Э. У. Хорнунг

Вор в ночи

Из рая

Для того чтобы рассказать вам еще больше о Раффлсе, мне придется вспомнить наши былые дни и заполнить все недостающие пробелы в той летописи, которую я веду.

Постепенно описывая его жизнь, раскрывая тем самым правду за моими недомолвками, я наконец смогу поведать о том, кем же являлся Раффлс на самом деле. Сейчас вся правда не сможет причинить ему никакого вреда. Я решил ничего не утаивать. Раффлс был злодеем, и из моих рассказов вы поймете это. Нет никакого проку скрывать этот факт. До сих пор я избегал говорить о многих отвратительных эпизодах. Я вновь и вновь сосредоточивался на его лучших качествах.

И я вновь могу допустить подобную оплошность, ослепленный даже сейчас галантным блеском моего злодея, который превратил его в моих глазах в настоящего героя. Но, по крайней мере, я больше не стану ничего скрывать от вас и с этих пор больше не буду хранить молчание. И начну я с дня, когда Раффлс по-настоящему ранил меня.

Я подбираю слова с заботой и болью, оставаясь все еще преданным своему другу и все же чувствуя горечь от тех мартовских дней, когда я поддался его искушению и слепо последовал за ним, переступив черту закона. Тот день был ужасен. Но он был ничто по сравнению с тем предательством, которое Раффлс совершил по отношению ко мне спустя всего несколько недель после этого. Второе преступление в глазах общества было куда менее серьезным, и я бы мог опубликовать эту историю еще несколько лет назад, если бы не определенные обстоятельства. Мое молчание исходило из личных причин. Дело не только в том, что оно дискредитировало Раффлса, но и в том, что оно было связано с близким мне человеком. Этот человек, который будет фигурировать в рассказе, мне дороже, чем сам Раффлс, и я решил, что не очерню его имя упоминанием в рассказе о наших преступлениях.

Бедняжке достаточно и того, что она была обручена со мной до событий того безумного мартовского дня.

Все, кто знал нас, говорили о «взаимопонимании», при этом недовольно хмуря брови. Но их мнение не влияло на нас. Мы лишь склоняли голову, но никогда не меняли своих решений. Между нами все было хорошо, но я был недостоин ее. Вы и сами придете к такому выводу, когда я скажу, что проиграл сбережения в баккара и обратился за помощью к Раффлсу. Даже после этого я иногда видел ее. Я всем видом показывал, что нечист душой и не хочу, чтобы она разделила со мной мои грехи; в конце концов я принял решение написать ей и разорвать нашу помолвку. Ах, как же хорошо я помню эту неделю! Это было завершение удивительного майского турнира для поклонников крикета, с тех пор мы никогда не видели ничего подобного, но я был слишком опечален, чтобы следить за итогами матчей в газетах. Раффлс был единственным человеком, который мог в то время получить калитку, но я ни разу не видел его игру. Против Йоркшира, однако, он смог набрать сенчури, что и привело Раффлса ко мне по пути домой в Олбани.

– Мы должны отобедать и отпраздновать столь редкое событие, – сказал он. – Сенчури бывает раз в жизни. И ты, Банни, явно нуждаешься в хорошем напитке. Как насчет «Кафе Рояль» в восемь? Я приду чуть пораньше, чтобы заказать столик и вино.

В «Кафе Рояль» я невозмутимо поведал ему о своем несчастье. Тогда он впервые услышал о моей помолвке, и, после того как взамен опустошенной бутылки нам принесли не менее изысканное вино, я рассказал ему все. Раффлс молча слушал меня. Я был благодарен за тактичность и сочувствие, которое он выражал всем своим видом. Он сказал, что был бы рад, если бы я поделился с ним раньше, но даже без этого согласился с тем, что я верно поступил, разорвав помолвку и честно прекратив общение. У моей музы не было своих денег, а я не мог их честно заработать. Я объяснил Раффлсу, что она сирота и большую часть времени проводит с аристократкой-тетей за пределами Лондона, а остальную часть живет у помпезного и деспотичного брата тети – политика в Пэлес-Гарденс. Тетя, по моему мнению, была снисходительна ко мне, в то время как ее знаменитый брат возненавидел меня с первого взгляда.

– Гектор Каррутерс! – пробормотал Раффлс, повторяя ненавистное мне имя, и устремил ясный и холодный взор на меня. – Полагаю, ты не часто его видишь?

– Давно его не видел, – ответил я. – Я два или три дня гостил у него в прошлом году, но с тех пор они ни разу не приглашали меня, и их никогда не было дома, когда я приходил. Старик, кажется, неплохо разбирается в людях.

И я горько рассмеялся, опустив голову.

– Неплохой у них дом? – спросил Раффлс, взглянув в свое отражение на серебряном портсигаре.

– Отличный, – сказал я. – Ты же знаешь дома в Пэлес-Гарденс, не так ли?

– Не так хорошо, как хотел бы узнать их, Банни.

– Что ж, у него лучший дом среди них. Старик богат, как Крез. Сам дом огромен, такие нынче строят только в сельской местности.

– А как насчет оконных креплений? – небрежно спросил Раффлс.

Я отпрянул от открытого портсигара, который он протянул мне, пока говорил.

Наши взгляды встретились, в его глазах было то дерзкое мерцание, яркости которого позавидовал бы сам дьявол и которое привело меня к погибели два месяца назад. Казалось, что это влияние будет длиться так долго, как только он захочет. Но на этот раз я не поддался, впервые я смог твердо выдержать его взгляд и отвернуться. Раффлсу не было нужды описывать свой замысел. Мне хватило лишь взгляда на его нетерпеливую улыбку, чтобы понять, что он задумал. В решительном порыве я отодвинул свой стул.

– Ни за что! – вскричал я. – Дом, в котором я обедал, дом, в котором я видел ее… дом, в котором она живет месяц в году! Даже не высказывай свои мысли, Раффлс, иначе я немедленно покину это место.

– Но нам же еще даже не принесли кофе и ликер, – сказал Раффлс, смеясь. – Сперва попробуй «Салливан». Это по-настоящему королевская марка сигар. А теперь позволь мне заметить, что твои сомнения сделали бы тебе честь, если бы старик Каррутерс все еще проживал в том доме.

– Ты имеешь в виду, что он теперь живет где-то еще?

Раффлс зажег спичку и протянул ее мне.

– Я хочу сказать, мой дорогой Банни, что в Пэлес-Гарденс больше не звучит его имя. Ты начал свой рассказ с того, что ничего не слышал о своих знакомых уже больше года. Этого достаточно, чтобы понять, почему ты пришел к неверному выводу. Я думал лишь о доме, в то время как ты думал лишь о людях, в нем живущих.

– Но кто они, Раффлс? Кто живет в доме, если старики Каррутерсы переехали, и почему ты решил, что в доме все еще есть что-то ценное?

– Отвечаю на твой первый вопрос: в доме живет лорд Лохмабен, – сказал Раффлс, отправляя кольца дыма к потолку. – Ты выглядишь так, будто никогда о нем не слышал. Но поскольку крикет и скачки – единственная часть газеты, которую ты читаешь, наверное, не нужно удивляться тому, что ты не отслеживаешь появления новых пэров. Второй вопрос не стоит ответа. Как ты думаешь, почему я обладаю такой информацией? Это моя профессиональная деятельность, я обязан знать все, что мне может пригодиться. По правде, у леди Лохмабен такие же великолепные бриллианты, как и у миссис Каррутерс, и есть вероятность, что она хранит их в том же месте, где хранила их миссис Каррутерс. Я был бы признателен, если бы ты поделился со мной этой информацией.

Я действительно знал, где хранились ценности, поскольку узнал от племянницы мистера Каррутерса о тайнике, которым гордился старик. Он был фанатиком, даже изучил мастерство взломщиков, дабы учесть все уловки. Я вспомнил, что окна на первом этаже всегда были тщательно заперты, а двери всех комнат, выходящих в зал, оснащены дополнительными замками Йеля, которые при всем при этом еще и расположены на невероятной высоте и их невозможно заметить невооруженным взглядом. Это была обязанность дворецкого – пройти по дому и собрать все ключи с замков перед отходом ко сну. Но ключ от сейфа в кабинете всегда хранился у хозяина дома. Этот сейф, в свою очередь, был настолько гениально сокрыт от посторонних глаз, что я бы не смог обнаружить его без посторонней помощи. Я хорошо помню, как та, которая мне его показала (в своей невинности), засмеялась, поведав, что даже ее мелкие безделушки торжественно запираются там на ночь. Сейф был в стене и скрывался за книжным шкафом, надежно сохраняя варварское великолепие драгоценностей миссис Каррутерс. Без сомнения, эти Лохмабены использовали бы его с той же целью. И узнав, что обстоятельства изменились, я легко поделился с Раффлсом тем, что знаю. Я даже нарисовал ему простой план первого этажа на обратной стороне меню.

– Невероятно, что ты даже заметил, какие замки на дверях изнутри, – заметил он, убрав план в карман. – Полагаю, ты не увидел, есть ли «Йель» на входной двери?

– Его там нет, – ответил я довольно быстро. – Я уверен в этом, потому что когда-то у меня в руках был ключ… Когда мы вместе пошли в театр.

– Спасибо, друг мой, – растроганно пробормотал Раффлс. – Это все, что мне от тебя было нужно, кролик. Такой ночи, как сегодняшняя, больше не будет!

Он говорил так всегда, когда решал действовать. Я ошеломленно посмотрел на него. Мы еще не успели сполна насладиться нашими сигарами, а он уже показал официанту, чтобы тот принес счет. Я не стал возражать, пока мы не оказались на улице.

– Я пойду с тобой, – сказал я, взяв его под руку.

– Вздор, Банни!

– Почему это вздор? Я знаю каждый угол, и раз дом сменил владельца, у меня нет никаких угрызений совести. Кроме того, я уже пересек черту: единожды вор остается вором! И неважно, пенни или фунт!

Кровь бурлила у меня в венах. Но старый друг по какой-то причине не оценил моего энтузиазма. Мы пересекли Регент-стрит в полной тишине. Мне пришлось держать его за рукав, чтобы он не сбросил мою руку.

– Я действительно думаю, что тебе лучше не ходить со мной, – сказал Раффлс, когда мы достигли другой стороны улицы. – На этот раз ты мне не нужен.

– Но я полагал, что был довольно полезен до сих пор.

– Возможно, Банни, но я не хочу брать тебя с собой сегодня.

– Но я знаю это место, а ты нет! Вот что, я пойду с тобой и покажу, где находятся ценности, и мне даже не нужна доля.

Он часто дразнил меня так и добивался моего участия. Я хотел увидеть, как он уступит, но Раффлс лишь смеялся, тогда как я в таких ситуациях совершенно терял голову.

– Кролик! – он усмехнулся. – У тебя будет твоя доля, независимо от того, пойдешь ли ты со мной или нет. Но если говорить серьезно, разве ты не предполагаешь, что, оказавшись там, можешь вспомнить о девушке?

– Какой в этом прок? – застонал я. – Ты же согласился со мной, что мне нужно разорвать с ней отношения. Прежде чем поделиться с тобой своей печалью, я уже написал ей в воскресенье и сообщил о расторжении помолвки. Уже среда и я не получил от нее ни строчки. Это ожидание сводит меня с ума.

– Ты написал в Пэлес-Гарденс?

– Нет, я отправил письмо в дом к ее тете. В любом случае, у нее было достаточно времени, чтобы написать ответ, где бы она ни находилась.

Мы добрались до Олбани и остановились у галереи Пиккадили, наши сигары мерцали красными огоньками.

– Не хочешь проверить, пришел ли ответ? – спросил Раффлс.

– Нет. Какой от этого прок? Я простился с ней, и ничего уже не исправить. Уже слишком поздно, я отпустил ее, и я пойду с тобой!

Рука, которая подала самый удивительный мяч в Англии, опустилась на мое плечо с удивительной быстротой.

– Хорошо, Банни! Решено! Но в случае неудачи не надейся на меня. Между тем у нас все еще горят сигары, и они заслуживают того, чтобы их неторопливо докурить, а затем мы выпьем крепкий чай – такой, который оценят только люди нашей профессии. А через какое-то время мы пойдем туда, Банни, старина, и я честно признаюсь, что очень рад, что ты пойдешь со мной.

У меня осталось яркое воспоминание о времени, которое мы провели в гостиной. Впервые я знал так много о том, что нам предстояло увидеть. Я все время следил за часами, изредка посматривая на шкаф для графинов с вином, который Раффлс безжалостно отказался открыть. Он заметил, что это ожидание было похоже на то состояние, которое охватывало его перед каждой игрой. Я мало понимал правила игры, в которой он был мастером мирового уровня, и все, что я мог – это вздыхать, думая о предстоящем испытании. С другой стороны, я был в порядке, когда мы добрались до метафорической калитки, но половина неожиданностей, которые возникли у меня с Раффлсом, несомненно, подорвали мою уверенность.

Вскоре я уже жалел о том, что согласился участвовать в этом деле. И дело было не только в том, что меня одолевало отвращение при мысли о проникновении в дом, которое с каждой минутой только возрастало, но и в том, что мой вечерний энтузиазм почти испарился.

Отвращение захлестнуло меня вместе с чувством, что мы слишком скоропостижно решили приступить к чему-то настолько важному. Когда я признался в своих сомнениях Раффлсу – и я любил его в такие моменты больше всего, – он лишь спокойно подтвердил, что подобные чувства довольно естественны. Он заверил меня, что уже несколько месяцев держит в уме драгоценности леди Лохмабен. Он еще в первые ночи, когда его посетила эта мысль, решил, что из них стоит взять, а что оставить. Все, чего ему не хватало для полной картины, – это топографические подробности, которыми я поделился с ним. Он поведал мне, что в его списке было множество похожих домов, но полноты картины у него не было. Я узнал, что на Бонд-стрит у Раффлса есть доверенный сообщник-ювелир, и он узнал еще больше от него о доме. И, наконец, сегодня ночь среды, когда усталый законодатель рано ложится спать.

Как бы я хотел, чтобы весь мир видел и слышал его в тот момент, как бы я хотел, чтобы вы почувствовали запах дыма его любимых «Салливан», когда он, покуривая сигару, начал раскрывать мне секреты своей незаконной профессии! Увидев или услышав его, вы бы никогда не догадались, чем он занимается. Прожив в этом мире много лет, я никогда не встречал воров, похожих на Раффлса. Его речь очень редко была испорчена ругательством и никогда на моей памяти – бранным словом. Он всегда выглядел как человек, который приглашен на званый вечер и одет подобающе, а не как тот, кто уже давно отужинал. Его вьющиеся волосы, хотя и довольно длинные, никогда не были неопрятны. Это были дни, когда они все еще были черны как смоль, а на его гладком лице не было и следа морщин. Его комната тогда была дорого меблирована, ее отличал непревзойденный вкус в интерьере и легкий беспорядок, резные дубовые книжный шкаф, комод, шифоньер и работы Уотса и Россети на стенах украшали ее.

Время подходило к часу ночи, когда мы вызвали двуколку и направились к нашим вратам в преисподнюю. Раффлс очень осторожно сохранял дистанцию от особняка, наблюдая, как потенциальные свидетели уходят в перерывах между танцами из домов на Черч-Стрит через узкий проход в сторону Пэлес-Гарденс. Он знал об интересующем нас доме не меньше моего. Мы осмотрели его еще с улицы. Над входной дверью там горел тусклый свет, а еще было заметно свечение чуть ярче со стороны конюшни.

– Это не очень хорошо, – сказал Раффлс. – Дамы куда-то выезжали сегодня. Они могут все нам испортить! Они ложатся спать раньше других, но вот бессонница – это проклятие для прекрасного пола и для людей нашей профессии. Кого-то еще нет дома. Наверняка старший сын еще не в постели. Но он из тех красавцев, которые и вовсе могут не прийти домой.

– Еще один Алик Каррутерс, – пробормотал я, вспоминая того, кто мне был менее всего приятен из жителей дома.

– Они могут быть братьями, – ответил Раффлс, который знал всех в городе. – И все-таки я не уверен, что хочу, чтобы ты пошел со мной, Банни.

– Но почему?

– Если входная дверь заперта лишь на защелку, и ты окажешься прав насчет замка, я смогу войти так же легко, как если бы я и сам был старшим сыном в доме.

И он потряс связкой отмычек, которую носил на цепочке, как честные джентльмены носят свои ключи.

– Ты забыл о внутренних дверях и сейфе.

– Правда, ты мог бы быть мне полезен, но мне все еще не по душе вести тебя за собой, когда в твоем присутствии нет необходимости, Банни.

– Тогда позволь мне вести тебя, – ответил я и немедленно перешел через широкую пустынную дорогу с рядами великолепных домов, расположенными на больших участках с прекрасными садами. Моя походка была уверенной, и я будто всем своим видом говорил, что дом, к которому направляюсь, принадлежал мне.

Я думал, что Раффлс остался позади, потому что я ни разу не услышал его шаги, но он следовал за мной, как я смог убедиться, повернувшись к воротам.

– Я должен научить тебя, как правильно ступать, – прошептал он, покачав головой. – Тебе вообще не следует использовать пятку. Вот, можешь попробовать на траве. Ступай по ней, как если бы этот участок был деревянной доской! Гравий создает шум под ногами, а в цветниках остаются следы. Подожди, я должен провести тебя через это.

Это была дорожка у входа, засыпанная гравием, и в тусклом свете сверху виднелись следы от экипажей. Путь до двери угрожал раскрыть нас. Но Раффлс, со мной под руку, бесшумно и уверенно пересек опасную зону.

– Обувь легко можно поместить в карман – до чего удобные эти бальные туфли! – прошептал он у крыльца. Легкая связка отмычек слегка звякнула. Он чуть наклонился и попробовал пару из них прикосновением гуманного дантиста. Третья отмычка впустила нас в дом. И когда мы стояли вместе на коврике, а Раффлс очень медленно закрывал за нами дверь, часы в до боли знакомой мне манере пробили полвторого, что заставило меня схватить Раффлса за руку. Мои полчаса счастья испарились из-за знакомых курантов! В тусклом свете мое лицо приобрело дикое выражение. На глаза попались знакомые из прошлого держатель для шляп и дубовый пуфик. А в это время Раффлс улыбался мне в лицо и придерживал дверь, давая мне сбежать.

– Ты солгал! – тихо ахнул я.

– Ничего подобного, – ответил он. – Да, это мебель Гектора Каррутерса, но дом принадлежит лорду Лохмабену. Вот, посмотри!

Он наклонился и разгладил выброшенный конверт из-под телеграммы. «Лорд Лохмабен», – прочитал я выведенное карандашом имя при тусклом свете. Тогда мне стало все понятно. Мои друзья оставили свой дом, и Раффлсу нужно было объяснить все более понятно еще до того, как мы сюда пришли.

– Хорошо, – сказал я, – закрой дверь.

И он не только закрыл ее без звука, но и вставил туда болт, скорее всего, обтянутый резиной.

Через минуту мы работали над дверью, я с крошечным фонариком и бутылкой масла, а он с инструментом и с самым большим долотом, которое я видел. Йельский замок Раффлс даже не попытался вскрыть. Он был установлен слишком высоко на двери, примерно в футе над ручкой. Вскоре на уровне глаз Раффлса появилась целая цепочка отверстий.

Тем не менее часы в зале успели нарушить тишину дома еще два раза, прежде чем мы получили доступ в комнату.

Следующей заботой Раффлса было заглушить звонок у окна (с помощью шелкового платка из шляпы) и подготовить экстренный отход, открыв сначала жалюзи, а затем само окно. К счастью, это была спокойная ночь, и лишь слабый ветерок прорвался внутрь. После этого Раффлс стал работать над показанным ему мной сейфом за книжным шкафом, пока я стоял на стреме. Я стоял там в течение долгого времени, слушая громкие часы в холле и тихие звуки инструментов Раффлса позади. Все было спокойно, пока третий звук не взбудоражил меня. Это был звук осторожно открываемой двери второго этажа.

Я успел только открыть рот, чтобы прошептать предупреждение Раффлсу. Но его уши тоже легко уловили посторонний звук. Его фонарь погас, пока я поворачивал голову. В следующий момент я почувствовал его дыхание на шее. Было уже слишком поздно не только для того, чтобы прошептать ему что-то, но и для того, чтобы закрыть изуродованную дверь. Мы могли только стоять. Я замер на пороге, Раффлс занял позицию у моего локтя, и мы наблюдали, как человек, несущий свечу, спускается по лестнице.

Дверь в кабинет находилась под прямым углом к пролету, и для человека, который подходил к нам все ближе, не составило бы труда увидеть нас. Но вот нам было совершено не видно, кто приближается к нам, мы оставались в неведении до момента, пока человек не оказался совсем рядом. По шороху одежды мы поняли, что это одна из дам в вечернем платье, как если бы она не так давно вернулась из театра или с бала. Я незаметно отступил назад, глядя, как свеча подплывает к нам все ближе. Когда она оказалась в нашем поле зрения, я почувствовал, что Раффлс бесшумно закрыл мне рот ладонью.

Я мог бы легко простить Раффлса за это! Ведь на следующем своем вдохе я бы закричал. Девушка со свечой… девушка в бальном платье… поздно ночью с письмом в руке… была последней девушкой на Земле, которую я бы предпочел встретить при таких обстоятельствах – как полуночный нарушитель порядка в ее доме, куда я был некогда приглашен благодаря ей!

Я забыл о Раффлсе. Я забыл о негодовании, которое он снова у меня вызвал. Я забыл о его руке на моих губах, я даже не заметил, когда он убрал ее. Во всем моем мире не существовало никого, кроме этой девушки. Мои глаза и мои мысли были поглощены только ею. Она не видела и не слышала нас, за все время она даже не повернула голову ни вправо, ни влево. Небольшой дубовый стол стоял на противоположной стороне зала. Именно туда она и направлялась. На нем была одна из тех коробок, в которые обычно складывают письма. Она наклонилась, чтобы прочитать в свете свечи время, когда эту коробку опустошали.

Часы громко отчитывали уходящее время. Она выпрямилась, теперь ее свеча уже была на столе, обе ее руки держали письмо, а ее мрачное и красивое лицо выражало трогательное недоумение, от одного вида которого у меня на глаза навернулись слезы. Я увидел, как она открыла конверт, который не был запечатан, и прочитала письмо еще раз, как будто оно могло как-то измениться за те пару мгновений, что она не смотрела на него. Ничего было не изменить. Внезапно она сорвала со своей груди розу, которая украшала платье, и приложила ее к своему письму. От ее действий я не смог сдержать стона.

Как я мог хранить молчание? Письмо было для меня. Я был так же уверен в этом, как если бы смотрел на конверт через ее плечо. Она не изменяла своим привычкам. Был только один человек, которому она писала и отправляла розы в полночь. Только ночью у нее был единственный шанс написать мне. Только так никто не узнал бы, что она написала. И она беспокоилась обо мне достаточно, чтобы смягчить упреки, которые бросила мне, красной розой, сохраняющей тепло ее сердца. И при всем при этом… я был здесь, обычный вор, который забрался сюда, чтобы украсть драгоценности! До последнего я не понимал, что она услышала меня, пока она испуганно не вскинула глаза. Руки Раффлса пригвоздили меня к месту.

Думаю, она, должно быть, видела нас, даже в тусклом свете одиноко стоящей свечи. Тем не менее она не издала ни звука, мужественно всматриваясь в темноту в нашем направлении. Мы не двигались, лишь часы в зале продолжали свой ход, отчитывая удары, словно барабан, и стремясь разбудить весь дом. Так прошла минута. Мы будто находились в удушающем сне. А затем произошло пробуждение – послышался громкий стук и зазвонил колокольчик у входной двери; эти звуки привели всех нас в чувства.

– Сын явился! – прошептал Раффлс мне на ухо, пока оттаскивал меня в сторону окна, которое он оставил открытым для нашего побега.

Но когда он первым выпрыгнул на улицу, я услышал резкий крик, который заставил меня замереть у подоконника.

– Назад! Возвращайся! Мы в ловушке! – воскликнул он, и за секунду, что стоял там, я увидел, как он свалил одного офицера на землю, а другой бросился за ним в сторону лужайки. Третий подбежал к окну. Что я еще мог сделать, как не вернуться назад в дом? И там, в зале, я встретился с моей утраченной возлюбленной лицом к лицу.

До этого момента она не узнавала меня. Я подбежал, чтобы подхватить ее, когда она почти лишилась чувств. Моего прикосновения оказалось достаточно, чтобы прояснить ее сознание. Она стряхнула мои руки и вскрикнула:

– Ты… из всех людей! Из всех людей!

Я не смог выносить этого и бросился вновь к открытому окну в кабинете.

– Не туда, только не туда! – вскрикнула она в агонии. Ее руки теперь держали мои. – Туда, туда, – прошептала она, указывая на простой шкаф под лестницей, где висели шляпы и пальто. Там она и закрыла меня, сдерживая рыдания.

Наверху уже открывались двери, слышались чьи-то возгласы, дом охватила тревога, распространяясь, словно лесной пожар, из комнаты в комнату. Люди бежали над моей головой по галерее и вниз по лестнице. Не знаю, что заставило меня надеть туфли, когда я их услышал, но думаю, что в тот момент я был готов выйти и сдаться. Мне не нужно говорить вам, мысли о ком сдерживали меня. Я услышал ее имя. Я услышал, как они обеспокоенно кричат, как будто она упала в обморок. Я узнал и ненавистный мне голос bete noir, Алика Каррутерса, грубый, как у рассеянного сторожевого пса, и он еще посмел запятнать ее имя, обратившись к ней. И затем я услышал ее голос, – я не смог разобрать слова, она что-то тихо ответила. Это был ответ на несколько суровый вопрос другого человека. И по интонации я понял, что она на самом деле не теряла сознания.

– Наверх? Вы уверены в этом, мисс?

Я не услышал ее ответ. Я представил, как она просто указывает на лестницу. Над моей головой вновь раздался теперь уже оглушительный топот босых и обутых ног, который опять заставил меня почувствовать инстинктивный страх. Но голоса и шаги затихли надо мной, поднимаясь все выше и выше. Меня волновало только, стоит ли попробовать сбежать, но пока я размышлял об этом, легкие шаги вновь раздались над моей головой, и в полном отчаянии я вышел навстречу своему преследователю, который оказался тем, кого я вновь не ожидал увидеть.

– Быстрее! – вскрикнула она суровым шепотом и безапелляционно указала на крыльцо.

Но я продолжал стоять, мое сердце окаменело от ее скрытой ярости, и я почувствовал абсолютное безразличие ко всему остальному. И пока я не двигался, я увидел письмо, которое она написала, – свернутое в шар и скомканное в ее кулаке.

– Быстро! – она топнула ногой. – Быстро… если ты хоть что-то чувствовал ко мне!

Последнее было сказано шепотом, без горечи, без презрения, но с внезапной мольбой в голосе, которая разожгла во мне огонь из остатков мужества. Я в последний раз взглянул на нее, повернулся и оставил, как ей и хотелось, – ради нее, не ради своего спасения. И когда шел к двери, я услышал, как она разрывает свое письмо на кусочки, и они падают на пол у ее ног.

Затем я вспомнил о Раффлсе; я мог бы убить его за то, что он сделал. Несомненно, к этому времени он уже был в безопасности в уютной гостиной Олбани. Что для него моя судьба? Все уже было не важно. Это станет концом отношений между ним и мной. Это ночь будет последней, мне больше не нужна такая работа в темные ночи. Я пойду и скажу ему об этом. Я сяду в кэб и поеду в его проклятую квартиру. Но сначала я должен сбежать из этой западни, в которой он так легко оставил меня.

Однако, оказавшись на ступеньках, я отпрянул назад в отчаянии. Они обыскивали каждый куст между крыльцом и дорогой. Фонарь полицейского постоянно мигал, то скрываясь за листвой, то вновь появляясь. В то время как молодой человек в вечерней одежде, стоявший на дорожке из гравия, указывал ему на что-то. Я понял, что именно его мне нужно избежать, но на первый же мой шаг молодой человек обернулся – и оказался Раффлсом собственной персоной.

– Ого! – воскликнул он. – Итак, ты тоже решил принять участие в наших танцах! Посмотрел внутри, да? Ты больше пригодишься нам здесь. Все в порядке, офицер, это еще один джентльмен из Эмпрес-Румс.

И мы помогали в бесполезном поиске, пока прибытие большего количества полицейских и намек от раздраженного сержанта не дали нам отличный повод уйти. Когда мы уходили, Раффлс взял меня под руку. Я стряхнул его руку, когда мы оставили позорную сцену позади нас.

– Мой дорогой Банни! – воскликнул он. – Ты знаешь, что привело меня обратно?

Я решительно ответил, что не имею не малейшего понятия, и меня это совершенно не интересует.

– Мне попался настоящий энтузиаст, – продолжил он. – Я убегал от него, перепрыгнув через две или даже три садовые стены, но этот рысак все преследовал меня, и мы продолжали забег до самой Хай-Стрит. Когда мы оказались там, у него не хватило дыхания, чтобы оповестить всю улицу обо мне, поэтому я снял с себя пальто, когда зашел за угол, и воспользовался своим билетом на Эмпрес-Румс.

– Я не удивлен, что у тебя оказался припасенным билет на танцы, – прорычал я. Это не было совпадением: у Раффлса всегда имелся билет на любое развлечение сезона в Лондоне.

– Я даже не понял, какой именно танец они танцевали, – сказал он. – Я просто воспользовался возможностью сменить гардероб и избавиться от довольно выделяющегося пальто, которое я собираюсь вернуть сейчас. Они не слишком умны на этих этапах расследования, но я не сомневаюсь, что, зайди я в зал, увидел бы пару-тройку знакомых лиц. Я мог бы даже пригласить даму на танец, если бы не волновался о твоей судьбе, Банни.

– Это было похоже на тебя – вернулся, чтобы помочь мне, – сказал я. – Но вот лгать мне и заманить своей ложью именно в этот дом… это совсем не похоже на тебя, Раффлс… и я никогда не прощу тебя за это!

Раффлс снова взял меня под руку. Мы были возле ворот Хай-стрит в Пэлес-Гарденс, и я был слишком убит своим горем, чтобы противостоять его словам, которые, я был уверен, не дам ему возможности произнести.

– Помилуй, Банни, не так уж я и заманивал тебя, – сказал он. – Я сделал все, чтобы ты остался, но ведь ты сам не послушал меня.

– Если бы ты сказал мне правду, я бы послушал, – ответил ему я. – Но в чем смысл говорить обо всем заранее? Ведь лучше похвастать своими приключениями после того, как ты сбежал. Тебе абсолютно не важно, что бы со мной произошло.

– Я беспокоился настолько сильно, что вернулся.

– Мог бы и не стараться! Ты уже сделал достаточно. Раффлс… Раффлс, ты понял, кто та девушка?

Я схватил его за руку.

– Я догадался, – ответил он серьезно.

– Это она спасла меня, а не ты, – сказал я. – И это самое ужасное!

Я сказал ему это со странной печальной гордостью за того, кого я потерял… из-за него… навсегда. Замолчав, мы повернули на Хай-стрит. На улице царила тишина, тихая музыка доносилась от Эмпрес-Румс. Я подал сигнал двуколке, и Раффлс посмотрел на меня.

– Банни, – сказал он, – уже бесполезно говорить, как мне жаль. Мое сожаление в подобном случае не стоит и гроша… Я лишь надеюсь, что больше такого не повторится никогда! Только поверь мне, Банни, клянусь, что у меня не было даже малейшей мысли о том, что она в доме.

В глубине души я ему верил, но не мог сказать ему об этом.

– Ты сам сказал мне, что ты написал ей в дом тети, – напомнил он.

– И это письмо! – на меня вновь нахлынула волна горечи. – Это письмо, которое она написала глубокой ночью и стремилась украдкой отправить, было адресовано мне, его я ждал все эти дни! Я бы получил ее ответ уже завтра. Теперь я никогда не получу его, никогда не услышу о ней вновь, и ни в этом мире, ни в следующем у меня не будет шанса быть с ней. Я не говорю, что это лишь твоя вина. Ты знал не больше моего о том, что она будет там. Но ты преднамеренно солгал мне о жителях дома, и этого я тебе никогда не прощу.

Мой голос дрожал от переполняющей меня ярости. Двуколка уже ждала нас у обочины.

– Я лишь умолчал о некоторых фактах, – пожал плечами Раффлс. – Ложь или нет, изначально я планировал лишь получить от тебя определенные сведения, я не думал, что ты пойдешь со мной, я лишь хотел, чтобы тебя не мучили угрызения совести. Но на самом деле я не солгал тебе о старом Гекторе Каррутерсе и лорде Лохмабене, и любой, за исключением тебя, догадался бы, что я имел в виду.

– Так в чем же дело?

– Я несколько раз давал тебе подсказки.

– Скажи мне сейчас.

– Если бы ты читал газету от начала до конца, то мне не нужно было бы говорить тебе об этом. Но если ты хочешь знать, старик Каррутерс возглавил список представленных к награде, и ему присвоили титул лорда Лохмабена.

И эта жалкая отговорка не была ложью! Усмехнувшись, я повернул назад, не сказав ни слова, и поехал к себе на Маунт-Стрит, сгорая от ярости и презрения. Это не ложь! Это лишь половина правды – самый злостный тип лжи, и я бы никогда не подумал, что Раффлс опустится до того, что использует ее. До сих пор между нами существовала определенная честность, даже если только того сорта, который может возникнуть между двумя ворами. Но теперь нет. Раффлс меня обманул. Я вычеркнул Раффлса из своей жизни, как та, чье имя я не стану упоминать здесь, вычеркнула меня из своей.

И все же, даже когда я обвинял его и питал отвращение к его поступку, я не мог не признать в глубине души, что он никогда не хотел причинить мне боль. По сути, сам обман можно было простить, и его причина была очевидна, Раффлс поделился ею со мной. Он и в самом деле говорил мне, что Лохмабен получил титул совсем недавно и что старший сын и наследник вел себя в точности как Алик Каррутерс. Он дал мне подсказки, которые я не понял, и он, безусловно, несколько раз пытался удержать меня от этой провальной затеи. Если бы он был со мной откровенен, я бы наверняка сделал все, чтобы отговорить его. В глубине души я не мог сказать, что Раффлс не сдержал молчаливого обещания быть честным по отношению ко мне. Я не понимал, как кому-то удается безошибочно отделить причину от следствия и распознать намерение. И я никогда бы не смог сделать это в данном случае.

Меня нельзя было обвинить в пренебрежении газетой в течение следующих нескольких мучительных дней. Я читал каждое слово, которое мог найти в газетах о попытке кражи драгоценностей в Пэлес-Гарденс, и отчеты давали мне единственное утешение. Во-первых, это была всего лишь попытка ограбления. В конце концов, воры ничего не украли. А также… также один из членов семьи, который встретился лицом к лицу с грабителями, не смог предоставить какого-либо описания преступников и даже выразил сомнения, что сможет их опознать в случае ареста!

Я не буду писать о том, какие смешанные чувства поразили меня, когда я прочитал эти строки. Во мне еще теплилась слабая надежда, пока однажды утром мне не вернули единственные подарки, которые я когда-либо делал. Это были книги. Драгоценности дарить мне было запрещено. И книги вернулись без единой строчки, хотя мое имя на посылке было написано ее рукой.

