. Впрочем, кое-где торчат трубы, остатки батарей. Можно и привязать. Так даже надежнее.

Теперь осталось решить – когда.

Летом никак нельзя. Народу здесь будет тьма-тьмущая. И местные, и кумарщики, и менты. Да и под каким предлогом он останется в Новосибирске летом? Можно во время сессии, но лучше не надо – и ему, и Лёшке надо экзамены сдавать. А надо, чтобы здесь с Витькой кто-то постоянно был. Значит, до сессии. «Лучше всего в мае, – прикинул Славка. – Хоть не так холодно будет. Сразу после праздников, а то ещё забредут вдруг шатуны всякие».

О том, как спрятать такую сумму, Славка тоже подумал. Свою долю можно в обычной сумке довезти до Саяногорска. Ничего не случится! Переждёт годок и квартирку прикупит, уже можно будет.

А Витька никому ничего не скажет. Потому что Витьку он убьёт.

Глава XI. Май 1998 г. Славка

Подстроить Витьке ловушку оказалось не так уж и просто: маршруты у парней разные. У Прищепы – дом, университет, адреса, где репетиторствует, библиотека. У Горчакова – абы как придётся. Но в конечном итоге Славка догадался, что «абы как придётся» вполне может случайно совпадать с маршрутом намеченной жертвы, а случайность, естественно, никаких подозрений не вызовет. Так что надо пошевеливаться. Ещё бы! Май-то ведь уже начался. Если не провернёт дело сейчас – потом поздно будет.

И тут началось везенье. Славка это воспринял как Знак Свыше и воспарил духом. Оказалось, что Витька записан сразу в три библиотеки: научную на ул. Кирова, областную на ул. Советской и им. Фурманова, что на ул. Семьи Шамшиных. Причем все три библиотеки Прищепа посещает с завидной регулярностью. Выяснить это оказалось не так-то уж и сложно. Это и было первое везенье.

Как-то столкнулись в коридоре студенческом. Совершенно случайно! Это ведь только кажется, что университет большой, аж шесть корпусов, на самом-то деле, если специальности близкие, то друг о друга споткнуться не так-то уж и сложно. Так они и споткнулись: Славка, опаздывая на лабораторную, сшиб ненароком Прищепу. Впрочем, бежать дальше не стал: намеченный объект куда интереснее. Тем более что этот объект на полу сидит, очки набок съехали, книжки, тетрадки веером рассыпались. Славка помог Витьке встать, собрать вещи. Заметил три читательских билета. Первые два он знал – в научную и областную вообще все студенты города записаны. А вот третий…

– Я там художку беру, – со смущённой улыбкой пояснил Витька.

Славка ржать на тему, что сейчас только дураки читают, не стал. Но библиотекой заинтересовался. На всякий случай. И тут ему повезло во второй раз.

Для поддержания разговора спросил, на какой улице Фурмановская библиотека. Как услышал ответ, так сразу под ложечкой и засосало! Семья Шамшиных! А там где? Ух ты! Всего лишь где-то в двух остановках от запланированного места. Конечно, если считать в остановках, ведь по самой улице никакие маршруты не ходят. Значит, там можно подкараулить и всё такое прочее. Фартит! А раз так, то надо ловить удачу за хвост.

Славка сразу подбоченился.

– Мне с тобой поговорить надо по важному личному делу, – сказал он.

Витька тоже подбоченился. Необходимость у него поговорить с Горчаковым по своему важному личному делу тоже имеется.

– Согласен, – ответил Прищепа.

– Когда?

– А когда тебе удобно?

Оба задумались. У одного – маршрут, у другого – сроки.

– После майских, – решил не упускать удачу Славка. И действительно – вновь повезло. – Но не здесь, не в универе. Где-нибудь в более укромном месте.

– Хорошо, мне как раз в Фурмановскую надо будет. Тебе на Семье Шамшиных удобно?

– А как же! – ещё бы Славке неудобно было!

– Тогда… – Витька полез в календарь, назвал дату – первое воскресенье после майских праздников.

– Отлично!

Лучше не придумаешь.

Тогда…

Глава I. Витя

Закричал ещё раз. Понимал, что глупо. Но вот так сидеть в темноте – страшно. К тому же есть надежда, что хоть кто-то да услышит, – всё-таки люди не за триста верст, а где-то совсем рядом. Но если кто и слышал, то только местные собаки.

Наконец он и кричать перестал. Уронил голову, заплакал.

Попался глупо. Хотя кто ж знал, что Славка такой! Думал, просто поговорят, по-мужски. Он скажет Славке, чтобы тот отстал от Инги. Нет, даже потребует. Витя тогда поверил, что это всё из-за неё: Горчаков как-то прознал про них или даже сама девушка рассказала (что лучше). Когда шёл на эту трижды проклятую стройку, думал: просто получит пару раз в бубен. Ну, или чуть больше. А попался, как в дешёвом детективе.

Вот что он мог сделать против Славки? Горчаков и выше на голову, и спортивный. А главное – злой какой-то. Вот кто бы знал…

Нет, знал. Ему Инга говорила. Как раз про похищение говорила. Наверное, она ещё тогда знала, поэтому и сказала. Предупредить хотела, а он, дурак такой, не понял. Вот только замешана ли она сама? Нет, Инга не такая, она хорошая. Она всё поймет. Как узнает, что Витя пропал, – так всё поймет.

Даже представил себе, как здесь, в этой холодной грязной комнатёнке без окон и дверей Инга вытирает ему лицо платочком, плачет, а рядом суетятся какие-то люди. И отец. Почему-то захотелось увидеть отца. К чему бы? Но так и не понял – заснул.

Проснулся от колючего онемения. Испугался. Славка, тот ещё умник, намертво прикрутил пленника к остаткам батареи. Как бы рук не лишиться!

Первое время Витя пытался зубами развязать узел – не получилось. Потом старательно расшатывал кусок трубы, но, наверное, поэтому она здесь и осталась – так просто не вырвешь.

Сейчас он сидит, ждёт продолжения. И боится. Чего греха таить? Жутко, до дрожи. Тем более что он здесь уже сутки, руки вон уже посинели. Хотя окна здесь нет, в темноте как-то сложно разглядеть, какие они на самом деле. Витя даже стал покусывать кончики пальцев – вроде что-то чувствуют, или ему это только кажется?

Страшно. Надолго он здесь? Почему никто не приходит? Неужели не понимают, что ему есть-пить надо, да и в туалет хочется. Впрочем, последняя проблема разрешилась сама собой. И нечего тут стыдиться!

Только вот холодно. И голодно. И пить хочется. И вообще…

Витя попробовал ещё раз уснуть. Но в самый последний момент испугался: вдруг не проснётся? А жить захотелось до ужаса! Он даже с отцом согласен помириться, лишь бы жить. Ради Инги. Ради мамы. Ради самого себя.

Ой, о маме сейчас лучше вообще не думать! Мать без него пропадёт. Он у неё один. У неё без него ничего не будет. Совсем. Никогда. Подумал – и заплакал. Даже не застыдился. Чего уж тут…

Потом снова кричал, пока не осип. Потом сипел. Потому что сидеть в тишине – страшно.

Когда же за ним придут? Скорее бы всё закончилось!

Когда вновь проснулся, понял, что даже сипеть не в состоянии. Да ещё нос заложило. Голова чугунная, а рукам, похоже, вообще хана. Заплакал. Слезы смешались с соплями, потекли.

– Прости меня, мамочка! – шевелил он губами. – Прости меня, папочка! Как глупо всё вышло! Мамочка, папочка…

«Я здесь умру», – вдруг остро осознал Витя.

«Нет! Нет! – попробовал сопротивляться. – Меня спасут! Меня найдут!»

«Дурак, – ответил ему другой Витя, позврослевший, помудревший. – Ты сколько здесь уже? Второй день. Значит, что-то пошло не так. А раз так – хана тебе. Это только в дурацких американских боевиках спасают в самый последний момент, а в реальности – никто никогда не приходит. Даже если и придут… Вон как Славка тебя прикрутил к батарее. Ты отёк весь, замёрз. Простыл. Наверное, даже пневмонию подхватил. Не пил, не ел. Еда – ладно! А вот без воды человек долго не протянет».