Я решил никогда больше не подходить близко к Раффлсу, но в душе уже сожалел о своем решении. Я потерял любовь, пожертвовал честью, а теперь должен сознательно отстраняться от того, чье общество может быть единственным вознаграждением за все, что я потерял. Ситуация усугублялась состоянием моего счета. Я ждал, что мой банкир со дня на день выставит мне ультиматум. Но все это не сравнится с влиянием моего друга. С влиянием Раффлса. Дело было не в той преступной жизни, которую мы вели, и тем более не в наградах, а в нем самом. В его озорстве, юморе, ослепляющей смелости, его несравненной храбрости и решимости. И ужас от того, что я вновь приду к нему от обыкновенной жадности, вызвал у меня сильнейший гнев. Но гнев покинул меня, и, когда наконец Раффлс сделал первый шаг и пришел ко мне, я поприветствовал его почти крича.

Он появился так, как будто ничего не случилось. И действительно, прошло не так много дней, хотя мне казалось, что миновали месяцы. И мне показалось, что взгляд, который смотрел на меня, был чуть менее солнечным, чем раньше. И от этого мне стало легче, когда он все же задал неизбежный вопрос.

– Ты что-нибудь слышал от нее, Банни? – спросил он.

– В некотором смысле, – ответил я. – Мы не будем говорить об этом, если ты не возражаешь, Раффлс.

– Ах, вот в каком смысле! – воскликнул он.

Раффлс казался одновременно удивленным и разочарованным.

– Да, – ответил я, – в этом смысле. Все кончено. А что ты ожидал?

– Не знаю, – сказал Раффлс. – Я только думал, что девушка, которая сделала все, чтобы спасти юношу из трудного положения, может сделать еще немного для того, чтобы он не угодил в другое.

– Я не вижу в этом смысла, – честно сказал я, но мое раздражение чуть поубавилось.

– Но ты слышал это от нее? – продолжал он.

– Она прислала мне мои скромные подарки, не написав и слова, – сказал я, – если это можно назвать «слышал».

Я не мог сказать Раффлсу, что дарил ей только книги. Он спросил, уверен ли я, что это она отправила их обратно. И это был его последний вопрос. Мой ответ удовлетворил его. И даже сейчас я не могу сказать, с облегчением или сожалением он положил мне руку на плечо.

– Значит, тебя изгнали из Рая! – сказал Раффлс. – Я не был уверен, надо ли было мне прийти раньше. Ну, Банни, если они не хотят принимать тебя там, в Олбани есть небольшой Ад, где тебе всегда будут рады.

И все же за его озорной улыбкой скрывалась тень грусти, которую мне все еще с трудом удавалось прочесть.

Сундук серебра

Я почитал Раффлса как мастера своего дела. Он, как и другие представители нашей профессии, испытывал настоящее презрение к любого рода заурядным кражам. В случае, если трофей нельзя было спрятать на себе, он был ему не нужен, будь то старое шеффилдское серебро, вещи из чистого серебра или даже золота, ему это было неважно. В отличие от остальных из нас, Раффлс все же нередко позволял прихотливому духу коллекционирования одержать вверх над его профессиональной осторожностью. Старые дубовые сундуки и даже винный шкаф из красного дерева, за который он, без сомнения, заплатил, как честный гражданин, было невозможно перенести из-за тяжести, и их единственное назначение было в том, чтобы хранить многочисленные антикварные расписные тарелки и фамильные ценности, которые у него не хватало храбрости использовать по назначению, расплавить или продать.

Он мог только пожирать их глазами за закрытыми дверьми, а я все время дразнил его этим. И наконец однажды днем я его даже застал за излюбленным делом. Это было во время моего «ученичества», в безмятежный период в Олбани, когда Раффлс, казалось, не оставил ни одной невзломанной квартиры в Лондоне, и я неизменно играл роль его соучастника. Я пришел к нему из-за телеграммы, в которой он сообщал, что уезжает из города и должен попрощаться со мной перед отъездом. Вначале я подумал, что его вновь захлестнуло сумасшествие от долгого созерцания бронзовых чашек и тусклых чайников, которые, кстати, когда я вошел, окружали его, но затем я увидел огромный серебряный сундук, в который он одну за другой укладывал свою драгоценную утварь.

– Оставь дверь открытой, Банни! Я позволю себе запереть обе двери позади тебя и оставлю ключ в кармане, – сказал Раффлс, впуская меня. – Не то чтобы я хотел взять тебя в плен, мой дорогой друг, но есть те из нас, кто способен повернуть ключ с другой стороны и войти внутрь, хотя, признаюсь, у меня этот фокус никогда не получался.

– Неужели снова Кроушай? – вскричал я, оставаясь в шляпе.

Раффлс лишь улыбнулся своей неизменной дразнящей улыбкой, которая могла ничего не значить, но довольно часто скрывала в себе большой смысл. Этой улыбки было достаточно, чтобы я в одно мгновение убедился, что наш самый завистливый враг и опасный соперник, специалист старой школы, решил вновь наведаться к Раффлсу.

– Это еще предстоит выяснить, – ответил Раффлс. – С того самого случая, как я видел его спину в этом самом окне, больше мне не представлялось возможности лицезреть его. На самом деле я всегда представлял его удобно расположившимся в какой-нибудь тюремной камере.

– Только не старик Кроушай! – сказал я. – Второго его визита нам нельзя допустить. Он слишком хороший профессиональный взломщик, я бы даже назвал его принцем среди взломщиков.

– Вот как? – спросил Раффлс холодно, остановив свои серые глаза на мне. – Тогда тебе лучше быть готовым к тому, чтобы держать оборону от вражеских принцев, когда я уйду.

– Но куда ты поедешь? – спросил я, попутно снимая шляпу и пальто и укладывая свои вещи в антикварный комод, который был одним из величайших сокровищ моего друга. – Куда ты направляешься и почему ты берешь с собой это стадо фарфоровых слонов?

От моего описания его расписной утвари по лицу Раффлса пробежала тень улыбки. Он разделил со мною одну из своих любимых сигарет, попутно отказываясь от предложенного графина.

– Слишком много вопросов, Банни, – сказал он. – Во-первых, я уезжаю, чтобы дать возможность малярам освежить это место слоем краски, а также установить электрический свет и телефон, который ты так давно требуешь поставить.

– Хорошо! – воскликнул я. – У нас наконец-то будет возможность делиться информацией и днем и ночью!

– И дать возможность другим подслушать нас и упечь за решетку? По всей видимости, ты не научишься, пока тебя не приведут в участок, – ответил Раффлс жестоко. – Но все остальное сейчас нужно. Не то чтобы мне жизненно необходим новый слой краски или я мечтаю об электрическом свете, но о настоящих причинах я могу сказать только тебе, Банни, и только шепотом. Не воспринимай их слишком серьезно, но факт в том, что есть в Олбани некие пташки, которые подозревают меня. И этот щебет наверняка начался благодаря старой вороне, полицейскому Маккензи. Пока беспокоиться не стоит, но я не хочу, чтобы это распространилось. Что ж, я думал о двух вариантах: либо навсегда съехать отсюда и тем самым подтвердить опасения всех этих пташек, либо на какое-то время уехать, придумав причину, которая даст властям право обыскать каждый дюйм моих комнат. Как бы ты поступил, Банни?

– Конечно, я бы съехал, пока есть возможность! – ответил я преданно.

– Так я и думал, – кивнул Раффлс. – Но ты наверняка оценишь преимущества моего плана. Я оставлю здесь все незапертым.

– Кроме вот этого, – сказал я, легонько задев ногой огромный дубовый сундук с железными обручами и застежками, внутри которого грубое облицовочное сукно быстро исчезало под грудами свертков в форме ваз и канделябров.

– Этот сундук, – ответил Раффлс, – не будет со мной, но и не останется здесь.

– Тогда что ты предлагаешь сделать с ним?

– У тебя есть банкир и банковский счет, – продолжил он. Это было совершенно верно, хотя именно благодаря Раффлсу он все еще оставался открытым, и именно Раффлс желал, чтобы у меня было и то и другое.

– И?

– Заплати эту сумму сегодня и скажи, что у тебя была отличная неделя в Ливерпуле и Линкольне. Затем спроси их, могут ли они сохранить этот сундук, пока ты будешь в Париже праздновать Пасху. Ты должен сказать им, что он довольно тяжел – много старинных семейных вещей, которые ты планируешь оставить у них, пока не женишься и не обоснуешься где-нибудь.

Я вздрогнул от последней фразы, но согласился с остальным. В конце концов, по многим причинам это была правдоподобная история. И у Раффлса действительно не было банкира. Ему просто было бы невозможно объяснить, откуда берутся все те огромные суммы, которые часто проходят через его руки. Я не исключал и того, что он платил за содержание моего счета ради того, чтобы воспользоваться им в подобной ситуации. У меня не было никаких оснований для отказа, и я до сих пор рад вспоминать, что охотно согласился.

– Когда сундук будет готов? – спросил я, попутно набивая портсигар выданными мне банкнотами. – И как мы можем доставить его из Олбани в часы работы банка, не привлекая при этом лишнего внимания?

Раффлс одобрительно кивнул.

– Я рад, что ты так быстро уловил самую суть, Банни. Я сначала подумал о том, чтобы ты забрал его себе ночью, но нас обязательно увидят, и в целом это будет выглядеть намного менее подозрительным средь бела дня. Тебе понадобится от двенадцати до пятнадцати минут, чтобы доехать до твоего банка в экипаже, так что если ты будешь здесь без пятнадцати девять завтра, то отлично уложишься. Но обязательно приступи к подготовке сейчас же, садись в кэб и поезжай, если хочешь все успеть!

Как же это было похоже на Раффлса тех дней – внезапно окончить разговор и отпустить меня, кивнув и пожав мне руку. Я раздумывал, не попросить ли еще одну сигарету, поскольку у меня оставалась как минимум еще пара вопроса к нему. Я все еще не знал о пункте назначения, но лишь это я успел выпытать у него, пока застегивал пальто и надевал перчатки.

– Шотландия, – наконец проговорил он.

– На Пасху, – заметил я.

– Чтобы учить язык, – объяснил он. – Я не знаю никаких иностранных языков, лишь свой, но я стараюсь компенсировать свое незнание, совершенствуя каждый диалект. Некоторые из них оказались полезными даже тебе, Банни. Ты же помнишь, как нам пригодился мой кокни в ту ночь в Сент-Джонс-Вуде? Я могу сымитировать ирландский, настоящий девонширский, очень недурной норфолкский и целых три разных йоркширских диалекта. Но вот мой шотландский, особенно в галлоуэйском варианте, оставляет желать лучшего.

– Ты все еще не сказал мне, куда тебе писать.

– Я напишу тебе сам, Банни.

– По крайней мере, позволь мне тебя проводить, – призвал я от двери. – Обещаю не смотреть на билет, если ты мне просто скажешь время отправления!

– В одиннадцать пятьдесят с Юстона.

– Тогда я буду у тебя без четверти десять.

И я оставил его, разглядев нетерпение на его лице. Все, конечно, казалось достаточно понятным, даже без долгого обсуждения, которое я любил, а Раффлс ненавидел. Но я думал, что мы можем, по крайней мере, поужинать вместе, и в кэбе чувствовал себя обиженным, пока не вспомнил спрятанные в портсигаре банкноты и не пересчитал их. После этого злиться было невозможно. Сумма составляла трехзначное число, и было ясно, что Раффлс хотел, чтобы я тоже не скучал в его отсутствие. Поэтому я поведал его ложь в банке и договорился, что привезу сундук завтра утром. Затем я отправился в наш клуб, надеясь, что он придет, и что мы все же сможем поужинать вместе. Но меня постигло разочарование. Однако даже это разочарование не сравнилось с тем, что ожидало меня в Олбани, когда я прибыл туда на следующее утро в четырехколесном экипаже.

– Господин Раффлс уже уехал, сэр, – сообщил мне швейцар доверительно, но с ноткой упрека. Этот человек питал к Раффлсу особое расположение: ему часто поручали мелкие дела, и за это он получал щедрые чаевые. Меня он знал почти так же хорошо.

– Уехал! – эхом отозвался я. – И куда же?

– В Шотландию, сэр.

– Уже?

– В одиннадцать часов пятьдесят минут, вчера ночью.

– Прошлой ночью! Я думал, что он имел в виду сегодняшнее утро!

– Он знал, что вы так подумали, сэр, когда вы не пришли в назначенное время, и поручил мне передать вам, что утреннего поезда не было.

Я мог бы начать рвать на себе волосы от охватившего меня унижения и досады, которые относились в равной степени как ко мне самому, так и к Раффлсу. В этой неразберихе он был виноват не меньше моего. Если бы он не торопился избавиться от меня и объяснил все более доходчиво, такой ситуации не возникло бы.

– Сказал ли он что-то еще? – угрюмо спросил я.

– Только о каком-то ящике, сэр. Мистер Раффлс сказал, что вы будете в ответе за ящик, пока он в отъезде, и у меня есть приятель, который готов вам помочь донести его. Я слышал, что он довольно тяжел, но мистер Раффлс и я вдвоем его подняли, так что и мы с дружком сможем.

Со своей стороны, должен признаться, что вес сундука беспокоил меня меньше всего, я переживал только о размере проклятой поклажи, когда преодолевал расстояние в кэбе, проезжая мимо клуба и парка в десять часов утра. Я вжался в сиденье и откинулся так далеко, как только мог, но то, что громадный сундук на крыше связан со мной, было очевидно любому, кто посмотрел бы на мой кэб. От волнения мне стало казаться, что сквозь деревянную поверхность сундука можно легко разглядеть содержимое, которое просто кричит о виновности владельца. В какой-то момент констебль остановил движение, когда мы подъехали к перекрестку, и на секунду эта обыкновенная церемония заставила мою кровь застыть в жилах от страха. Уличные мальчишки кричали нам – или же вовсе не нам… Но в тот момент я был уверен, что именно мне адресованы их крики, и мне слышалось: «Держи вора!». Думаю, не стоит говорить, что эта поездка была одной из самых неприятных в моей жизни. Horresco referens[1].

Однако в банке, благодаря предусмотрительности и щедрости Раффлса, все прошло гладко. Я щедро оплатил поездку, дал флорин крепкому парню в ливрее, который помог донести до банка сундук, и даже сунул монету общительному клерку, который добродушно смеялся над моими шутками о победителях из Ливерпуля и моем семейном серебре. Я был смущен лишь тем, что банк не выдает квитанций на вклады такого рода. Теперь-то я знаю, что в большинстве лондонских банков так и поступают. Но мне приятно вспоминать, что в то время я выглядел так – и был в этом уверен, – что все ценное, чем я обладал, находилось под угрозой.

Остаток дня я должен был провести довольно весело, ведь с моих плеч, с головы и с рук упала громоздкая ноша. Так бы и было, если бы я не получил загадочную и смутившую меня записку от Раффлса, прибывшую поздно ночью. Он был из тех людей, которые телеграфируют часто, а вот письма пишут редко. Иногда, однако, он посылал строчку, написанную в спешке, через специальную службу. И ночью, по всей видимости в поезде, он нацарапал это послание, отправив его ранним утром в Кру:

«Остерегайся Принца среди Профессоров! Он был неподалеку, когда я уехал. Если есть малейшая причина для беспокойства о сохранности в банке, немедленно забери назад и храни в собственных комнатах. Будь молодцом,

А. Дж. Р.

P. S. Есть и другие причины, обо всем расскажу».

Вот же загадка на ночь! Я ломал голову над его словами весь вечер, а ведь думал, что отлично проведу время с новоприобретенными средствами и при сохранности сундука в банке, но это загадочное предостережение испортило мне остаток ночи. Записка прибыла ко мне с последней почтой, но я уже несколько раз пожалел, что не оставил ее на всю ночь в почтовом ящике. Что именно это означает? И что я должен делать? Эти вопросы одолели меня с новой силой ранним утром.

Известие о Кроушае меня не удивило. Я был совершенно уверен, что у Раффлса нашелся повод для того, чтобы вспоминать о нем перед отъездом, даже если он и не видел этого мерзавца собственными глазами. Кроушай и это путешествие могут быть куда более тесно связаны, чем я изначально предполагал. Раффлс никогда не делился со мной всеми фактами. Но об основном он мне рассказал… Я видел своими глазами, как его ценности благополучно оказались спрятанными в моем банке. Сам Кроушай не мог попасть туда вслед за мной. Я был уверен, что он не преследовал мою двуколку. В той паранойе, в которой я находился во время того путешествия, я бы наверняка заметил его. В голове промелькнула мысль о мужчине, который помог дотащить сундук. Нет, я помнил, как выглядит Кроушай, и он совсем не был похож на него.

Мысль о том, чтобы забрать проклятый сундук из банка, водрузив его на крышу другого кэба, без веских причин и дальнейших инструкций от Раффлса, даже не стоила обдумывания. Но я не мог выбросить ее из головы в течение нескольких часов. Я всегда беспокоился о том, что не делаю так много для Раффлса, как он для меня. Он не раз и не два помогал мне, снова и снова с самого первого дня знакомства. Мне не нужно указывать причины, почему я не хотел забрать сундук под свою опеку, они всякий раз всплывали в моей голове. Но каждый раз я вспоминал о том, что Раффлс много раз брал на себя намного худшие риски ради меня, и я хотел, чтобы он узнал, что может рассчитывать на мою преданность.

Поэтому я сделал то, что часто предпринимал, когда оказывался в подобных ситуациях, без инструкции и малейшей идеи, что меня ждет. Я почти ничего не поел, но сразу же отправился на Нортумберленд-авеню в турецкую баню. Не знаю другого способа, который бы так очищал тело и разум, а также давал возможность принять верное решение. Даже Раффлс, без лишнего грамма веса или склонности к тревоге, оценил его и отзывался о нем как о единственном способе восстановить душевное спокойствие человека, когда все остальные неэффективны. Для меня расслабление начиналось со снятия обуви. Я слышал умиротворяющие приглушенные звуки шагов, журчание фонтана, меня мало беспокоили завернутые в полотенца фигуры на кушетках, я просто полностью погружался в атмосферу чистоты, неспешности и тепла, такое времяпровождение радовало мою душу.

Полчаса в самой парилке (я когда-то считал в уме) дарили моим усталым конечностям божественное расслабление, а разум полностью очищался.

И все же… и все же… это было в том самом жарком помещении, при температуре в 270 градусов по Фаренгейту, когда газета «Пэлл Мэлл», которую я приобрел по пути сюда, поселила во мне тревогу.

Я перелистывал горячие шелестящие страницы и наслаждался чтением, пока перед глазами не образовался заголовок, который вывел меня из транса, будто пощечина:

ГРАБИТЕЛИ БАНКА В УЭСТ-ЭНДЕ – ДЕРЗКОЕ И ЗАГАДОЧНОЕ ОГРАБЛЕНИЕ

Совершенно дерзкое ограбление со взломом и подлое нападение на территории Городского и Пригородного Банка на Слоун-стрит, 5. Из данных, которые стали известны, ограбление, по-видимому, было заранее спланировано и ловко произведено в ранние часы этого утра.

Ночной сторож по имени Фосетт утверждает, что между первым и вторым часами ночи он услышал небольшой шум в помещении, используемом для хранения предметов роскоши некоторых клиентов банка. Когда он спустился вниз, чтобы узнать причину шума, на него напал грабитель, которому удалось повалить его на землю, прежде чем сторож смог поднять тревогу.

Фосетт не может описать нападавшего или нападавших, но уверен, что грабителей было несколько. Когда бедолага пришел в сознание, от воров простыл и след, за исключением единственной свечи, которую оставили в коридоре. Тем не менее хранилище было открыто, и сторож забеспокоился, что преступникам удалось выкрасть много ценных предметов из сундуков и ячеек, в связи с тем, что в пасхальные каникулы многие оставили свои ценности на хранение, и это, по всей видимости, воры приняли во внимание, когда планировали ограбление. Обычные банковские ячейки не вскрывали. Считается, что вход и выход в банк осуществлены через подвал для хранения угля, который также располагается в подвальной части банка. До настоящего времени полиция не произвела ареста.

Я сидел практически парализованный этими ужасающими новостями, и, клянусь, что даже при этой невероятной температуре по моей коже с головы до пят заструился холодный пот. Кроушай! Кроушай вновь охотится за Раффлсом и его крадеными ценностями! И в этот раз я винил самого Раффлса: он предупредил меня слишком поздно. Он должен был связаться со мной сразу, прежде чем я поехал с сундуком в банк. Он был явно не в себе, когда покупал столь очевидный и заметный сундук для своих сокровищ. Это будет хорошим уроком Раффлсу, если окажется, что именно его ящик, а не другой, оказался опустошен ворами.

Когда я вспомнил о содержимом сундука, то непроизвольно вздрогнул. Внутри была груда преступных реликвий. Предположим, что его сундук действительно был взломан и избавлен от всех ценностей, но это не отменяет того факта, что даже самой миниатюрной серебряной вещицы на дне, которую могут легко обнаружить уже сейчас, достаточно, чтобы отправить Раффлса на каторгу! И Кроушай был способен на это. Оставив что-то в сундуке, он бы исполнил свою коварную месть… без сожаления или раскаяния.

Для меня сейчас был лишь один путь. Я должен следовать инструкциям и забрать сундук в случае опасности – или быть арестованным при попытке это сделать. Если бы только Раффлс оставил мне какой-то адрес, на который я мог бы выслать ему предупреждение! Но сейчас не было смысла думать об этом. Для всего остального у меня было достаточно времени до четырех часов, сейчас еще не было и трех. Я принял решение завершить банную процедуру и постараться насладиться ею сполна. Это могло стать моим последним посещением турецкой бани на многие годы.

Но я не мог насладиться даже своей любимой турецкой баней. Я делал все быстро, нанес шампунь и наспех погрузился в воду. Рутинно встал на весы, как делаю всегда, но забыл дать работнику шесть пенсов, в связи с чем в его голосе послышался упрек, когда он произнес «Adieu», и только после этого будто очнулся ото сна. И мой диван в зоне отдыха… мой любимый диван, в моем любимом уголке, который я приметил еще при входе… оказался неудобен до ужаса, будто на нем повсюду были шипы, а когда я сел на него, перед моими глазами пронеслись видения тюремной койки!

Должен добавить, что слышал, как другие посетители бани обсуждают кражу со взломом. Я, конечно, прислушивался к тому, что они говорят, пока не ушел, но разочаровывался каждый раз, понимая, что затаил дыхание напрасно. Хорошо, что этот мучительный час прошел без неприятных сюрпризов. Лишь когда я подъехал к Слоун-стрит, новости об ограблении были на всех стендах; на одном я заметил слово «зацепка», которое значило погибель, и я был мрачно настроен разделить ее.

Возле банка царила суматоха. Какой-то кэб уехал оттуда с умеренного размера (в отличие от моего) сундуком, в то время как внутри одна огорченная леди спорила с представителя банка. Что касается добродушного клерка, который за день до этого смеялся над моими шутками, он больше не пребывал в приподнятом настроении, и даже напротив, довольно грубо поприветствовал меня, когда я оказался в его поле зрения.

– Мы ожидали, что вы придете, – сказал он. – Вам не нужно так беспокоиться.

– Он здесь?

– Этот ваш Ноев ковчег? Судя по тому, что мне сказали, грабители пытались открыть его, но их прервали, и они больше не возвращались.

– Так его даже не открывали?

– По всей видимости, они только начали подбирать ключ к замку.

– Слава богу!

– Да, вам очень повезло, – прорычал клерк. – Менеджер говорит, что всему виной был ваш сундук.

– Почему вы так считаете? – спросил я с беспокойством.

– Грабители увидели его еще за милю, пока вы направлялись сюда, и последовали за вашими ценностями, – сказал клерк.

– Менеджер хочет видеть меня? – смело спросил я.

– Нет, если вы сами не желаете его видеть, – последовал резкий ответ. – Он встречался с другими клиентами с самого утра, и большинство из них пострадало от налета.

– Тогда я сделаю так, чтобы мое серебро больше не смущало вас, – сказал я покровительственным тоном. – Я планировал оставить сундук, если с ним все в порядке, но после того, что вы сказали, конечно же, заберу его. Позовите своего работника или даже работников, чтобы они помогли мне немедленно перенести сундук. Я уверен, что они помогали многим сегодня, но я щедро отблагодарю их за помощь.

В этот раз я не был против проехать по улицам с сундуком. Меня охватило настоящее облегчение, и оно было настолько сильным, что для мук и страха за ближайшее будущее просто не было места. Летнее солнце никогда не светило так ярко для меня, как то тусклое сияние в начале апреля. Я видел зелено-золотые почки и побеги на деревьях, когда мы проезжали мимо парка, и почувствовал, как в моем сердце словно прорастает надежда. Мимо проехали школьники, которые спешили домой на пасхальные праздники, на крышах их четырехколесных экипажей располагались велосипеды, но даже эти юноши не были и наполовину так рады, как я: несмотря на огромный груз в моем кэбе, словно тяжкое бремя упало с моих плеч.

На Маунт-стрит сундук каким-то чудом поместился в лифт, и нам с лифтером не составило большого труда отнести его в мою квартиру. После всего случившегося он даже стал казаться мне почти невесомым. Я чувствовал себя Самсоном в этот час. Не помню, что я сделал, когда оказался один с моим белым слоном посреди комнаты. Только скажу, что графин выскользнул из моих пальцев, когда я услышал…

– Банни!

Это был Раффлс. Я не понимал, где он находится, и совершенно напрасно искал его глазами. Но его не было у окна, как не было и у открытой двери. И все же Раффлс где-то был, или, во всяком случае, его голос где-то прозвучал, и он был явно переполнен удовольствием и удовлетворением, – я мог это понять и не глядя на него. Я опустил глаза и наконец увидел его оживленное лицо посередине сундука, как у святого, который возник из воздуха.

Но Раффлс был жив, он смеялся, не заботясь о своих голосовых связках, и в его появлении не было ни трагедии, ни иллюзии. Он был как игрушка-попрыгунчик в натуральную величину: просунул голову через крышку между двумя железными полосами, которые обвивали сундук, как ремни портмоне. Он, должно быть, вырезал их, а когда я пришел, стал притворяться, что собирает чемодан в дорогу. А возможно, он начал работать над этим чудо-сундуком еще ночью, потому как при ближайшем рассмотрении работа оказалась по-настоящему искусной. Я просто молча наблюдал, как он согнулся от смеха, затем показалась его рука с ключами от двух замков сундука, он легко открыл их и таким образом смог спокойно подняться и выйти, как настоящий фокусник.

– Значит, это ты был грабителем! – воскликнул я наконец. – Ну я даже рад, что не знал.

Он едва не сломал мне руку в крепком рукопожатии.

– Старина, – воскликнул он, – это именно то, что я и ожидал от тебя услышать! Как бы ты мог сыграть свою роль, изобразив все эти эмоции, если бы знал обо всем? Как мог любой другой живой человек? Я не уверен, что даже лучший актер на земле смог бы сыграть столь правдоподобно на твоем месте! Я слышал почти все и видел. Банни, я не знаю, где ты лучше исполнил свою роль: в Олбани, здесь или в своем банке!

– Я не знаю, где я был более несчастен, – возразил я, думая о произошедшем с гораздо меньшим энтузиазмом. – Я знаю, что ты не считаешь, что у меня есть актерский талант, но я взял бы на себя обязательство хранить все в секрете и уверен, что сделал бы все от меня зависящее. Единственное отличие было бы в моем собственном душевном спокойствии, которое, конечно, не принималось в расчет.

Но Раффлс лишь улыбнулся своей очаровательной обезоруживающей улыбкой. Он был в старой одежде, довольно рваной и потрепанной, лицо и руки его чуть испачкались, но в остальном он не выглядел измотанным после того, что ему пришлось пережить. И, как я уже говорил, его улыбка всегда успокаивала меня.

– Ничуть не сомневаюсь, ты бы пошел на многое, Банни! Нет предела твоему героизму, но не забывай о человеческом факторе, который проявляет себя как раз в самых критических ситуациях. Я не мог забыть об этом, Банни. Я не мог позволить, чтобы какая-либо мелочь помешала выполнению моего плана. Не говори так, будто я не доверял тебе! Я доверил тебе свою жизнь, поставил все на твои верность и упорство. Как думаешь, что бы случилось со мной, если бы ты позволил сундуку остаться в том хранилище? Как считаешь, через какое время мне пришлось бы выбраться и сдаться властям? Да, впервые я бы сам сдался и получил в награду долгие годы добропорядочного труда. Красота всех законов – в возможности нарушить их, это относится и к тем законам, которые мы сами устанавливаем.

У меня был «Салливан» для него, и через минуту он уже расположился на моем диване, разминая онемевшие конечности с бесконечным удовольствием; сигарета между пальцами, золото в бокале под рукой – все это в честь его триумфа и моих переживаний.

– Не так важно, когда это пришло мне в голову, Банни, по сути это было только на днях, когда я решил уехать на какое-то время по тем причинам, о которых я тебе говорил. Возможно, я придавал им куда большее значение, чем на самом деле. И я действительно хотел провести телефон и электричество.

– Но куда ты спрятал серебро, прежде чем сел в сундук?

– Никуда, это был мой багаж – дорожная сумка, спортивное снаряжение для крикета и сумка, набитая разными мелочами, я их оставил в Юстоне, и один из нас должен принести их этим вечером.

– Я могу это сделать, – сказал я. – Но ты действительно проехал до Кру?

– Ты не получил мою записку? Я проделал весь путь до Кру, чтобы отправить тебе эти несколько строк, мой дорогой Банни! Бесполезно начинать что-то, если не учитывать все детали. Я хотел, чтобы ты показал все эмоции в банке. Кроме того, я сел в обратный поезд, отходящий от платформы через четыре минуты после того, как сошел на станцию. Я просто отправил свое письмо в Кру и сменил один поезд на другой.

– В два часа ночи!

– Ближе к трем, Банни. Когда я забрался в сундук, было уже около семи. Но даже в этом случае у меня было два часа, прежде чем ты должен был появиться.

– И подумать только, – пробормотал я, – как ловко ты меня обманул!

– С твоей помощью, – сказал Раффлс, смеясь. – Если бы ты проверил расписание поездов, то узнал бы, что утреннего поезда попросту нет, а ведь я и не говорил, что поеду утром. Но я хотел обмануть тебя, Банни, и признаю это… но это все было ради успеха! После этого я провел не самые приятные полчаса в своей жизни, пока меня транспортировали. У меня были с собой свеча, спички, и я много читал. В хранилище было вполне неплохо, пока не случился тот неприятный инцидент.

– Поделись со мной, дорогой друг!

– Для этого мне нужен еще один «Салливан»… спасибо… и еще одна спичка. Неприятный инцидент был в том, что мне послышались шаги снаружи, и в замке повернулся ключ! Я был занят взломом замка на одном из сундуков. Я едва успел погасить свечу и спрятаться за ним. К счастью, тот ящик оказался достаточно большим, чтобы меня не было видно, его содержимое я покажу чуть позже, там были драгоценные камни. И все-таки пасхальные праздники прошли для нас довольно удачно, я даже не мечтал о подобном улове.

Его слова напомнили мне о газете «Пэлл Мэлл», которую я читал в бане и которая лежала сейчас в моем кармане. Я выудил ее, бумага уже сморщилась и раздулась от жара, и передал Раффлсу, указывая большим пальцем на статью об ограблении.

– Восхитительно! – сказал он, прочитав ее. – Грабителей было больше одного, да еще и проникли они через угольный подвал! Я оставил там достаточно свечного сала, чтобы эти плиты как следует прокоптились. Но если рассуждать здраво, то ясно, что через тот ход, Банни, не пролез бы и восьмилетний мальчишка. Пусть они продолжают разрабатывать эту теорию в Скотланд-Ярде!

– А как насчет того парня, которого ты ударил? – спросил я. – Это совсем на тебя не похоже, Раффлс.

Раффлс задумчиво пускал кольца дыма, лежа на диване, его черные волосы разметались по подушке, от света, падавшего на него, черты лица заострились.

– Я знаю, Банни, – начал он с сожалением. – Но такие вещи, как любой поэт скажет, действительно неизбежны. Мне потребовалось пару часов, чтобы выбраться из хранилища. Третий час я посвятил безобидной имитации того, что кто-то забрался через подвал, и вдруг услышал шаги. Некоторые из нас, возможно, даже убили бы сторожа, другие залезли бы в какой-нибудь угол, из которого не было бы пути отступления. Я оставил свою свечу там, где она была, подкрался к бедолаге, прислонился к стене и ударил его, когда он проходил мимо. Признаю, что это был подлый удар, но тот факт, что пострадавший уже рассказал о произошедшем, свидетельствует, что я сознательно не вложил в него много сил.

Он осушил свой бокал и покачал головой, когда я подошел к нему с графином. Раффлс показал мне фляжку, которую носил в кармане. Она была все еще почти полной, и я понял, что он мог быть наедине с этой самой фляжкой все праздники. На Пасху или в другой праздник, если бы я подвел его, ему бы пришлось пойти на все, чтобы выбраться оттуда. Но риск был огромным, и я с радостью почувствовал, что все сделал верно.

Что касается трофеев, обнаруженных Раффлсом в хранилище моего банка на Пасху – без восторгов или чрезмерных подробностей могу сказать, что их ценность была достаточной для того, чтобы я присоединился к Раффлсу во время его отсроченных каникул в Шотландии. Более того, полученная сумма позволила ему регулярно играть в крикет за «Мидлсекс» все следующее лето, за это время он сыграл больше, чем за несколько прошлых сезонов. В общем, его затея оправдала себя в моих глазах, несмотря на излишнюю (но неизменную) секретность, которую я так не любил. Даже сейчас, вспоминая об этом, я восхищаюсь его находчивостью; мой единственный упрек ему касался фантомного Кроушая.

– Ты позволил мне думать, что он вновь нацелился на нас, – сказал я. – Но я так понимаю, что ты даже не слышал о нем с того самого дня, когда он сбежал через твое окно.

– Я даже не думал о нем, Банни, пока ты не пришел ко мне и не вложил эту мысль в мою голову своими словами. Моя цель заключалась в том, чтобы ты искренне беспокоился за мои тарелки.

– Конечно, я понял это, – возразил я. – Но мне кажется, что ты слишком вошел в роль. Зачем было писать столь очевидную ложь об этом мерзавце?

– Ни одной лживой строчки, Банни.

– А о «принце среди профессионалов», который был неподалеку, когда ты уехал?

– Мой дорогой Банни, но ведь это чистая правда! – воскликнул Раффлс. – Да, признаю, было время, когда я был лишь любителем. Но после того, что я проделал в банке, я считаю себя профессионалом среди профессионалов. И пусть сомневающиеся для начала превзойдут мой трюк!

Отдых

Я не видел Раффлса уже месяц или даже больше, и мне был нужен его совет. Моя жизнь была отягощена тем, что в нее вторгся мерзавец, который приобрел мою мебель на Маунт-стрит, и я понимал, что, только живя в другом месте, смогу удержать вульгарного злодея от проникновения в мою квартиру. На это нужны были средства, но мой баланс в банке нуждался в очередной инвестиции от Раффлса. Несмотря на это, он исчез с лица земли, и гораздо успешнее меня.

Был август. Он ни разу не играл в крикет после июля и его место в «Мидлсекс» занял юнец-теоретик без должной практики. Напрасно я искал его на поле и в списках игроков, его не было даже там, где он обычно предпочитал завершать сезон. Крикетные матчи проводились регулярно, но нигде не оказалось упомянуто волшебное имя А. Дж. Раффлса. Ничего не было известно о его местонахождении и в Олбани. Он не оставил никаких инструкций о приходящих ему письмах ни там, ни в клубе. Я начал опасаться, что с ним случилось что-то плохое. Я просматривал сводки об арестованных преступниках, вглядываясь в лица, изображенные в воскресных газетах. Каждый раз я с трепетом искал там Раффлса, но не находил. В газетах не появлялось ничего интересного, что могло бы пролить свет на то, чем занимался Раффлс. Я не буду отрицать, что о своем благополучии я беспокоился чуть больше. Но для меня было двойным облегчением, когда Раффлс подал первый характерный признак жизни.

Я наведался в Олбани в пятидесятый раз и уже возвращался по Пикадилли, преисполненный отчаянием, когда какой-то разгильдяй подошел ко мне и поинтересовался: верно ли, что меня зовут Банни?

– Тогда это вам, – передал он мне смятую записку, услышав утвердительный ответ.

Письмо от Раффлса. Я разгладил клочок бумаги и прочитал пару строк, наспех нацарапанных карандашом:

«Встретимся у Холланд Уолк. Приходи, как стемнеет. Жди меня там, пока не приду. А. Дж. Р.»

И это все! После всех этих недель он написал лишь несколько слов, не свойственным ему неразборчивым почерком, явно в спешке! Но это так похоже на него! Я больше не беспокоился о таких мелочах, но не любил его манеру скрывать все до последнего, и от этого меня захлестнуло негодование. Я поднял глаза от таинственного послания и удивился, увидев, что не менее таинственный посланник исчез – в манере, которая как нельзя лучше подходила всему делу. Этот посланник, однако, оказался первым, которого я увидел под деревьями у Холланд Уолк в тот вечер.

– Видел его? – заговорщически спросил он, выдувая едкое облако из своей ужасной трубки.

– Нет, еще нет, и я хочу знать, где вы его видели, – ответил я строго. – Почему вы убежали, как только вручили мне его записку?

– Приказ, приказ, – был его ответ. – Я не такой человек, чтобы идти против приказов, это ничем хорошим не закончится, а я не дурак, я всегда держу язык за зубами.

– Кто вы такой? – ревниво спросил я. – И кем вы приходитесь мистеру Раффлсу?

– Тише ты, Банни, не говори всему Кенсингтону, что я в городе! – ответил оборванец, превращаясь у меня на глазах в Раффлса. – Вот, возьми мою руку… я не такой дикий, как выгляжу. Я не в городе, не в Англии, и вообще меня нет на Земле, это должно быть известно всем, кроме тебя.

– Тогда где ты, – спросил я, – между нами?

– Я нашел дом на праздники, где я отдыхаю. Можно сказать, что я в санатории. Почему? О, по многим причинам, мой дорогой Банни, среди прочего у меня давно есть желание отпустить бороду. Под следующим фонарным столбом ты и сам согласишься, что у меня это получается, и весьма неплохо. Ты не знаешь этого, но в Скотланд-Ярде есть один довольно проницательный человек, он наблюдает за мной дольше, чем мне бы того хотелось бы. Я видел его сегодня утром у Олбани. Именно тогда-то я и увидел тебя и написал пару строк. Если бы он заметил, что мы разговариваем, он бы сразу понял, кто я.

– Значит, ты скрываешься здесь!

– Я предпочитаю говорить «отдыхаю», – ответил Раффлс, – и это правда, я не делаю ничего больше. У меня есть меблированный дом, в то время как никто другой не мечтал бы арендовать подобный дом в городе, и мои соседи не знают, что я в нем живу, хотя нужно сказать, что вряд ли кто-то из них дома. У меня нет слуг, и я делаю все сам. Я словно развлекаюсь на необитаемом острове. Не то чтобы я много работал, потому что я действительно отдыхал, большую часть времени читал и прочитал столько книг, сколько и за несколько лет не осилил. Забавно то, Банни, что человек, в чьем доме я живу, является одним из надзирателей в тюрьме Ее Величества, а его кабинет – просто музей криминолога. Было довольно забавно смотреть его глазами на себя.

– Но, конечно же, ты делаешь какие-то физические упражнения? – спросил я, потому что он вел меня на высокой скорости по дорожкам, усеянным опавшей листвой, по Кэмпден-Хилл, и его шаги были легкими и быстрыми.

– Лучшие упражнения, которые я когда-либо делал в своей жизни, – сказал Раффлс, – и ты никогда не догадаешься какие. Это одна из причин, почему я сменил свой наряд на этот потрепанный костюм. Я следую за кэбами. Да, Банни, я выхожу из дома в сумерки и бегу за ними с Юстона или Кингс-Кросс. Конечно, я предварительно оцениваю мой кэб и часто преодолеваю расстояния в три или четыре мили всего за шиллинг или меньше. И это не только держит в тонусе мышцы ног; если ты понравился пассажиру, то он позволит тебе донести его багаж вверх по лестнице. Я побывал внутри многочисленных просторных апартаментов, и заметки, которые я там сделал, наверняка пригодятся нам осенью. С новыми домами в Роутон, Банни, моей приобретенной бородой и хорошо проведенным отпуском, я надеюсь, что у нас выдастся прибыльный осенний сезон, прежде чем сумасбродный Раффлс вновь появится в городе.

Я почувствовал, что настало время поделиться с ним своим намного более плачевным положением дел. Но мне не понадобилось перечислять и половину своих проблем. Раффлс мог быть излишне самоуверенным, как многие менее приятные люди общества, но мне совсем не претила эта черта его характера. Совсем наоборот, недостатки показывали, что он тоже несовершенен. Его эгоизм также был непостоянен, он был скорее плащом, который Раффлс мог отбросить быстрее, чем любой другой человек, – как и сейчас, после того, что я ему поведал.

– Банни, ты сообщил мне об этом как нельзя кстати! – воскликнул он. – Ты должен пойти со мной, и мы оба заляжем на дно. Только помни о том, что я сказал тебе: мы на отдыхе. Я хочу сохранить абсолютную тишину, как если бы я жил там один. Что скажешь, Банни, если мы дадим обет молчания? Ты согласен? Хорошо, тогда вот улица и вот дом.

Это была тихая маленькая улица, которая располагалась на небольшом живописном холме. Одна сторона холма была монополизирована садовой стеной уродливого, но на зависть огромного особняка, стоящего на собственном участке земли. Напротив него располагались небольшие, но высокие дома, по всей улице горели лишь несколько огней в окнах, на улице – ни одной живой души. Раффлс держал курс к одному из маленьких, но высоких домов. Он располагался сразу за фонарным столбом, и я не мог не обратить внимания, что по фасаду тянется виргинская лиана почти до самых ступенек, и что окно на первом этаже расположено довольно близко к земле. Раффлс открыл входную дверь своим ключом, и мы вошли в узкий коридор. Я не слышал, как он закрыл дверь, но нас больше не освещал свет фонарей, и он легко обошел меня.

– Я сейчас зажгу нам свет, – пробормотал он и ушел, но когда я попытался пропустить его, то случайно нажал спиной на один из электрических выключателей. В одно мгновение коридор и лестница оказались залиты светом, а в следующее Раффлс повернулся и бросился в мою сторону, и в одну секунду снова стало темно. Он не сказал ни слова, но в темноте я мог различить его дыхание.

Ему не нужно было ничего говорить. Простая электрическая вспышка света сказала мне многое: она осветила хаос вокруг и непокрытую ковром лестницу, а эмоции на лице Раффлса, когда он прыгнул, чтобы нажать на выключатель, говорили сами за себя.

– Так вот как ты въехал в дом, – проговорил я, подражая его манере говорить. – «Нашел», да уж, «нашел», как же!

– Ты думал, что я снял его через агентство? – прорычал он. – Честно, Банни, я был уверен, что ты понял шутку.

– Почему бы тебе не найти дом, – спросил я, – и не заплатить за него?

– И зачем мне это делать, – возразил он, – в трех милях от Олбани? Кроме того, мне не было бы никакого покоя, и я правдиво описал свой отдых.

– Ты на самом деле остаешься в доме, который решил ограбить?

– Не грабить, Банни! Я ничего не украл отсюда. Но в остальном ты прав: я остаюсь здесь ради отдыха, о котором может мечтать любой занятой человек.

– Мне здесь не будет отдыха!

Раффлс засмеялся, зажигая спичку. Я последовал за ним в комнату, которая должна была быть ничем непримечательной гостиной, но надзиратель переделал ее в свой кабинет, расположив повсюду книжные шкафы, и тогда я понял, о каких книгах говорил Раффлс.

Я не смог проинспектировать много. Раффлс зажег свечу и поставил ее внутрь своей шляпы, дождавшись пары восковых капель, чтобы прилепить ее. Таким образом, свет падал овалом на потолок, оставляя почти всю остальную часть комнаты в темноте.

– Извини, Банни! – сказал Раффлс, садясь на письменный стол, сукно с которого было убрано, попутно расположив там же самодельный фонарь. – Средь бела дня, когда свет нельзя увидеть снаружи, у тебя будет столько искусственного света, сколько пожелаешь. Если ты планируешь писать, то рекомендую стол у камина. Тебя никто не прервет здесь. Но, к сожалению, никакого ночного света или электричества! Ты можешь видеть, что их последняя задача заключалась в том, чтобы закрепить эти ставни. Они, похоже, сняли со стола обивку, чтобы добраться туда, не наступая на сукно, но эти дурацкие ставни не закрываются до конца, и полоса, которую они оставляют, позволит жителям соседних домов увидеть нас, если мы зажжем свет после наступления темноты. И не дотрагивайся до телефона! Если ты коснешься его, работники телефонной станции сразу узнают, что дом не пустует, и я бы не надеялся на то, что полковник не сообщил им, сколько его здесь не будет. Он довольно педантичен. Посмотри хотя бы на полоски бумаги, которые он разложил, чтобы его бесценные книги не запылились!

– Он полковник? – спросил я, понимая, о ком говорит Раффлс.

– Из саперов, – ответил он, – и первый заместитель командующего в придачу, черт бы его побрал! После сражения у Роркс-Дрифт стал главным надзирателем или даже начальником тюрьмы с тех пор. Как думаешь, какое у него любимое хобби? Стрельба из револьвера! Ты можешь прочитать все о нем в его записях. Характер у него тот еще, Банни, особенно когда он дома!

– А где он? – спросил я с беспокойством. – Ты уверен, что он не направляется домой прямо сейчас?

– В Швейцарии, – ответил Раффлс, посмеиваясь. – У него есть полезная привычка все записывать, что позволяет планировать наши дальнейшие действия. Никто никогда еще не возвращался из Швейцарии в начале сентября, ты же знаешь: сперва возвращаются слуги, затем уже хозяева. Когда они появятся, то не смогут войти. Я держу защелку закрытой, но слуги будут думать, что ее просто заело, и пока они пойдут за слесарем, мы спокойно выйдем, как джентльмены… если к тому времени еще будем здесь.

– Полагаю, ты вошел сюда через парадную дверь?

Раффлс покачал головой в тусклом свете, к которому мои глаза уже привыкли.

– Нет, Банни, к сожалению, я влез сюда через мансардное окно. В тот момент в соседнем доме маляры наносили свежую краску. Мне никогда не нравилось пользоваться лестницей, но подъем занимает меньше времени, чем подбор замка на глазах у всей улицы при свете фонаря.

– Значит, когда ты пробрался сюда, ты нашел здесь ключ и все остальное!

– Нет, Банни, я сделал его сам, своими руками, как и все остальное. Я играю в «Робинзона Крузо», а не в «Швейцарскую семью Робинсонов». И теперь, мой дорогой Пятница, если ты любезно снимешь обувь, мы сможем изучить остров, прежде чем наступит ночь.

Лестницы были очень крутыми и узкими и издавали оглушительный скрип под ногами Раффлса, когда он поднимался вверх с нашей единственной свечой в шляпе полковника. Он погасил фитиль, когда мы достигли середины лестницы: в том месте окна выходили на улицу и в них были видны соседние дома, но вновь зажег его, когда мы прошли чуть дальше. Я лишь молча шел за ним, рассматривая белую мебель и ряды акварелей в золотых рамах. Прежде чем мы оказались на втором этаже, мы достигли красиво обставленной ванной комнаты.

– Я приму ванну сегодня, – сказал я, рассматривая роскошь, которая была несвойственна моей скудной квартире.

– Ты не сделаешь этого, – огрызнулся Раффлс. – Не забывай, что наш остров населен враждебными племенами. Ты легко сможешь наполнить ванну без звука, но когда будешь сливать воду, тебя услышат соседи. Нет, Банни, я вычерпываю каждую каплю и выливаю ее в раковину, поэтому, прежде чем поворачивать кран, пожалуйста, посоветуйся со мной. Вот твоя комната. Подержи свечу, пока я закрываю шторы. Эта комната – что-то вроде гардеробной для полковника. Теперь можешь занести свечу внутрь. Как тебе гардероб? Ты только взгляни на эти ряды пальто. Старый мерзавец – настоящий щеголь, не находишь? Обрати внимание на обувную полку и на эту небольшую латунную вешалку для его галстуков! Разве я не говорил тебе, что он педантичен? Ты только представь его лицо, если он поймает нас в своей одежде!

– Будем надеяться, что его хватит удар, когда он нас увидит, – сказал я, невольно содрогаясь.

– Мы не должны на это надеяться, – ответил Раффлс. – Да и мы с тобой слишком худощавы для его одежды, он довольно высок и широк в плечах. Следуй за мной, Банни, в спальню хозяев. Ты же не посчитаешь меня эгоистом, если я продолжу занимать ее? Посмотри на это, старина, только посмотри сюда! Я только ее использую во всем доме.

Я последовал за ним в хорошо обставленную комнату с большими занавешенными окнами, и он включил подвесную лампу у изголовья кровати. Зеленоватый свет осветил тумбочку, на которой располагались стопки разнообразных книг. Я заметил несколько томов «Вторжения в Крым».

– Вот где я отдыхаю телом и тренирую мозг, – сказал Раффлс. – Я давно хотел прочитать все работы Кинглэйка от А до Я и успеваю осилить один том за ночь. Вот у кого тебе нужно учиться стилю, Банни! Мне нравится у него продуманность и внимание к деталям. Легко понять, чем привлекли его работы нашего организованного полковника. Ты спрашивал его имя? Крачли, Банни, полковник Крачли Р. И., заместитель командующего.

– Ему пригодится вся его отвага, когда он сюда вернется! – сказал я, чувствуя себя намного храбрее после осмотра дома.

– Не кричи так, когда ты на лестнице, – прошептал Раффлс. – Между нами и улицей всего одна дверь и…

Раффлс замер передо мной, и на то была причина! Оглушительный стук повторился дважды в пустом доме. И вдобавок к ужасу момента Раффлс мгновенно задул свечу. Я слышал только биение своего сердца. Никто из нас не дышал. Мы почти добрались до середины лестницы и мгновение стояли тихо, словно мыши, затем Раффлс тяжело вздохнул, и я отчетливо услышал, как кто-то закрыл калитку.

– Всего лишь почтальон, Банни! Он приходит и уходит время от времени, хотя полковник наверняка сказал о своем отъезде в почтовом отделении. Надеюсь, что когда он вернется, задаст им жару. Признаюсь, я даже вздрогнул.

– Лишь вздрогнул! – я ахнул. – Я должен выпить, даже если это будет последнее, что я сделаю в этой жизни.

– Мой дорогой Банни, алкоголь не входит в мой отдых.

– Тогда прощай, я не вынесу таких потрясений! Да ты только потрогай мой лоб, послушай мое сердце! Крузо за все время нашел только след, но он никогда не слышал двойного стука в свою дверь!

– Лучше жить в постоянной тревоге, – процитировал Раффлс, – чем жить в этом кошмарном месте. Должен признаться, мы получаем и то и другое, Банни. У нас здесь только чай.

– И где ты его кипятишь? Не боишься, что увидят дым?

– В столовой есть газовая плита.

– Но, ради всех богов, Раффлс, – воскликнул я, – должен же быть в этом доме винный погреб!

– Мой дорогой Банни, – сказал Раффлс, – я уже говорил тебе, что я здесь не ради профессионального интереса. Я пришел сюда ради отдыха. Жильцы не потеряют ни пенни, разве что за израсходованную воду и свет, но я решил оставить достаточно денег, чтобы восполнить и эти расходы.

– Тогда, – сказал я, – поскольку ты столь почтенный Брут, мы можем взять бутылку из погреба и заменить ее на другую, когда уйдем.

Раффлс мягко хлопнул меня по спине, и я знал, что мой довод пришелся ему по вкусу. Часто случалось, что я был настроен убедить его, и у меня это получалось. Но никогда еще столь легкая маленькая победа не приносила мне такой радости. Да, винный погреб оказался совсем небольшим, в действительности всего лишь буфет под кухонной лестницей, с просто смешным замком. Когда мы открыли дверцу, то обнаружили, что он ломился от винных бутылок. Я увидел виски, полку зельтингера, еще одну полку с бордо. Больше всего меня привлекла верхняя полка, на которой красовались немногочисленные бутылки с изысканными и причудливыми пробками, украшенными золотыми листьями. Раффлс протянул руку вверх. Он стал осматривать этикетки, а я подсвечивал, держа шляпу со свечой.

– Мумм восемьдесят четвертого года! – прошептал он. – Ж. Э. Мумм, да еще и восемьдесят четвертый! Я не коллекционер вин, Банни, как тебе хорошо известно, но я надеюсь, что ты оценишь хорошее вино так же, как и я. Мне кажется, что эта бутылка по-настоящему стоит того, чтобы ее выпить, а не прятать ее, как скупердяй, она предназначена для наслаждения! Пойдем, Банни, ты поведешь. А с этой малышкой стоит обращаться бережно. Если с ней что-то случится, это разобьет мне сердце!

Мы отпраздновали мою первую ночь в меблированном доме, и я спал, даже не верится, просто как младенец, а вот последующие ночи не отличались глубоким сном. Было странно слышать, как рано утром приходит молочник, а через час за ним почтальон пробирается через всю улицу, и так в мой сон вторгались один за другим все новые нарушители. Я спустился вниз достаточно рано и выглянул в окно гостиной, следя глазами за тем, как подметают все ступеньки на улице, кроме наших. Но Раффлс, очевидно, проснулся раньше меня. В доме как будто стало намного свежее, чем ночью, словно комнаты проветрили. И от газовой плиты исходил запах, который пробуждал аппетит.

Как бы я хотел, чтобы у меня была с собой ручка, чтобы отдать должное той неделе, которую я провел взаперти в Кэмпден-Хилле! Наверняка запиши я все свои мысли в то время, вас бы позабавило подобное чтение, но тогда мне совершенно не хотелось смеяться над ситуацией. Не то чтобы я совсем не смеялся, я часто подавлял смех, когда мы с Раффлсом находились в одной комнате. Но половину времени мы не видели друг друга. Мне не нужно говорить вам, чьей это было виной. Он был молчалив и просто до смешного серьезен в соблюдении отдыха. Кинглэйка он читал час днем и час ночью, при свете висячей лампы, лежа наверху на занятой им лучшей кровати. В гостиной было достаточно дневного света, и там я сидел, погрузившись в книги по криминологии, пока меня не пробивала дрожь до самых пальцев ног. Часто я стремился сделать что-то безумно отчаянное, поднять Раффлса и разбудить всю улицу. Однажды у меня получилось, он прибежал в гостиную, услышав одну ноту, которую я взял на пианино, приглушая звук педалью. Его пренебрежение мной казалось бессмысленным в то время. Сейчас я понимаю, что он делал все, чтобы нас не раскрыли, и его молчание было оправданным, как и его одиночные выходы из дома, которые так раздражали меня. Он был намного более ловок, чем я, особенно хорошо у него получалось незаметно выходить из дома и заходить в дом, но, даже если бы я был так же ловок и осторожен, как он, моя компания бы удвоила риск того, что нас обнаружат. Я признаю теперь, что он не избегал меня, а лишь соблюдал осторожность. Но в то время я воспринял его отношение ко мне не так хорошо и даже запланировал небольшое возмездие.

С его густой бородой и потрепанностью его единственного костюма, который он привез с собой в дом, у Раффлса теперь было преимущество постоянной маскировки. Это было одним из его оправданий за то, что он оставлял меня дома, и я решил доказать ему, что он зря беспокоится. Поэтому однажды утром, когда я проснулся и обнаружил, что он вновь куда-то ушел, я приступил к выполнению плана, который уже созрел у меня в голове. Полковник Крачли был женатым мужчиной, признаков наличия детей в доме не наблюдалось, но вот довольно много женских вещей все же было, и жена его явно следила за модой. Ее платья заполняли всю гардеробную и ее комнату, в которой стояли большие плоские картонные коробки с разными предметами женского гардероба. Она была высокой, а я не слишком. Как и Раффлс, я не брился в Кэмпден-Хилле. Тем утром, однако, я гладко выбрился, используя очень хорошую бритву, которой пользовался полковник и которую он оставил в моей комнате. Затем я проинспектировал гардероб и картонные коробки и остановил свой выбор на нескольких вещах.

У меня светлые волосы и в то время они были довольно длинными. С помощью щипцов миссис Крачли и сетки для волос я смог обзавестись почти нескромной челкой. Большая черная шляпа с пером для зимнего сезона завершила мой наряд, превратив его в неподходящий для этого времени года, как и утепленная юбка для катания на коньках, и боа с перьями. Конечно, леди забрала все свои летние платья с собой в Швейцарию. Этот факт был усугублен тем, что у нас за многие годы выдался на редкость теплый сентябрь, так что я был даже рад услышать шаги Раффлса, добавляя слой пудры на мое разгоряченное лицо. Я слушал, как мой друг идет по коридору, но когда он вошел в кабинет, я решил воспользоваться моментом, чтобы добавить последние штрихи своему образу. Я преследовал сразу две цели: напугать его – а тогда я был уверен, что он заслужил этого, – и показать ему, что я тоже могу спокойно выходить на улицу, и меня никто не узнает. Однако признаюсь, перчатки, которые я надел в спешке, оказалась парой полковника, но тогда я даже не обратил на это внимание и тише обычного стал спускаться вниз. Электрический свет освещал комнату, как обычно в дневное время, и под ним стоял человек самого внушительного телосложения, которое я когда-либо видел за всю свою преступную жизнь.

Представьте себе худощавого, но чрезвычайно жилистого человека старше среднего возраста с истощенным и коричневатым лицом, как у любого неприятного человека, но необычайно хладнокровной манерой держаться и проницательной осторожностью, соперничающей с осторожностью Раффлса. Это был… это мог быть лишь тот самый бывший военный и тюремщик – полковник! Он был готов к встрече со мной, револьвер уже был в его руке, как я мог видеть, он взял его в одном из запертых ящиков, к которым Раффлс отказался подбирать ключ. Ящик был открыт, и связка ключей висела в замке. Зловещая улыбка смяла лицо полковника, будто пергаментную бумагу, так что один глаз оказался прищурен, а другой был подперт моноклем, который до моего появления висел на шее.

– Небеса, здесь женщина! – воскликнул воин. – И где же мужчина, отвечай мне, бесстыдная девица!

Я не мог произнести ни слова. Но в своем ужасе и изумлении я понимал, что никто, кроме меня, не виноват в том, что я оказался в подобной ситуации.

– Ну-ну, девица, – воскликнул старый ветеран, – я не собираюсь стрелять в тебя! Ты расскажешь мне все о том, что здесь происходит, и тебе это принесет больше пользы, чем если ты продолжишь молчать. Хорошо, я опущу револьвер… Будь я проклят, если эта нахальная девка не натянула на себя вещи моей жены!

Да, я действительно натянул вещи его жены и сам поставил себя в такую ситуацию, но его внезапное открытие, как ни странно, не настроило его против меня. Напротив, я заметил смешинку в его глазах, которая была отчетливо видна даже сквозь стекло очков. Он молча убрал револьвер, исполняя свое джентльменское обещание.

– Мне повезло, что я заглянул внутрь, – продолжил он. – Я пришел только из-за отсутствия писем, но, если бы я этого не сделал, вы бы еще неделю жили в моем доме. Небеса, да я сразу же увидел незнакомый почерк, как только переступил порог! Теперь поступи разумно и скажи мне, где сейчас находится твой дружок.

У меня не было никаких дружков. Я был один со своей бедой. Не было ни единой живой души, которая могла бы прийти мне на помощь (тем более в доме). Так я и сказал, заикаясь, и мой тон не выдал меня. Но старик на мои слова лишь потряс тяжелой головой.

– Довольно благородно с твоей стороны не выдавать своего приятеля, – сказал он. – Но я не из морских пехотинцев, дорогая моя, так что не надейся, что я поверю тебе. Хорошо, если не хочешь говорить, будь по-твоему, тогда нам нужно вызвать тех, кто заставят тебя заговорить.

В мгновение ока я понял его замысел. Телефонный справочник был открыт на одном из столов. Он, должно быть, заглянул в него, когда услышал мои шаги на лестнице. И сейчас он кинул взгляд на него вновь, и это дало мне возможность действовать. В редком для меня озарении я бросился на телефон в углу и швырнул его на пол изо всех сил. И сам был отправлен в полет до противоположного угла в тот же самый момент. Но телефон оказался довольно деликатной усовершенствованной модели, и я льстил себе, что смог по крайней мере на день вывести его из строя.

Не то чтобы полковник взял на себя труд убедиться в этом. Он стал смотреть на меня странным взглядом, изучая в электрическом свете, его правая рука вновь оказалась в кармане, куда он убрал свой револьвер. И я… я мало отдавал себе отчет в том, что делаю… Я взял в руки первое средство самообороны – им оказалась пустая бутылка, оставшаяся от празднования моего приезда сюда.

– Будь я проклят, если ты не мужчина! – воскликнул полковник, направляя дуло на меня. – Молодой волк в овечьей шкуре. Конечно же, выпил мое вино! Положи эту бутылку сейчас же, или я просверлю туннель в твоей голове. Как я и думал! Клянусь Небесами, ты заплатишь за это! Даже не думай вытворить еще что-то, или я выстрелю в тебя! Моя последняя бутылка восемьдесят четвертого года… ах ты мерзавец… наглое животное!

Он бросил меня на стул в углу и стоял надо мной, сжимая пустую бутылку в одной руке, а в другой револьвер. Его багровое лицо исказилось от убийственной ярости. Он пытался сказать что-то еще, но его тощее горло раздувалось и сокращалось, будто от судорог. Я даже не понимал, смеется ли он от моего вида или же дрожит от злости, предвкушая пролить мою кровь за последнюю бутылку своего лучшего шампанского. Теперь его глаза не были скрыты и им не нужны были очки, увеличивающие их. Расширенные и полные ярости глаза наблюдали за мной, а лицо его приобрело вид маски. Я не мог отвести взгляд от его ужасных глаз. Я не мог понять, почему его глаза так выпучились. Я и не пытался. Не осознавая, что происходит вокруг меня, я лишь ждал… пока не увидел лицо Раффлса, мелькнувшее над плечом несчастного полковника.

Раффлс без звука прокрался внутрь в самый громкий момент и ждал возможности подкрасться к полковнику со спины. Когда мое собственное внимание было полностью поглощено убийственным видом моего оппонента, Раффлс схватил руку полковника, в которой был револьвер и завел за спину, отчего его глаза выпучились, как я описывал выше. Но военный не сдавался и сражался с ним, и едва ли я успел сообразить, что происходит, как он ударил моего друга, находящегося сзади, бутылкой, которую все еще держал в руке, отчего она тут же рассыпалась на осколки о голень Раффлса. Тогда я бросился на помощь и через несколько минут наш полковник уже сидел в кресле связанный и с кляпом во рту. Но это не была одна из наших бескровных побед. Раффлс был серьезно ранен, стекло разрезало его плоть до самой кости, его нога при каждом шаге кровоточила, и жестокие глаза связанного человека смотрели на блестящую дорожку крови с мрачным удовлетворением.

Я подумал, что никогда еще не радовался при виде связанного человека. Но всякая человечность, похоже, вышла из Раффлса с кровью. Он разорвал скатерть, сорвал шторные шнуры, затем принес чехлы для мебели из гостиной и еще больше укрепил каждый узел. Ноги несчастного человека были привязаны к ножкам стула, руки к подлокотникам, его бедра и спина словно были приклеены к кожаной поверхности. Из-за кляпа его щеки натянулись, середина кляпа была скрыта за его усами… а сам кляп удерживали на месте болезненно завязанные узлы на затылке. Это было зрелище, которое я не мог долго созерцать, как до этого я оказался физически неспособным вынести свирепый и непримиримый взгляд. Но Раффлс лишь рассмеялся над моей брезгливостью и накрыл полковника чехлом. Я покинул комнату, не в силах больше видеть нашего пленника.

Это был Раффлс в его худшее время, я никогда ни после этого, ни прежде не видел его настолько безумным от боли, гнева и отчаянья… Он стал похож на любого другого преступника. Но, даже тогда он не нанес пленнику жестокого удара, с его губ не слетела бесчестная насмешка, и он не попытался нанести противнику и десятой доли той боли, которую сам терпел в тот момент. Это правда, что он был чудовищно неправ в данной ситуации, а его жертва законопослушна и права во всем. Тем не менее, размышляя над первоначальной ситуацией и учитывая это непредвиденное развитие, я не представлял менее болезненного исхода. Раффлс даже проявил человечность, спасая нас обоих. И если бы его варварство закончилось на этом, я бы не считал его действия обострением незначительного правонарушения. Но при свете в ванной комнате, в которой было окно, но не было занавески, я увидел, насколько серьезно он ранен и как ему больно.

– Из-за этого я буду как минимум месяц хромать, – сказал он, – и если полковник останется жив, то рана, которую он нанес, может быть идентифицирована с раной, которую я получил.

Действительно, он говорил под влиянием чудовищной боли. Но чтобы усомниться в том, что полковник останется жив!

– Конечно, он выживет, – сказал я. – Иначе никак нельзя.

– Он упоминал, что ожидает слуг или жену? Если да, то мы должны действовать быстро.

– Нет, Раффлс, боюсь, он никого не ждет. Он сказал мне, что если бы он не приехал сюда за корреспонденцией, мы могли бы жить еще неделю. Так некстати все.

Раффлс улыбнулся, завязывая на ноге лоскут обыкновенной простыни. Кровь остановилась.

– Я не согласен, Банни, – сказал он. – Это как раз очень даже кстати.

– Что именно? То, что полковник должен умереть?

– Почему бы и нет?

Раффлс уставился на меня, и его глаза были полны безжалостного и зловещего света, от которого у любого бы застыла кровь в жилах.

– Если это выбор между его жизнью и нашей свободой, ты имеешь право на свое решение, а я на свое, и я уже принял его, прежде чем связать его, – сказал Раффлс. – Будет жалко, если после всех моих стараний ты останешься здесь и освободишь его, прежде чем он испустит дух. Возможно, тебе стоит подумать над этим еще, а я пока отмою кровь с одежды и высушу ее у плиты. Это займет не менее часа, что даст мне время дочитать последний том Кинглэйка.

Однако задолго до того, как он был готов, я уже ждал его в зале. Я сменил одежду, но внутри меня бушевала буря эмоций. Один или два раза я заглядывал в столовую, где Раффлс сидел перед плитой, стараясь, чтобы он не услышал меня. Он тоже уже был готов уйти отсюда, его левая штанина полностью высохла, но он все еще был погружен в красный томик. В кабинет я больше не заходил, но Раффлс побывал там, чтобы поставить все книги назад на те места, откуда их взял, и тем самым поступил так, как и хотел, создав видимость, что в доме не было посторонних. Напоследок я услышал, как он снял мебельный чехол с полковника, затем он подождал минуту и вышел со мной из дома через парадную дверь, будто этот проклятый дом и в самом деле принадлежал ему.

– Нас увидят, – прошептал я, следуя за ним. – Раффлс, Раффлс, на углу полицейский!

– Я его хорошо знаю, – ответил Раффлс, но все же повернул в другую сторону. – Он обратился ко мне в понедельник, и я сказал ему, что служу солдатом в полку Крачли и что мне поручили приходить сюда раз в несколько дней, чтобы проверить дом и отправить полковнику все важные письма. Видишь ли, я всегда имел при себе одно или два письма, перенаправленных на адрес в Швейцарии, и когда я показал их полицейскому, он сразу же поверил мне. Я решил проследить за ним после этого, наблюдая от почтового ящика.

Я промолчал. Меня многое раздражало в его гениальных уловках, о которых он никогда не предупреждал заранее. И я знал, почему он молчал о своих последних подвигах. Он не доверял мне достаточно, чтобы выпустить из дома, и ради этого систематически преувеличивал опасности собственных прогулок снаружи. Поэтому когда к этим обидам он добавил покровительственный комплимент моей маскировке, я лишь промолчал.

– Какая польза от того, что ты бы пошел со мной? Я последовал за ним через оживленную улицу Ноттинг-Хилл.

– Я мог бы разделить твою участь, вместе утонули бы или выплыли, – угрюмо ответил я.

– Да? Я собираюсь поплыть в сторону провинции, побриться по пути, купить новый комплект одежды, в том числе новый спортивный комплект для крикета (который я действительно хочу), и вернуться, хромая, назад в Олбани со своим старым растяжением ноги. Я скажу, что играл в загородный крикет весь последний месяц под псевдонимом. Скажу, что меня пригласили за город, – разве не достойная причина? Это мой маршрут, Банни, но я действительно не понимаю, почему ты должен идти со мной.

– Мы можем поехать вместе! – проворчал я.

– Как пожелаешь, мой дорогой друг, – ответил Раффлс. – Я даже в какой-то мере боюсь твоей компании при провале.

Не буду описывать наш провинциальный тур. Я решил не сопровождать Раффлса в небольших вылазках, которые он предпринимал несколько раз во время нашего путешествия. То, что случилось в Лондоне, было слишком большим грузом на моей душе. Закрывая глаза, я видел перед собой нашего галантного полковника на стуле каждый час, и днем и ночью; иногда в этих видениях его неукротимый взгляд встречался с моим, а иногда я видел лишь его очертания под чехлом. Эта картина омрачала мой день и стала причиной бессонных ночей. Я был с нашей жертвой, словно разделяя с ним агонию. Мои мысли оставляли его только ради видений той виселицы, о которой Раффлс упомянул одновременно и в шутку и всерьез. Нет, я не мог легко решиться на столь ужасную смерть, но решился на нее, когда больше не смог выносить мук ожидания и вины. Приняв решение в одну из бессонных ночей, я появился рано утром перед Раффлсом с намерением рассказать ему о том, что хочу спасти жизнь полковника.

Его комната в гостинице, где мы находились, была завалена новой одеждой и предметами его багажа, со всеми этими вещами он походил на жениха. Я поднял закрытую на замок спортивную сумку для крикета, и тут же заметил, что она намного тяжелее, чем любая другая. В это время Раффлс спал как младенец, вновь гладковыбритый. И когда я потряс его, он проснулся с улыбкой на губах.

– Собрался признаться, а, Банни? Ну подожди немного, местная полиция не скажет тебе спасибо за то, что ты разбудил их в столь ранний час. И я купил одну газету, которую ты должен увидеть. Она должно быть где-то на полу. Взгляни на колонку экстренных сообщений, Банни.