«А без надежды я бы тут давно уже умер», – возразил другой Витя, который отчаянно хотел жить.

Оба Вити обиженно замолчали и засопели.

* * *

…Сперва подумал, что это ему снится. Но крик повторился:

– ВИТЯАА!!!

Инга?

– Витя! Ты где?

Точно Инга. Витя улыбнулся, сухие губы треснули, закровили. Он слизнул красные капельки, снова улыбнулся.

– Витя!

Голос Инги петлял где-то внизу. Похоже, она бегала по комнатам. Надо ей крикнуть. Но кричать Витя не мог. Мог только ждать. И улыбаться.

Голос умолк. Ушла? Но нет: каблучки застучали на лестнице.

– ВИТЯАА!! – совсем близко крикнула Инга.

– Я тут, – подумал Витя. – Тут, жду тебя.

Инга несколько раз пробежала мимо его комнатёнки, размахивая фонариком. Наверное, не сразу заметила ещё один дверной проём. Заметить-то сложно! Здесь их много – в этом Витя убедился, когда Славка таскал его по стройке. Горчаков специально искал самую укромную комнатку, чтобы окна не было, в закуточке. Наверное, здесь планировалась кладовка или ешё что.

Наконец Инга вбежала. Рухнула рядом на колени, уронила фонарик. И это хорошо. Он сейчас вонючий, грязный – зачем его таким видеть? Инга заплакала, сунула ему в рот бутылку с водой. Карачинская. Вот кто бы знал, что банальная карачинская – такая на самом-то деле вкусная!

– Сейчас!! – Инга пыталась развязать узел. Сломала ноготь, даже не заметила. Она подсвечивала себе фонариком, зажав его в зубах. Смешная такая.

Внезапно Инга невнятно вскрикнула, полезла в сумку – достала ножницы, обычные, маникюрные. Запилила. Веревка сдаваться не хотела, но пришлось. Витины руки рухнули на колени, словно обрезанные. В кистях сразу жарко защипало.

– Вставай, – Инга обняла его за плечи. – Надо идти.

Встать оказалось трудно, стоять – ещё тяжелее. За часы, проведённые здесь, ноги превратились в желе, грозились растечься.

– Мы медленно пойдём, – сказала Инга. – Раз шажочек, два шажочек. Раз шажочек, два шажочек. У лестницы отдохнём.

Впрочем, в первый раз остановились они на пороге комнатенки. У Вити всё плясало перед глазами. Вновь волшебная карачинская полилась ему в рот.

Раз шажочек, два шажочек. Ещё остановка. Ещё глоток. И снова – раз шажочек, два шажочек. Снова остановка. Снова глоток…

А у лестницы они остановились.

Потому что это был конец.

Глава II. Инга

В воскресенье вечером Инге позвонила мама Вити. Долго, скучно извинялась, словно сама не понимала, почему всё-таки позвонила ей, Инге. Сама Инга так и сказала: «Вернётся». Про грандиозный план Горчакова даже не вспомнила.

А утром, стоило ей отойти от подъезда, как девушку тут же под руку взяли два амбала.

– Вас просят!

Инга испуганно пикнула, но не сопротивлялась: толку-то? Покорно села в машину. Там её сразу зажали со всех сторон.

Напротив Инги в салоне машины сидел грузный пожилой мужчина приятной наружности.

– Ну что вы так грубо! – заулыбался мужчина. Впрочем, улыбка у него вышла какая-то ненатуральная. – Девушка ведь ни в чём не виновата.

Инга сразу головой замотала: не виновата.

– Вы уж простите их! – обратился мужчина к девушке. – Давайте в качестве извинений я вас в институт отвезу?

Инга на всё была согласна, лишь бы отпустили.

– Вам вчера ведь звонила Люсенька?

– Кто? – не поняла Инга.

– Мама Вити, – поправился мужчина, даже стушевался почему-то.

– Вы – Анатолий Иванович? – догадалась Инга и поняла, что прямо сейчас умрёт от ужаса. Впрочем… – Значит, Витя так и не пришел?

Сметана понуро кивнул головой.

– Вы ведь его девушка?

– Нет. Он занимается со мной физикой и математикой каждую среду, иногда ещё и в пятницу. Мы дружим.

– Он ничего не говорил?

– Говорил, – вспомнила Инга. – Ему в Фурмановскую надо было.

– Вы уверены? – оживился Анатолий Иванович.

– Да. Срок подходил книжку сдавать. Ну, я брала её почитать, в субботу вернула. А Фурмановская как раз в воскресенье работает, сегодня – выходной.

– Это неважно, – улыбнулся Сметана. Действительно, такая мелочь, как выходной, ему не мешала. – Спасибо вам!

* * *

Инга пулей влетела в аудиторию, сжалась за столом, словно пыталась спрятаться. Её всю трясло. И лишь когда первая дрожь унялась, Инга поняла, о чём говорили с ней.

Витя пропал.

Инга вытерла холодными ладонями лицо. Из её знакомых никто никогда не пропадал. Она даже предположить не могла, что это так ужасно!

Нет, этого не может быть! Витя не пропал. Потому что он не мог пропасть! В конце ХХ века люди так просто не пропадают!

Точно?

Стало хуже.

Нет, нет! Витя сейчас на занятиях, на перемене она найдёт его, и всё закончится. Непременно!

Инга несколько раз повторила это, стало легче. Даже получилось улыбнуться.

* * *

Пожарная тревога заставила её подскочить. Впрочем, подскочила не только она.

– Спокойно! – тут же нарисовался староста. – Это учения. Собираемся и цивилизовано выходим на улицу.

Тут же кто-то попытался пошутить на тему «цивилизованно», некоторые заржали. Одна только Инга не участвовала в общем шуме.

– Миловская! – пихнул её староста. – Тебя это тоже касается.

Вывалившийся во двор институт был похож на разворошённый улей. Все ржали, шумели, размахивали руками, довольные срывом занятий, активно обсуждали – стоит ли возвращаться или имеет смысл уже валить.

В толпе мелькнула широченная спина Горчакова.

– Славка!! – заорала Инга, бросилась догонять.

Но Горчаков вышагивал гигантскими шагами, сам кого-то искал. Инга кое-как его догнала.

– Лёшку не видела? – даже не поздоровался Славка.

– Какого Лёшку? – удивилась Инга.

– Ну, Яковлева! – Славка чуть ли не орал. – Из моей группы!

– Не знаю такого, – Инга растерянно пожала плечиками.

Услышав ответ, Горчаков развернулся и зашагал прочь. Инга посеменила следом.

– Славочка! – лепетала она. – Славочка! Знаешь, что случилось… Знаешь?

Но Горчаков её не слушал, даже не останавливался. Он пытался в толпе разыскать Яковлева. Злился.

Всё шло не так! Вчера не позвонил Лёшке. Да и как звонить в таком бедламе?! Тётка, Родька, прочая родня, у всех уши имеются. Думал, увидит Яковлева на занятиях, а он – вот олух! – не явился. То ли проспал, то ли решил прогулять, то ли электричка где встала. Ещё дура эта, Миловская! Вот чего она привязалась?

Но Инга не унималась. Бежала следом, лепетала. Испуганно глаза таращила.

– Витя пропал, Славочка! – говорила она. – Мне отец его сказал…

Горчаков вдруг остановился. Развернулся. Плюнул ей прямо в лицо:

– Дура.

Инга встала, как вкопанная, сразу всё поняла. Заорала:

– Славка!! – вцепилась в рукав его рубашки, аж ткань треснула. – Ты ведь ничего не сделал!! Славочка!! Ты ведь ничего не сделал!!

– Уйди, дура! – Горчаков замахал руками, стряхивая Ингу.

– Отпусти его, кретин! Отпусти, слышишь? Я отцу его скажу. Слышишь!

– Думаешь, – зашипел гусем Славка, – Сметана так и поверит, что ты ничего не знала?