Через несколько секунд я уже читал небольшую статью без какого-либо энтузиазма:

ВОЗМУТИТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ В УЭСТ-ЭНДЕ

Полковник Крачли Р. И. стал жертвой подлого произвола в своей резиденции на Питер-Стрит, Кэмпден-Хилл. Неожиданно вернувшись в дом, который семья оставила на время отпуска за границей, он обнаружил двух бандитов, которые применили силу и насильно связали выдающегося джентльмена. Благодаря полиции Кенсингтона полковника смогли обнаружить и вовремя оказать помощь, он был связан и сильно истощен.

– Благодаря полиции Кенсингтона, – заметил Раффлс, когда я прочитал последние слова вслух в полном ужасе от прочитанного. – Они даже не отреагировали сразу же, когда получили мое письмо.

– Твое письмо?

– Я отправил им одну строчку, пока мы ждали наш поезд в Юстоне. Должно быть, они получили свою наводку еще той ночью, но ничего не предпринимали до вчерашнего утра. И после всего они присвоили себе все заслуги и продолжают считать меня бесчестным мерзавцем, так же как и ты, Банни!

Я посмотрел на кудрявую голову на подушке, на его улыбающееся красивое лицо. И только тогда я понял.

– Все это время ты и не думал убивать его!

– Медленное убийство? Я думал, ты знаешь меня куда лучше, Банни. Худшее, что я уготовил ему – это несколько часов вынужденного отдыха в его же санатории.

– Тебе следовало сказать мне об этом, Раффлс!

– Может, ты и прав, Банни, но ты определенно должен был мне доверять!

Клуб криминалистов

– Но кто они такие, Раффлс, и где собираются? Нет такого клуба в альманахе Уитакера.

– Криминалистов, мой дорогой Банни, слишком мало, чтобы собираться поблизости, и они не принимают кого попало, поэтому их и нет в списке. Они – группа людей, изучающих современные преступления, и они периодически встречаются и обедают вместе друг у друга дома или в клубах.

– Но тогда по какой причине они пригласили нас на ужин?

И я помахал приглашением, которое заставило меня после его получения примчаться в Олбани. Приглашение было от графа Торнэби, кавалера ордена Подвязки, и он предлагал меня составить членам Клуба криминалистов компанию за ужином в Торнэби-Хаус на Парк-лейн. Подобное приглашение само по себе было сомнительной честью, но еще больше я встревожился, узнав, что Раффлс тоже приглашен!

– Они считают, – сказал он, – что гладиаторский элемент – проклятие современного спорта. Особенно они боятся за судьбу профессионального гладиатора. И они хотят узнать у меня, соответствует ли их теория практике.

– Это может быть предлогом!

– Они приводят известные примеры: одного игрока профессиональной лиги, которого повесили, и многочисленные случаи самоубийств среди спортсменов. Если их это интересует, я могу поделиться своими наблюдениями.

– Конечно, можешь, но при чем здесь я? – спросил я. – Нет, Раффлс, они интересуются нами обоими и хотят изучить нас под микроскопом, иначе они никогда бы не пригласили меня.

Раффлс улыбнулся моему возмущению.

– Я даже хочу, чтобы ты был прав, Банни! Тогда я повеселюсь еще больше, чем предполагаю. Но я утешу тебя тем, что это я назвал им твое имя. Я сказал им, что ты намного более начитанный криминалист, чем я. Рад услышать, что они прислушались ко мне и что мы сможем встретиться за обеденным столом.

– Если я соглашусь, – поправил я с такой строгостью, которую он заслужил.

– Если ты не примешь приглашение, – возразил Раффлс, – то пропустишь отменное развлечение, которое придется тебе и мне по нраву. Подумай об этом, Банни! Эти ученые мужи встречаются, чтобы обсудить последние преступления, и нас пригласили как консультантов, будто мы знаем об этом больше, чем они. Возможно, мы знаем меньше их, поскольку у немногих криминалистов проявляется интерес к чему-то, кроме убийств, но я ожидаю, что мне выдастся возможность сменить тему обсуждения на наше собственное более высокое искусство. Им будет полезно сменить тему и сфокусировать свое мрачное внимание на изящном искусстве ограбления. Если все получится, мы сможем узнать их мнение о нас самих, Банни. Как авторы, как творцы, мы будем сидеть за одним столом с нашими критиками и узнаем, как они оценивают наши труды глазами экспертов. Это будет если не бесценный, то весьма интересный опыт. Мы всегда сможем направить разговор в нужное русло и соответствующим образом сменить курс. Кроме того, мы разделим с ними отличный ужин или же наш благородный хозяин не оправдает свою европейскую репутацию.

– Ты знаешь его? – спросил я.

– Мы видимся иногда на крикете, когда у милорда есть время, – ответил Раффлс, посмеиваясь. – Но я знаю о нем все. Он год был главой «Мерилибон Крикет Клаб», и у нас никогда не было лучшего президента. Он отлично разбирается в игре, хотя я считаю, что он никогда в жизни не играл в крикет. Но он знает о многих вещах, которые никогда не делал. Он даже никогда не был женат и никогда не выступал в Палате лордов. Но говорят, что умнее его там нет, и он, безусловно, произнес замечательную речь в последний раз, когда принимали австралийцев. Он прочитал все книги и (что делает ему честь в наши дни) никогда не написал ни строчки. Можно сказать, что он кит в море теории и шпрота в море практики… но выглядит он способным к совершению преступления!

Мне захотелось увидеть этого замечательного вельможу во плоти, и я сгорал от любопытства, так как он, очевидно, никогда не давал разрешения на публикацию своей фотографии. Я сказал Раффлсу, что буду обедать с ним у лорда Торнэби, и он кивнул, как будто я не колебался ни мгновения. Теперь я понимал, как ловко он подвел меня к тому, чтобы я переменил решение. Без сомнения, он все продумал заранее. Его слова выглядят достаточно преднамеренными, особенно сейчас, когда я записываю их, благодаря свою отличную память. Единственное, замечу, что Раффлс не говорил именно так, как я описываю в этой книге. В реальности он сказал все это, постоянно делая паузы, чтобы затянуться своей вечной сигаретой, и если бы я был предельно точен, весь его монолог был бы испещрен характерными многоточиями. Особенно длинные паузы он делал, когда начинал бесшумно ходить туда-сюда по своей комнате. И даже его небрежность и спонтанность казались преднамеренными. Сейчас я понимаю это. Но это были ранние дни нашего знакомства, когда каждое его действие внушало мне доверие больше, чем любое действие другого человека.

В то время мы с Раффлсом много общались; по сути, тогда он чаще приходил ко мне, чем я к нему. Конечно, он всегда приходил, когда ему вздумается, часто когда я выходил обедать, и я помню, как возвращался в квартиру и видел его там, – я задолго до этого дал ему дубликат ключа. Тот случай произошел в негостеприимный февральский месяц, и я вспоминаю не один уютный вечер, когда мы обсуждали все и вся, за исключением собственной халатности. Раффлс бывал в самом уважаемом обществе, и по его совету я тоже посещал многие клубы.

– В это время года нет никаких развлечений, – сказал он. – Летом есть крикет, чтобы обеспечить мне достойную занятость в глазах общества. Проведи весь день с утра и до ночи в обществе, и они даже не спросят, чем ты занят на рассвете.

Наше поведение так долго было безупречным, что я не переживал о приеме у лорда Торнэби и встрече с его гостями-криминалистами. Мое главное беспокойство заключалось в том, чтобы быть под эгидой моего блестящего друга, и я попросил его встретить меня и пойти вместе, но за пять минут до назначенного часа не было никаких признаков Раффлса или его кэба. Мы должны были встретиться без четверти восемь, так что в конце концов мне пришлось проделать путь в одиночку.

К счастью, Торнэби-Хаус находился в конце моей улицы, и мне показалось еще одним удачным обстоятельством, что дом стоял чуть в глубине, скрываясь на собственном дворе. Когда я уже подходил к двери и намеревался постучать, то отступил назад, завидев кэб. Я ждал, что Раффлс появится, до последнего. Это было не так, и я сошел с крыльца и подождал минуту в тени, пропуская двух других гостей, опаздывающих к назначенному времени. Новоприбывшие вышли из кэба, продолжая шепотом беседовать друг с другом, и я четко расслышал, о чем они говорят, пока они платили извозчику.

– Торнэби поспорил об этом с Фредди Верекером, который не может прийти сегодня, насколько я знаю. Конечно, сегодня этот спор не разрешить. Но дорогой гость думает, что его пригласили в качестве крикетиста.

– Я не верю, что он является кем-то еще, – голос второго оказался настолько же грубым, насколько первый был мягким. – Я считаю, что это все болтовня. Хотел бы я поверить в это, но не могу!

– Я думаю, вы убедитесь, что все не так просто, – возразил другой, когда входные двери открылись и проглотили пару.

Я всплеснул руками. Раффлса пригласили сюда не как крикетиста, но, очевидно, как подозреваемого преступника! Раффлс все время ошибается, а мое первоначальное предположение оказалось верным! А Раффлс до сих пор не появился в поле зрения… я никак не мог предупредить его… а часы уже пробили восемь!

С каждым новым ударом часов из меня будто выбивали все чувства и мысли, я брел как во сне и был уверен, что должен сыграть свою скромную роль, какой бы она ни была. С другой стороны, последующий час оставил во мне сильнейшие впечатления, которые поражают меня до сих пор своей яркостью. Я и сейчас четко слышу свой безумный стук в двойные двери. Они распахиваются настежь, и все это похоже на какой-то роскошный и торжественный обряд. Два высоких лакея в шелковых чулках стоят по обе стороны дверей, похожий на прелата дворецкий величественно кланяется со своего места у лестницы. Я вздохнул с облегчением, когда достиг библиотеки с огромным количеством книг, где лишь несколько мужчин расположились на богатом персидском ковре перед камином. Одним из них оказался Раффлс, который разговаривал с грузным мужчиной со лбом полубога, но глазами и челюстью бульдога. Это и был наш благородный хозяин.

Лорд Торнэби пристально смотрел на меня с непроницаемым лицом, пока мы жали друг другу руки, а потом препоручил меня высокому неуклюжему человеку, которого он называл Эрнестом, но фамилию которого я не расслышал. В свою очередь Эрнест с застенчивостью и неуклюжей вежливостью познакомил меня с двумя оставшимися гостями. Это те двое джентльменов, которых я видел в кэбе, один из них оказался Кингсмиллом, королевским адвокатом, другого я узнал с первого взгляда по его опубликованной некогда фотографии, это был Паррингтон, романист жанра нуар. Они были абсолютными противоположностями друг друга: барристер – пухлый и щеголеватый, с лицом Наполеона, а автор – один из самых длинноволосых и лохматых людей, которых я когда-либо видел в вечерней одежде. Ни один из них не заинтересовался мной, но оба бросали взгляды на Раффлса, пока мы обменивались несколькими словами. Ужин, однако, был немедленно объявлен, и мы вшестером вскоре заняли наши места вокруг сияющего от серебра небольшого стола в большой темной комнате.

Я не был готов к такому небольшому числу приглашенных и поначалу даже почувствовал облегчение. Если случится худшее, я был убежден, что каждый из нас легко сможет взять на себя двоих. Но я скоро понял, что был неправ, никакой безопасности в этом математическом расчете не было. Нас было слишком мало для конфиденциального диалога с соседом за столом, в котором я, по крайней мере, мог бы укрыться от опасности общей беседы. Мне ничего не оставалось, кроме как наблюдать, как общая беседа вскоре превратилась в атаку, настолько тонко согласованную и настолько хорошо сыгранную, что я с ужасом полагал, что Раффлс даже не понимает, какую ловушку они подготовили, и я не знал, как предупредить его об опасности. Но и по сей день я не уверен, что также был удостоен подозрений членов клуба, возможно, у них были догадки на мой счет, и они проигнорировали меня ради большей добычи.

Лорд Торнэби выстрелил первым, наслаждаясь своим хересом. Раффлс сидел по правую руку от него, а по левую был романист. Раффлс был окружен людьми права, в то время как я сидел между Паррингтоном и Эрнестом, который расположился у ножки стола и казался своего рода вассалом благородного дома. Наш лорд обратился ко всем нам, откинувшись назад и моргая мешковатыми глазами.

– Господин Раффлс, – сказал он, – рассказывал мне об этом бедняге, который в марте прошлого года понес самое тяжкое наказание. Отличный конец, господа, отличный конец! Это правда, что ему не повезло, – он убил человека, задев яремную вену, но его собственный конец должен занять свое место среди самых славных традиций виселицы. Расскажите им, господин Раффлс. Эта история будет такой же новой для моих друзей, как и для меня.

– Я расскажу то, что слышал об этом в последний раз, когда я играл на Трент Бридж. В газетах об этом не писали, – серьезно сказал Раффлс. – Вы наверняка помните об огромном волнении из-за матчей с Австралией: результат решающей игры должен был быть оглашен в последний день осужденного на земле, и он не мог умереть, пока не узнал его. Как вы знаете, мы смогли выиграть, и он сказал, что теперь будет висеть счастливо.

– Скажите им, что еще он сказал! – воскликнул лорд Торнэби, потирая пухлые руки.

– Священник осудил его волнение по поводу игры в такое время, и осужденный, как говорят, ответил: «Да вы что, это первое, о чем меня спросят по другую сторону!»

История была новой даже для меня, но у меня не было времени оценить ее. Мне нужно было следить за эффектом, производимым на других членов вечеринки. Эрнест слева от меня согнулся от смеха и не разгибался в течение нескольких минут. Другой мой сосед, более впечатлительный, сначала вздрогнул, а затем вошел в состояние воодушевления, кульминацией которого стало нападение на его манжету с плотницким карандашом. Кингсмилл К. С. спокойно улыбался, глядя на Раффлса. Он казался наименее впечатлен историей, пока не заговорил.

– Я рад это слышать, – сказал он мягким и высоким голосом. – Я так и думал, что этот человек будет держаться до последнего.

– Значит, вы что-то о нем знали? – осведомился лорд Торнэби.

– Я представлял корону, – ответил барристер. – Вы можете сказать, что это я измерил шею бедняги.

Этот поворот беседы наверняка был непреднамеренным, но от этого не менее эффектным. Лорд Торнэби вопросительно посмотрел на скупое на эмоции лицо своего гостя. Прошло несколько мгновений, прежде чем Эрнест хихикнул подле меня и Паррингтон вновь схватил свой карандаш, и в этом промежутке я одним глотком осушил свой бокал, хотя это был «Йоханнесберг». Что касается Раффлса, нужно было увидеть его ужас, чтобы понять, как неожиданно было слышать подобное замечание.

– Я слышал, что преступник не заслуживал сочувствия, – сказал Раффлс, нарушив общее молчание.

– Ничуть.

– Это должно было быть для вас утешением, – сухо сказал Раффлс.

– Так и было для меня, – пообещал наш писатель, а адвокат лишь улыбнулся. – Мне было очень жаль, что я участвовал в вынесении вердикта Пекхэму и Соломонсу.

– Почему Пекхэм и Соломонс? – спросил наш лорд.

– Они не собирались убивать ту старушку.

– Но они задушили ее в постели ее же подушкой!

– Мне все равно, – сказал писатель. – У них не было намерения убивать ее. Глупая старушка начала шуметь, а один из них приложил чуть больше силы, чем требовалось. Я назвал бы это настоящим невезением для них.

– Для тихих, безвредных, благородных воров, – добавил лорд Торнэби, – в ненавязчивом осуществлении их скромного призвания в часы досуга.

И когда он повернулся к Раффлсу с улыбкой на своем одутловатом лице, я знал, что мы достигли той части программы, которая прошла репетицию, она была приурочена к появлению шампанского, и я почувствовал признательность за эту небольшую милость. Но Раффлс лишь рассмеялся над шуткой его светлости все с той же сдержанностью, которая не оставляла никаких сомнений в том, что он играл роль невинного человека, исполняя ее идеально. Это было поэтическое воздаяние таланту Раффлса, и в моем мгновенном наслаждении ситуацией я смог оценить некоторые из изысков богатого стола. Седло барашка было более чем уместно в меню, благодаря восхитительному вкусу, который не испортило для меня последовавшее за ним крыло фазана, и я с нетерпением ждал десерта, когда новое замечание литератора напомнило мне о разговоре.

– Но, я полагаю, – сказал он Кингсмиллу, – вы многих грабителей воссоединили с их друзьями и родственниками?

– Скажем так, многих бедняг, которых обвинили в краже со взломом, – ответил весело адвокат. – Это не совсем то же самое, знаете ли, и «много» – не самое точное слово. Я не часто сталкиваюсь с преступлениями, совершенными в городе.

– Это единственный вид преступлений, который мне интересен, – сказал писатель, поедая желе ложкой.

– Я полностью согласен с вами, – вмешался наш хозяин. – Из всех видов преступников, которых можно было бы защищать, я бы выбрал предприимчивого взломщика.

– Это, должно быть, самая веселая сторона таких дел, – заметил Раффлс, тогда как я затаил дыхание.

Но его реплика была такой же легкой, как касание шелковой материи, а бесхитростная манера держаться стала триумфом его несравненного актерского мастерства. Я видел, что он отказывался от шампанского, в то время как я дважды осушил свой бокал. Но для нас опасность не была равнозначной. У Раффлса не было повода почувствовать удивление или тревогу при таком повороте разговора, посвященного криминалистике. Для него это было неизбежно, а для меня зловеще, ведь я обладал случайным знанием о существовании подозрений на его счет. Даже тогда у Раффлса не было никаких причин насторожиться этим словам и тому, что другие гости стали развивать эту тему.

– Мне не по нраву мистер Сайкс, – объявил барристер, как актер, которому пришла пора сказать свою реплику.

– Но это доисторическая школа, – возразил милорд. – Много молодой крови появилось со времен Уильяма Свита.

– Верно, у нас был Пис, – сказал Паррингтон и начал подробно описывать последние мгновения жизни этого преступника. Его монолог продолжался так долго, что я было подумал, что мы навсегда отошли от темы. Но лорду Торнэби не могли отказать.

– Уильям и Чарльз – умершие монархи, – сказал он. – Правит в их сфере тот, кто обчистил бедолагу Дэнби на Бонд-стрит.

Трое заговорщиков замолчали, – я уже давно понял, что Эрнест не был посвящен в их секрет, – а затем кровь застыла у меня в жилах…

– Я его хорошо знаю, – сказал Раффлс, подняв глаза.

Лорд Торнэби в ужасе уставился на него. Улыбка на наполеоновском лице юриста выглядела вынужденной и застывшей впервые за весь вечер. Наш писатель, который слизывал сыр с ножа, порезался и оставил на бороде шарик крови. Бесхитростный Эрнест был единственный, кто тихонько рассмеялся.

– Подождите! – воскликнул лорд. – Вы знаете вора?

– Хотел бы я, чтобы это было так, – ответил Раффлс, посмеиваясь. – Нет, лорд Торнэби, я лишь имел в виду ювелира, Дэнби. Я всегда покупаю у него подарки на свадьбу.

Я услышал три одновременных вздоха облегчения и только после этого позволил и себе глотнуть немного воздуха.

– Подозрительное совпадение, – сухо заметил наш хозяин, – потому как я верю, что вы знакомы с людьми из Милчестера, где спустя несколько месяцев у леди Мелроуз украли ожерелье.

– Я был там в то время, – охотно согласился Раффлс. Его улыбка согрела бы даже самого твердолобого сноба.

– Мы считаем, что обе кражи совершил один человек, – по-видимому, лорд Торнэби говорил за весь Клуб криминалистов и с меньшей суровостью в голосе.

– Мне только жаль, что я не наткнулся на него тогда, – сердечно продолжал Раффлс. – Он преступник в гораздо большей степени, чем ваши убийцы, которые сквернословят на эшафоте или говорят о крикете в камере осужденных!

– Этот человек может быть сейчас здесь, – сказал лорд Торнэби, глядя Раффлсу в лицо.

Но его манера была похожа на поведение актера, который играет неубедительно, но намеревается доиграть до самого горького финала. Он стал озлобленным, ведь даже богатый человек может проиграть пари.

– Вот была бы потеха, если бы он и правда был здесь! – воскликнул писатель Дикого Запада.

– Absit omen![2] – пробормотал Раффлс более уместную фразу.

– Тем не менее, я думаю, вы согласитесь, что это соответствует почерку данного вора, – заявил Кингсмилл. – И это вполне соответствовало бы характеру этого человека, насколько нам известно: посетить именно президента Клуба криминалистов и выбрать вечер, когда он развлекает других членов клуба.

Эта остроумная реплика была более убедительна, чем слова нашего благородного хозяина, но это легко объяснялось тем, что барристер постоянно выступал в зале суда, убеждая судьей с помощью блефа. Однако лорда Торнэби поразило развитие его собственной идеи, и с некоторой неуверенностью в голосе он подозвал дворецкого, который контролировал подачу блюд.

– Леггетт! Пошли кого-нибудь наверх, чтобы убедиться, что все двери открыты и в комнатах полный порядок. Какую ужасную идею вы подали мне, Кингсмилл, или… я сам себе подал! – добавил лорд, чуть смягчив тон и показав, что он в замешательстве. – Мы выглядим дураками. Не помню, кто из нас увел разговор от основного потока крови в эту воду грабежей. Вы знакомы с шедевром де Квинси «Убийство как искусство», мистер Раффлс?

– Кажется, я когда-то читал его, – с сомнением ответил Раффлс.

– Вы должны прочитать его снова, – продолжал граф. – Это последнее слово в криминалистике, все, что мы можем добавить к этому, – ничто иное как жестокая иллюстрация или окровавленная сноска, совершенно недостойная текста де Квинси. Да, Леггетт?

Почтенный дворецкий стоял, тяжело дыша и прикрывая рот локтем. До этого момента я не замечал, что он астматик.

– Прошу прощения, ваша светлость, но я думаю, что вы, должно быть, запамятовали.

Предложение постоянно прерывалось тяжелыми вздохами, но слова упрека едва ли могли быть выражены более деликатно.

– Запамятовал, Леггетт! И что же я забыл, по-твоему?

– Запереть дверь гардеробной вашей светлости за вашей светлостью, милорд, – пробормотал несчастный Леггетт, глотая воздух и делая паузы через каждые несколько слов. – Я поднимался сам, милорд. Дверь спальни… дверь гардеробной… обе заперты изнутри!

К этому времени благородный хозяин был в худшем состоянии, чем его слуга. Под тонкой кожей его лба вздулись вены, щеки надулись, словно шары. Через секунду он вскочил с места и выбежал из комнаты, позабыв о нас, своих гостях, и помчался наверх.

Раффлс был так же взволнован, как и любой из нас, и опередил всех. Розовощекий маленький адвокат и я участвовали в подобии гонки за предпоследнее место, и оно досталось мне, тогда как задыхающийся дворецкий и другие слуги заняли тыл. А наш нетрадиционный писатель первым предложил свою помощь и совет.

– Не нужно толкать дверь, Торнэби! – воскликнул он. – Без клина и буравчика вы можете ломать дверь сколько угодно, но никогда не откроете ее. Есть ли у вас в доме лестница?

– Где-то есть веревочная лестница на случай пожара, – сказал лорд с некоторым сомнением. – Где она находится, Леггетт?

– Уильям принесет ее, милорд.

С этими словами молодой слуга убежал наверх.

– Какая польза от того, что он принесет ее сюда, – воскликнул Паррингтон, в волнении отбросивший свою обычную манеру разговора. – Велите ему спустить лестницу из окна над вашей комнатой и позвольте мне спуститься вниз и сделать все остальное! Я открою эти двери одну за другой в два счета!

Мы столпились у запертых дверей, ожидая, что будет дальше. Лорд Торнэби мрачно улыбнулся всем нам, затем кивнул и отпустил писателя, как собаку с поводка.

– Сегодня мы узнали кое-что новое о нашем друге Паррингтоне, – сказал лорд. – Он воспринимает подобные ситуации намного лучше, чем я.

– Эта ситуация льет воду на его мельницу, – доброжелательно улыбнулся Раффлс.

– Вы правы! Вот увидите, мы прочитаем об этом в его следующей книге.

– Надеюсь, что сначала мы увидим преступника в суде Олд-Бейли, – заметил Кингсмилл.

– Как же это замечательно – видеть не только человека слова, но и человека действия!

Для Раффлса это замечание звучало довольно банально, но в тоне было что-то, что привлекло мое внимание. И тут я понял: рвение Паррингтона было превосходно рассчитано, дабы отвести все подозрения от другого и заставить нас чувствовать благодарность за его действия. Этот литератор-авантюрист вытолкнул Раффлса из центра внимания, и благодарность за это была тем, что я обнаружил в его голосе. Не нужно упоминать, что и я был очень ему благодарен. Но моя благодарность длилась недолго: через пару мгновений меня одолела вспышка необычной проницательности. Паррингтон был одним из подозревавших Раффлса или, во всяком случае, тем, кто знал об этих подозрениях. Что, если это он все подстроил, воспользовавшись присутствием подозреваемого в доме? Что, если он сам был тайным злодеем и единственным, кто ответственен за это происшествие? Через пару секунд я уже был уверен в этом. Затем мы услышали его шаги в гардеробной. Он приветствовал нас дерзким криком, а затем появился на пороге, открыв для нас дверь, покрасневший и взъерошенный. В одной руке он держал клин, а в другой буравчик.

Внутри царил живописный беспорядок. Выдвижные ящики были вытащены и опустошены, а их содержимое валялось на ковре. Двери гардероба были открыты, пустые коробки для запонок лежали на полу, часы, прикрытые полотенцем, были брошены на кресло. Длинная оловянная крышка выглядывала из открытого шкафа в одном углу. И одного взгляда на искаженное лицо лорда Торнэби хватило, чтобы догадаться, что она закрывала уже пустой оловянный сундук.

– Что за странный выбор, чего бы украсть! – сказал он, и в уголках его рта появился намек на улыбку. – Мое церемониальное одеяние пэра с короной!

Мы стояли вокруг него в полной тишине. Я думал, что писатель скажет что-нибудь. Но даже он либо притворялся, либо действительно ощущал страх.

– Вы можете сказать, что это было ненадлежащим местом, чтобы хранить его, – продолжал лорд Торнэби. – Но где бы вы, джентльмены, хранили это старое барахло? Клянусь Юпитером, в следующий раз возьму набор напрокат!

И он отлично воспринял свою утрату, лучше, чем кто-либо из нас мог представить минуту назад, но причина стала мне ясна чуть позже, когда мы все спускались вниз по лестнице, оставив полицию работать на месте преступления. Лорд Торнэби шел с Раффлсом под руку. Его шаг был легче, веселость более не была сардонической, даже выглядел он лучше. И тогда я понял, какой груз был снят с гостеприимного сердца нашего хозяина.

– Я лишь желаю, – сказал он, – чтобы этот случай приблизил нас к разгадке личности джентльмена, которого мы обсуждали за ужином. Думаю, вы все согласитесь со мной, если я предположу, что это именно он наведался к нам сегодня.

– О, все возможно! – сказал старина Раффлс, встречаясь взглядом со мной.

– Но я в этом уверен, мой дорогой сэр, – воскликнул наш лорд. – Этот смелый инцидент только его рук дело. Только он способен почтить меня своим присутствием в ночь, когда я развлекаю своих братьев-криминалистов. Это не случайность, сэр, а намеренная ирония, которая бы не пришла в голову ни одному другому криминальному уму Англии.

– Возможно, вы правы, – осторожно сказал Раффлс на этот раз, хотя я льстил себе, что именно выражение моего лица заставило его согласиться с этим.

– Более того, – продолжил наш хозяин, – никакой другой преступник в мире не смог бы воплотить в жизнь столь восхитительную задумку и добиться столь совершенного результата. Я уверен, что инспектор согласится с нами.

Полицейский постучал в дверь и его пропустили в библиотеку, как раз когда говорил лорд Торнэби.

– Я не расслышал, что вы сказали, милорд.

– Я лишь сказал, что исполнителем этого невероятного проникновения может быть лишь преступник, который присвоил ожерелье леди Мелроуз и половину изделий бедного Дэнби год или два назад.

– Я считаю, что вы как никогда правы, ваша светлость.

– Человек, который взял бриллианты Тимбэли и вернул их ему.

– Возможно, он сделает то же самое и для вашей светлости.

– Не нужно! Я не хочу рыдать над пролитым молоком. Я лишь желаю ему получить радость от всего, что он успел забрать. Узнали ли вы что-нибудь новое?

– Да, милорд, кража произошла между четвертью и половиной девятого.

– Как вы смогли узнать это?

– Часы, завернутые в полотенце, остановились в восемь двадцать.

– Вы допросили моего слугу?

– Да, милорд. Он был в комнате вашей светлости до без четверти восемь, и комната была в полном порядке, когда он уходил.

– Значит, вы думаете, что все это время грабитель скрывался в доме?

– Не могу сказать с определенностью, милорд. Мы знаем, что он сейчас не в доме, потому что он мог быть только в спальне вашей светлости или в гардеробе, и мы уже обыскали каждый дюйм обеих комнат.

Лорд Торнэби повернулся к нам, когда инспектор вышел, поправляя фуражку.

– Я велел ему сначала прояснить именно эти моменты, – объяснил он, кивая в направлении двери. – У меня была причина полагать, что мой слуга пренебрег своими обязанностями. Я рад, что ошибался.

Я был бы не менее рад осознать, что и сам ошибся. Подозрения о нашем писателе оказались такими же дикими, как и он сам. Но, даже развеяв все сомнения, в глубине души я почувствовал разочарование. Моя теория только укрепилась с тех пор, как он впустил нас в гардеробную. Его настроение менялось мгновенно. До этого момента я был убежден в его причастности к ограблению и сейчас осознал, что лорду Торнэби Паррингтон приносил пользу, и пока он был полезен, лорд был готов закрывать глаза на странности нашего автора, но как только работа была выполнена, немедленно осадил его.

Но если Паррингтон был оправдан в моих глазах, то Раффлс восстановил свое доброе имя в глазах тех, кто вынашивал гораздо более серьезные и опасные подозрения. Этот случай был невероятной удачей, благодаря чему члены клуба перестали его подозревать и занялись анализом предыдущих дел. Но чудо произошло, и его эффект был виден на каждом лице и слышен в каждом голосе. За исключением Эрнеста, который и не был посвящен в тайну. Этот смешливый криминалист был заметно потрясен первой небольшой ролью в деле о преступлении. Остаток вечера трое конспираторов соперничали между собой, пытаясь загладить вину за свои подозрения. Я слышал, что Кингсмилл сообщил Раффлсу время, когда его можно найти в коллегии, и обещал место на любом процессе, который мой друг, возможно, когда-либо захочет посетить. Паррингтон говорил о подарке в виде множества своих книг, и наш хозяин даже стал добрее относиться к нему. Что касается лорда Торнэби, я услышал, как он говорил что-то о клубе «Атеней», ссылаясь на своих знакомых в комитете, и шепотом, как мне показалось, о Правиле II.

Полиция все еще оставалась в поместье, когда мы расходились, и я воспользовался тем, что мой дом находился за углом, чтобы заманить Раффлса и обсудить с ним события этого вечера. Наконец он согласился, посчитав, что иначе ему придется говорить о краже со взломом прямо посреди улицы. Оказавшись в своей квартире, я рассказал ему об опасности, подстерегавшей его, и о собственной дилемме, о тех нескольких словах, которые я подслушал пред входом, и о том тонком слое льда, по которому он скользил весь вечер и даже умудрялся выписывать причудливые фигуры. Ему было хорошо, ведь он не осознавал опасности. Но только подумать о том, что я пережил… слушал, наблюдал, но был не в состоянии сделать хоть что-то… не в состоянии ни словом предупредить его!

Раффлс позволил мне закончить, но тяжелый вздох сопровождал выдох дыма от «Салливана». Докурив, он бросил сигарету в камин и только потом заговорил.

– Нет, спасибо, я больше не буду. Я лучше поговорю с тобой, Банни. Ты действительно полагаешь, что я не догадался о заговоре этих умников?

Я категорически отказывался верить в то, что он все знал еще до этого вечера. Почему же он не сказал мне об этом? Ведь это была его идея принять приглашение. Неужели он имел в виду, что сам решил сунуть голову в пасть льва? И чем же он руководствовался, когда заманил меня туда, обещая веселье?

– Ты мне мог пригодиться, Банни, я уверен в этом.

– Тебе было нужно знакомое лицо?

– Ты мне очень помог еще до этого дня, Банни. Ты придал мне больше уверенности, чем, вероятно, можешь поверить сейчас. Твое присутствие успокаивает меня больше, чем ты можешь предполагать.

– Значит, я для тебя и зритель, и суфлер в одном лице?

– Превосходный, Банни! Но для меня это тоже не было пустяковым делом, мой дорогой друг, вся затея была очень опасной. Мне могла понадобиться твоя помощь в любой момент, и мне было достаточно того, что я понимал: ты всегда поможешь мне.

– Помогу в чем, Раффлс?

– Конечно же, пробиться с боем наружу и сбежать! – ответил он с блеском в глазах, и я видел, что он говорит чистую правду.

Я поднялся с кресла.

– Ты имеешь в виду, что причастен к краже?

– Я единственный, кто к ней причастен, мой дорогой Банни.

– Чепуха, ты сидел за столом в тот момент. Нет, ты, конечно, мог бы привести соучастника для своего представления. Думаю, что ты мог воспользоваться чьей-то помощью!

– Достаточно и меня одного, Банни, – сухо сказал Раффлс.

Он откинулся в кресле и достал еще одну сигарету. И я принял от него сигарету, потому что бесполезно злиться на Раффлса. К тому же мне хотелось услышать его невероятное признание.

– Конечно, – сказал я, – если ты действительно смог совершить это ограбление самостоятельно, я должен быть последним, кто будет критиковать тебя. Ты не только развеял их сомнения, – а ведь они были настроены доказать твою виновность, – но еще и заставил их чувствовать вину за заговор против тебя, и теперь они будут считать себя обязанными загладить ее перед тобой. Но не проси меня поверить, что ты сделал все это в одиночку! Ей-богу, – воскликнул я, охваченный энтузиазмом, – мне все равно, как ты сделал это или кто тебе помог. Это самое невероятное, что ты делал в жизни!

Конечно же, я никогда не видел, чтобы Раффлс выглядел более счастливым или довольным самим собой, – он был в том восторге, который обычно испытывал я.

– Ты все узнаешь, Банни, если выполнишь мою просьбу.

– Только скажи, старина, и я все сделаю.

– Выключи электрический свет.

– Полностью?

– Да.

– Хорошо, все сделано.

– Теперь подойди к окну и подними штору.

– Что дальше?

– Я иду к тебе. Великолепно! Я никогда не выглядывал отсюда так поздно. Во всем доме свет исходит только от одного окна!

Прислонившись щекой к стеклу, он указывал вниз на что-то вдали, я проследил взглядом – это был дом с одним-единственным окном, залитым желтым светом. Я открыл свое окно и высунулся, чтобы лучше рассмотреть его.

– Отсюда видно Торнэби-Хаус?

Я не был знаком с видом из своих задних окон.

– Конечно, видно, кролик! Посмотри через бинокль. Он оказался самой полезной вещью в этом деле.