– Мы скажем, что ты пошутил, – говорила Инга, захлёбываясь слезами. – Я попрошу Витю! Он скажет…

– Ничего себе шуточки! – Горчаков вспомнил привязанного к трубе Витю и окончательно разозлился. – Да пойми ты, идиотка хренова! Я всё это ради тебя делаю. Ради нас, ради детей наших!

– Каких детей? – Инга совсем перепугалась. – Опомнись! Ты куда Витьку дел?

– Да не ори ты! – Горчаков схватил Ингу, потащил в сторону, подальше от гомонящих студентов. – Не ори! В порядке твой Витечка.

– Отпусти его! – Инга уже не боялась – злилась. Глаза как-то иначе засверкали, даже ногами затопала. Ух, никогда ещё она так не злилась! Даже не знала, что умеет так злиться. – Сейчас же! Немедленно! – заорала она.

– Ещё чего! – Славка подбоченился.

– Думаешь, тебе это с рук сойдет? Да Сметана тебя с потрохами съест!

– Никто ничего не узнает! – заорал в ответ Славка. Опомнился, заговорил шепотом: – Всё продумано. – Схватил девушку за плечи, встряхнул. – Да пойми ты, дура! Квартира у нас будет, своя. Большая. И деньги на жизнь, на свадьбу.

– Вот по деньгам тебя Сметана и найдет. И Лёшку. И меня. И могила будет нам общим домом.

– Дура!! – Славка зажмурился, сжал пальцы в кулак да так, что кости заломило, и… ударил её, Ингу.

Инга пошатнулась. Упала. Удивленная, растерянная, но не испуганная. На губах выступила кровь.

– Я тебя не боюсь, – сказала она. И действительно не боялась. Ничего она теперь не боялась. Ни Славки, ни матери. Ничего.

В глазах Славки потемнело. Он шагнул к девушке…

– Горчаков, совсем дурак, что ли?

И Славка словно очнулся. Перед ним на асфальте с разбитой губой сидела Инга, его Инга. Смотрела злыми, ненавидящими глазами. А рядом стояли парни, студенты, его однокурсники и просто ребята. Смотрели на Горчакова удивлённо, неодобрительно. Он испугался. Да, испугался. Их, Ингу, самого себя.

– Дурной ты какой! – кто-то из ребят помог Инге встать. – Вали давай, пока не наваляли!

Глава III. Славка

Он сбежал из института. Шёл, не оглядываясь, широченными шагами, вжав голову в плечи. Испугался. Просто испугался.

Всё пошло не так. Лёшку не увидел. С Ингой поссорился. Что теперь? Что делать-то? Вот этого Славка как раз и не знал. Думал, что увидит Лёшку, посовещаются – решат. Ну, может, Инга что присоветует (когда нужно, она – девица башковитая). Но не получил ни того, ни другого. Остался с носом. И с Витькой на стройке.

Что с ним делать-то? Отпустить? Опасно! Миловская сказала, что паренька папашка ищет. Если Витька и сделает вид, что это Славка так пошутил неудачно (давайте говорить честно, ради Инги сделает такой вид), то папаша в ответ тоже пошутит, да так, что Славке мало не покажется. Нет, может всё-таки договориться? «Ога! Смешите мои тапочки!» – сам себе огрызнулся Горчаков. Кулаки сжал.

Нет, шанс ещё есть. Надо Лёшке звонить. Не пришел – ну и фиг с ним! Сейчас дома наверняка никого нет. «Дело», – сам себе обрадовался Славка. Тётка с дядькой на работе, мальчишки в школе, вот только Родька… Но Родька, скорее всего, дрыхнет или шляется где, делает вид, что работу ищет.

Славка повеселел. Зашагал бодрее, плечи расправил. А что? Сейчас придёт, пожрёт и трубку в зубы. Вызвонит Лёшку, накрутит его. Пусть дурак этот прется к Сметане за выкупом, на то его в соучастники и звали!

А там Славка его убьёт. И Витьку. На фиг они оба ему сдались с такими деньгами! Как только Миловская этого не понимает? С такими деньгами в кармане ему даже Сметана не страшен!

Глава IV. Инга

Инга ехала в электричке.

В том, что Славка виноват в пропаже Вити, она уже ни капли не сомневалась. Но что делать с этим своим несомнением – не знала, так что действовала по наитию. А наитие говорило одно: бежать. Желательно – прочь и подальше. Но вот так бросить Витю она не могла, поэтому ехала.

Куда? Зачем? В Искитим, к Лёшке.

«Не зря, – думала Миловская, – его Славка искал! Яковлев наверняка что-то знает». Думала и тряслась не хуже той самой электрички, в которой ехала.

Нет, конечно, может, Сметана и быстрее нашёл бы Витю. С его возможностями и иголку в стоге сена найти – как два пальца об асфальт! Вот только кто знает, что он, Сметана, с его возможностями сделает с ней, с Ингой? Хороший вопрос!

– Могила станет нам общим домом, – одними губами прошептала Инга.

Жить хотелось. До жути. До дрожи. Жить!

А что, Витя жить не хочет? Ещё как хочет! Поди даже сильнее, чем она. Если, конечно…

Но думать об этом Инга не хотела. Не могла, не смела. Не верила. Славка – хоть и сволочь, но балда. Убивать не станет. Или станет? Дурак же! Как он не понимает, что Сметана его из-под земли достанет? По деньгам и найдёт. Деньги, они такие – как головёшки болотные светятся, воняют, по ним и находят.

Электричка ехала, вальяжно покачиваясь. Полупустая. Хорошо. Никто не трогает – и это главное.

Инга сидит у окна, лбом к стеклу прижалась. Не плачет, не думает. Потому что ничего больше нет – ни слёз, ни мыслей. Только страх. Но какой-то новый страх, такого Инга раньше не знала.

Она вообще в своей жизни много чего перебоялась. Сначала это были детские страхи – темнота, сосед-алкаш, суровая мама. Когда подросла, бояться стала по-девичьи. Опять маму, опять темноту, но сосед-алкаш к тому времени уже совсем спился и умер. Бояться стала ещё и ровесников – вернее, боялась быть непринятой ими, несостоявшейся на их фоне. Сейчас, конечно, понимает, как это всё глупо! И институт, и тряпки её, и журнальчики. Глупость, грязь, пошлость.

И даже мать перестала бояться. Потому что где-то там, в недрах Новосибирска, её ждёт Витя. Главное, чтобы он дождался, а она, Инга, его найдёт. Она теперь боится совсем иначе.

Глава V. Лёшка

Лёшка не поехал в институт, потому что проспал. Откровенно. А проспал от лени. Тоже откровенно. А что? На учебу его гнать некому. Отца нет, мать в церкви, брат после пьянки отсыхает.

Лёшка лежал на диване в своей комнате и помахивал ногой, на которую был натянут носок. Носок – грязный, растянутый, впрочем, как и всё в их квартире. В общем, мерзкий носок. Да ещё и с дыркой на пятке. Но Лёшка его носил, потому что другого не было. В общем, как-то так всё… никак…

Лёшка валялся, тягуче мыслил. Наверное, пора встать. Лень. Хотелось есть. Опять лень вставать. В туалет хотелось. Ну, можно ещё потерпеть, полениться. И тут кто-то позвонил в дверь…

Лёшка сперва не хотел отрываться от своей лени. Да и очередь образовалась: вставание, туалет, еда. Так что дверь подождёт! Но тот, кто стоял за дверью, ждать не собирался – звонок прогремел вновь.

Лёшка ругнулся. Сел. Помахал ногой в грязном дырявом носке. Ещё раз позвонили.

– Это кто там такой настырный! – заорал Яковлев. Встал. Поплёлся в туалет.

В дверь уже стучали, явно ногами.

– Ты можешь открыть или нет, козлина!! – заорал из своей комнаты брат.

– Ладно, ладно! – проворчал Лёшка.

Злить брата рискованно, так что теперь лень пошла в хвост очереди.

* * *

За дверью неожиданно оказалась Инга. Лохматая, с припухшей губой.

– Привет! – обалдел Лёшка. – Ты чего тут?

Инга толкнула его, прошла.

– Где Витя?

– Чего? – не сразу понял Лёшка.