Но перед тем как я сфокусировал линзы, меня озарило, я наконец понял, почему Раффлс в последние несколько недель так часто приходил ко мне и почему он всегда появлялся между семью и восемью часами вечера и ждал меня всегда у окна с биноклем. Он передал его мне, и я все увидел отчетливо. Одно освещенное окно, которое заметил Раффлс, предстало передо мной. Я не мог рассмотреть саму комнату, но силуэты тех, кто находился внутри, видны были довольно отчетливо на опущенной шторе. Я даже подумал, что вижу черную полосу, которая пересекала окно. Это было ничто иное, как веревка, по которой бесстрашный Паррингтон спустился из окна выше.

– Именно так! – сказал Раффлс в ответ на мое восклицание. – И именно на это окно я смотрел последние несколько недель. При дневном свете ты можешь видеть намного больше, даже следить за тем, что происходит с этой стороны дома, а если повезет, то в окне разглядишь и хозяина дома, который готовится ко сну. Это легко увидеть, наблюдая в нужное время. Я видел, как он брился однажды утром, еще до того, как ты проснулся! Вечером его камердинер остается, чтобы прибрать комнату, и этим-то я и воспользовался. Мне пришлось выяснить кое-что об этом человеке и отправить ему телеграмму от лица его девушки, которая просила встретиться с ней в восемь часов. Конечно, он утверждает, что был на своем посту в указанное время. Это я и предвидел – и сделал за него его работу, прежде чем приступил к своей. Я сложил и убрал все и только после этого позволил себе перерыть всю комнату.

– Не понимаю, как ты все успел!

– Мне потребовалась еще одна минута, а минутная стрелка встала на пятнадцати. Кстати, это я проделал сам на тех часах, которые они нашли. Это старая уловка – остановить часы и перевести стрелки, но ты должен признать, что все выглядело так, как будто часы забыли в спешке. Таким образом, у полиции было достаточно доказательств, чтобы полагать, что ограбление было совершено, когда мы все сидели за столом. На самом деле вначале лорд Торнэби покинул свою гардеробную, затем его камердинер, а за ним через минуту выбрался я.

– Через окно?

– Конечно, я ждал внизу в саду. Содержать огромный сад в черте города весьма накладно. Ты же видел удобно расположенную заднюю калитку? Замок ее не выдержит никакой критики.

– Но что насчет окна? Оно же не на первом этаже, не так ли?

Раффлс взял трость, лежавшую рядом с пальто. Она была из толстого бамбука с полированной рукоятью. Он отвинтил рукоять и перевернул трость, из которой выпали скрытые внутри мелкие трости, похожие на детские рыболовные удочки, которые, как я впоследствии узнал, и являлись ими изначально. Раффлс продемонстрировал двойной стальной крючок, который он ловко прикрепил к наконечнику трости, затем расстегнул три пуговицы своего жилета, и я увидел, что вокруг его талии обвивалась прекрасная веревка из манильской пеньки, с аккуратными петельками через равные интервалы.

– Нужно ли продолжать объяснение? – спросил Раффлс, когда он размотал веревку. Этот конец веревки легко привязывается к крюку, другая сторона крюка цепляется за все, что соприкасается с ним, и эта удочка просто болтается, пока ты поднимаешься по веревке. Конечно, ты должен знать, к чему цепляться, но хозяин дома, у которого ванна привинчена к полу в гардеробной, – это идеальный кандидат для ограбления. Все трубы находятся снаружи и закреплены на стене в нужных местах. Я проводил разведку как днем, так и ночью: эта моя лестница не стоила того, чтобы сооружать ее впустую.

– Значит, ты сам ее сделал специально для этого!

– Мой дорогой Банни, – сказал Раффлс, вновь подпоясываясь веревкой, – я никогда не любил лестницы, но я всегда говорил, что, если я когда-либо ею воспользуюсь, то она должна быть лучшей в своем роде. И она может снова пригодиться нам.

– Но сколько времени заняла сама кража?

– С момента, как я поднялся с матушки земли, до моего возвращения на землю? Около пяти минут сегодня вечером, и одна минута из них была потрачена на выполнение работы другого человека.

– Невозможно! – воскликнул я. – Ты хочешь сказать, что ты взобрался вверх и спустился вниз, зашел и вышел, подобрал ключи к шкафу и огромному оловянному сундуку, затем забаррикадировал двери, взял церемониальный наряд пэра и все это всего за пять минут?

– Конечно же, нет, все было не так.

– Тогда что ты имеешь в виду, как ты это сделал?

– Не пытался погнаться за двумя зайцами сразу же, Банни! У меня была генеральная репетиция прошлой ночью, тогда-то я и забрал наряд. Наш благородный друг находился по соседству и оглушительно храпел все время, но я приложил много усилий, поэтому не только взял все, что хотел, но и оставил все в том виде, как было, и закрыл все после себя, как послушный ребенок. Все это заняло гораздо больше времени. Сегодня я лишь раскидал вещи по комнате, забрал несколько запонок и цепочек и оставил достаточно доказательств того, что именно сегодня был похищен этот тяжелый набор пэра. Это то, что вы, писаки, называете: «что и требовалось доказать». Я только показал нашим дорогим криминалистам, что я не мог сделать этот трюк, и что им нужно думать совершенно на другого человека, который мог и сделал это, и что они были глупцами, подозревая меня.

Вы легко можете представить, какой шок я испытал; все это время я лишь смотрел на Раффлса в немом восторге и высочайшем изумлении. И сейчас меня бы ничего не удивило. Даже если бы он сказал, что проник в Банк Англии или Тауэр, я бы тут же поверил ему. Я собирался пойти с ним в Олбани и взглянуть на регалии под его кроватью. Я взял пальто, молча глядя, как он надевал свое. Но Раффлс не хотел даже слышать о том, чтобы я сопровождал его этой ночью.

– Нет, мой дорогой Банни, мне нужно выспаться и у меня нет сил обсуждать сегодня что-то еще. Ты можешь не верить, после того что я сообщил тебе, и продолжать смотреть на меня, как на настоящего дьявола, но эти пять минут были даже для меня довольно утомительны. Ужин был назначен на без пятнадцати, и я на всякий случай прибыл задолго до этого, дав себе в два раза больше времени. Но никто из гостей не появился до двенадцати минут, и поэтому наш хозяин не торопился. Я не хотел быть последним прибывшим, поэтому появился в гостиной за пять минут до назначенного времени. Но это было раньше, чем я планировал.

Сказав это, он кивнул и вышел.

Я мог бы закончить на этом, но у истории есть продолжение. Не только криминалисты, а тем более члены Клуба криминалистов, узнали, что сделал Раффлс с церемониальной одеждой и короной достопочтенного лорда Торнэби. Он сделал с ними то, что, возможно, от него ожидали джентльмены, которые пригласили его, и сделал это так, что, несомненно, удалил из их мыслей последние сомнения, что он мог бы быть тем преступником. Фирма автомобильных перевозок не могла сослужить хорошей службы по очевидным причинам, как и любое использование марок или написание адреса. Поэтому Раффлс сдал наряд в гардеробную Черинг-Кросс… и отправил лорду Торнэби квитанцию.

Равнина близ Филипп

Ниппер Насмит был старостой школы, когда Раффлс был капитаном команды по крикету. Я считаю, что он обязан своим прозвищем тому, что был учеником, не живущим при школе, а в мое время это заслуживало некоего упрека, как и тот факт, что его отец был одним из попечителей школы и партнером в известной банковской фирме, исполняющим обязанности управляющего местного отделения. Учитывая все это, я не сомневался, что мальчишка не заслужил подобную стигму. Но мы так не думали в то время, Насмит был непопулярен как среди младших, так и среди старших ребят, и казалось, что он делает все, чтобы так и продолжалось. Раздутая до невозможности принципиальность заставила его видеть и слышать даже больше, чем было оправдано его позицией, а бескомпромиссный характер вынуждал его докладывать, что он слышал или видел. Он был неистовым хранителем общественной морали, а кроме того, выдвигал безнадежные идеи, предпочитал быть в меньшинстве, и всегда был энтузиастом неприемлемых принципов. Таким, во всяком случае, было мое впечатление от Ниппера Насмита после первого года обучения. Я никогда не говорил с ним, но слышал, как он дискутировал с необычайной уверенностью и пылом во время школьных дебатов. У меня в памяти осталась четкая картина: мальчик с неопрятными волосами, в помятом пальто, с внушительного размера очками на носу и волевым подбородком. И именно я первым признал эту комбинацию с первого взгляда после стольких лет, когда роковая прихоть заставила Раффлса вновь сыграть в матче «Старых мальчишек», и он уговорил меня принять участие в праздновании Дня основателя.

Это был, однако, не обычный праздник. Через год школа собиралась отметить свое двухсотлетие, и все обсуждали сборы средств для того, чтобы отпраздновать столь значимый юбилей установкой статуи нашего благочестивого основателя. Было проведено специальное совещание, и Раффлса пригласил новый директор, человек, который всего добился сам и который участвовал вместе с Раффлсом в матче в Кембридже. Раффлс не появлялся рядом с этим местом много лет, а я и вовсе с того самого дня, как ушел, и я не буду даже пытаться описать чувства, которые пробудились при виде знакомой дороги в моей недостойной груди. Вокзал Паддингтон был полон старых мальчишек всех возрастов – но очень немногими знакомыми нам, – и оживленная атмосфера походила на ту, которую мы создавали всякий раз, когда возвращались с каникул. У нас стало больше усов, сигарет и «взрослых» галстуков. Это все. Тем не менее, хотя из толпы два или три человека смотрели на Раффлса, ни он, ни я не узнали ни одной души, пока мы не оказались почти в самом конце нашего пути, когда, как я уже упомянул, я узнал Ниппера Насмита с первого взгляда.

Человек перед нами был подросшей версией мальчика, которого мы оба помнили. Он отрастил клочковатую бородку и усы, которые висели у него на лице, как забытые садоводом лианы. Он был крепким, горбился и явно выглядел старше своих лет. Но он сошел с платформы походкой, которая тут же напомнила мне о нем, ее оказалось достаточно и для Раффлса, даже прежде чем он смог разглядеть лицо мужчины.

– Ниппер! – воскликнул он. – Я узнал тебя по одной лишь походке! Все та же независимость в каждом шаге! Будто каблук давит шею угнетателя! Воплощение инакомыслящей совести в мешковатых штанах. Я должен поговорить с ним, Банни. Было много хорошего в старине Ниппере, хотя мы с ним и недолюбливали друг друга.

И через мгновение он обратился к нему, используя его школьное прозвище, очевидно не подумав об оскорблении, которое немногие бы восприняли как оскорбление, увидев его добросердечное и открытое лицо и протянутую руку.

– Меня зовут Насмит, – огрызнулся тот, стоя прямо и испепеляя нас взглядом.

– Прости меня, – сказал Раффлс. – Все помнят прозвища и забывают их значения, которые совершенно не имели в виду. Пожми мне руку, мой дорогой друг! Это я, Раффлс. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– По меньшей мере, – холодно ответил Насмит, но больше не мог игнорировать протянутую Раффлсом руку. – Итак, – усмехнулся он, – вы направляетесь к этому великому собранию?

Я стоял на некотором расстоянии, как будто все еще был учеником средней школы.

– Еще бы! – воскликнул Раффлс. – Боюсь, я позволил себе отстраниться от школьных дел, но я хочу все исправить и начать новую главу. Я полагаю, что все обстоит совершенно не так в вашем случае, Насмит?

Он говорил с редким для него энтузиазмом, я заметил это еще в поезде: дух детства поглотил его. Возможно, он был рад возможности сделать что-то значимое для города, взяв эту кратковременную передышку от успешной, но изнуряющей карьеры. Убежден, что лишь я один в тот момент помнил о жизни, которую мы в действительности вели в это время. Каждую минуту со мной разделял мой скелет, и он никогда не покидал меня. Я постараюсь не ссылаться на него снова. Но я хочу, чтобы вы знали, что мой скелет всегда был там.

– В моем случае это не обязательно, – ответил Насмит, все еще сохраняя стальные нотки в голосе. – Я ведь попечитель.

– Школы?

– Как и мой отец до меня.

– Поздравляю вас, дорогой мой! – сердечно воскликнул Раффлс. Он будто помолодел на глазах.

– Я не уверен, что это обязательно, – кисло ответил Насмит.

– Но это наверняка очень интересно. И доказательство заключается в том, что вы идете на праздник, как и все остальные.

– Нет, не иду. Я живу там.

Думаю, Ниппер вспомнил имя собеседника, когда с силой опустил пятку на безответную плитку под ногами.

– Но вы же определенно собираетесь участвовать в школьном собрании, верно?

– Я не знаю. Если я это сделаю, могут быть неприятности. Я не знаю, что вы думайте об этой драгоценной схеме Раффлс, но я…

Клочковатая борода встала торчком, а зубы показались в проблесках усов, и во внезапной тираде, последовавшей за этими словами, мы узнали о его взглядах. Они были узкими, несдержанными и превратными, такими же, каких он придерживался, когда участвовал в школьных дебатах на первом году моего обучения. Но они были сказаны с его прежней энергичностью и все так же наполнены ядом. Года Насмиту мудрости не прибавили, но его внутренний энтузиазм не уменьшился, как не изменился и характер. Он говорил с большой силой и очень громко, и вскоре вокруг нас уже собралась небольшая толпа, но высокие воротники и широкие улыбки старых мальчишек помладше не сдерживали нашего притворного демагога. Зачем тратить деньги на человека, который мертв уже двести лет? Какая польза от этого для него или для школы? Кроме того, он лишь технически считается нашим основателем. Он не основал великую государственную школу. Он основал небольшую деревенскую гимназию, которая существовала полтора столетия. Значимой государственной школой она стала лишь в последние пятьдесят лет, и в этом нет заслуги благочестивого основателя. Кроме того, он был только номинально благочестивым. Насмит провел исследования на эту тему и все знал. И зачем бросать хорошие деньги на ветер ради бездарного человека?

– Много ли тех, кто поддерживает твое мнение? – поинтересовался Раффлс, когда агитатор сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

Насмит посмотрел на нас сверкающими глазами.

– Пока еще не знаю, – сказал он. – Но мы увидим после сегодняшнего вечера. Я слышал, что в этот раз здесь соберутся совершенно разные люди, будем надеяться, что среди них будет несколько здравомыслящих. Среди нынешнего штата нет ни одного благоразумного человека, и я знаю только одного среди попечителей!

Раффлс воздержался от улыбки, когда мы встретились взглядом.

– Я уважаю ваше мнение, – сказал он. – Я могу даже сказать, что разделяю его в некоторой степени. Но мне кажется, что наша обязанность в том, чтобы поддерживать общественное движение, подобное этому, даже если оно не принимает направления или формы наших собственных идей. Я полагаю, что вы все равно пожертвуете хоть что-то, Насмит?

– Пожертвовать? Я? И не подумаю! Даже медного фартинга не внесу! – воскликнул непримиримый банкир. – Сделать это – значило бы отказаться от своей позиции. Я всецело не одобряю это и буду использовать все свое влияние для прекращения этого абсурда. Нет, мой дорогой сэр, я не только не подписываюсь под этим, но и надеюсь, что мое влияние заставит большое количество подписчиков отказаться от внесения средств.

Вероятно, я был единственным, кто увидел внезапное и все же незначительное изменение в Раффлсе: его губы чуть сжались, взгляд приобрел жесткость. Я, по крайней мере, мог бы предвидеть последствия еще тогда. Но спокойный голос не выдал его, когда он спросил, будет ли Насмит выступать на собрании. Насмит сказал, что возможно, и, конечно, предупредил нас, чего ожидать. Он все еще распылялся, когда наш поезд прибыл на станцию.

– Тогда мы вновь встретимся близ Филипп, – воскликнул Раффлс веселым тоном. – Вы были очень откровенны со всеми нами, Насмит, и я буду достаточно откровенен и скажу, что намерен дискутировать с вами!

Раффлса пригласил выступить его старый друг из колледжа и по совместительству новый директор школы. Но мы должны были остановиться не в главном корпусе, а в корпусе, где жили, будучи мальчиками. Здание довольно сильно изменилось: пристроили крыло, провели электричество. Но четырехугольный двор и спортивные площадки выглядели абсолютно так же, как и плющ, который все так же обвивал окна кабинетов, ни став ни на миллиметр толще, а в комнате одного мальчика мы заметили традиционное изображение моста Чаринг-Кросс, которое передавалось из комнаты в комнату с тех самых пор, как сын подрядчика продал его, уходя из школы. Там все еще находилась и чуть полысевшая игрушечная птица, которая была моей, когда она и я принадлежали Раффлсу. И когда мы все шли на молитву, проходя через дверь, обитую зеленым сукном, которая все еще отделяла корпус учителей от корпуса мальчиков, всегда находился мальчишка, который занимал место в проходе, чтобы дать знак молчания остальным, собранным в зале. Картина, открывшаяся моему взору, абсолютно не изменилась, все было таким же, как в старые забытые дни. Только мы больше не были ее частью – ни душой, ни телом.

В этот вечер по другую сторону двери царило гостеприимство, и не переставал литься поток вин и шампанского. Присутствовали многочисленные представители молодых «старых мальчишек», для которых наши школьные дни имели место в доисторическое время, а среди их веселой болтовни и добродушного поддразнивания мы, старики, вполне могли остаться без собеседников. Но все обстояло совсем наоборот, именно Раффлс оказался жизнью и душой их компании, и совершенно не из-за крикетного мастерства. Среди нас не было другого игрока в крикет, и Раффлс поддерживал их темы разговора и искренне и оглушительно смеялся вместе со всеми. Я никогда не видел его в столь хорошем расположении духа. Не буду говорить, что он был мальчиком среди них, но он принадлежал к редкому типу людей, которые могут легко присоединиться к общему веселью и поддержать любой разговор, невзирая на свой возраст. Мои переживания и сожаления никогда еще не ощущались более остро, но Раффлс, казалось, абсолютно был лишен и тех и других.

Однако он не был героем матча «старых мальчишек», хотя именно на него возлагала надежды вся школа. Когда он вошел, публика замерла, а когда вышел, послышались стоны. У меня не было причин предполагать, что он не пытался выиграть. Подобные вещи случаются с крикетистом, который играет не в своем классе, но когда великий Раффлс подал мяч и отправил его катиться по всему полю, я уже не был в этом уверен. Это, безусловно, не повлияло на его настроение – он был еще более разговорчив, чем когда-либо, за нашим гостеприимным столом, а после обеда состоялось собрание, на котором мой друг и Насмит выступили.

Пока Насмит не поднялся с места, собрание было довольно спокойным. После плотного обеда с нашими хозяевами мы были индифферентны относительно темы собрания. Многие испытывали безразличие, некоторые страдали от предрассудков и апатии, и все это должно было исчезнуть во время вступительной речи. Не могу сказать с уверенностью, какой эффект произвела речь на слушателей. Знаю только, что почувствовал оживление со стороны всех, кто участвовал в собрании, после речи Ниппера Насмита.

И я осмелюсь сказать, что, как бы то ни было, его речь звучала довольно вульгарно. Но она была несравненно пылкой и, вероятно, составленной интуитивно, как и его осуждение всех причин, которые так любят легковерные люди. Его аргументы мы слышали раньше, он уже поделился ими с нами, сейчас он лишь обосновал свои мысли. Они являли собой краткое изложение нескольких определенных принципов, оратор использовал неплохую казуистическую риторику. Словом, его манера была достойна проблемы, которую она стремилась обозначить, если бы это было не так, то мы никогда бы не согласились с подобным без ропота. Но мы молчали, когда он закончил, на тот момент он уже почти кричал. И в полнейшей тишине Раффлс встал, чтобы занять его место на трибуне.

Я подался вперед с намерением не пропустить ни единого слова. Я так хорошо знал Раффлса, что был уверен, что смогу процитировать всю его речь, даже до того, как он огласит ее. Никогда еще я так не ошибался! До сих пор не было более мягкого ответа на колкости и насмешки, чем тот, который А. Дж. Раффлс адресовал Нипперу Насмиту на глазах удивленной публики. Он вежливо, но твердо отказался верить в то, что его старый друг Насмит… сказал о себе. Он знал Насмита двадцать лет и никогда не встречал собаку, которая бы лаяла так громко и кусала так мало. Дело в том, что у него слишком любезное сердце, чтобы кусать кого-то. Насмит мог встать и протестовать так громко, как ему хотелось, – оратор уже объявил, что знает его лучше, чем он знает себя. У него, конечно же, есть небольшие недостатки, но они меркнут на фоне его великих качеств. Он слишком хороший спортсмен. У него прекрасная черта – защищать сторону меньшинства. Только это благородное дело заставило Насмита составить столь пылкую речь, которую мы слышали сегодня. Что касается Раффлса, несмотря на все замечания и ремарки Насмита о новом фонде, он подпишется, как и любой из нас, ведь он «щедрый и добрый парень», как мы все знаем.

Раффлс разочаровал старых мальчишек вечером, так же как он разочаровал школу днем. Мы были уверены, что он продемонстрирует благородное презрение к идеям Насмита и использует добродушное подшучивание, но он разочаровал нас, допуская дружелюбные, но бестактные выпады. Тем не менее этот легкий подход к столь серьезной обвинительной речи эффективно настроил собравшихся на сам праздник. После его речи Насмит был неспособен ответить ему так, как ответил бы на привычную Раффлсу насмешливую речь. Он мог только сардонически улыбаться и говорить, что время покажет, что Раффлс лишь лжепророк, и хотя последующие ораторы были менее милосердны, общий тон дискуссии уже был задан, и в дебатах не было откровенных выпадов. Однако в Насмите бушевали настоящие страсти, о которых я узнал этой же ночью.

Вы можете подумать, что в сложившихся обстоятельствах он не посетил бы организованный директором школы бал, которым закончился вечер, но в таком случае вы бы, к сожалению, недооценили столь упрямого человека, как Ниппер. Он, вероятно, был бы одним из тех, кто утверждает, что в его самой личной атаке нет ничего личного. Не то чтобы Насмит, говоря о Раффлсе, начал оскорблять его напрямую, когда он и я оказались лицом к лицу у стены бального зала, он мог простить более откровенных критиков, но не тех, кто относился к нему гораздо мягче, чем он того заслуживал.

– Кажется, я видел вас с этим выдающимся Раффлсом, – начал Насмит, посмотрев на меня с вызовом. – Вы хорошо его знаете?

– Близко знаком.

– Я помню, вы были с ним, когда он напал на меня. Он всеми силами пытался сказать мне, кто он такой. Тем не менее он говорит сейчас так, как будто мы с ним были старыми друзьями.

– Вы учились с ним на одном курсе, – ответил я, уязвленный его тоном.

– Это что, важно? Я рад сказать, что у меня было слишком много чувства собственного достоинства и слишком мало уважения к Раффлсу, чтобы быть его другом тогда. В то время я прекрасно был осведомлен, чем он занимался, – сказал Ниппер Насмит.

Из-за его уверенных нападок у меня перехватило дыхание. Но во вспышке озарения я понял, как ему ответить.

– Не сомневаюсь, что вы могли многое увидеть, живя в городе, – сказал я, и мой выпад заставил его покраснеть, но и только.

– Значит, он действительно выходил по ночам? – заметил мой противник. – Вы успешно выдали секрет своего друга. А чем он сейчас занят?

Я позволил своим глазам проследить за передвижениями Раффлса по залу, прежде чем ответить. В этот момент он вальсировал с женой хозяина; вальсировал он так же искусно, как делал все остальное. Другие танцующие пары, казалось, таяли перед ними. А его партнерша выглядела намного моложе, словно вновь став сияющей девушкой.

– Я имел в виду в городе, или где бы он ни жил своей таинственной жизнью, – объяснил Насмит, когда я ответил ему, что он и сам может посмотреть на него. Но его тон меня не беспокоил, только эпитет, который он использовал. После него мне стало труднее следить за движениями Раффлса по бальному залу.

– Я думал, что все знают о том, чем он занимается – он почти целыми днями играет в крикет, – был мой взвешенный ответ, и если в нем послышались резкие ноты, то могу честно сказать, что виной тому была моя тревога.

– И это все, чем он занят? – продолжил допрос мой инквизитор.

– Вам лучше спросить самого Раффлса, – сказал я. – Жаль, что вы не задали ему этот вопрос публично, еще на собрании!

Но я начал проявлять раздражение, и, конечно же, это сделало Насмита еще более невозмутимым.

– В самом деле, послушав вас, я мог бы сделать вывод, что он занимается чем-то постыдным! – воскликнул он. – И в этом отношении я считаю профессиональную игру в крикет постыдным занятием, когда в него играют люди, которые называют себя джентльменами, но в действительности лишь профессионалы в одежде джентльменов. Нынешнее повальное увлечение гладиаторским атлетизмом я считаю одним из великих зол нашей эпохи. Но хуже этого – тонко завуалированный профессионализм так называемых любителей. Мужчины, играющие за джентльменов, получают больше, чем игроки, которые ими не являются. Раньше подобного не было. Любители были любителями, а спорт спортом; тогда не было никаких Раффлсов в профессиональном крикете. Я и забыл, что Раффлс – современный крикетист, это отчасти объясняет его поведение. Вместо того, чтобы мой сын стал крикетистом, знаете ли вы, кем бы я предпочел видеть его?

Меня его ответ мало волновал, но все же что-то внутри меня хотело услышать, что он скажет, и я затаил дыхание, пока он не ответил:

– Я бы предпочел видеть его вором! – сказал Насмит с диким блеском в глазах, повернулся на каблуках и ушел.

На этом мое смущение покинуло меня…

…уступив место буре чувств и эмоций. Был ли этот разговор случайным или спланированным? Моя совесть сделала меня трусом, и все же была ли хоть одна причина, которая помогла бы мне не думать о худшем? Мы с Раффлсом выписываем пируэты на краю пропасти, рано или поздно мы оступимся, и яма проглотит нас. Я захотел как можно быстрее вернуться в Лондон и с этими мыслями вернулся в свою комнату в нашем старом корпусе. Пора бы мне покончить с танцами. Так я принял обет, которому остаюсь верным, как любой настоящий джентльмен своему слову. Дело было не только в болезненной ассоциации и чувстве, будто я недостоин там находиться. Оказавшись в своей комнате, я стал думать о других танцах… Я все еще курил сигарету – по привычке, к которой пристрастил меня Раффлс, когда вдруг поднял глаза и обнаружил его самого. Он стоял у двери и изучающе смотрел на меня. Он открыл дверь так бесшумно, как мог только Раффлс, и теперь был занят тем, что закрывал ее все в той же профессиональной манере.

– Ахиллес ушел к себе несколько часов назад, – сказал он. – И все это время он дулся в своей палатке!

– Так и есть, – ответил я, смеясь: он всегда умел приободрить меня, – но брошу, если ты разделишь со мной компанию за сигаретой. Наш хозяин не против, для этой цели здесь предусмотрена пепельница. Я мог бы дуться под одеялом, но готов просидеть с тобой до утра.

– Мы можем сделать что-то похуже, но, с другой стороны, и получше этого, – предложил Раффлс, впервые он отказался от соблазна закурить «Салливан». – Уже наступило утро, через час рассветет. И где рассвет лучше, чем в Уорфилд-Вудсе или вдоль Стокли, а может, и на Аппер или Миддл? Я хочу спать не больше тебя. За этот день я растратил больше сил, чем за многие годы. Но если мы не может спать, Банни, давай хотя бы глотнем свежего воздуха.

– Все уже легли? – я спросил.

– Давным-давно, я был последним. Почему ты спрашиваешь?

– Может показаться немного странным, если мы вновь появимся после того, как ушли, если, конечно, нас кто-нибудь увидит.

Раффлс смотрел на меня, и на губах его была дерзкая улыбка, полная озорства и хитрости, но она представляла собой самое чистое озорство, которое только возможно, и самую невинную хитрость.

– Никто нас не услышит, Банни, – сказал он. – Я хочу выбраться отсюда, как в старые добрые ночи. Я мечтал о возможности побродить по былым тропам с момента, как мы сюда приехали. В этом нет ни малейшего вреда, и если ты пойдешь со мной, я покажу тебе, как мне это удавалось.

– Но я знаю, – сказал я. – Забыл, кто тянул и забирал за тобой веревку, а после опускал ее для тебя с точности до минуты?

Раффлс смерил меня взглядом из-под полуопущенных век, при этом он все еще улыбался, и его улыбка была слишком доброжелательной, чтобы оскорбить меня.

– Дорогой мой Банни! И ты полагаешь, что даже тогда я пользовался только одним способом? Всю жизнь у меня была запасная лазейка, и если ты готов, я покажу тебе, что я предпринимал в то время, когда я был здесь. Сними эту обувь и надень теннисные туфли, достань свой плащ, потуши свет, я буду ждать тебя на площадке через две минуты.

Он встретил меня с пальцем на губах и не проронил ни слова. Он повел меня вниз по лестнице, наши ступни перемещались вплотную к бортику, на расстоянии в два фута от каждой ступени. Должно быть, это была детская игра для Раффлса. Соблюдение старой предосторожности, очевидно, ради того, чтобы я развлекался вместе с ним, но я признаюсь, что для меня все это было освежающе захватывающим – на этот раз без какого-либо риска, что нас поймают! Без единого скрипа мы достигли зала и легко могли выйти на улицу без опасности или трудности. Но Раффлс не повел меня туда. Он, должно быть, хотел отвести меня в крыло для мальчиков через дверь, обитую зеленым сукном. Для этого пришлось открыть и закрыть много дверей, но Раффлс, казалось, был в восторге от этих лжепрепятствий, и через несколько минут мы уже отдыхали, навострив уши, в зале для мальчиков.

– Через эти окна? – прошептал я, когда часы на пианино стали показывать время, которое означало, что шанс кого-либо встретить почти нулевой.

– Конечно, а как же еще? – прошептал Раффлс, открыв окно, у подоконника которого мы всегда находили письма из дома.

– И затем через двор…

– И через ворота в конце. Без разговоров, Банни, над нашими головами располагается все общежитие, но наше было впереди, помнишь, и, если бы они когда-либо увидели меня, я должен был бы отступить, используя другой путь, пока они наблюдали за тем, откуда я пришел.

Палец был у него на губах, когда мы тихо выбрались наружу, под звездное небо. Я помню, что чувствовал острый гравий сквозь тонкие подошвы, когда мы покинули дорожку и вышли во двор. Ближайшая к нам зеленая трибуна (с которой студенты выступали с речью во время летнего семестра в конце второго этапа обучения в школе) была милостиво удобна, и мы в своих теннисных туфлях без особых трудностей перелезли через ворота за пределы двора. После того как мы опустились на землю, мы оказались на пустынной проселочной дороге и не увидели ни души, пока крались под окнами кабинетов, а на главной улице дремлющего города царила тишина. Наши шаги казались тише, чем падение капли росы на землю, и мягче, чем лепестки, которыми восторгаются поэты. Но Раффлс не стремился сохранить эту тишину, он взял меня под руку и завел разговор шепотом, пока мы шли по дороге.

– Значит, вы и Ниппер перекинулись словом… или даже парой слов? Я видел вас краем глаза, когда вальсировал, и услышал, как ты покинул зал, краем уха. Вы говорили довольно долго, Банни, и мне показалось, что я даже слышал свое имя. Он самый последовательный человек, которого я знаю, и он совсем не изменился за эти годы. Но он внесет свой вклад в благороднее дело, вот увидишь, и я буду рад, что заставлю его это сделать.

Я прошептал, что не верю в это ни на мгновение. Раффлс просто не слышал, что Насмит сказал о нем. И он не стал даже слушать, когда я решил поделиться с ним этим. Он повторял вновь и вновь убежденно свое утверждение, настолько химерическое, что я в свою очередь прервал его, чтобы узнать, на чем основывается его уверенность.

– Я уже говорил тебе, – сказал Раффлс. – Я собираюсь заставить его.

– Но как? – спросил я. – Когда и где?

– Близ Филипп, Банни, где я сказал, что увижу его. Какой же ты, Банни, забывчивый!

И я полагаю, что на равнине близ Филипп

Цезарь и встретил свой конец;

Но кто пронзил Брута, я

И по сей день не могу дать ответ!

– Возможно, ты подзабыл Шекспира, Банни, но ты обязан помнить эти строки.

И я смутно припоминал, что слышал их раньше, но понятия не имел, что хочет сказать Раффлс, цитируя их, и я честно сказал ему об этом.

– Театр войны, – ответил он. – И вот мы на пороге!

Раффлс внезапно остановился. Это был последний темный час в эту летнюю ночь, но свет от соседнего фонаря упал на его лицо, когда он повернулся.

– Кажется, ты также спрашивал «когда», – продолжил он. – В эту самую минуту… если ты подсадишь меня!

Позади него, чуть выше его головы, не огороженное решеткой, находилось широкое окно с проволочной сеткой, под ним были золотом выведены имена, и я прочитал знакомое имя Насмита.

– Ты же не собираешься залезть внутрь?

– В этот же миг с твоей помощью и через пять или десять минут, если решишь не помогать мне.

– Неужели ты принес… свои инструменты?

Он мягко похлопал по карману.

– Не все, Банни, но никогда не знаешь, когда захочешь воспользоваться одним или двумя. Я рад, что взял их с собой. А ведь чуть не оставил.

– Должен сказать, я думал, что ты все-таки оставил инструменты и просто вышел глотнуть свежего воздуха, – сказал я укоризненно.

– Но ты должен быть рад, что я этого не сделал, – ответил он с улыбкой. – Это будет означать вклад старины Насмита в Фонд Основателя, и я обещаю, что он внесет достаточно денег! Мне повезло, что я все-таки взял с собой инструменты. Теперь ты поможешь мне использовать их или нет? Если да, то время пришло, если нет, то уходи прямо сейчас и…

– Не так быстро, Раффлс, – сказал я возмущенно. – Ты, должно быть, планировал все это до того, как пришел сюда, иначе ты никогда бы не взял инструменты.

– Мой дорогой Банни, они часть моего набора! Я держу их в кармане своей вечерней одежды. Что касается самого фонда, я даже не думал об этом, тем более ради того, чтобы заставить кого-то пожертвовать сотню. Но даю тебе слово, что это все, чего я коснусь, Банни… я не заберу ничего себе сегодня ночью. В этом нет риска. Если меня поймают, я просто притворюсь мертвецки пьяным и ведущим разгульный образ жизни человеком. Мое проникновение будет списано на очевидную реакцию после того, что произошло на собрании. А если мы продолжим стоять здесь, то кто-нибудь нас точно поймает. Выбор за тобой: идти спать или помочь мне… если только ты полон решимости «пронзить Брута»!

Мы стояли под окнами всего минуту, и улица все еще была тихой, как гробница. Мне казалось, что вряд ли опасность подстерегает нас именно здесь, когда мы тихонько обсуждаем все. Но, даже когда я отказался помогать ему, Раффлс подпрыгнул и легко уцепился за подоконник над собой, сначала одной рукой, а затем другой. Его ноги качнулись, как маятник, когда он подтянулся на руках, а затем переместился вверх и постепенно взобрался на подоконник. Но подоконник оказался слишком узким для него, Раффлс не мог продвинуться дальше без посторонней помощи, и я больше не мог неподвижно наблюдать за ним. Мне и впрямь хотелось помочь ему совершить его подвиг, который одновременно ожесточил меня и смягчил мое сердце. В тот самый момент я вспомнил о строчках, которые он процитировал. Стыдно признать, что именно я был их автором, написав их для школьной газеты. Так что Раффлс знал их лучше, чем я, и использовал, чтобы убедить меня помочь ему! И ему это удалось – через секунду мои округлые плечи сделались пьедесталом для его болтающихся в воздухе ног. Затем я услышал тихий скрип старого металла, а потом Раффлс открыл окно так медленно и мягко, что даже я бы не услышал, как он это сделал, если бы не находился под ним и не прислушался.