– Где Витька, кретин ты долбаный!! – заорала Инга.

– Ты чего? Чего? – засуетился Лёшка. Испугался. – Не ори. Сейчас брат ещё выскочит! Расспросов не оберёшься.

– Где Витька? – Инге было плевать и на брата, и на увещевания Лёшки, она орала: – Куда вы его дели, дебилы!! Идиоты!!

– Может, тебе водички? – совсем перепугался Лёшка. Побежал на кухню за стаканом.

Инга умолкла. Напившись, зашипела. Зло, как змея:

– Ты хоть соображаешь, чем это всё для тебя закончится? Хоть соображаешь? Витька ещё вчера…

– Как вчера?

Лёшка обалдел. Засуетился. Неужели Горчаков решил его облапошить? Ведь ничего не говорил, что пора уже начинать. Говорил, что накануне скажет. А канун, оказывается, вчера ещё был!

Лёшка решил быть наглым:

– Да, вчера! А тебе какое дело?

– Какое мне дело? – взвизгнула Инга. – Ты это папашке Витькиному объясни! Между прочим, Сметана сыночка со вчерашнего дня ищет. Сегодня утром ко мне со своими амбалами подкатывал. Расспрашивал. Выяснял. А ты, дебила кусок, даже не в курсе!

Лёшка напрягся.

– Я ничего не знаю! – заорал он, наконец-то осознав, в какую историю на самом деле вляпался. – Славка сказал, что мне только за деньгами надо будет сходить. Это всё Горчаков… – пытался оправдываться он.

– А какого чёрта ты сегодня на занятия не пришёл?! – не слушала его Инга. – Славка бы тебя осчастливил, что пора уже кармашек для денежек готовить! Или всё-таки лучше верёвочку с мыльцем? Только я одного понять не могу: у тебя, Яковлев, мозги есть или атрофировались, как носки? Ты что, всерьёз веришь, что Сметану так просто на бабло развести? Да он вас…

– Чего он нас? – Тут Лёшка разозлился.

Ну не хотелось ему верить в очевидное! Славка так сладко всё расписал, распел, призрачными деньгами помахал. А тут какая-то пигалица явилась, ножками топает, кулачками машет. Дура, одним словом.

– Козёл, – прозвучало вдруг.

Лёшка аж весь сжался. Повернулся. На пороге своей комнаты стоял брат, опухший, небритый, в старых растянутых трениках. Трясущимися руками он держал пачку денег.

– Бери, козлина, бери! – сунул брату в руки купюры.

– Ты чего? – растерялся Лёшка.

– Козёл, – повторил брат. – Какого хрена ты натворил? Какого хрена!!

Лёшка ойкнул, весь осел как-то.

– А это, – Яковлев-старший достал из кармана потасканную записную книжку, – адреса моих сослуживцев. Сваливай к любому, что подальше. Набрехаешь что-нибудь, им пофиг. Главное, скажи, что ты – мой брат, примут.

Лёшка так же покорно взял записную книжку. Уставился на неё глупыми невидящими глазами.

– Я не понял! – брызнул слюной Яковлев-старший. – Ты чего тут пялишься на меня, как баран? Вещи собирай! Козёл ты хренов! Беги давай отсюдова! Беги!!

– Но Славка… – Лёшка сжал голову руками.

Нет, всё не могло вот так обернуться. Эта истеричка-Миловская, брат-алкаш – они всё придумали! С ним, с Лёшкой Яковлевым, ничего не случится. Славка ему обещал.

– Тебя убьют, – сказала Инга. Спокойно так сказала, но от этого её спокойствия стало по-настоящему страшно. – Либо Славка, либо Сметана – смотря, к кому первому попадёшься. Только скажи, где Витя? – на этой фразе спокойствие Инги закончилось, она взвизгнула: – Куда вы Витьку дели, дебилы!

– Не знаю! – Лёшка вдруг зарыдал. – Ей-богу, не знаю! Славка Витьку вчера у Фурмановской встречал, а потом повёл куда-то. Он сказал, что чем меньше я знаю, то… – Лёшку затрясло. Он сполз на пол, обхватил голову руками. Жалобно простонал: – Я правда не знаю, куда он дел Витьку.

Глава VI. Славка

Во, приехали!

Когда пришёл, Родька был дома. Казалось бы, фигня, но он больше часа висел на телефоне! С какой-то бабой трепался. Ну надо же! Вроде бы целыми днями дома сидит, а цепанул кого-то.

Славка и так и сяк намекал: мол, закругляйся. Родька его словно в упор не видел, даже задницей повернулся.

Славка рассердился, пошел на кухню. Сделал пару бутербродов, плеснул кофе. Ладно, подождём.

А Родька всё трепался. А Славка сидел на кухне, терпел, потел и ждал.

Наконец дождался. Кинулся набирать. Но у Яковлевых трубку почему-то не брали. Славка сделал пару кругов вокруг телефона, ещё раз набрал номер. Снова молчание. На третий раз повезло чуть больше – трубку взяли. Но не Лёшка – его брат, причем сильно пьяный. Не успел Славка ничего толком сказать, как Яковлев-старший ругнулся матерно и бросил трубку.

Несколько минут Горчаков тупо смотрел на телефон. Понимал, что ещё раз набирать номер глупо.

И что теперь делать?

Пошёл на кухню. Налил вторую чашку кофе.

Вот чёрт! Делать-то что?

– Увижу завтра Яковлева, откручу ему кое-что, чтоб жилось легче! – пообещал себе Славка.

Но всё-таки надо что-то делать. Витька со вчерашнего дня сидит на стройке без еды, без воды. А вдруг его кто нашёл? Ну, мало ли! Бомж какой или наркоман, или мальчишки залезли. А что, если он уже дома? Славка аж похолодел.

Вот какого чёрта Лёшка сегодня на занятия не явился! Ну, не позвонил ему накануне, ну, подумаешь! Кто ж знал, что Яковлев решит прогулять занятия?! Прогульщик хренов. Учиться кто будет, Пушкин? Тут же ругнулся: «Дожили! Как Миловская заговорил…»

При мысли об Инге Славке взгрустнулось. Хорошая всё-таки девчонка, да и привык к ней. Ничего! Помирятся. Простит, а то как же! Как же его не простить? Любит ведь. Что-что, а в любви Инги Славка не сомневался. Так что букетик побольше, шоколадка послаще – и всё пойдет по-старому. Увидев такие деньги, Инга сразу же язык прикусит – Горчаков был в этом абсолютно уверен, – будет с ним ласковее и нежнее прежнего. Деньги ведь всё меняют.

А Витьку надо навестить. Поговорить с ним по-хорошему. Или по-плохому. Смотря как вести себя будет. Хорошо – так бутылку воды получит, горбушку хлеба. Нет – ещё денек посидит на слезах и соплях.

Глава VII. Инга

Фурмановская библиотека находилась на углу улиц имени Лермонтова и Семьи Шамшиных. Тихое место. По одну сторону Семьи Шамшиных – типовые панельные высотки, по другую – кособокий частный сектор. Вдоль самой улицы – киоски с печальным товаром: гробы, венки, памятники. Всё это выставлено вдоль обочины, рекламируется с обычным цинизмом. Идти мимо – страшно.

Инга боялась всех этих атрибутик смерти. Старалась идти, не глядя. А её хватали за руки, совали искусственные цветы, похоронные ленты, расхваливали прочий товар. Инга не хотела смотреть, но смотрела, и всюду ей мерещилось имя: Виктор Прищепа.

– Да вы успокойтесь, девушка! – вдруг сказала ей какая-то бабка, одна из торговок. – Он теперь в лучшем мире.

Инга чуть не закричала. Бросилась бежать.

Наконец похоронный ряд закончился. Теперь можно отдышаться и подумать: куда здесь Славка мог увести Витю.

Девушка даже губу прикусила – так сосредоточилась. Огляделась. Дома-высотки, дома-избушки-кособушки. Где здесь можно спрятать человека?

И тут вспомнила!

Поняла…

Быстро пересекла улицу, прошла через деревеньку.

Вот показалась стройка.

Инга сглотнула. Идти – страшно, не идти – страшно. Помявшись ещё полминуты, Инга шагнула в траву…

* * *

– Витя! – позвала она.

Прислушалась. Тишина.

Закричала:

– ВИТЯАА!!

Тишина.

А вдруг он уже умер? Инге померещилась та бабка-торговка, девушка вскрикнула и бросилась бежать.

Сперва обегала весь первый этаж. Кричала, плакала, заглянула в каждую нишу. Никого. Разве что спугнула пару кошек. Порвала колготки – даже не заметила.

Вбежала на второй этаж.

– ВИТЯАА!! Где ты?!!

Её охватила паника. А если Витя действительно умер? А если Славка убил его ещё вчера и поэтому ничего не сказал Яковлеву? Нет, нет! Этого не может быть!

Инга закричала:

– Витя! Витя! ВИТЯАА!!

* * *

Она молилась. Твердила себе, что всё теперь переменит. Уйдет из ненавистного института, пойдёт на педагогику, как советовал Витя. Не будет больше бояться – ни матери, ни сверстников, ни кого-либо вообще. И главное – уйдёт от Горчакова. Лишь бы Витя жил…

Всё это Инга повторяла про себя снова и снова. При повторах слова терялись, путались, наконец осталось только одно: лишь бы жил.

И тут она его нашла.

* * *

– Витенька!

Она не замечала ни запаха, ни грязи. Не всё ли равно? Главное, что жив. Жив! Имеет ли значение всё остальное, если он жив?

Витя шёл тяжело, охал.

– Мы сейчас ко мне пойдём, – говорила ему Инга. – У меня сейчас никого! Родители поздно придут, я тебя умою, переодену. А потом к тебе поедем.

Витя слушал, кивал головой.

– Я с мамой твоей наконец познакомлюсь, – говорила Инга. – Она вчера звонила, беспокоилась.

Говорила, а сама прикидывала: действительно ли успеет дойти с больным Витей до дома, отмыть его, пока нет родителей? Да и во что переодеть? Может, маме его позвонить, чтобы вещи привезла? Нет, нельзя. В отцовское? В принципе, можно. Придётся разве что подвернуть рукава, штанины. Но это ерунда! Ещё надо будет Витю уговорить наврать что-нибудь. Не ради Славки, а ради неё, Инги. Потому что Сметану она всё-таки боится.

Славка? Да чёрт с ним, со Славкой! Пусть катится в свой Саяногорск! На фиг он Инге сдался? Дурной какой-то.

– А потом, – говорила Инга, – потом… мы в кино сходим или ещё куда. Хочешь?

– Хочу, – соглашался Витя.

Ему было хорошо сейчас. Он шёл, навалившись на девушку всем телом, и ощущал её, как тогда, в ту их единственную ночь. Вот бы поцеловать её сейчас! Нет, он грязный, ему бы сперва умыться. И вообще. Ослаб. Не хочет он, Витя, перед ней, перед Ингой, выглядеть слабым.

– Ты молодец, ты сильный! – девушка словно откликнулась на его мысли. – Я думала, ты умер… Так боялась, даже не представляешь этого!

– Правда? – у Вити защемило где-то внутри. – Правда боялась?

– Ещё как! Видишь, как глаза покраснели?

Но Витя не видел. Инга всегда и сейчас тоже была для него самой красивой! Самой лучшей. Он непременно на ней женится.

– Ты с отцом помирись, – сказала Инга. – Он знаешь, как переживает!

– Хорошо, – Витя зажмурился. От счастья.

– Мы ведь поженимся, да, Витя?

– Конечно! – сказал он и подумал: «Вот оно, счастье». И не замечал, как идёт, переступает отёкшими ногами, как дёргаются кисти. Впрочем, ему действительно становилось лучше. От движения, от самой Инги.

– И уедем, – говорила девушка. – Как ты хотел. Я тебе буду супы варить, котлеты жарить. Что ты ещё любишь? Детишки будут. Вить, я собачку хочу, можно?

– Можно, – он чуть не плакал.

– Давай, Витенька! Раз шажочек, два шажочек.

– Раз шажочек, два шажочек, – повторил за ней Витя.

И тут они остановились…

Глава VIII. Славка

– Так-так!

Славка упёр кулачищи в бок, повторил:

– Так-так!

Какими смешными они ему показались! Инга в порванных колготках, грязной юбке, туфли извазюканы в извести. Витя выглядит ещё хуже, что, впрочем, неудивительно.

Девушка сжалась, сделала шажок назад. Но сказала:

– Уйди.

– Ещё чего!

– Уйди с дороги! – со страху Инга закричала страшным голосом, глазами засверкала.

Славка рассвирепел, закричал и толкнул девушку.

* * *

Ух, как он разозлился!

После того как Славка понял, что Яковлеву звонить бесполезно, после того, как наелся и напился, решил вздремнуть. Но дневная дремота успокоения не принесла, лишь оставила склизкий осадок, словно по Горчакову во сне улитки ползали. Крайне неприятно!

Умылся. Переоделся. Снова поел-попил. Решил: пора бы что-то сделать. Всё-таки Витька сидит сейчас на стройке, связанный, голодный. Пора бы гонца к папашке отправить. Вопрос: кого? Вдруг подумалось: Инга.

А почему бы и нет? Он ради кого старается, так рискует? Ради себя, что ли?! Чтобы её, дуру эту, обеспечить. А она, дура эта, не ценит его стараний. Одним словом – неблагодарная сучка. А раз так, то пусть идет к Сметане и на счёт денег с ним разговаривает. А Славка потом женится на Ленке Рубцовой. Пусть хоть и страшенная, зато введёт его в самые верхние слои общества, что Славке и надо. На свадьбу, поди, её папашка им квартиру подарит. Соответственно, честно заработанные деньги можно и припрятать на чёрный день, чтобы не говорили всякие, что он, Славка Горчаков, на деньгах женился. Не по-мужски это.

Нет, конечно, всё это он Инге не скажет. Наобещает с три короба, как Лёшке. Бабы ведь дуры, всему верят. А стоит только колечком поманить, как на всё согласны.

Кстати, про колечко. Для приличия и больших гарантий нужно и показать. Где взять?

А вот и оно! У тетки в буфете. Её собственное обручальное кольцо, старое, деревенское, самолитное. Булыжник, в общем, а не кольцо. Ничего! Для Инги и такое сойдет. Пусть попрыгает дурочка.

От таких мыслей Славке стало сладко-пресладко, он даже потянулся. Решил ещё раз вздремнуть. Вздремнул. По пробуждении улитки уже по нему не ползали. Умылся. Переоделся. Позвонил Ленке, назначил свидание. Та похихикала, но согласилась.

– Квартиру готовить али как? – поинтересовалась она.

– А как же! – Славка постарался вложить как можно больше сала в голос.

– Ну, тогда там и встретимся, – проворковала Рубцова и отключилась.

После Славка немного похмыкал в кулак, собрался и поехал. А тут такой фортель…

* * *

– Дай пройти, – Ингу всю трясло, но голос не подвёл – прозвучал строго.

– Я так и знал! – вздохнул Славка. – Так и знал! Все эти занятия в библиотеке… Моя девушка и какой-то заморыш-ботаник.

Странно это было. Словно Горчаков забыл, почему они все оказались здесь.

– Уйди. Прошу тебя, – попросила Инга. – Я по-прежнему твоя, но Вите нужно вернуться домой.

– Ещё чего!

– Пойми… – Инга собрала во рту слюну, кое-как сглотнула. – Твой план провалился.

– Почему это провалился?

Голубые глаза Горчакова смотрели хитро, враждебно; Инга впервые заметила, что, в сущности, он не так уж и привлекателен. Подумаешь, мускулы! Глаза навыкате, губы-шлепалки. Как она этого раньше не замечала?

– Так почему провалился? – повторил Горчаков.

– Потому что, – спокойно ответила Инга. – Ты ведь так и не нашёл Лёшку, гонца не послал, а Витю держать здесь до бесконечности нельзя.

– Почему нельзя?