Раффлс исчез внутри, затем высунулся, протянув мне руки.

– Пойдем, Банни! Тебе будет безопаснее внутри, чем снаружи. Поднимись на подоконник и позволь мне поднять тебя за руки. Теперь вместе… тише… и вверх!

Не буду описывать все в деталях. Я играл малую роль во всем деле, стоя скорее в крыле, чем у подножия лестницы, ведущей к частным помещениям, принадлежащим управляющему. Но я почти не беспокоился о его присутствии, потому как в тишине вскоре раздался оглушительный храп, такой же резонансный и агрессивный, как и он сам. Со стороны, куда ушел Раффлс, я ничего не слышал, потому что он закрыл дверь между нами, и я должен был предупредить его, если раздастся посторонний звук. Моего предостережения не потребовалось в течение тех двадцати минут, которые мы провели внутри. Позднее Раффлс заверил меня, что девятнадцать из них были потрачены на шлифование ключа, но одним из его последних изобретений был толстый бархатный мешочек, в котором он носил ключи. У этого мешка было две эластичные проймы, которые плотно закрывались на запястье, таким образом он мог легко шлифовать ключ и собирать стружку, к тому же весь процесс был бесшумен, он едва его слышал сам. Что касается самих ключей, то они были отличными копиями типичных образцов двух известных фирм, производящих сейфы. Я не знаю, откуда они у Раффлса, но, думаю, представители криминального мира смогут и сами приобрести что-то подобное.

Когда он открыл дверь и поманил меня, я понял, что он преуспел, и, хорошо зная его, решил воздержаться от вопросов. Сперва нам нужно было выбраться отсюда. Звезды все еще тонули в небе чернильного цвета, и я был рад, что мы могли незаметно добежать до своих постелей. Я сказал об этом шепотом, когда Раффлс осторожно открыл наше окно и выглянул наружу. В мгновение ока его голова исчезла, и я стал опасаться худшего.

– Что такое, Банни? Нет, мы не воспользуемся окном! Снаружи ни души, по крайней мере, в моем поле зрения, и мы можем сбить их со следа. Готов? Тогда следуй за мной и забудь об окне.

Он тихонько спрыгнул вниз, а я следом, поворачиваясь направо, а не налево, и передвигаясь быстрее, чем когда мы вышли на эту прогулку, закончившуюся в чужом доме. Подобно мышам, мы прокрались мимо великолепной классной комнаты с возвышением для конторки, замечая, как стремительно бледнеет небо, а тени исчезают даже под массивными колоннадами. Слева располагались дома магистров, указатели были заметны с обеих сторон, а мы уже бежали в сторону рассвета, поднявшегося над изгородью Стокли-роуд.

– Ты видел свет в окне у Наба сейчас? – воскликнул Раффлс.

– Нет, а что? – я задыхался, почти выдохшись.

– В гардеробе у Наба горит свет.

– Да?

– Я видел его там раньше, – продолжил Раффлс. – Он всегда страдал от бессонницы, но у него поразительный слух. Я даже не вспомню, как часто он гонялся за мной ранним утром! Я уверен, что он знал, кто это был, но Наб не из тех людей, которые обвиняют других в том, чего не могут доказать.

У меня не хватило дыхания, чтобы ответить ему. И если Раффлс плыл, как яхта по ветру, то я слепо бежал, как шлюпка в море, сбившаяся с курса в плохую погоду, и с каждым шагом мне казалось, что я вот-вот пойду ко дну. Внезапно, к моей радости, Раффлс остановился, но только чтобы сказать мне, чтобы я затаил дыхание, пока он прислушивается.

– Все в порядке, Банни, – продолжил он, поворачивая ко мне сияющее лицо. – История повторяется вновь, и я готов поспорить, что это дорогой старина Наб бежит за нами! Давай, Банни, беги что есть мочи, остальное предоставь мне.

У меня не было сил спорить, и он просто побежал. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Тем не менее я уже был на грани и предпочел бы упасть и довериться искусству улаживать конфликты, коим обладал Раффлс, как и прежде. Я никогда не мог похвастаться физической выносливостью, и часы, которые мы провели в городе, вполне могли ухудшить мои и без того низкие физические показатели. Раффлс, напротив, часто занимался спортом и был первоклассным крикетистом, поэтому легко оставил Наба и меня позади. Но сам директор школы был старым оксфордским бегуном на длинные дистанции и все еще мог преодолеть огромные расстояния гораздо лучше меня. Прошло не так много времени, прежде чем я выдохся и споткнулся, краем уха слыша, что он настигает меня.

– Давай, давай, мы сможем! – крикнул Раффлс, оборачиваясь, и в этот момент я услышал хриплый сардонический смех позади.

Над нами уже сияли облака, но мы вбежали в туман, который будто сдавил мне горло и выбил последний воздух из моих легких. Я закашлялся и споткнулся, отчего свалился на землю, скорее не случайно, а намеренно, чтобы эта пытка поскорее закончилась, и я растянулся прямо посреди дороги. Старый Наб, подходя ко мне, огрызнулся.

– Ты мерзавец! – прорычал он с несвойственной озлобленностью.

Раффлс, услышав, что я упал, отказался от того, чтобы бежать дальше, и я поднялся на колени, как раз вовремя, чтобы увидеть встречу его со стариком Набом. Раффлс стоял посреди серебристого тумана, смеясь с легким сердцем и даже откидываясь назад от безудержного веселья. А ближе ко мне стоял крепкий старый Наб, суровый и мрачный, с бусами росы на седой бороде, которая в нашем детстве была угольно-черной.

– Итак, я поймал тебя наконец! – сказал он. – После стольких лет!

– Тогда вам повезло больше, чем нам, сэр, – ответил Раффлс, – потому что я боюсь, что наш человек ускользнул от нас.

– Ваш человек! – повторил Наб.

Его кустистые брови взлетели, а я приложил все усилия, чтобы мои оставались на месте.

– Мы и сами гнались за ним, – объяснил Раффлс, – и один из нас даже пострадал за свое рвение, как вы можете видеть. Хотя, возможно, мы тоже преследовали совершенно невиновного человека.

– И что же это за человек? – сухо спросил наш преследователь. – Я полагаю, вы не имеете в виду ученика школы? – добавил он со всей старой колючей хваткой.

Но Раффлс был теперь его оппонентом.

– Не могу сказать точно, сэр. Как я уже говорил, я, возможно, изначально ошибся, но я погасил свет и посмотрел в окно, увидев мужчину, который вел себя довольно подозрительно. Он нес сапоги в руках и шел в носках – вот почему вы совершенно его не слышали, сэр. Их совсем не слышно, в отличие от резиновых подошв… то есть они должны, вы знаете! Что ж, к тому времени мы с моим другом Банни только разошлись по комнатам, я решил позвать его с собой. Мы вышли наружу, изображая детективов. И не нашли никаких следов этого человека! Мы посмотрели за колоннами. Я подумал, что услышал его, и мы начали безрезультатные поиски. Но когда мы уже собирались уйти, он пробрался мимо, прямо у нас под носом, и именно там мы пустились в погоню. Где он был до этого, я понятия не имею, скорее всего, он не причинил никакого вреда, но все же стоит это выяснить. Впрочем, у него был слишком хороший старт, а у бедолаги Банни просто не хватило воздуха в легких.

– Ты должен был продолжать преследование и оставить меня, – сказал я, поднимаясь на ноги.

– Тем не менее сейчас уже нет смысла об этом говорить, – сказал старый Наб с добродушным ворчанием. – А вам двоим лучше зайти ко мне, я дам вам что-нибудь согревающее, утро выдалось холодным.

Можете представить, с какой готовностью мы последовали за ним. И все же я обязан признать, что недолюбливал Наба, когда учился в школе. Я все еще помню, как учился под его руководством. У него были колючий язык и богатый ассортимент бранных эпитетов, большинство из которых я услышал собственными ушами в течение тех трех долгих месяцев. Теперь я узнал кое-что новое о нем: он хранил зрелый шотландский виски, отличные сигары и помнил огромное количество остроумных анекдотов. Достаточно добавить, что он заставлял нас смеяться несколько часов в своем кабинете, пока его не отвлекли колокольчики.

Что касается Раффлса, мне показалось, что он чувствует бо́льшие угрызения совести за ложь, которую он выдумал и рассказал старому директору, чем за неизмеримо более серьезное преступление, которое он совершил против общества и другого «старого мальчишки». Как оказалось, я был прав – это его совершенно не беспокоило. Наша история была принята всеми на следующий день. Насмит сам был первым, кто поблагодарил нас за рвение, и инцидент имел иронический эффект из-за того, что благодаря ему между Раффлсом и его последней жертвой был установлен немедленный entente cordiale. Однако я должен признаться, что все еще испытывал некоторую тревогу во время второго матча между «старыми мальчишками», когда Раффлс в перерыве поведал историю по-своему. Я никогда не знал, какими новыми деталями он собирался украсить ее, и мне было тяжело следить за всеми изменениями и поддерживать его убедительно. Редко я испытывал такое явное облегчение, чем когда наш поезд тронулся на следующее утро, а ничего не подозревающий Насмит помахал нам на прощание с платформы.

– К счастью, мы не остановились у Наба, – сказал Раффлс, закурив «Салливан» и открыв газету, чтобы прочитать об ограблении. – Была одна деталь, которую Наб бы заметил, ведь он проницательный старый ворон, которым всегда был и будет.

– И что же это?

– Парадная дверь должна была быть надлежащим образом закрыта и заперта, и все же мы позволили им предположить, что мы вышли именно так. Наб бы заметил это, и мы могли бы быть пойманы на месте преступления.

Раффлс, конечно же, решительно избегал любых бумажных форм для заполнения. Он отправил свой первый взнос в двадцать пять фунтов стерлингов в Фонд Основателя сразу же, как только мы вернулись в Лондон, прежде чем поспешил вернуться к своим матчам, и я понял, что остальные взносы последуют частями, поскольку он считает такой способ отправки более безопасным. Однако, по странному стечению обстоятельств, таинственное, но великолепное пожертвование в сотню гиней было почти одновременно получено казначеем Фонда Основателя от того, кто просто подписался «Старым мальчишкой». Казначей оказался новым человеком в нашем старом доме, и он написал нам письмо, чтобы поздравить Раффлса с тем, что он рассматривал как прямой результат его речи. Я не видел письма, которое Раффлс написал в ответ, но со временем услышал имя таинственного вкладчика. Говорят, что это был не кто иной, как Ниппер Насмит. Я спросил Раффлса, правда ли это. Он ответил, что спросит у Ниппера напрямую, если он придет, как обычно, на университетский матч и если им посчастливится встретиться. Мне посчастливилось самому присутствовать там вместе с Раффлсом, когда мы столкнулись с нашим потрепанным другом перед павильоном.

– Мой дорогой друг, – воскликнул Раффлс, – я слышал, что вы пожертвовали сотню гиней на идею, которую так рьяно осуждали. Не отрицайте этого и не краснейте, всем все известно. Послушайте меня. В том, что вы сказали, конечно, многое верно, но мы обязаны нашему прошлому, и не важно, всецело ли мы одобряем идею или нет в наших сердцах.

– Это так, Раффлс, но факт в…

– Я знаю, что вы собираетесь сказать. Не говорите этого. Лишь один из тысячи будет столь щедр и лишь один из миллиона будет столь скромен, чтобы сделать пожертвование анонимно.

– Но почему вы думаете, что его сделал я, Раффлс?

– Все так говорят. Вы услышите об этом повсюду, когда вернетесь. Вы теперь самый популярный человек в городе, Насмит!

Я никогда не видел более благородного смущения, чем это неловкое, неуклюжее, сварливое смущение: все его морщины, казалось, разгладились, в раскрасневшемся нерешительном задумчивом лице было что-то совершенно человеческое.

– Я никогда в жизни не был популярен, – сказал он. – Я не хочу покупать свою популярность сейчас. Чтобы быть совершенно откровенным с вами, Раффлс…

– Не надо! У нас уже совсем нет времени. Они уже звонят в колокол. Ты не должен злиться на меня за то, что я раскрыл твой замысел, ты щедрый малый, Насмит, и ты молодец. До скорого, старина!

Но Насмит задержал нас еще на секунду. Его колебание закончилось. Внезапно его лицо озарил новый свет.

– Да? – воскликнул он. – Тогда я внесу еще сотню, пусть будет двести, черт побери!

Раффлс глубоко задумался о чем-то, когда мы шли на свои места. Он никого не замечал и игнорировал все реплики. Мой друг также не стал участвовать в крикете в первые полчаса после обеда, вместо этого он в конце концов пригласил меня пройтись по тренировочной площадке, где мы обнаружили два стула в стороне от шумной толпы.

– Как ты знаешь, Банни, меня редко одолевают угрызения совести за свои поступки, – начал он. – Но я испытываю сожаление еще с перерыва. Мне жаль бедного старого Ниппера Насмита. Ты заметил, как он буквально засветился от того, что впервые станет популярным?

– Да, я заметил, но ты не имел к этому никакого отношения, старина.

Раффлс покачал головой, когда наши глаза встретились.

– Нет, именно я ответственен за это. Я попытался заставить его признаться в ужасной лжи. Я заманил его в эту ловушку своими словами, и в этом отношении он почти попался. Затем, в последний момент, он нашел выход и смог примириться со своей совестью. И его вторая сотня будет уже настоящим подарком.

– Ты имеешь в виду – под своим именем…

– И по собственной воле. Друг мой, возможно ли, что ты не понял, что я сделал с сотней, которую мы украли!

– Я знал, что ты собираешься с ней делать, – сказал я. – Но не был уверен, что ты на самом деле отправил больше, чем те двадцать пять, которые отправил в качестве своего вклада.

Раффлс резко поднялся со стула.

– И ты думал, что я заплатил тот взнос из краденых денег?

– Естественно.

– Под своим именем?

– Так я подумал.

Раффлс какое-то время смотрел на меня с непроницаемым выражением лица, а затем перевел взгляд на большие белые цифры над трибуной.

– Мы можем посмотреть на игру, – сказал он. – Довольно трудно увидеть счет отсюда, но мне кажется, что новый игрок вышел на поле.

Плохая ночь

Мы с Раффлсом заинтересовались одной небольшой свадебной церемонией, которая должна была быть проведена в скором времени. Невеста жила уединенной жизнью с не так давно овдовевшей матерью и братом, страдающим от астмы, на плодородной, почти незаселенной земле на берегу Мола. Жених был преуспевающим отпрыском, выросшим на той же земле, которая кормила многие поколения обеих семей. Свадебные подарки были настолько многочисленны, что заполнили несколько номеров прибрежной гостиницы Мола, и их ценность заставила обратиться к страховой компании в Чипсайде, специализирующейся на возмещении пострадавшим от ограблений. Я не могу сказать, как Раффлсу удалось получить всю эту информацию. Знаю только, что все эти факты подтвердились в каждом конкретном случае. Я не был глубоко заинтересован в этом деле, поскольку Раффлс заверил меня, что это «работа для одного человека» и, естественно, имел в виду себя. И вдруг в одиннадцать часов наши планы были перевернуты совершенно неожиданным приглашением Раффлса выступать за английскую команду во втором испытательном матче.

В одно мгновение появился шанс для моей криминальной карьеры. Прошло несколько лет с тех пор, как Раффлс служил своей стране в этих матчах. Он и не рассчитывал, что его вновь позовут участвовать, и его удовлетворение было чуть меньше, чем его смущение. Матч должен был пройти на «Олд Траффорд» в третий четверг, пятницу и субботу июля, а наше дело было запланировано на вечер четверга, в ночь свадьбы в Восточном Молси. Раффлс стоял перед выбором, которому из двух занятий отдать предпочтение, и в этот раз я помог ему сделать свой выбор. Я уверил его, что в Суррее, во всяком случае, я вполне мог бы занять его место. Более того, я сразу же настаивал на своем предписывающем праве и на его патриотическом обязательстве в этом вопросе. Ради страны и ради меня я умолял дать мне шанс, и на этот раз мои аргументы убедили его. Раффлс отправил телеграмму с согласием за день до начала матча. Затем мы поспешили в Эшер, и он показал мне обходной путь, которым я должен был воспользоваться следующей ночью. В шесть вечера я получил последнюю из многочисленных инструкций из окна вагона-ресторана.

– Только обещай мне не брать с собой револьвер, – шепотом сказал Раффлс. – Вот мои ключи, где-то в бюро есть дубинка, возьми ее, если хочешь, хотя… я больше боюсь не за твою безопасность, а за безопасность того, на ком ты ее испробуешь!

– Но так веревка может оказаться на моей же шее! – прошептал я. – В любом случае, что бы я ни сделал, Раффлс, я не выдам тебя, и ты поймешь, что можешь положиться на меня и что мне стоит доверять немного больше, а если у тебя есть причина, почему ты не желаешь мне доверять, то скажи об этом сейчас!

Я был полон решимости узнать, в чем дело, но его поезд уже отходил от Юстона, поэтому мне оставалось лишь следить за выражением его лица и поднятыми бровями, а затем мрачно повернуться к нему спиной. Я видел в его глазах страх за меня, и ничто не могло сделать меня более бесстрашным, чем его опасения. Раффлс был не прав в отношении меня все эти годы, и мне наконец-то представился шанс доказать ему это. Я раздражался, поскольку он не верит, что я смогу действовать хладнокровно и спокойно, хотя на то не было причин, и я еще никогда не подводил его в нужный момент. Я был предан ему независимо от трудностей и риска. Во многих опасных ситуациях я был тверд, как и сам Раффлс. Я был его правой рукой, и он никогда не сомневался, отдавая мне роль своего орудия в его руках. На этот раз, во всяком случае, я не буду ни тем ни другим. На этот раз мне выпало быть дублером, которому наконец-то досталась главная роль, и хотелось бы думать, что Раффлс понимал, с каким рвением я бросился исполнять эту роль.

Полный нетерпения, я был первым, кто вышел из поезда в Эшере. Ночное небо было намного ближе, чем в Лондоне, и облачнее, и дорога в Хэмптон-Корт даже сейчас, когда многие участки земли были выкуплены под строительство, являлась одной из самых темных, по которым мне довелось когда-либо путешествовать. Первая миля представляла собой узкую дорожку, превратившуюся в тоннель сквозь кусты к середине лета, на ней не было ни единого огонька. Естественно, именно в этой беспросветной темноте мне показалось, что за мной следят. Я остановился, шаги не так далеко от меня тоже, и когда я двинулся дальше, они последовали моему примеру. Я промокнул лоб и чуть ускорил шаг, но вскоре, когда я заставил себя проэкспериментировать еще раз, точное повторение предыдущего результата убедило меня, что все это время за мной следовало мое собственное эхо. И так как оно совершенно исчезло, когда я вышел с узкой тропинки на прямую и открытую дорогу, мне понадобилось совсем немного времени, чтобы оправиться от страха. Но теперь я мог без труда видеть свой путь и легко шел вперед, хотя и не без другого подобия приключения. Я спустился с моста над Молом и уже собирался повернуть налево, как вдруг столкнулся лицом к лицу с полицейским в обуви на резиновых подошвах. От неожиданности я выдавил из себя слово «офицер», проходя мимо, и преодолел пару сотен ярдов не в ту сторону, прежде чем вернуться назад.

Наконец я пробрался через ворота у сада и сделал круг под темными окнами, выйдя на лужайку, пропитанную росой. Прогулка весьма утомила меня, и я был рад опуститься на скамейку в саду, стоявшую под могучим кедром, который добавлял собственную темноту к и без того темной ночи. Здесь я отдохнул несколько минут, подняв ноги, чтобы они просохли, развязав шнурки на ботинках, чтобы сэкономить время, стараясь расслабиться и достойно выполнить свою задачу в отсутствие вождя. Но мне приходилось заставлять себя расслабиться, в отличие от оригинала, и я чувствовал себя, как и любой другой подражатель, пытающийся имитировать гения. Я даже поступил как Раффлс, и зажег спичку о брюки, чтобы закурить один из более коротких «Салливанов». Сам Раффлс, конечно, не успокаивал себя перед делом. Но я хотел сказать ему, что я это сделал, и на самом деле я сгорал от предвкушения, а вовсе не боялся. Я чувствовал скорее безличное любопытство относительно вопроса, оно часто охватывало меня в опасных ситуациях. Я даже стал думать о возможной драке и не смог после этого высидеть так долго, как предполагал изначально. Так получилось, что я докуривал сигарету, стоя на краю мокрой лужайки, и был уже готов снять ботинки, чтобы перейти через гравий к двери в оранжерею, когда необычный звук заставил меня замереть на месте. Это было тяжелое дыхание человека сверху. Я не двигался, но очертания моей замершей фигуры, должно быть, явственно различались на фоне молочного блеска лужайки, потому что незнакомый голос, хрипя и задыхаясь, резко окликнул меня из окна.

– Кто вы такой? – прохрипел он.

– Детектив, – ответил я, – отправлен страховой компанией.

Я ни секунды не задумывался, чтобы придумать свою историю. Все это было подготовлено для меня Раффлсом на случай необходимости. Я просто повторял урок, которому он меня научил. Со стороны окна последовала длинная пауза, наполненная только странным хрипом человека, которого я не мог видеть со своего места.

– Я не понимаю, почему они решили отправить вас, – сказал он наконец. – Нас каждый час навещает местная полиция.

– Я знаю это, мистер Медликотт, – ответил я. – Я встретил одного из них на углу, он прошел мимо.

Сердце бешено стучало в груди. Теперь я импровизировал.

– Вы от него узнали мое имя? – не отступал подозрительный мужчина, выдавая с каждым вопросом все больше хрипов.

– Нет, мне сообщили его в компании, прежде чем я начал, – ответил я. – Но мне жаль, что вы видели меня, сэр. Это лишь рутинная проверка, и я не хотел никого беспокоить. Обещаю, что буду следить за периметром всю ночь, но я был не прав, что нарушил границы ваших владений. Я сейчас же удалюсь, если вы предпочитаете не видеть меня здесь.

Эти слова вновь были чистой импровизацией, и их приняли с успехом, который придал мне уверенности.

– Нет, что вы, – ответил молодой Медликотт с мрачной доброжелательностью. – Я только что проснулся от адского приступа астмы, и, возможно, мне придется просидеть в кресле до самого утра. Вам лучше подойти ко мне и посидеть здесь, тем самым убьете двух зайцев. Оставайтесь на месте, я сейчас спущусь и впущу вас внутрь.

Появилась дилемма, которую не мог предусмотреть даже сам Раффлс! В темноте снаружи мне было довольно просто играть свою дерзкую роль, но продолжить импровизацию внутри означало, что сложность и риск удвоятся. Это правда, что я подобрал наряд настоящего детектива: пальто и котелок, но моя внешность едва ли была убедительной. С другой стороны, если я откажусь войти в дом, как хранитель подарков, которые находились внутри, то явно возбужу против себя подозрения. К тому же я не мог забыть, что это и есть моя цель – попасть в дом тем или иным путем. Поразмыслив немного, я все же решил взять свою дилемму за рога.

В помещении над оранжереей послышались звуки зажигания спичек. Открытое окно осветилось, как пустая рама для картины, гигантская тень колебалась на потолке, и только в следующие полминуты я вспомнил, что мне необходимо завязать шнурки. Но свет не торопился, он исчез и медленно появился вновь за стеклом наружной двери дальше по тропе. И когда дверь открылась, моему взору предстал горе-собеседник, который стоял внутри и держал свечу между нашими лицами.

Я встречал стариков, которые выглядели вдвое моложе своих лет, и молодых мужчин, которые выглядели вдвое старше, но никогда еще я не видел безбородого мальчика восьмидесяти лет, хрипящего при каждом дыхании, трясущегося от каждого вздоха, которого почти не держали собственные ноги, покачивающегося и задыхающегося так сильно, будто он вот-вот умрет прямо на месте. Но, несмотря на свое состояние, молодой Медликотт пристально посмотрел на меня, и прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он позволил мне взять у него свечу.

– Я не должен был спускаться, сделал себе же хуже, – отрывисто зашептал он. – А подниматься будет и того сложнее. Дайте мне руку. Подниметесь? Хорошо! Знаете, я чувствую себя не так плохо, как выгляжу. У меня есть хороший виски. С подарками все в порядке, но если на них кто-то покусится, то вы быстрее услышите об этом здесь, чем снаружи. Теперь я готов… спасибо! Постарайтесь не создавать слишком много шума… а то разбудите мою маму.

Должно быть, нам потребовались минуты, чтобы подняться по одному-единственному лестничному пролету. Лестница была узкой и мне еле хватило места, чтобы держать его за руку. На следующем пролете мы поднимались постепенно, шаг за шагом, на каждой ступеньке Медликотт глотал немного воздуха, а на середине лестницы пошла настоящая битва за дыхание. Наконец мы достигли библиотеки, дверь из которой вела в спальню. Но усилия лишили моего бедного компаньона дара речи. Его легкие вскрикивали, как ветер, он мог лишь указать на дверь, в которую мы вошли и которую я закрыл, подчиняясь его жестам, а затем он кивнул в сторону графина на ночном столике. Я дал ему почти половину стакана воды, и его пароксизм немного успокоился, когда он сел, сгорбившись, в кресло.

– Я был дураком… что лег спать, – пробормотал он шепотом, делая длинные паузы. – Лежать в постели, словно в аду… когда выдалась по-настоящему плохая ночь. Вы можете передать мне коричневые сигареты… на столе там. Отлично… премного благодарен… а теперь спички!

Астматик откусил кончик сигареты и вскоре уже задыхался от дыма, который он отчаянно вдыхал и выдыхал в яростных припадках кашля. Никогда я не видел столь странного лекарства. Оно казалось формой медленного самоубийства. Но все же постепенно некоторые незначительные улучшения стали очевидными, и наконец больной был в состоянии сесть вертикально и осушить свой бокал с глубоким вздохом удовлетворения. Я тоже вздохнул, потому как только что стал свидетелем борьбы за жизнь человека в расцвете его юности. За то короткое время, что мы были знакомы, он мне стал симпатичен, его улыбка появилась, как солнечный луч сквозь тяжелые облака его мучений, и его первые слова были благодарностью за то немногое, что я сделал для него.

Его благодарность заставила меня забыть, кто я на самом деле. Но это чувство насторожило меня. И я не был готов к замечанию, которое последовало за этим, я понял, что все еще нахожусь под подозрением.

– Знаете ли вы, – сказал молодой Медликотт, – что вы совсем не похожи на детектива?

– Рад это слышать, – ответил я. – Иначе не было бы смысла появиться в штатском, если бы мой вид говорил о том, кто я есть.

Собеседник успокоил меня хриплым смехом.

– В этом что-то есть, – сказал он, – хотя я ума не приложу, как страховой компании удалось заставить человека вашего класса выполнять их грязную работу. И как мне удалось уговорить вас, – добавил он, – составить мне компанию в столь плохую ночь, которой у меня давно не было. Мне повезло с вами. У вас налито? Хорошо! Могу я узнать, не найдется ли у вас вечерней газеты?

Я сказал, что привез ее, но, к сожалению, оставил в поезде.

– Знаете ли вы о том, как идет испытательный матч? – воскликнул мой астматик, наклоняясь вперед в своем кресле.

– Я могу вам это сказать, – сказал я. – Мы вышли первыми…

– О, я все об этом знаю, – прервал он. – Я видел наш плачевный счет до обеда. Сколько мы наскребли в итоге?

– Мы все еще скребем.

– Не может быть! И какой счет?

– Более двухсот за семь калиток.

– Кто занял позицию?

– Раффлс. Он смог принести шестьдесят два очка!

И в моем голосе послышалась нотка восхищения, хотя я попытался скрыть его. Но энтузиазм молодого Медликотта был намного сильнее моего, казалось, что это он близкий друг Раффлса, и в восторге он смеялся, пока не запыхался.

– Дорогой старина Раффлс! – задыхался он при каждой паузе. – Его взяли в команду последним – и не прогадали! Такой крикет мне по душе, сэр. Хвала Юпитеру, мы должны выпить в его честь! Забавная вещь – астма: ликер влияет на вашу голову не больше, чем на человека с укусом змеи, но облегчает все симптомы и помогает справиться с приступом. Врачи пропишут вам ликер, но сначала вы должны спросить их. Хотя от них не так много прока в лечении астмы! Я знаю только одного, кто смог остановить приступ, и только с помощью амилнитрита. Смешная жалоба от меня. По крайней мере, повышает ваше настроение, если угодно. С моим здоровьем нельзя переживать за то, что будет завтра, каждый вздох может стать последним. Ничто другое вас не беспокоит. Тост за удачу А. Дж. Раффлса, будем надеяться, что он наберет сенчури!

И он поднялся на ноги ради тоста, но я осушил свой бокал сидя. Я почувствовал необоснованную злость на Раффлса и за то, что он делал, – за то, что он вел в матче и бил рекорды, совершенно не беспокоясь обо мне. Его провал был бы намного лучше, он показал бы хоть какое-то беспокойство. Я не сомневался, что Раффлс не мог предположить, что я буду выпивать со старшим сыном хозяев дома, который я пришел ограбить. Разве можно было предсказать, что я буду беседовать с ним, слушать его исповедь и горечь, восхищаться его неунывающим характером и мужеством и честно пытаться облегчить его страдания! Я оказался в сложнейшей ситуации – как я мог ограбить его дом или его самого после этого? И все же я вызвался сделать это. Раффлс никогда и ни за что не поймет меня!

Но даже это было не самое худшее. Я не был уверен, что молодой Медликотт доверяет мне. Я боялся этого с самого начала, и теперь (разделяя с ним вторую порцию алкоголя, который не мог повлиять на человека в его состоянии) он почти открыто признал это. Астма – такая забавная штука (он настаивал), что он даже не расстроится, если окажется, что я пришел, чтобы забрать подарки, а не сберечь их! Я постарался показать, что оценил шутку, но мне это плохо удалось. И за этой шуткой последовало наказание – самый жестокий пароксизм, который был у несчастного в этот вечер: борьба за дыхание стала быстрее и яростнее, чем прежде, и его потуги оставались безрезультатными. Я приготовил сигарету, но бедолага слишком запыхался, чтобы вдохнуть. Я наполнил его бокал еще большей порцией виски, но он остановил мою руку.

– Амил, принесите амил! – выдохнул он. – Банка на тумбочке возле моей кровати.

Я ворвался в его комнату и вернулся с маленькой оловянной банкой, внутри которой находились круглые таблетки, похожие на миниатюрные крекеры в клочьях ситца. Молодой страдалец сломал одну в своем носовом платке и немедленно погрузил туда лицо. Я внимательно наблюдал, и когда тонкий запах достиг моего носа, он был нефтяной и маслянистый. Плечи молодого мужчины расслабились после долгой муки, судорожные и быстрые вздохи стали естественным дыханием и после внезапной остановки ожесточенной битвы за жизнь воцарилась сверхъестественная тишина. Между тем спрятанное лицо покраснело до ушей, и когда оно наконец поднялось, раскрасневшаяся кожа была словно оптической иллюзией.

– Он заставляет кровь отлить от сердца, – прошептал Медликотт, – и останавливает приступ на какое-то время. Если бы только это продолжалось! Но больше одного раза без присутствия врача его использовать нельзя. Даже одного достаточно, чтобы вы почувствовали запах серы… Что-то случилось? Вы прислушиваетесь к чему-то! Если это полицейский, то мы поговорим с ним.

Это был не полицейский; это был даже не звук снаружи, который я уловил во время внезапного прекращения схватки за дыхание. Это был шум, звук шагов в комнате под нами. Я подошел к окну и высунулся: прямо под ним, в оранжерее, можно было видеть слабый проблеск света в соседней комнате.

– Одна из комнат, где находятся подарки! – прошептал Медликотт у моего локтя. И когда мы отошли чуть в сторону вместе, я впервые открыто посмотрел ему в лицо.

Я посмотрел ему в лицо как честный человек, потому что чудо должно было сделать меня таким вновь. Швартовые отданы – мой курс неизбежен. Моей целью стало предотвратить то, что я сам пришел сюда совершить! Довольно продолжительное время я уже не мог и подумать о том, чтобы обокрасть этот дом, но теперь я мог позволить себе признать невозможность этого и перестать испытывать бурю эмоций при мысли о Раффлсе и астматике. Я мог сыграть в игру с ними обоими, потому что это была одна и та же игра. Я мог сохранить свою честь вора и все-таки восстановить часть того, что я потерял как честный человек!

Вот о чем я думал, когда мы стояли лицом к лицу, напрягая слух в попытке расслышать, что происходит под нами. Наши взгляды встретились в беспокойстве. До нас донесся еще один приглушенный звук, но мы не услышали, а скорее почувствовали его под ногами… и обменялись мрачными кивками, чувствуя прилив энергии. Но к этому времени Медликотт был так же беспомощен, как раньше. Румянец исчез с лица, и его громкое дыхание испортило бы все. Жестами я предложил ему остаться там, где он был, и предоставить неизвестного мне. И все тем же порывистом шепотом, с таким же проницательным взглядом, который смутил меня не раз во время нашего бдения, молодой Медликотт сказал то, что вновь остудило кровь у меня в венах.

– Я был несправедлив к вам, – сказал он, опуская правую руку в карман. – Какое-то время я думал… неважно, что я подумал… после я понял, что ошибся. Но… у меня все это время было вот это в кармане!

И он вручил мне револьвер в качестве примирения, но я не смог принять его и пожать его руку, я лишь многозначительно постучал по карману, где у меня была спрятана дубинка, и стал спускаться, намереваясь заслужить его честное рукопожатие или встретить погибель, пытаясь это сделать. На лестнице я аккуратно достал небольшое оружие, позаимствованное у Раффлса, и просунул в петлю правое запястье, удерживая дубинку и занося ее в готовности над своим правым плечом. Спускаясь по лестнице, я держался ближе к стене, как меня научил сам Раффлс: в месте, где были плотно прибиты доски. Насколько я мог судить, я не издал ни звука. Когда я добрался до нижнего этажа, то увидел, что дверь открыта, свет горит и даже не мерцает при моем приближении. Я стиснул зубы и толкнул ее. Внутри меня поджидал незнакомый злодей, его маленький фонарь был поднят над ним.

– Ах ты мерзавец! – закричал я и одним ударом повалил его на пол.

Это был не подлый удар. Он был так же готов наброситься на меня, и мне просто повезло, что я смог нанести ему удар первым. Но меня захлестнуло раскаяние, когда я увидел, что у человека, растянувшегося на полу без сознания, нет при себе оружия. Из его рук выпал фонарь, и он начал сильно дымиться, лежа на боку. Что-то заставило меня поставить его, а затем и перевернуть бездыханное тело.

Удастся ли мне когда-нибудь забыть невероятный ужас того момента?

Им оказался Раффлс!

Я не стал спрашивать себя, как это возможно, если кто-то из живущих на земле может уничтожить концепцию пространства и времени, то это был человек, лежащий без сознания у моих ног. Этим человеком был Раффлс, без сомнений. Он был в своем злодейском обличье, которое я хорошо знал, теперь я смог распознать знакомые черты несчастного. Его лицо было покрыто сажей и на нем располагались клочки рыжих волос. Я узнал и его одежду: это были лохмотья, в которых он следовал за кэбами с вокзала. Поверх сапог, чтобы заглушать шум, были надеты толстые носки. Затем я увидел ранение, которое я ему нанес: по его голове стекала кровь, и это зрелище привело меня в ужас. И в этот самый момент я услышал бронхиальный хрип со стороны двери.