«Ну что ты как маленький!» – чуть не закричала Инга, но вовремя губу прикусила. Нельзя сейчас его злить. И про то, что это она Лёшку вспугнула, тоже говорить нельзя.

Вдохнула-выдохнула. Тяжело! Набегалась, перенервничала, да и Витя – не пушинка.

– Прошу тебя, – сказала она, даже глаза опустила. – Прошу…

«Может, действительно отпустить? – подумал Славка. – К Сметане посылать некого. Инга Витьку умаслит…» – и рассердился. А как она будет его умасливать, интересно? Словами, постелью?

Славка опустил руку в карман, нащупал кольцо. Кровь прилила к лицу.

– Шлюха, – процедил он. – Да я ради тебя… ради тебя!

– Что ради меня? – взвизгнула Инга. – Дай пройти! По-хорошему прошу!

– Сучка!! – проорал Горчаков. Изо всех сил швырнул в девушку тёткино кольцо. – Я жениться хотел, а ты!

«Нашел время!» – одновременно подумали Витя и Инга. Синхронно шагнули назад. Вообще они чувствовали себя сейчас одним целым. Всё в них слилось – мысли, чувства, тела. Так бы им и идти дальше по жизни, одним целым. Но сперва нужно обойти разъяренного громадного Горчакова с его внезапной идиотской ревностью.

Инга даже на кольцо не посмотрела, Славку это задело больше всего. Ну, конечно! С Витькиным папашкой ей такая бирюлька ни к чему! Кулаки сжал. «Убью, – мелькнуло в его голове. – Обоих убью, но не отпущу. Рубцовских денег мне вполне хватит. Фиг с ней, с гордостью!» Напыжился.

Инга с Витей сделали ещё один шаг назад.

– Дай нам уйти, – повторила девушка. – Я прошу тебя! Никто ничего не узнает. Честное слово!

– Ещё красным галстуком поклянись!

Славка скривил губы-шлёпалки. И как раньше ему могла нравиться эта идиотка? Простая, как сопля. Тупая, как проволока. Но всё-таки это была его сопля, его проволока. И она сейчас собиралась уйти с ботаником, который из глупых принципов отказался от таких денег, о которых простому смертному только мечтать и остаётся.

От таких мыслей в голове зашумело. Горчаков одной рукой схватил Витю за рубашку, встряхнул. Другой рукой оторвал от Прищепы Ингу, толкнул её на пол. Прорычал:

– Убью!

Потащил Прищепу к стене.

Инга закричала, вскочила. Одним скачком догнала Горчакова, вцепилась ногтями в его шею.

– Отпусти! Отпусти! – верещала она.

Но Славка уже ничего не соображал. Ярость и боль его только подхлестывали. Ему хотелось растереть по кирпичам Прищепу в кашу, а потом в этой кровавой мешанине надругаться над Ингой. И непременно чтобы она кричала, только от боли.

– Если ты хочешь денег, я попрошу отца! – пытался вразумить его Витя. Драться с Горчаковым он не мог, мог только пытаться отталкивать его жёсткие руки. – Отец даст столько, сколько захочешь! Всё отдаст! И никто тебя не тронет. Я его попрошу. Клянусь тебе! Только дай нам уйти!

– Ну, конечно! – Горчаков рассмеялся злым, чужим смехом. – Так я тебе и поверил.

Он снова толкнул Витю, и тут вдруг Прищепа исчез…

Глава IX. Витя

Как она заверещала…

Вся чуть не вывернулась наизнанку.

Славка схватил её, зажал рот. Особо не помогло, лишь слегка приглушило крик. «Так она соберет всю округу!» – перепугался Горчаков.

– Тише, дура! – зашипел он. – Так мы его не услышим.

Подействовало.

Инга вытерла щеки грязными ладонями, подползла к дыре в полу, в которой исчез Прищепа. Позвала:

– Витенька!

Никто ей не ответил. Позвала ещё жалобнее:

– Витенька!!

Тишина.

Славка оттащил Ингу от дыры: вдруг, дура такая, следом сиганёт.

– Он не отвечает! Что это за дыра!

– Это какая-то шахта. – Горчаков тоже заглянул вниз, но ничего, кроме пустоты и темноты, не увидел. – Или ещё что…

– Шахта? – Инга вся аж встрепенулась. – Значит, там глубоко! Ему нужна помощь! Его надо как-то достать!

– Как?

– Не знаю! – Инга плакала. – Почему он не отвечает? – Закричала в дыру вновь: – Витя! Витя! Витенька!

Славка разозлился. Мало того, что все его планы рухнули, эта истеричка ему шею разодрала, так ещё теперь и за ботаником лезь. Щас, ага!

Сказал:

– Он умер.

– Нет! – Инга чуть не закричала. – Он просто потерял сознание! Он…

– Он покойник! – Славка едва сдерживался. – Эта шахта хрен знает куда ведет. Мы его не вытащим. Позвать никого не можем.

– Почему?

«Она что, совсем чокнулась?» – зло подумал Славка и продолжил так, словно разговаривал с маленькой девочкой:

– А что ты скажешь? Врачам, милиции, папашке его? Что Витенька по собственной инициативе туда прыгнул? – даже плечи девушки сжал, встряхнул её. – Он молчит – значит, убился.

Инга всхлипнула.

– Насмерть, – еще жёстче продолжил Славка.

– Нет, он просто потерял сознание.

– Он умер. И мы сейчас тихонько уйдём, пока от твоего крика пол-Новосибирска не сбежалось!

– Да ты с ума сошёл!! – Инга вся разом как-то пожелтела. Слезы на её щеках стали похожи на янтарь. – Его надо достать! Он ведь не с сотого этажа упал! Он, может, просто без сознания!

– Откуда ты знаешь, что там внизу? – Славка встряхнул Ингу ещё раз, а ведь так захотелось ударить! – Вдруг балки, трубы или ещё что.

– Кретин! Он там! Внизу! – Инга вдруг вырвалась, вскочила. Бросилась бежать!

На первом этаже она кинулась к стене, за которой проходила шахта. Но стена была монолитной, ни намека на шахту. «Нужно в подвал, – судорожно подумала она, – здесь где-то есть лестница». Бросилась бежать.

Славка догнал ее как раз у первых ступенек. Инга отбивалась не хуже дикой кошки. Царапалась, верещала.

– Он мёртв! Мёртв! – твердил Славка, стискивая девушку всё сильнее. – Да успокойся ты, идиотка! Успокойся! Он мёртв…

Глава X. Инга

Она всё-таки позволила себя увести. То ли Славка нашёл нужные слова, то ли в какой-то момент Инга ему поверила, а может, просто испугалась?

Горчаков привел девушку к ней домой. И там, прямо в прихожей, повалил на пол. Инга не сопротивлялась, хоть и было противно. После ушла в душ и долго стояла, кутаясь в горячую воду.

Горчаков ждал её в комнате. Он казался в полном порядке, если не считать, конечно, испачканных брюк и глубоких царапин на шее.

Инга села на диван, поджала под себя голые ноги.

– Мы ничего не могли сделать, – повторил Горчаков. – Он упал и умер.

Инга молчала. Поглаживала пальчики на ногах и пыталась не думать.

– Чего ты молчишь, дура? – рассердился Славка. – Ты хоть понимаешь, как всё серьезно?

– Понимаю, – сказала Инга холодным, равнодушным голосом, словно действительно ничего серьезного не произошло.

Горчаков рассвирепел.

– Идиотка! Если Сметана узнает, где его сыночка, он нам шеи посворачиает!

– Почему это нам? – возмутилась Инга. – От начала и до конца это была твоя идея! Это ты похитил Витьку! Это ты привязал его к батарее! Это ты столкнул его в шахту!

– А ты прям беленькая такая! Как ты вообще узнала, где Витька?

– Догадалась, – огрызнулась Инга.

– А почему к папочке сразу не побежала?

Инга прикусила губу. Действительно, почему? Ведь если бы она пришла на стройку не одна, то Витя, скорее всего, был бы жив. Но она боялась. Просто боялась.

– Так бы тебе Сметана и поверил! – съехидничал Славка. – Сама знаешь…

Инга кивнула: знала.