– Отлично сработано! – подбодрил меня мой астматичный друг. – Я слышал все сверху… Надеюсь только, что моя мама не слышала. Мы не должны допустить, чтобы она узнала, если получится.

Я мог бы проклясть всех, в том числе и мать молодого астматика, мне было не до этого. Я взял Раффлса за запястье, но даже когда почувствовал его слабый пульс, то смог лишь мрачно подумать, что он сам виноват во всем. Даже если бы я проломил ему голову, ошибка была бы его, а не моей. И это было характерной, привычной виной Раффлса, она так часто уязвляла меня: доверять – и все же не до конца, броситься через Англию ночью, чтобы шпионить за мной… и в результате сделать все самому!

– Он мертв? – прохрипел астматик.

– Нет, он не мертв, – ответил я, стараясь скрыть негодование.

– Вы, должно быть, сильно ударили его, – продолжал молодой Медликотт, – но все решил бы как раз первый удар. И вы сделали отличную работу, если это его, – добавил он, подбирая убийственно маленькую дубинку, которую бедный Раффлс дал мне для его же собственного уничтожения.

– Послушайте, – ответил я, откидываясь назад, – он не умер, мистер Медликотт, и я не знаю, как долго он будет оставаться без сознания. Он силен, и вы не подходите для того, чтобы помочь мне справиться с ним. Но этот ваш полицейский не должен быть слишком далеко. Как думаете, вы могли бы привести его?

– Полагаю, мне уже лучше, чем прежде, – ответил он с сомнением. – Волнение, похоже, придало мне сил. Если вы хотите оставить меня, я буду сторожить его со своим револьвером и не позволю ему убежать.

Я тряхнул головой с нетерпеливой улыбкой.

– Я не могу позволить вам сделать это, – сказал я. – Нет, в этом случае все, что мы можем сделать, это надеть на него наручники и подождать до утра. Нам понадобится помощь, он вряд ли спокойно пойдет в участок, по крайней мере, я сильно сомневаюсь, что он решит так поступить, пока еще есть шанс побороть нас.

Молодой Медликотт посмотрел вверх, оставаясь на своем месте у порога. Я отстранился от его слишком пристального взгляда, но знал, что у него на уме.

– Я пойду, – сказал он поспешно. – Я пойду как есть, надеюсь, что мама не проснется, она будет слишком обеспокоена. Я в долгу перед вами, не только за то, что вы сделали для меня, но и за то, что я был достаточно глуп, чтобы подумать о вас плохое. Это лишь благодаря вам я чувствую себя так хорошо. Поэтому я последую вашему совету и пойду один, пока мои бедные старые трубы не заиграли еще одну мелодию.

Я едва мог поднять глаза, пока мой астматичный друг не повернулся ко мне спиной, оставляя бдительного офицера и бессознательного преступника позади. Но я подошел к двери, чтобы услышать его шаги вниз по тропе и к углу дома. И когда я бросился назад в комнату, то увидел Раффлса, скрестившего ноги на полу и медленно встряхивающего головой, рана на которой уже почти не кровоточила.

– И ты, Банни! – застонал он. – Мой собственный дорогой друг!

– Ты даже не был без сознания! – воскликнул я. – Слава богу!

– Конечно же, я терял сознание, – пробормотал он, – и я действительно мог получить сотрясение. Не узнать меня в образе, который ты видел десятки раз! Ты даже не посмотрел на меня, Банни, и рта не дал мне раскрыть. Я собирался позволить тебе повязать меня! Мы бы вышли рука об руку, но теперь мы в рискованном положении, хотя ты очень удачно избавился от жениха. Но мы все равно должны действовать быстро, и нас могут легко обнаружить!

Раффлс поднялся на ноги еще в середине своих стенаний, и я последовал за ним к двери в сад, где он подбирал ключ, пока я держал фонарь, который он предварительно погасил и вручил мне. Но хотя я и следовал за Раффлсом, поскольку должен был это сделать, я был слишком озлоблен, чтобы ответить ему. И так продолжалось несколько минут, которые могли бы быть напряженными для читателя, не знавшего, чем это все закончится для меня и Раффлса. У нас было достаточно времени, чтобы мы оставили запертую дверь позади и ключ на стене сада; затем мы направились по садовым лабиринтам, прежде чем спуститься в переулок, который вывел нас к мосту над заводью. И когда мы остановились на середине моста, дома вдоль берега все еще утопали в спокойствии и темноте.

Зная Раффлса, я не был удивлен, когда он нырнул под своды этого моста, и достал откуда-то плащ с капюшоном без рукавов и широкополую шляпу, которые он заранее спрятал там по дороге в дом. Толстые носки были сняты с обуви, оборванные брюки в пятнах крови и лохмотья Ньюгейта брошены в воду, а весь комплект одежды сменился за меньшее время, чем мне понадобилось, чтобы все описать. Этого не было достаточно для Раффлса, он должен был изменить и мой внешний вид, надев мое пальто под его плащ и завязав его шарф вокруг моей шеи.

– И теперь, – сказал он, – ты весьма обрадуешься, узнав, что в 3:12 отходит поезд в Сурбитон, мы легко успеем на него. Если хочешь, пойдем отдельно, но я не думаю, что существует хотя бы малейшая опасность, и начинаю беспокоиться за нашего астматика.

Действительно, я тоже был охвачен тревогой, пока не прочитал о приключениях Медликотта (и о наших собственных) в газетах. Оказалось, что он храбро добежал до дороги и именно там поплатился за свою опрометчивость: он стал абсолютно неспособен сдвинуться хотя бы на дюйм. В конце концов, ему потребовалось двадцать минут, чтобы проползти обратно к запертым дверям, и еще десять, чтобы разбудить спящих в доме людей. Его описание моего внешнего вида в газетах является единственным, что примиряет меня с мыслью о его страданиях в течение получаса.

Но в то время у меня были другие мысли, и они не подходили для того, чтобы бездумно озвучить их в беседе, для меня то время тоже было не самым лучшим. Я не только потерпел неудачу в осуществлении своей задачи, но и почти убил товарища собственными руками. Пытаясь угодить и другу, и врагу, я в итоге нанес вред им обоим. Вина лежала не только на моих плечах, но я знал, насколько моя внутренняя слабость способствовала провалу. И я должен был вернуться с человеком, который нес ответственность за наш провал. Он проехал двести миль, чтобы получить это последнее доказательство моей слабости, которое должно быть вечным напоминанием для меня и которое, несомненно, поставит крест на нашей дружбе. Я обязан составить ему компанию до Сурбитона, но мне не нужно поддерживать беседу. Пока мы шли через Темзу Диттон, я игнорировал его, и даже когда он взял меня под руку у берега, я не разжал губ, запечатанных моей гордостью.

– Да ладно тебе, Банни, – сказал он наконец, – я тот, кто пострадал больше всех, и буду первым, кто скажет, что я заслужил это. Ты проломил мне голову, мои волосы слиплись от крови – и какой после этого я покажу крикет в Манчестере и как вообще смогу подать мяч, не могу даже представить. Но я не виню тебя, Банни, по правде я виню только себя. Разве это не будет слишком жестоко, если еще и ты меня не простишь за все? Признаю, что совершил ошибку, но, дорогой мой друг, я сделал это целиком и полностью ради тебя.

– Ради меня! – повторил я с горечью.

Раффлс сделал вид, что не заметил мою интонацию.

– Я был несчастен, когда думал, как ты там… честно… несчастен! – продолжал он. – Я не мог выбросить эти мысли из головы, я все продолжал думать, что так или иначе тебя поймают. Меня беспокоило не то, что ты струсишь, нет, я был уверен в обратном, меня беспокоила твоя отвага, мой дорогой друг, и от одной мысли об этом я дрожал. Я все время думал об этом. Именно по этой причине я и вызвался на поле, но даю тебе слово, что я больше беспокоюсь о тебе и, несомненно, именно поэтому я так отчаянно пытался сделать все, чтобы поскорее закончить с игрой. Разве ты не читал об этом в газете, Банни? До сих пор это самые успешные подачи, которые у меня были в жизни.

– Да, – сказал я, – я читал об этом. Но сейчас я даже не уверен, что это был ты на поле… я считаю, что у тебя, по всей видимости, есть двойник, который играет в крикет за тебя!

И в тот момент это казалось мне самым логичным объяснением.

– Боюсь, что ты не очень внимательно прочитал ту статью, – сказал Раффлс, с нотками обиды в голосе. – Из-за дождя игру пришлось остановить в пять вечера. Я слышал, что в городе был знойный день, но в Манчестере у нас был ураган, и земля оказалась под водой за десять минут. Я никогда в жизни не видел ничего подобного. Когда площадку затопило, у нас не стало и шанса забить мяч. И даже тогда я еще не думал о том, чтобы приехать к тебе. Только на пути обратно в отель, сидя один и сгорая от невозможности поделиться с кем-то своими тревогами, я приказал извозчику отвезти меня на станцию. Я осознал, где нахожусь, уже в вагоне-ресторане, прежде чем успел дважды подумать об этом. Уверен, что из всех безумных поступков, которые я когда-либо совершал, этот был самым сумасшедшим!

– Это точно, – сказал я тихим голосом. Теперь я уже больше удивлялся импульсу, который заставил его совершить этот поступок, и еще больше всем тем обстоятельствам, которые подвигли его, даже больше чем самому поступку.

– Лишь небеса знают, – продолжал он, – что они сейчас говорят и делают в Манчестере! Но что они могут сказать? Какое им до всего этого дело? Я был там, когда игра остановилась, и я буду там, когда она начнется снова. Мы прибудем в Ватерлоо сразу после половины третьего, и это позволит мне провести час в Олбани по дороге в Юстон и еще час в «Старом Траффорде» перед началом игры. Зачем? Не думаю, что я принесу еще какие-либо очки, но даже лучше, если я этого не сделаю. Если на смену бури придет солнце, то мы можем раньше выйти на поле. А возможно, я даже сумею прилично подать мяч после дождя, пока земля позволяет!

– Я пойду с тобой, – сказал я, – понаблюдаю.

– Мой дорогой друг, – ответил Раффлс, – это и мной двигало. Я хотел лишь понаблюдать за тобой, и только. Я хотел быть достаточно близко, чтобы в случае чего протянуть руку, если бы тебя связали по рукам и ногам, как лучшие из нас оказываются связанными время от времени. Я знал местность лучше тебя и просто не смог удержаться от того, чтобы не помочь. Но я не хотел, чтобы ты знал, что я там. Если бы все прошло так, как я надеялся, я должен был бы незаметно вернуться обратно в город, даже не сообщив тебе, что был там. Ты бы никогда не догадался, что я был рядом, ты бы верил в себя и сохранил бы свою веру в меня, и я бы унес эту тайну с собой в могилу. Поэтому я избежал встречи с тобой в Ватерлоо, и постарался, чтобы ты не знал, что я слежу за тобой со станции Эшер. Но ты подозревал, что кто-то идет позади тебя. Ты останавливался и прислушивался больше одного раза. Когда ты остановился во второй раз, я отстал от тебя, но нагнал после, пройдя по короткому пути, через Имбер-Кортом и по пешеходному мосту, где я оставил пальто и шляпу. Я первым оказался в саду, прежде чем туда пришел ты. Я видел, как ты курил «Салливан», и даже испытал гордость за это, хотя ты в такой момент больше никогда этого не делай. Я слышал почти каждое сказанное слово между тобой и бедолагой наверху. И до определенного момента, Банни, я действительно думал, что ты играл свою роль совершенно.

Огни станции мерцали впереди нас в увядающем бархате летней ночи. Я позволил им увеличиться и раздвоиться, прежде чем заговорил.

– И где, – спросил я, – ты думаешь, я совершил первую ошибку?

– Зайдя внутрь, – сказал Раффлс. – Если бы я это сделал, то должен был бы поступить именно так, как ты и поступил. Ты просто не мог перейти к действиям, когда в одной комнате с тобой находился этот бедолага в подобном состоянии. И я безгранично восхищался тобой, Банни, если тебе это важно.

Важно! Эти слова пролились бальзамом на мое сердце, поскольку я знал, что Раффлс не бросается подобными словами, если в самом деле так не считает, и я увидел себя в более выгодном свете. Я перестал краснеть из-за событий этой ночи, он, похоже, смирился с ними. Теперь я действительно осознал, что вел себя подобающе в столь сложной ситуации, и что Раффлс, похоже, тоже так думает. Он изменил мое мнение о своих и моих действиях, но все же у меня оставался один вопрос к нему. Была одна вещь, которую он мог бы простить мне, но я чувствовал, что не могу простить ни Раффлса, ни себя за это. И это была рана на его голове, рассмотрев которую в поезде, я внутренне содрогнулся.

– И подумать только, что я сделал это, – застонал я, – и что ты допустил такое, и что мы не получили ничего за нашу ночную работу! Этот бедный астматик сказал, что у него была плохая ночь, возможно худшая в жизни, но готов уверенно заявить, что, по крайней мере, для нас она была самой ужасной ночью за все время нашего знакомства.

Раффлс улыбался под двойными лампами купе первого класса, которое мы выкупили.

– Не соглашусь с тобой, Банни, у нас бывали дни и хуже.

– Ты хочешь сказать, что тебе все же удалось что-то взять?

– Мой дорогой Банни, – ответил Раффлс, – ты должен помнить, как долго у меня созревал преступный план, и каким ударом для меня оказалось перекладывание всех обязанностей на твои плечи, и как далеко я отправился только ради того, чтобы увидеть, что ты исполнил все отлично. Ты уже знаешь, что я видел и хорошо понял твои мотивы. Еще раз честно заявляю, что сделал бы то же самое на твоем месте. Но я не был на твоем месте, Банни. Мои руки не были так же плотно связаны, как твои. К сожалению, большинство драгоценностей уже отправились в медовый месяц со счастливой парой, но вот это колье с изумрудами было на месте, и я не знаю, как невеста могла оставить этот бриллиантовый гребень. А вот этот серебряный кинжал я хотел заполучить в течение многих лет… Из таких кинжалов получаются очаровательные ножи для бумаги… А этот золотой портсигар чудесно подойдет для твоих маленьких «Салливанов».

И это были не все вещи, которые Раффлс разложил на противоположном сиденье. Не буду лгать – эта добыча была не лучшей из всех, что были у нас, и новости об ограблении затмил результат второго испытательного матча австралийского тура.

Ловушка для взломщика

Я уже выключил свет, когда в соседней комнате настойчиво зазвонил телефон. Я выпрыгнул из кровати скорее в полуспящем, чем в полупроснувшимся состоянии. Еще минута – и я бы провалился в сон, не услышав звонка. Был час ночи, в тот вечер я ужинал со Свигги Моррисоном в его клубе.

– Алло!

– Это ты, Банни?

– Да… это ты, Раффлс?

– То, что от меня осталось! Ты мне нужен, Банни, и прямо сейчас.

И даже по телефону я смог различить в его голосе дрожь от страха и волнения.

– Что стряслось?

– Не спрашивай! Никогда не знаешь…

– Я сейчас же приеду. Ты еще здесь, Раффлс?

– Что такое?

– Ты меня слышишь?

– Да-а-а.

– Ты в Олбани?

– Нет, нет, у Магуайра.

– Ты мне ничего об этом не говорил. А где живет Магуайр?

– На Хафмун-стрит.

– Я знаю, где это. Он сейчас с тобой?

– Нет, еще не пришел… и я пойман… в ловушку.

– Пойман?!

– В ловушку, которой он так хвастался. Поделом мне! Я не верил ему. Но я все-таки попался… все-таки… попался!

– Он же сказал нам, что ставит ее каждую ночь! О, Раффлс, что она собой представляет? Что мне делать? Что принести?

Его голос становился все слабее, а теперь ответа не было вообще. Снова и снова я спрашивал Раффлса, слышит ли он меня, но единственным звуком, который раздавался в ответ, был лишь низкий металлический гул телефонной линии. И затем, прижимая к уху трубку и оставаясь в безопасности своих четырех стен, я услышал на другом конце провода одинокий стон, за которым последовал страшный грохот падающего тела.

Ослепленный паникой, я ринулся обратно в спальню, кое-как натянул на себя мятую рубашку и вечерний костюм, лежавшие там же, где я их оставил. Но я так же слабо отдавал себе отчет в том, что делаю, как и в том, что собираюсь делать дальше. Уже потом я обнаружил, что повязал новый галстук, причем гораздо более аккуратно, чем обычно. Помню, что тогда я не мог думать ни о чем, кроме Раффлса, угодившего в некую дьявольскую ловушку. Я представлял себе скалящееся чудовище, которое подкрадывалось к бесчувственному телу, чтобы нанести смертельный удар. Должно быть, перед уходом я по привычке бросил взгляд в зеркало, но в тот момент внутреннее зрение победило внешнее, и вместо своего отражения я увидел устрашающую фигуру знаменитого боксера Барни Магуайра, за которым водились и хорошая, и дурная слава.

Всего за неделю до этого нас с Раффлсом представили ему в Королевском боксерском клубе. Чемпион Соединенных Штатов в тяжелой весовой категории, он все еще был опьянен своими кровавыми достижениями по ту сторону океана и требовал новых побед на нашей земле. Но его репутация пересекла Атлантику быстрее самого Магуайра. Самые лучшие отели закрыли перед ним свои двери. Тогда он взял и роскошно обставил дом на Хафмун-Стрит, который не сдают и по сей день. Раффлс подружился с успешным дикарем, а я заметил его бриллиантовые запонки, его усыпанную драгоценностями цепочку для часов, его 18-каратный браслет и его шестидюймовый подбородок. Я вздрогнул, увидев, как Раффлс стал любоваться его аксессуарами со свойственным ему видом знатока, но его интерес имел совершенно иной смысл для меня. Я, со своей стороны, предпочел бы заглянуть тигру в пасть, чем связываться с Магуайром. И когда мы наконец отправились домой к нему, чтобы увидеть его трофеи, мне показалось, что я и вправду вхожу в логово тигра. Но логово, оказавшись со вкусом обставленным одной очень известной фирмой по последнему слову мебельной моды, действительно производило ошеломляющее впечатление.

Сами трофеи оказались еще большим сюрпризом. Они открыли мне глаза на более изящный аспект благородного искусства – бокса, в отличие от того представления, которое сложилось у людей по ту сторону Атлантики. Среди всего прочего нам было разрешено подержать в руках чемпионский пояс, усыпанный драгоценными камнями, который был подарком от штата Невада, а также золотой кирпич от жителей Сакраменто и серебряную статуэтку самого Магуайра, подаренную Нью-Йоркским боксерским клубом. Я и сейчас помню, как задержал дыхание, ожидая, когда же Раффлс спросит Магуайра о том, не боится ли он грабителей. Когда вопрос был задан, Магуайр ответил, что у него есть ловушка, способная поймать даже самого умелого взломщика живым, но при этом наотрез отказался сказать нам, что она собой представляет. В тот момент я не мог вообразить себе более страшную ловушку, чем сам хозяин дома, прячущийся за занавеской. Я без труда увидел, что Раффлс принял хвастовство боксера за личный вызов. Позже он даже не стал отрицать этого, когда я отчитал его за безрассудную идею – он решил обойтись без меня. Теперь я испытывал почти варварское удовольствие при мысли о том, что Раффлсу все же пришлось обратиться ко мне за помощью. И если бы не ужасный звук удара, который я слышал по телефону, я, возможно, даже остановился бы, чтобы восхититься той безошибочной проницательностью, с которой он выбрал именно сегодняшнюю ночь для осуществления своего замысла.

Вчера Барни Магуайр провел свой первый важный бой на британской земле. Естественно, что после сложной и мучительной подготовки перед боем, он наконец мог расслабиться. Лучшего момента, чтобы застать дикаря врасплох, чем в эти первые часы релаксации и неизбежного разврата, когда он мог позволить себе отдых и обязательную для него распущенность, что делало его более не способным защитить ни себя, ни свое имущество, было придумать сложно. Разумеется, Раффлс это предвидел. Вдобавок сразу же после одержанной им кровавой победы ужасный Барни, вероятно, был менее склонен нанести кому-либо другому увечья. Тогда что еще мог означать этот страшный и глухой звук удара в трубке? Есть ли вероятность того, что это был сам чемпион, получивший coup de grace? Раффлс мог бы нанести ему подобный удар, но его голос на другом конце провода звучал совсем не торжествующе.

И все же… все же… что же там произошло? Я снова и снова задавал себе этот вопрос, пока одевался, а затем ехал в двуколке на Хафмун-стрит. Это был единственный вопрос, крутившийся у меня в голове. Ведь чтобы продумать план действия в чрезвычайной ситуации, нужно сначала понять, что произошло. Я и по сей день иногда вздрагиваю, вспоминая, какой смелый способ я избрал для получения нужных мне сведений. Я доехал до парадной двери боксера. Не забывайте, что я ужинал со Свигги Моррисоном.

Правда, в последний момент передо мной возникла дилемма – что же сказать, когда мне откроют? Вполне возможно, что наш телефонный разговор был трагически прерван внезапным прибытием и не менее внезапным нападением самого Барни Магуайра. Я решил, что в этом случае скажу ему, что мы с Раффлсом заключили пари о том, что представляет из себя его ловушка для взломщика, и я пришел посмотреть, кто из нас оказался прав. При необходимости я мог признаться, что именно по этой причине Раффлс и разбудил меня посреди ночи. Если же, однако, я ошибся в отношении Магуайра, и он еще не вернулся домой, то мои дальнейшие действия будут варьироваться в зависимости от того, кто мне откроет дверь. В любом случае, я должен спасти Раффлса.

У меня было больше времени, чтобы прийти к определенному решению, поскольку я звонил в течение продолжительного времени напрасно. В холле действительно было темно, но нагнувшись и заглянув в щель почтового ящика, я смог различить слабый луч света из дальней комнаты. Свет исходил из комнаты, в которой Магуайр хранил свои трофеи и в которой он и установил свою ловушку. В доме было тихо, и я строил догадки о том, не доставили ли горе-грабителя на Вайн-стрит за те двадцать минут, которые я потратил на то, чтобы одеться и приехать сюда. Это была ужасная мысль, но я продолжал звонить в дверь, пока мое ожидание не было прервано самым неожиданным образом.

Со стороны Пикадилли вниз по улице стремительно приближался экипаж. К моему ужасу, он остановился прямо позади меня, в момент, когда я вновь наклонился, чтобы заглянуть в щель почтового ящика, и из экипажа почти вывалились изрядно пострадавший боксер и его два компаньона. Вот так они меня и поймали… Троица остановилась и стала молча разглядывать меня, им в этом помогал свет фонаря, висевшего на столбе прямо напротив двери. Перед боем боксер вел себя задиристо и не переставал хвастать, сейчас на его физиономии красовался иссиня-черный синяк под глазом и рассеченная губа, его шляпа съехала на затылок, а дорогой галстук повис под ухом. Среди его спутников был болезненный и низкорослый секретарь-янки, чье имя я напрочь забыл, но с которым я встречался в боксерском клубе, и еще неизвестная мне величественная дама в облегающем ее точеную фигуру и сверкающем камнями платье.

Я не могу ни забыть, ни повторить те выражения, которые использовал Барни Магуайр, чтобы поинтересоваться у меня, кто я такой и что здесь делаю. Тем не менее – спасибо Свигги Моррисону за его гостеприимство – я незамедлительно напомнил боксеру о нашей прошлой встрече. И когда эти слова сорвались с моих губ, я решил еще добавить несколько деталей к своему рассказу.

– Вы наверняка запомнили моего друга Раффлса, – сказал я, – даже если не запомнили меня. На днях вы показали нам свои трофеи и попросили нас навестить вас в любой час дня или ночи после боя.

Я собирался уже добавить, что надеялся застать Раффлса здесь, чтобы разрешить наше пари по поводу ловушки для взломщиков, но внезапно Магуайр прервал мои излияния и, разжав свой смертоносный кулак, с грубоватым дружелюбием обхватил мою руку, а другой одновременно похлопал меня по спине.

– И правда! – воскликнул он. – А я ведь принял тебя за мерзкого грабителя, но ты прав, я тебя вспомнил! Не заговори ты, малец, и я бы пустил в ход свои кулаки. И не сомневайся в этом! Заходи, заходи и выпей со мной… Эй, Иосафат!

Секретарь только успел повернуть ключ в замке, но боксер оттащил его назад за ворот, в результате чего дверь осталась распахнутой, и мы видели, как свет из задней комнаты падает через перила на подножие узкой лестницы.

– В моей берлоге горит свет, – шепотом провозгласил Магуайр, – и чертова дверь открыта, хотя ключ все еще у меня в кармане и мы точно ее заперли! Вот вам и разговоры про воров, не так ли? Небеса, как я надеюсь, что хоть одного живого поймал! Вот что, леди и джентльмены, оставайтесь здесь, а я пойду посмотрю, что и как.

И неуклюжая фигура направилась внутрь дома, передвигаясь на цыпочках с грацией дрессированного слона в цирке. На секунду он переменился, оказавшись в дверном проеме, его левая рука была занесена для удара, а голова чуть откинута назад в бойцовской стойке. Но через секунду его кулаки разжались, и Магуайр, потирая руки, стоял, дрожа от смеха, в свете приоткрытой двери.

– Подходите! – воскликнул он, поманив нас. – Зайдите и полюбуйтесь на этого чертова британского взломщика. Да вы просто гляньте, как он лежит, зарывшись лицом в чертов ковер, будто его пригвоздили!

Представьте, что я чувствовал, услышав это! Болезненный секретарь вошел первым, за ним последовала усыпанная блестками с головы до пят дама, а я в тот момент подумывал о том, чтобы сбежать через все еще открытую входную дверь. В итоге я все же вошел и даже сам закрыл ее за собой. Конечно, подвигом это назвать сложно, но я нахожу похвальным, что я все же остался по одну сторону двери с Раффлсом.

– Обыкновенный грязный ворюга прямиком из Уайтчепела! – услышал я описание мужчины от Магуайра. – Сброд с Бауэри просто служители церкви по сравнению с этим чумазым чертом. Вот же мерзавец, мне даже об него руки пачкать не хочется, но если бы на мне были сейчас ботинки на толстой подошве, уж я бы прошелся по твоей мерзкой физиономии!

После этого мне было уже не так тяжело присоединиться к остальным. Какое-то время даже я был неспособен опознать отталкивающего бродягу, возле тела которого они столпились. На его лице не было фальшивой бороды, но оно было до черноты испачкано грязью. Одежда, с другой стороны, была мне незнакома, она была старее, чем большинство носимых Раффлсом комплектов для профессиональных целей. Как я уже упоминал, в тот момент я вовсе не был уверен, что это действительно Раффлс, но я вспомнил глухой стук, который оборвал наш телефонный разговор, а этот неизвестный бродяга в оборванном тряпье как раз находился без сознания под стендом для телефона, у которого болталась трубка.

– Вы его знаете? – обратился ко мне секретарь, от чего моя душа ушла в пятки.

– Господи, нет, я только хотел посмотреть, не умер ли он, – объяснил я, убедившись, что это действительно Раффлс, и что он действительно без сознания. – Но что здесь произошло? – спросил я в свою очередь.

– Это и я хотела бы узнать, – заныла дама в блестках. До сих пор она произнесла лишь пару фраз, а теперь чуть отстранилась, пряча лицо за веером.

– Прошу заметить, – вставил секретарь, – что это право господина Магуайра объяснить нам, что здесь произошло, или умолчать об этом.

Но знаменитый Барни стоял на персидском ковре, сияя от собственного триумфа, который был настолько грандиозен, что он не мог вот так запросто облечь его в слова. Комната, в которой мы находились, была обставлена под кабинет и с довольно неплохим вкусом, если вы, конечно же, находите экзотические фигурки из мореного дуба произведениями искусства. В Барни Магуайре трудно было разглядеть чемпиона мира по боксу, разве что манера говорить и тяжелая нижняя челюсть выдавали в нем бойца. Мне уже довелось осмотреть его дом, и я был удивлен тем, что все предметы интерьера выполнены одной известной фирмой, которая славилась приверженностью высокому искусству. Именно в этом артистическом стиле была обставлена и комната, в которой произошла наша маленькая трагедия. Сверкающая дама в блестках, похожая на выпрыгнувшего из воды лосося, заняла причудливое кресло с гобеленовой обивкой и декоративными гвоздями. Секретарь прислонился к секретеру, отличительной чертой которого были громадные кованые петли. За спиной самого хозяина дома виднелась сложная комбинация из дуба и плиток, рядом было уютно обставлено место у камина, а также стоял буфет с дверцами из освинцованного стекла. Магуайр с гордостью смотрел то на графин и стаканы на восьмиугольном столе, то на другой графин на соседнем причудливом круглом столике.

– Скажите, разве мне не улыбнулась удача? – спросил призер, улыбаясь распухшими губами каждому по очереди и не забывая смотреть на нас залитыми кровью глазами. – Вы только подумайте, не прошло и недели, как я изобрел ловушку для взломщика, и уже поймал в нее одного! Вот вы, мистер, – и он кивнул в мою сторону, – помните ли, вы приходили со своим другом и я уверил вас, что смогу поймать грабителя? Жалко, что он не с вами сейчас. Он мне очень понравился, славный малый, но слишком много расспрашивал меня – думается, не из чистого любопытства. Но я просто обязан с вами поделиться всем. Видите этот графин на столе?

– Он и меня заинтересовал, – признала дама в блестках. – Вы и представить не сможете, как сильно меня напугала вся эта ситуация, если бы знали, то давно бы предложили мне выпить.

– Все будет, дайте только минуту, – заверил Магуайр. – Но если вы все же решите наполнить свой бокал из этого графина, то тут же рухнете на пол, как наш незваный гость.

– О господи! – вскрикнул я, и в моем тоне было негодование, ведь я понял его ужасный план.

– Все так, сэр! – сказал Магуайр, переводя свои кровавые глаза на меня. – Моя ловушка для грабителей и взломщиков – это бутылка виски. Вот эта, на столе, с серебряным ярлыком вокруг горлышка. Теперь посмотрите на другой графин, без какого-либо ярлыка. Не правда ли, они похожи как две капли воды друг на друга? Убедитесь сами, сравните их. И содержимое, и сами графины выглядят абсолютно одинаково, и даже могу уверить вас, что виски нельзя различить на вкус. Понять разницу вы сможете, только когда очнетесь на полу от глотка. Я получил сильнодействующий порошок от одного чертова индийца с запада. Чтобы различать их, я повесил на отравленную бутылку ярлык, и оставляю ее здесь на ночь. Вот и вся идея, – поведал Магуайр, вернув графин с ярлыком на стол. – Но я полагаю, что этой простой идеи достаточно, чтобы поймать девяносто девять грабителей из ста, а девятнадцать из двадцати не устоят перед тем, чтобы глотнуть из графина, прежде чем приступить к своей работе.

– Я бы не был так в этом уверен, – заметил секретарь, посмотрев на распростертое тело Раффлса. – Вы проверили все ли трофеи на своих местах?

– Еще нет, – сказал Магуайр, взглянув на псевдоантикварный шкаф для своих ценностей.

– Тогда чего же мы ждем? – недоумевал секретарь, ныряя под восьмиугольный стол, чтобы достать из-под него черную сумку, которую я узнал с первого взгляда. С самого первого случая Раффлс неизменно брал на дело именно эту сумку, когда нужно было переносить тяжелую добычу.

Сумка была настолько тяжелой, что секретарю понадобились обе руки, чтобы взгромоздить ее на стол. В следующий миг он уже достал оттуда драгоценный пояс, подаренный Магуайру штатом Невада, серебряную статуэтку самого боксера и золотой кирпич от жителей Сакраменто.

То ли вид сокровищ, которые он чуть не утратил навсегда, то ли возмущение, направленное на грабителя, осмелившегося на них посягнуть, внезапно ввели Магуайра в настоящее бешенство, и он несколько раз ударил бесчувственное тело Раффлса, прежде чем мы с секретарем успели вмешаться.

– Мистер Магуайр, так нельзя! – закричал бледный секретарь. – Этот человек находится под действием наркотика, и к тому же он уже лежит.

– Ему повезет, если он когда-нибудь встанет, моя бы воля, я бы убил его!

– Я думаю, самое время позвонить в полицию.

– Нет, пока я сам с ним не разберусь. Он скоро придет в сознание, подождем! Я ему морду начищу так, что он сам себя в зеркале не узнает! После всего, он должен все свои зубы выплюнуть с кровью, а там уже пусть с ним копы разбираются!

– От ваших слов мне стало нехорошо, – пожаловалась дама. – Могу я попросить вас налить мне чего-нибудь выпить, и прошу вас, не будьте столь вульгарным, у вас даже вены вздулись.

– Налейте себе сами, – рявкнул Магуайр, – и не говорите чепухи. Посмотрите-ка, что там с этой трубкой?

Секретарь поднял висящую трубку.

– Мне кажется, – сказал он, – что грабитель успел кому-то позвонить, прежде чем потерял сознание.

Отвернувшись, я решил наполнить даме бокал, который она так жаждала.

– Ты прав, черт бы тебя побрал! – прогремел Магуайр. – Но кому он мог позвонить в такой ситуации?

– Это мы непременно выясним, – сказал секретарь. – На центральной станции нам все расскажут.

– Теперь это не имеет значения, – сказал Магуайр. – Давайте выпьем, а потом встряхнем этого дьявола, посмотрим, что он нам скажет.

Но после всего услышанного я уже не мог сдержать дрожи. Я осознал, каким будет результат их расследования. Даже если бы я сейчас смог спасти Раффлса, полиция без труда определит, что грабитель звонил именно мне, и тот факт, что я не сказал ни слова об этом, будет означать мое разоблачение и станет основанием обвинить в произошедшем нас обоих. Я чуть не потерял сознание, но в последний момент увидел путь, который мог бы провести нас между Сциллой нынешнего положения и Харибдой косвенных улик. И я понимал, что если я немедленно не прерву молчание, то и этот относительно безопасный путь будет мне заказан. Поэтому я и заговорил с отчаянной и поспешной смелостью, совсем для меня не характерной. Но любой бы осмелел, отужинав в компании Свигги Моррисона в его клубе.

– Вдруг это он мне звонил? – воскликнул я, изображая внезапное озарение.

– Тебе, сынок? – эхом отозвался Магуайр, держа в руке графин. – Что, черт возьми, он мог знать о тебе?

– Или что ты знаешь о нем? – спросил в свою очередь секретарь, сверля меня глазами.

– Ничего, – добавил я, уже сожалея о своем безрассудстве. – Но кто-то звонил мне около часа назад. Я думал, что это был мой друг Раффлс. Помните, я даже сказал, что ожидаю встретить его здесь.

– Но я не понимаю, какое отношение ваш рассказ имеет к нашему вору, – упрямо продолжал секретарь, вглядываясь в мое лицо еще пристальнее.

– Как и я, – был мой жалкий ответ. Но в его словах я нашел определенную выгоду, ровно, как и в том факте, что Магуайр щедро наполнил свой бокал спиртным.

– Ваш звонок оборвался внезапно? – спросил секретарь, потянувшись за графином, поскольку мы втроем расположились вокруг восьмиугольного стола.