– Так что надо молчать обо всём. Витя просто пропал. Сотни людей ежедневно исчезают по всему миру, так почему ему так просто не исчезнуть?

Инга опять кивнула: действительно…

– Поняла! – Славка склонился над девушкой, даже легонько встряхнул её. – Поняла? – прорычал ей в лицо. – Никому и никогда! Ни подругам, ни родителям, ни священнику. Иначе сама знаешь, что будет.

– Нас убьют, – тихим шёпотом ответила Инга.

– Умница! – Славка неприятно хихикнул. – Соображаешь, когда хочешь. Только помни, что убьют не только тебя, но сестрицу твою, и родителей, и даже соседей. Ясно?

Инга кивнула. Всхлипнула.

– Все вразнос пойдут, – сказал Славка, и даже самому страшно стало. Словно только сейчас осознал, чем ему может обернуться эта правда.

Сел.

– Инга… – сказал Горчаков уже изменившимся голосом. – Ты была права с самого начала. Но ничего изменить нельзя.

– Ничего, – равнодушно ответила Инга.

Девушка раскачивалась из стороны в сторону, теребила волосы. Безумная какая-то. Даже глаза сухие, хотя сейчас ей полагается плакать.

На самом-то деле ей очень хотелось зарыться в подушку, завыть, но держалась. Потому что здесь Славка. Потому что будет утешать. А ей этого не хочется. Ей вообще больше не хочется, чтобы он был рядом.

– Ты можешь уйти? – спросила она.

– А ты точно будешь в порядке? – Славка обрадовался. Он и сам подумывал как бы потехничнее свалить, а тут такой подарок.

– Точно, – заверила его Инга.

Славка быстро собрался. А на пороге наклонился и поцеловал её, оба понимали, что в последний раз.

* * *

Дверь захлопнулась.

Горчаков ещё пару секунд постоял на площадке. «Болтанёт – убью», – подумал он. Решив так, успокоился. По крайней мере, на счёт Инги – других проблем полно.

Дверь захлопнулась.

Инга судорожно не только все замки закрутила, но и на цепочку защелкнулась. Человека, от которого только что закрылась, боялась теперь больше, чем Сметану.

«Витю не найдут, никогда не найдут. Никто не узнает, – подумала Инга. – Кому сейчас нужны старые стройки! А вот он… Он будет помнить. Всегда. И я». Всхлипнула. «Прости… – зажала рот ладонью. – Прости, Витя! Витька… Витенька… Витенькаа!!»

Отступление третье. Круги по воде

Вот так оно всё и случилось.

Жизнь расставила по местам то, что хотела расставить. И не сдвинуть. Нет такой силы.

Витька. Витя. Виктор Прищепа. Мечтатель, романтик, просто честный парень. В сложные девяностые – редкий вид. Когда многие топтались на месте, он уверенно шёл. Мог бы стать, но не стал… Судьба!

Как часто мы говорим так, не понимая всех расстановок жизни. Судьба!

А откуда она взялась, такая судьба? Стал ли Виктор Прищепа просто жертвой неумных поступков Вячеслава Горчакова? Или же ответил за грехи отца? А, собственно говоря, какая теперь разница? Смерть – это единственное, что нельзя исправить. Нет такой силы.

* * *

Исчезновение Виктора Прищепы кругами затронуло жизни разных людей.

Лёшка Яковлев схоронился у боевых товарищей брата. Он лишь однажды пытался связаться с семьей, но, узнав, что Виктор Прищепа пропал и не найден, не появлялся больше никогда. Брат его запил окончательно, вскоре сел за драку. Потом – ещё раз, но уже за грабёж. В общем, так и пошло. Мать братьев Яковлевых с головой погрузилась в религию и за частоколом икон больше не видела ничего.

Летнюю сессию Горчаков так и не сдал. А поскольку планы на счёт Ленки Рубцовой не осуществились, забрал документы, уехал в Саяногорск, тем самым окончательно разочаровав родителей. Та самая компания, с которой он как-то ездил в Абакан, приняла его с раскрытыми объятьями, и вскоре следы Вячеслава затерялись.

Инга только вздохнула чуть спокойнее. Впрочем, дышать она теперь могла разве что вполсилы. И каждую капельку своих сил берегла так, как не берегут зеницу ока.

Вслед за Горчаковым тоже забрала документы, подала заявление в педагогический университет. Поступила. Родителей поставила перед фактом. Вытерпела скандал. Так ничего и не сказала в ответ. Потому что круглые глаза матери и хмурость отца уже не имели абсолютно никакого значения. Значение имел только Витя…

Родители Прищепы так и не узнали, что случилось с их сыном. Мать Виктора почернела, высохла. До конца так и не поверила в смерть сына. Исчез и всё. Как исчезали раньше на войне.

Сметана хоть и перерыл весь город, попутно отправив на тот свет парочку конкурентов, в которых заподозрил причастность к пропаже Виктора, тоже ничего не узнал. Даже ходил к гадалкам. Те лили воск, жгли травы на кладбище, их ответы были более чем туманны. Через несколько месяцев Сметана отчаялся окончательно, ударился в благотворительность, построил храм.

Раз в год, в день рождения Виктора, отец и мать собирались на плохонькой кухоньке той самой квартиры, где жил их мальчик. Рыдали друг у друга на плече. Больше ничего, по сути, у стариков не было.

Лишь двое могли им сказать, где и как умер Виктор Прищепа, но они предпочли молчать.

И только один человек приносил цветы в день его смерти на его могилу – Инга Миловская.

Так длилось вплоть до 2000 года. Пока жизнь опять не решила внести свои коррективы.

После

Глава II. 2000 г. День второй

Инга вернулась домой ближе к обеду. Поднималась пешком, на каждой ступени замирала от ужаса. Мог ведь и ждать, он такой. Но не ждал. Впрочем, нырнув в тень квартиры, не ощутила себя в безопасности, скорее – в ловушке.

Через пять минут раздался звонок в дверь – сердце чуть не остановилось. Оказалось, соседка. Она, прижимая ручки к груди, с упоением минут десять рассказывала, как полночи к Миловским ломился некий молодой человек. Инга хлопала глазами, наигранно удивлялась: мол, была у подруги, никого не ждала, может, перепутал?

Когда дверь наконец вновь захлопнулась. Инга села на пол в прихожей, обхватила колени руками. Замерла.

Из оцепенения её вывел телефонный звонок.

– Дура! Дура! – заорала трубка. – Ты что, думаешь, что всегда сможешь от меня бегать?

– Пока получается, – ответила Инга.

Говорила она ровным голосом, мимо трубки, глаза застекленели.

Что делать, она так и не решила. Хоть и думала. Впрочем, думала о другом. Вспоминала…

Думать о нужном вчера мешала бутылка. Катюха всё время подливала, что-то говорила. Инга даже смеялась, хотя смешно не было.

После легли спать.

Встали рано. Быстро позавтракали, Инга поехала домой. По дороге тоже не думалось.

– А чего ты хочешь? – вдруг закричала она.

Горчаков даже умолк от удивления.

– Чего ты хочешь? – повторила Инга. – Тебя не было два года. Не писал, не звонил. А тут явился. Ты, правда, думал, что я тебя с распростёртыми объятиями встречу?

– Почему бы и нет? – Славка сально растянул гласные.

– А с какой стати?

– В память о прошлом. К тому же ты тоже не писала, не звонила.

Что верно, то верно.

После Горчаков что-то сказал. Возбуждённо, зло. Потом ещё и ещё. Но всё зря – Инга сидела на полу, прижав трубку к щеке, и слышала лишь его злой, возбуждённый голос.

Она думала о Вите. О живом Вите. Как они ели мороженое в сквере, о книгах, о свободе. Было лето. Было счастье. А после не стало. Ничего.

– Что? – вдруг очнулась. Прижала трубку к уху. – Что ты сказал?

– Яковлев. Помнишь?

– Помню.

Ещё бы!

– В общем, видел я его.

– И? – спросила Инга. Впрочем, всё уже поняла.

Вот зачем он приехал.

– Он кое-что сказал мне. Прежде чем…

– Прежде чем что?

– Прежде чем я его убил.

Пауза.

– Хочешь узнать, что он сказал мне?

– Хочу. Завтра, – быстро сказала Инга.

– Почему не сегодня? – Горчаков явно удивился. – Приду, поговорим.

– Не сегодня, – у Инги даже нашлись силы рассмеяться. – Завтра. Сегодня я тебя не впущу. Даже не думай! А будешь ломиться, вызову милицию. Тебе оно надо?

Горчаков не ответил.

– Встретимся завтра. Ты знаешь где.

– Во сколько?

– Неважно, – и положила трубку.

После резко скрючилась, словно в приступе сильной боли. Но страха уже не было.

Совсем.

Глава III. 2000 г. День третий

Он пришёл рано. Так ему казалось. Около полудня. Пока встал, пока умылся, побрился. Всё-таки к девушке идет, и неважно, что… «Дура она, – думал Горчаков всю дорогу. – Могла бы всё иметь, а сама… Дура, одним словом».

– Ты здесь? – крикнул он.

Никто не ответил.

Славка ругнулся.

Может, она не это место имела в виду?

Он весь вечер думал об этом. Перебрал кучу возможных мест! Это мог быть институт, где они познакомились. Набережная, где любили гулять. Кафе, куда часто ходили. Даже то самое дерево, где он впервые поцеловал её. Да что угодно! Но пришёл именно сюда…

За два года ничего не изменилось. Та же стройка, тот же забор. Мусор, поле конопли, покосившаяся деревенька.

Славка пнул кусок кирпича, ругнулся, крикнул громче:

– Ты здесь? Инга!

Не ответила.

Славка сплюнул сквозь зубы:

– Вот дура.

Ясно, что здесь её нет. И не могло быть. Наверное, дома сидит. Надо навестить, как и думал.

Впрочем, уйти не спешил. Вдруг захотелось увидеть ту самую комнату. Она тоже не изменилась? Наверное. Как и всё здесь.

Поднялся по лестнице. Прошёлся. Да, ничего не изменилось. Пустота, грязь, труба. Вспомнился Витька.

Славка сплюнул ещё раз, на этот раз с отвращением. «Кретин! – подумал он. – Был бы умный, был бы жив. Был бы в шоколаде».

За последние два года он вспоминал паренька по фамилии Прищепа лишь поначалу. Всё прикидывал, что было бы, если бы Лёшка не сбежал, если бы Витька не оказался таким дураком, если бы Инга… Впрочем, буквально за полгода мысли о них поглотили другие, более насущные.

Но тут однажды – кто бы мог подумать! – проходя мимо пивного ларька затрапезного городка, куда Славка приехал сугубо по делам, увидел знакомое лицо. Яковлев.

Лёшка тоже сразу узнал его. Шарахнулся. Заулыбался щербатым ртом.

Впрочем, Славке с легкостью удалось отманить его в сторонку с помощью дармовой выпивки.

Поняв, что попался, Яковлев залебезил, покаялся. Не спасло. Разве что произошло всё быстрее, чем мечталось ранее Горчакову.

– Я тебя найду, сука, никуда не денешься! – заскрежетало на зубах у Горчакова.

– Неужели?

Горчаков аж подпрыгнул. Развернулся. Инга стояла у лестницы. Рассмеялась и бросилась бежать вверх. Горчаков следом. Взлетел, но её уже не было.

– Прячешься? Хорошо! Это будет забавно, когда я найду тебя.

– А найдёшь ли? – Инга рассмеялась где-то в глубине этажа.

Тут же голос прозвучал ещё выше:

– Я так часто приходила сюда, что выучила все ходы и выходы. И знаешь, что! – она вновь рассмеялась. – Здесь есть места и получше, чем то, которое ты выбрал тогда.

Горчаков бежал на голос. То туда, то сюда. То вверх, то вниз. Она смеялась, кричала ему.

– Убью, сука, убью! – рычал он.

Кровь прилила к голове, а Инга всё смеялась где-то там, впереди.

– Здесь очень много лестниц, ходов, переходов. Я часами бродила здесь, пытаясь понять, где что планировалось. И знаешь, что?

– Что!! – Горчаков встал. Сердце в груди бухало. Но не от бега – от ненависти, ярости.

– Здесь много мест, чтобы спрятаться, – голос Инги прозвучал так неожиданно рядом, что Славка не успел отреагировать – на него обрушилось что-то тяжёлое, пыльное. Он пошатнулся, сделал шаг назад и понял, что ступил в пустоту. Вытянул руки вперёд, судорожно ухватился за кирпичи.

Перед ним стояла Инга. В руках она держала объёмный мешок.

– Ты знаешь, – сказала она. – Мне всегда хотелось узнать одну вещь.

– Какую? – Горчаков напряг мышцы, пытаясь покрепче ухватиться за неровную грань кирпичей, упёрся ногами. Ещё рывок, и он выпрямится, встанет. А уж там этой сучке больше не удастся гонять его по всей стройке.

– Я всегда хотела знать, как быстро он умер, – сказала Инга и обрушила мешок прямо на голову Горчакова.

Тот ахнул, пальцы разжались, и парень полетел вниз. В шахту. Ту самую, в которой когда-то исчез Витя Прищепа.

– Ну что? – крикнула ему вслед Инга. – Как приземление? – рассмеялась. – Ты не выберешься, и тебя никогда не найдут! Никогда! – она смеялась и плакала одновременно. – Зато он больше никогда не будет один. Ты слышишь меня! Никогда!! Никогда!!

Ей никто не ответил.

Инга вышла на улицу. По грязному лицу текли слезы, но она улыбалась. Она шла по Семье Шамшиных, где уже не было гробов, венков и прочей похоронной атрибутики. Шла без цели, словно не понимала, куда идёт.

Потом вдруг остановилась, развернулась. Побрела домой, сунув руки в карманы и цепляя носками асфальт.

Есть вещи, от которых уйти невозможно.

Отступление четвёртое. Из газет

«Наконец уродующие город частные сектора будут снесены. К примеру, в русле двух улиц – Семьи Шамшиных и Военной – будет построен современный жилмассив…»

Газета «Вечерний Новосибирск», № 36/2002 г.

«При сносе одной из заброшенных строек по улице Военной рабочими были найдены остатки двух тел. Начато следствие».

Газета «Вечерний Новосибирск», № 54/2002 г.

Март 2011 г. – декабрь 2012 г.

Примечания

1

Сейчас это гимназия № 1.

2

ТЮЗ – Театр юного зрителя. Сейчас это Академический молодежный театр «Глобус».

3

В тот период у некоторых кинотеатров Новосибирска была практика детских абонементов на осенние, зимние и весенние каникулы. Например, в «Пионере» первые три сеанса (на 9 часов, 11 часов и на час дня) отводились для показа различных детских фильмов, мультфильмов как отечественных, так и зарубежных.

Content

Мариэтта Роз
Круги по воде

Девочка из Пентагона

1984-1986 гг.

1987 г.

1987-1988 гг.

1988 г.

1988-1989 гг.

1989 г.

Круги по воде

После

Глава I. 2000 г. День первый.

До…

Глава I. 1996 г.

Глава II. 1997 г. Первое полугодие

Глава III. 1997 г. Второе полугодие

Отступление первое. Новосибирск

Глава IV. Январь 1998 г. Инга

Глава V. Январь 1998 г. Витя

Глава VI. Январь 1998 г. Славка

Глава VII. Февраль 1998 г.

Глава VIII. Март 1998 г. Славка

Глава IX. Март 1998 г. Инга

Отступление второе. Вопросы и ответы

Глава X. Апрель 1998 г.

Глава XI. Май 1998 г. Славка

Тогда…

Глава I. Витя

Глава II. Инга

Глава III. Славка

Глава IV. Инга

Глава V. Лёшка

Глава VI. Славка

Глава VII. Инга

Глава VIII. Славка

Глава IX. Витя

Глава X. Инга

Отступление третье. Круги по воде

После

Глава II. 2000 г. День второй

Глава III. 2000 г. День третий

Отступление четвёртое. Из газет

Примечания