– Настолько внезапно, – ответил я, – что я даже не понял, кто мне звонил. Нет, спасибо, я воздержусь.

– Чего это! – закричал Магуайр, резко поднимая голову. – Ты откажешься от предложенного в моем доме алкоголя? Это очень подозрительно, сынок. Хорошие парни не откажут хорошему виски!

– Но я уже ужинал, – сказал я, – и достаточно выпил. Довольно много.

На мои слова Барни Магуайр с силой стукнул кулаком по столу.

– Слушай, сынок, ты мне нравишься, – сказал он. – Но я переменю свое мнение о тебе, если ты откажешь мне!

– Хорошо, без проблем, – сказал я поспешно. – Но на один палец.

И секретарь налил мне не больше чем на два.

– Почему это должен был быть ваш друг Раффлс? – спросил он, безжалостно продолжая допрос, в то время как Магуайр взревел «Пейте!», а после вновь опустил голову на грудь.

– Я почти провалился в сон, – ответил я, – и он был первым, о ком я подумал, когда поднял трубку. Понимаете, у нас обоих установлены телефоны. И мы заключили это пари…

Я поднес стакан к губам, но смог оставить виски нетронутым.

– Какое пари? – спросил секретарь прерывающимся голосом. Затем моргнул, осушая свой бокал.

– О том, что нам только что объяснили, – сказал я, наблюдая за собеседником. – Я полагал, что ловушка будет сродни капкану на человека. Раффлс был уверен, что это должно быть что-то другое. У нас произошел настоящий спор об этом. Раффлс уверял, что это не может быть капканом. Я настаивал на своей версии. В итоге мы заключили пари на деньги. Я поставил на капкан. А Раффлс стоял на своем. И Раффлс, как оказалось, был прав – это не обычная ловушка. Но она по-настоящему эффектная… по-настоящему… и все вы попались в нее, за исключением меня!

На последнем предложении я понизил голос, но мог бы с таким же успехом кричать. Я повторил одно и то же несколько раз, чтобы проверить, не разбудит ли секретаря моя умышленная тавтология. Но эффект оказался прямо противоположным. Его голова упала на стол, и он даже не пошевелился ни от удара, ни когда я подложил ему под голову его собственную руку. Магуайр сидел рядом с ним, все еще уткнувшись челюстью в грудь, но сохраняя вертикальное положение, в то время как дама уже лежала в своем причудливом кресле и ее блестки размеренно поднимались и опускались в такт дыханию, то вспыхивая, то погасая. Все трое заснули, и я не знал, благодарить ли Провидение или чей-то замысел, но мне было достаточно и этого факта.

Наконец-то я мог беспрепятственно заняться Раффлсом. Это была оборотная сторона медали: он все еще спал – так же крепко, как его враги, так мне показалось, когда я в первый раз слегка и безрезультатно встряхнул его. После неудачной попытки я стал действовать решительнее, уверенности мне придало то, что он начал что-то неразборчиво бормотать. Тогда я взял его за запястье и вывернул, отчего он резко вскрикнул. Но прошло еще много томительных минут, прежде чем его затуманенные глаза смогли сфокусироваться на моих.

– Банни! – зевнул он, и ничего больше не последовало, пока его сознание окончательно не прояснилось. – Итак, ты все-таки пришел мне на выручку, – продолжил он с искренней признательностью, которая вызвала во мне восторг. – Я знал, что ты придешь! Они еще не здесь? Слушай, они появятся в любой момент. Нельзя терять ни минуты.

– Не волнуйся, они не придут, старина! – прошептал я.

При этих словах он сел и увидел коматозное трио. Раффлса, в отличие от меня, не так сильно поразил их вид. При этом я никогда еще не видел у него более ликующей улыбки, чем та, что пробилась сквозь черноту его лица и осветила его черты. Я понял, что для Раффлса все, что произошло, не было ни особым сюрпризом, ни загадкой.

– Сколько они выпили, Банни? – осведомился он шепотом.

– Магуайр не меньше чем на три пальца, а остальные по крайней мере на два.

– Тогда нам не нужно понижать голоса и ходить на цыпочках! Мне приснилось, что кто-то ударил меня по ребрам, и теперь мне ясно, что это был вовсе не сон.

Он поднялся, держа руку на боку, но при этом на его лице застыла кривая усмешка.

– Тебе не составит труда определить, кто из них постарался, – сказал я. – Я рад, что мерзавец получил по заслугам!

И я погрозил кулаком неподвижному боксеру, который, без сомнения, был самым жестоким бойцом нашего времени.

– Тогда он даже до утра в себя не придет, если, конечно, к нему не приведут доктора, – сказал Раффлс. – Я не уверен, что мы смогли бы его разбудить, даже если бы постарались. Как ты думаешь, сколько я выпил этого зелья? Столовую ложку! Я догадывался, что в графине, но все равно не смог удержаться от того, чтобы не проверить. Удостоверившись, я тут же сменил ярлык и подменил графин, думая о том, чтобы остаться, дабы не пропустить веселье, но уже в следующую минуту с трудом мог открыть глаза. Тогда я понял, что все-таки отравился каким-то странным веществом. Если бы я в таком состоянии покинул дом, мне пришлось бы оставить всю добычу или меня нашли бы спящим в какой-нибудь канаве с тяжелой сумкой трофеев. В таком случае, меня бы точно задержали, арестовали, и неизвестно, что еще могло бы последовать за этим.

– Тогда-то ты и позвонил мне!

– Это было мое последнее озарение – своего рода вспышка в голове, перед тем как опустилась тьма, – и я, признаться, мало что помню об этом. В тот момент я уже почти провалился в сон. Сложно сказать, что я говорил, но точно не бодрствовал.

– Да, именно так и звучал твой голос, теперь мне все понятно.

– Я не могу вспомнить ни слова из того, что я тебе сказал, Банни, совсем не помню, чем все закончилось.

– Ты свалился на полуслове.

– Ты слышал это в телефонной трубке?

– Так ясно, будто мы с тобой были в одной комнате: только я подумал, что причина тому Магуайр, который застал тебя и отправил в нокаут.

Никогда еще мне не приходилось видеть Раффлса настолько удивленным и потрясенным; его усмешка превратилась в открытую улыбку, взгляд смягчился, и его рука обхватила мою.

– Ты верил в это – и все же примчался сюда, чтобы сразиться за мое бездыханное тело с Барни Магуайром! О чем ты думал, с тобой даже не было Джека Покорителя Великанов, Банни!

– Это совсем не моя заслуга, честно, тут дело совершенно в другом, – сказал я, вспоминая свою опрометчивость и невероятную удачу, и на одном дыхании признался во всем. – Ты же помнишь старину Свигги Моррисона? – добавил я в заключение. – Я ужинал с Магуайром в его клубе!

Раффлс лишь покачал головой. И добрый свет в его глазах был мне бесконечной наградой.

– Мне все равно, – сказал он, – насколько увлеченно вы ужинали: in vino veritas, Банни, отвага тебе не изменит! Я никогда не сомневался в твоей смелости и впредь не усомнюсь. По правде говоря, я не полагаюсь ни на что другое, чтобы вытащить нас из этой переделки.

Должно быть, я изменился в лице при этих словах, мое сердце ушло в пятки. Я искренне верил, что мы уже выбрались из переделки и что нам осталось незаметно покинуть этот дом, только и всего. В то время как мы с Раффлсом обменивались взглядами, стоя на пороге комнаты, где в глубокой дреме пребывали три человека, я впервые полностью осознал всю опасность ситуации. Ситуация была двоякой, и самое смешное, что, пока Раффлс был без сознания, я прекрасно видел обе стороны проблемы. Но стоило ему прийти в себя, как я совершенно забыл о том, что тоже должен анализировать происходящее, в том числе и наши общие злоключения. С моей стороны это был бессознательный жест, таким образом я инстинктивно отдавал дань уважения своему вождю, но сейчас, когда мы стояли лицом к лицу, мне стало невыносимо стыдно осознавать неразрешимый вопрос, который я так легко переложил на его плечи.

– Если мы просто оставим тут все как есть, – продолжил Раффлс, – тебя заподозрят в пособничестве мне, и, как только схватят тебя, им будет нетрудно догадаться, кто еще замешан в этом деле. Полиция не должна поймать ни одного из нас, Банни, иначе они поймают нас обоих. Со своей стороны, я могу лишь уверить, что готов к этому!

Я тут же повторил его слова, в устах Раффлса звучавшие как благородная клятва, в моих же – как обыкновенный трюизм.

– Мое положение проще, – продолжал он. – Я – обыкновенный взломщик, и я просто сбежал. Никто меня не опознает. Но они знают тебя, и не только знают, но и помнят, что ты пришел сюда, и возникает вопрос: почему ты позволил мне бежать? Что с тобой случилось, Банни? В этом и кроется проблема. Что могло произойти после того, как они заснули?

И в течение минуты Раффлс лишь хмурился и улыбался. Выглядел он при этом, как писатель, который придумывает идею для своей очередной сенсационной книги. Затем сквозь черноту его лица пробились первые лучи озарения.

– У меня есть ответ на это! – воскликнул он. – Ты и сам выпил небольшое количество виски, хотя, конечно, не так много, как они.

– Блестяще! – вскричал я. – Они действительно настояли на том, чтобы я выпил с ними, и я сказал, чтобы они мне налили немного.

– Ты тоже заснул, но, что вполне естественно, первым пришел в себя. От меня к тому моменту уже и след простыл, как и от золотого кирпича, пояса чемпиона и серебряной статуэтки. Ты, конечно же, пытался разбудить остальных, но у тебя ничего не вышло, да и не могло бы выйти. И тогда что же ты сделал? Что самое естественное может предпринять любой честный человек в подобных обстоятельствах?

– Пойти в полицию, – предположил я неуверенно, мало радуясь подобной перспективе.

– Для этой цели здесь установлен телефон, – сказал Раффлс. – Я на твоем месте позвонил бы им. Не унывай от этой мысли, Банни. Это самые добрые на свете люди, и то, что ты им наврешь, – не более чем капля по сравнению с морем лжи, которую я заставил их проглотить, не поморщившись. Это действительно самая убедительная история, которую мы могли бы выдумать, но, к сожалению, есть еще один момент, который не так-то просто объяснить.

И даже Раффлс выглядел непривычно серьезным, когда я кивнул.

– Ты имеешь в виду, что они выяснят, что ты мне звонил?

– Они могут это узнать, – сказал Раффлс. – Хотя я, похоже, успел положить трубку на место. Но все же такая возможность есть.

– Боюсь, что они обязательно проверят звонок, – сказал я с тревогой. – Но худшее в том, что я и сам проговорился. Ты не повесил трубку, она все еще висела над твоей головой, когда ты свалился на пол. Разумеется, возник этот самый вопрос, и эти инквизиторы так быстро определили, в чем тут дело, что я решил брать быка за рога и признался, что час назад мне как раз кто-то звонил. Честно признаться, я даже сказал им, что подумал, что это ты, Раффлс!

– Только не это, Банни!

– Что я мог сказать? Должен же я был объяснить тот звонок, и я ясно видел, что они не узнали тебя. Поэтому я солгал о некоем пари, которое мы заключили об этой самой ловушке Магуайра. Понимаешь, Раффлс, я так толком и не рассказал, как сюда попал, да и на долгое объяснение нет времени, но так получилось, что я сразу же сказал им, что ты должен был встретить меня здесь. Эту историю я придумал, на случай, если бы они сразу же увидели тебя. Но она сама по себе отлично объясняет телефонный звонок.

– Так и есть, Банни, – пробормотал Раффлс тоном, который вновь придал мне уверенности. – Я не мог бы придумать истории лучше, и прости мою прямоту, но я верю, что ты еще ни разу в жизни не действовал столь удачно! Считай, что ты во стократ искупил всю вину за тот случай, когда проломил мне голову! Но меня не отпускает беспокойство, что нам еще столь многое предстоит сделать, и при этом у нас так мало времени для размышлений и действий.

Я вынул часы из кармана и молча показал их Раффлсу. Было три часа ночи, а на дворе стояли последние дни марта. Менее чем через час на улице уже появятся первые тусклые лучи света. Раффлс будто очнулся от задумчивости.

– Есть одно-единственное решение, Банни, – сказал он. – Мы должны всецело довериться друг другу и разделить работу между собой. Ты позвонишь в полицию, а в это время я займусь остальным.

– Ты придумал причину, по которой грабитель мог позвонить мне?

– Еще нет, Банни, но придумаю. Объяснение понадобится через день или два, да и, в конце концов, ты не обязан знать причину. Детальные разъяснения наведут еще больше подозрений.

– Все верно, – согласился я.

– Тогда доверься мне, Банни, я что-нибудь придумаю, постараюсь сообразить что-нибудь к утру, но в любом случае у меня будет история для тебя к тому времени, когда она понадобится. Я не подведу тебя, Банни. Я докажу тебе, что после сегодняшней ночи я никогда, никогда и ни за что тебя не подведу!

На том мы и порешили. Ни слова не говоря, я сжал его руку и остался сторожить спящую троицу, в то время как Раффлс прокрался наверх. Позже я узнал, что на верхнем этаже спали трое слуг, а в подвале – еще один, который слышал часть того, что произошло. Но, хвала небесам, он слишком привык к ночным оргиям, причем гораздо более шумным, чтобы появляться без вызова. Думаю, он слышал, как Раффлс уходил. Но Раффлс не скрывал этого, напротив он спокойно вышел и, как сам потом мне рассказал, первым, кого он встретил, был патрульный констебль. Раффлс даже пожелал ему доброго утра, он был вполне в состоянии это сделать. И причина тому была в том, что он успел побывать наверху, где отмыл лицо и руки. После этого, надев огромную шляпу и меховую шубу боксера, он мог бы маршировать даже вокруг Скотланд-Ярда, несмотря на то что в одном кармане у него лежал золотой кирпич из Сакраменто, а в другом – серебряная статуэтка Магуайра, а вокруг его талии красовался под одеждой драгоценный пояс от штата Невада.

Моя непосредственная роль после всех событий этих предрассветных часов оказалась довольно сложной. Скажу только, что сошлись на том, что для меня разумнее всего будет с полчаса молча полежать с остальными и только после этого поднимать на ноги слуг и звать полицию. Из значимых событий в эти полчаса я бы отметил тот момент, когда Барни Магуайр свалился на пол, умудрившись при этом не проснуться сам и не разбудить остальных. Единственное, что хоть как-то среагировало на шум – было мое сердце, которое затрепетало в горле, как испуганная птица.

На рассвете я, вооружившись колокольчиком и телефоном, поднял тревогу. Через несколько минут дом кишмя кишел полусонными слугами, раздраженными докторами и уверенными в своих силах полицейскими. Рассказав свою историю однажды, я оказался вынужден повторить ее дюжину раз, и все на пустой желудок. Но это была, конечно, чрезвычайно правдоподобная и последовательная история, пусть даже пока не подтвержденная другими жертвами, которые еще не вполне пришли в себя. В конце концов мне было разрешено удалиться с места преступления, пока от меня не потребуются дополнительные сведения либо меня не вызовут для опознания преступника, которого наша доблестная полиция надеялась поймать еще до конца дня.

Я сразу же направился домой. Привратник вылетел, чтобы помочь мне выйти из кэба. Его лицо встревожило меня сильнее, чем все те, что остались на Хафмун-стрит. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы сделать вывод, что я пропал.

– В вашу квартиру вломились сегодня ночью, сэр, – воскликнул он. – Воры унесли все, что только смогли.

– Воры в моей квартире! – воскликнул я в ужасе. Мои мысли тут же унеслись к компрометирующим вещам, которые хранились как у меня, так и в Олбани.

– Дверь была взломана с помощью лома, – поведал привратник. – Первым обнаружил это молочник. Сейчас там констебль.

Из всех квартир именно мою сейчас обыскивает констебль! Не дожидаясь лифта, я помчался наверх. Незваный гость, послюнив карандаш, усердно заносил заметки в толстый блокнот; пока что он не прошел дальше передней. Я пронесся мимо него. Мои трофеи хранились в ящике гардероба, в который был специально установлен брамовский замок. Замок оказался сломан, а ящик пуст.

– Там было что-нибудь ценное, сэр? – осведомился назойливый констебль.

– Да, было, кое-какое фамильное серебро, – ответил я. Это было правдой, только не про мою семью.

И только тут у меня в голове мелькнула догадка. Ничего другого не пропало. Но во всех комнатах был устроен настоящий хаос. Я повернулся к привратнику, который вслед за мной поднялся наверх, – обычно он находился на улице, пока его жена присматривала за квартирой.

– Могу я поручить вам избавиться от него как можно скорее? – прошептал я. – Я направлюсь прямиком в Скотланд-Ярд. Пусть ваша жена приведет комнаты в порядок. Распорядитесь, чтобы починили замок до того, как она уйдет. Все, я пошел!

И я отбыл в первом же кэбе, который смог поймать, но не в Скотланд-Ярд. Для начала я решил остановиться на Пиккадили.

Старина Раффлс открыл мне дверь. Не помню, чтобы когда-нибудь он выглядел более опрятным, бодрым и во всех отношениях приятным на вид. Если бы в моих силах было создать портрет Раффлса не только пером, то я бы написал его именно таким, каким он предстал передо мной в то ясное мартовское утро в Олбани на фоне открытой двери – стройным, подтянутым, в утреннем сером костюме, спокойным, радостным и свежим, как само воплощение весны.

– И зачем ты это сделал? – спросил я.

– Это был единственный выход, – ответил он, предлагая мне портсигар. – Я осознал это, как только вышел на улицу.

– Я все еще не до конца понимаю.

– Ответь, зачем грабителю потребовалось звонить честному джентльмену и вымаванить его подальше от дома?

– Это то, что мы как раз и не могли объяснить.

– Как я уже сказал, я нашел ответ, когда покинул тебя. Очевидно, что грабитель вызвонил тебя, чтобы ограбить и твой дом!

И Раффлс улыбнулся мне, сияя от собственной находчивости и дерзости.

– Но почему именно меня? – спросил я. – Почему он решил ограбить именно меня?

– Мой дорогой Банни, должны же мы дать полиции хоть немного пищи для размышлений. Но мы упомянем о паре фактов в разговоре с полицейскими в нужный момент. Была глубокая ночь, когда Магуайр впервые привел нас к себе в дом. Познакомились мы с ним в Королевском боксерском клубе, а там, как известно, кого только не встретишь. Ты поведаешь им, как он звонил своему слуге, чтобы к нашему прибытию подготовили ужин; обменявшись телефонами, мы шли по ночным улицам и обсуждали его сокровища. Разумеется, он хвастался своими трофеями, и ты признаешь, что ради поддержания разговора упомянул и о своих ценностях. И что же из этого вышло? Наш разговор подслушали, а затем и выследили, вот в чем причина того, что вас грабят по одной и той же схеме и в одну и ту же ночь.

– Думаешь, этого будет достаточно, чтобы отвести подозрения?

– Я совершенно уверен в этом, Банни, поскольку это зависит от тебя.

– Тогда дай мне еще одну сигарету, мой дорогой друг, и, с твоего позволения, я направлюсь в Скотланд-Ярд.

Раффлс поднял обе руки в наигранном ужасе:

– В Скотланд-Ярд!

– Чтобы дать ложное описание того, что ты взял из того ящика в моем гардеробе.

– Ложное описание! Банни, тебе больше нечему учиться у меня. Было время, когда я бы не позволил тебе отправиться туда без меня, даже для того, чтобы возвратить потерянный зонт, – не говоря уже о потерянном деле!

Спускаясь по лестнице и глядя, как он весело машет мне вслед, я впервые на своей памяти не пожалел о том, что последнее слово осталось за Раффлсом.

Добытое святотатством

Было одно дело тех дней, которое заслуживает места в нашей летописи. Это акт, которого я больше всего стыжусь. До сих пор я приводил здесь только преступления, которые планировал и осуществлял Раффлс, но сейчас я готов описать то, что родилось с помощью моего собственного скудного ума. Но в этих мемуарах, в которых я пообещал себе рассказывать все без прикрас о Раффлсе, будет справедливо, если я сделаю то же самое по отношению к себе и раскрою факты своей подлости. Это был я, и я один, кто наступил на собственные чувства и окончательно растоптал угасающие угли элементарной порядочности, предложив и спланировав набег на собственный старый дом.

Я бы не стал обвинять себя только для того, чтобы начать оправдываться после этого. Тем не менее чувствую себя обязанным заявить, что прошло уже много лет с тех пор, как наше владение перешло к чужестранцу, против которого у меня были свои предрассудки, которые служили мне чем-то вроде оправдания. Он расширил и изменил дорогой мне старый дом почти до неузнаваемости, ему не нравилось ничего, что сохранилось с тех дней, когда мы им владели. Тот человек был настоящим фанатичным охотником, и там, где мой дорогой отец выращивал призовые персики под стеклом, этот вандал вскоре возвел конюшню для породистых лошадей, которые, в свою очередь, тоже занимали призовые места на выставках по всей стране. Дом находился на юге, и не было ни единого случая, чтобы я не отмечал, приезжая туда, очередное исчезновение оранжереи и соответствующее расширение конюшен. Не то чтобы я когда-либо ступал на ранее принадлежащую нам землю с того самого дня, как мы ушли, но в течение нескольких лет я не раз заезжал к старым друзьям по соседству и никогда не мог устоять перед соблазном навестить места моего детства. И насколько это было видно с дороги, у которой дом и располагался, – сам дом оказался единственным, что лошадник оставил неизменным.

Еще одно мое оправдание может не иметь никакого смысла для многих читателей, но для меня тогда оно стало решающим. Это было мое страстное желание в тот период «должным образом исполнить свою роль» в преступной игре с Раффлсом. Он всегда настаивал на равноценном разделении полученных от трофеев денег; это было моей заботой – заслужить свою долю. До сих пор я был полезен только в чрезвычайной ситуации, весь результат любого реального успеха неизменно принадлежал Раффлсу. Он всегда придумывал идею. Этой традиции я стремился положить конец и был готов применить любые способы и средства, чтобы воплотить свой недобросовестный план. Во всей Англии был лишь один дом, каждый дюйм которого мне был известен, а Раффлсу было известно о нем лишь то, что я сказал ему. На этот раз я должен был вести его, а Раффлс должен был следовать за мной, нравится ему это или нет. Он и сам это понимал, и я думаю, что ему эта идея понравилась даже намного больше, чем то, что мне придется осквернить дом своего детства. Но я ожесточил сердце, а его чувства были слишком хорошо подавлены, чтобы заставить его протестовать против моей идеи.

Я в своем упрямстве пошел на крайние меры. Я начертил схемы всех этажей по памяти и даже навестил друзей, живущих в окрестностях, только ради того, чтобы сделать снимки дома, расположив фотоаппарат над старой садовой стеной. Даже Раффлс не мог сдержать удивления, его брови удивленно взмыли вверх, когда я однажды утром показал ему собранные материалы в Олбани. Но он не перестал открыто критиковать сам дом.

– Построен в конце шестидесятых, как я могу наблюдать, – сказал Раффлс, – или же в начале семидесятых.

– Да, так и есть, – ответил я. – Эта догадка достойна детектива из шестипенсового рассказа, Раффлс! Как ты узнал?

– Эта шиферная башня над крыльцом, с мансардными окнами и железными перилами и флагшток на вершине – просто характерная черта того периода. Ты можешь увидеть их почти в каждом доме определенного размера, построенном около тридцати лет назад. По-моему, это самые бесполезные добавления к дому.

– Наша не была бесполезной, – ответил я с некоторой теплотой. – Это была моя святая святых в праздники. Я выкурил там свою первую трубку и написал первые стихи.

Раффлс положил ладонь мне на плечо:

– Банни, Банни, ты способен ограбить свое старое жилище, но все же ты не способен услышать плохого слова о нем?

– Все не так, – сказал я безжалостно. – Башня была там в мое детство, но человека, которого я хочу ограбить, не было.

– Ты действительно хочешь это сделать, Банни?

– Даже в одиночку, если это будет необходимо! – заявил я.

– Не в этот раз, Банни, только не в этот раз, – возразил Раффлс, смеясь, и встряхнул головой. – Но как ты думаешь, у нового владельца достаточно ценностей, чтобы оправдать нам столь далекую поездку?

– Столь далекую?! До дома меньше сорока миль, если воспользоваться железной дорогой Суррея[3].

– Это как сотня миль по другим железнодорожным путям. И когда ты планируешь поехать туда?

– В пятницу.

– Мне не нравится пятница, Банни. Почему именно тогда?

– Это ночь их ежегодных скачек. Они заканчивают сезон этим событием каждый год, и обрюзгший Гильмард всегда занимает призовые места со своими чистокровными скакунами.

– Ты имеешь в виду хозяина своего старого дома?

– Да, и после скачек все гости ужинают с размахом, – продолжал я. – Из гостей у него приятели-охотники и его жокеи. Если полка с наградами не застонет под новой грудой призовых кубков, в этом не будет вины наездников и старый Гильмард все равно проведет праздничный ужин.

– А, так это просто охота за кубком, – заметил Раффлс, проницательно рассматривая меня через дым сигарет.

– Не для нас, мой дорогой друг, – подражая его тону, ответил я. – Я не просил бы тебя взломать комнаты твоих соседей в Олбани ради нескольких монет из современного серебра, Раффлс. Не то чтобы мы не можем взять несколько кубков с собой, если мы получим шанс до них дотронуться, при условии, что Гильмард выставит их после победы. Отнюдь не обязательно, что он это сделает. Но это наверняка будет оживленная ночь для него и его приятелей – а в это время их спальня будет в наших руках!

– Отлично! – сказал Раффлс, выдыхая серию одинаковых колец в паузах между улыбками. – Тем не менее это все же званый ужин, так что хозяйка не оставит свои драгоценности наверху. Она наденет их, мой мальчик.

– Не все, Раффлс, у нее слишком много украшений для того, чтобы надеть все сразу. Кроме того, это не обычный ужин, говорят, что миссис Гильмард будет единственной леди там и что она довольно очаровательна сама по себе. А очаровательная женщина, как известно, не будет надевать все свои драгоценности ради полной комнаты охотников на лис.

– Это зависит от того, какие драгоценности у нее есть.

– Ну, она может надеть нитку жемчуга.

– Да, вероятно.

– И, конечно, свои кольца.

– Именно, Банни.

– Но не обязательно свою бриллиантовую тиару…

– У нее она есть?

– …и, конечно, не изумрудное и бриллиантовое ожерелья поверх всего!

Раффлс выдернул «Салливан» из своих губ, и его глаза загорелись, словно пламя.

– Банни, ты хочешь сказать мне, что у нее есть все эти вещи?

– Конечно, – сказал я. – Они богатые люди, и он не совершенный мерзавец, чтобы тратить все только на свою конюшню. Ее драгоценности известны не менее, чем его охотники. Друзья рассказали мне о них на днях, когда я спросил их. Они считали мое любопытство естественным, как и мое желание сделать несколько снимков старого места. По их мнению, одно лишь изумрудное ожерелье должно стоить тысячи фунтов.

Раффлс потер руки.

– Я лишь надеюсь, что ты не задавал слишком много вопросов, Банни! Но если эти люди действительно твои старые приятели, то они никогда не заподозрят тебя, когда услышат о том, что произошло, если, конечно, не увидят тебя в ту ночь, тогда все обернется весьма плачевно. Тебе нужно продумать, как ты подойдешь к этому делу; если хочешь, могу помочь тебе в этом. Предлагаю отправиться туда независимо друг от друга, и будет лучше, если мы встретимся за пределами дома в ночь события. Но с этого момента я вверяю себя в твои руки.

Наш план был постепенно разработан и сформирован, приняв законченный вид, на который Раффлс уже стал ссылаться, как любой артист театра на свет прожектора. Никто не был более способен действовать спонтанно, как он, принимать лучшие решения, находясь в чрезвычайных ситуациях, и вырывать победу из цепких когтей поражения. Тем не менее у него каждая деталь всегда была продумана, как и альтернативный план для каждого случая и ужасного исхода. В этом случае, однако, его план был ограничен до нашего прибытия к воротам или садовой стене. Начиная оттуда, я должен был взять на себя командование, и хотя именно Раффлс взял с собой инструменты для взлома, которыми только он и мог пользоваться, на этот раз я должен был лично контролировать их использование.

Я сел в вечернем костюме в вечерний поезд, но старательно проехал все места, где бывал раньше, и сошел на небольшой станции в нескольких милях к югу от того места, где меня все еще помнили. Это привело к тому, что я в одиночестве побрел по длинной проселочной дороге, но ночь была теплой, а небо усыпано звездами, и я храбро шагал вперед, поскольку это должно было быть настоящее преступление, и я должен был вести Раффлса всю ночь. Задолго до того как я добрался до назначенного места, он уже ждал меня у дороги, и мы проделали остаток пути под руку.

– Я прибыл раньше, – сказал Раффлс, – и посмотрел на скачки. Я всегда предпочитаю взглянуть на хозяина дома, Банни, и мне даже не понадобилось место в первом ряду, чтобы хорошо разглядеть вашего друга Гильмарда. Не удивительно, что он не ездит на своих собственных лошадях! Нет такого скакуна, который бы смог пронести его по всему пути с препятствиями. Но этот здоровяк совсем неплохой человек, и он воспринимает свои проблемы так, что мне даже стыдно вносить в них свою лепту.

– Он потерял лошадь? – осведомился я весело.

– Нет, Банни, но он не победил на скачках! Его лошади были во сто крат лучше других, и его жокеи изо всех сил старались завоевать золото, держась на них, как злодеи, ускользающие от полиции, но каждый забег их ждала неудача. И ведь даже не скажешь, что они проиграли, если послушаешь, какое веселье царит в доме. Я подслушивал с дороги – ты был прав, когда сказал, что дом стоит слишком близко к ней.

– Ты не вошел?

– Чтобы испортить твое шоу? Я думал, что ты меня лучше понимаешь. Я и шагу не ступлю там без твоего указания. Но вот мы и пришли, так что предлагаю тебе вести.

И я без малейшего колебания повел его через простые деревянные ворота по длинной дороге в форме полумесяца. На каждом конце дороги мы увидели еще по одним воротам, но между ними не было ни единого здания, как не было и огонька, пока мы вплотную не подошли к нужному дому. Форма и высота окон, в которых горел свет, шелест, словно шепот, лавров, само ощущение гравия под ногами сразу же вспомнились мне, как и сладкий, расслабляющий, незабываемый воздух, который я вдыхал все глубже с каждым новым вздохом. Осторожно приближение к старому дому было для меня как возвращение назад в детство, и все же пока я не ощущал никаких угрызений совести. Я был слишком взволнован, чтобы почувствовать немедленное раскаяние, хотя прекрасно осознавал, что совсем скоро буду жалеть о каждом своем шаге. Я не врал, когда написал, что ощущаю позор и по сей день за ту ночную работу. И мое раскаяние настигло меня еще до рассвета. Но находясь там, я не чувствовал этого.

Окна в столовой, обращенные к дороге, ярко светились. С дороги можно было легко все разглядеть, заглянув через венецианские жалюзи в комнату, но мы все же не сделали этого. Раффлс никогда бы не подверг меня настолько беспричинной и ненужной опасности, но он последовал за мной без единого слова. Я могу только заявить, что все обошлось, и мы оба получили награду. Через устаревшую модель жалюзи мы легко разглядели каждый дюйм живописно накрытого стола. Миссис Гильмард все еще сидела за столом, но она была единственной леди и одета так скромно, как я и пророчествовал; вокруг шеи поблескивала нитка жемчуга, но на ней не было заметно мерцание изумруда или блеска бриллианта, как не было и сверкающей тиары в ее волосах.

Я схватил Раффлса за руку в знак своего триумфа, и он кивнул, пока рассматривал комнату полную раскрасневшихся охотников на лис. За исключением одного полосатого костюма, очевидно принадлежавшего сыну-наследнику, все мужчины были одеты в вечерние наряды багрового цвета, поэтому их лица соответствовали цвету их пиджаков. Громадный человек с большим красным лицом и подстриженными усами занимал место моего бедного отца, он был тем, кто заменил наши плодоносные виноградники вонючей конюшней, но я не мог не сказать, что он выглядел вполне доброжелательным великаном: удобно расположив свое тучное тело, он слушал, как молодые наездники хвастаются своей доблестью или подробно описывают неудачи.

И на минуту мы тоже заслушались, прежде чем я вспомнил о своих обязанностях и повел Раффлса к задней части дома.

Не было более легкого дома для проникновения. Я чувствовал это остро даже будучи мальчишкой, когда, по пророческой иронии, грабители были моей детской фобией, и я каждый вечер заглядывал под свою кровать в поисках ужасных преступников. Окна-эркеры на цокольном этаже были основой для бессмысленных балконов у окон первого этажа. У этих балконов были декоративные железные перила, к которым даже менее изобретательная веревочная лестница, чем наша, могла быть с легкостью приспособлена. Раффлс принес ее с собой, обвязав вокруг талии, и он также нес трость с фонариком, чтобы зафиксировать лестницу на месте. Он развернул лестницу и воспользовался тростью в укромном уголке перед красными кирпичными стенами, где я когда-то играл с самим собой в сквош по праздникам. Исследовав участок в свете звезд, я даже нашел след от проведенной мною белой линии вдоль красной стены.

Впервые я почувствовал хоть что-то только после того, как мы забрались в мою старую комнату и прошли по освещенной площадке в лучшую спальню тех дней, которая принадлежала хозяевам дома. Войдя внутрь, я действительно почувствовал себя червем. Большая медная кровать занимала место старой кровати с балдахином, на которой я впервые увидел белый свет. Двери были теми же, мои детские руки держали эти самые ручки. И там был Раффлс, взломавший дверь с помощью буравчика и клина и сейчас тихонько закрывавший ее за нами.

– Та дверь ведет, конечно же, в гардеробную? Тогда ты мог бы заняться внешней дверью в гардероб, – прошептал он, – но только не средней Банни, если, конечно, сам не захочешь. Драгоценности могут быть там, если их здесь нет.

Моя дверь была закрыта мгновенно, в ней был установлен засов, но теперь совесть полностью заняла все мои мысли. Я поднял веревочную лестницу, которая все еще свисала из моей старой комнаты, пока Раффлс вбивал клин в дверь. Я опустил лестницу из окна хозяйской спальни, чтобы подготовить тот способ побега, который был фундаментальным элементом каждого плана его стратегии. Я хотел показать Раффлсу, что не зря следовал за ним. Но я оставил ему задачу поиска драгоценностей. Я начал с того, что включил газовый светильник, я не видел в этом никакого риска, и Раффлс отправился работать при превосходном освещении. В комнате обнаружилось несколько хороших предметов, в том числе старинный высокий комод из красного дерева, каждый ящик которого был выдвинут и исследован на кровати безрезультатно. В некоторых ящиках были замки, но ни один из них не открыл наших глазам ничего стоящего внутри. Проносились минуты, и ситуация становилось все опаснее. Гостям подали десерт; это значило, что одинокая дама могла свободно бродить по дому в любую минуту. В итоге мы обратили внимание на гардеробную. И как только Раффлс увидел запертую на засов дверь, его руки взлетели вверх.

– Засов для ванной, – вскрикнул он себе под нос, – и в комнате нет ванны! Почему ты не сказал мне о нем, Банни? Такая задвижка говорит о многом, особенно в связи с тем, что в спальне нет засова, а этот засов достоин хранилища в банке! Что, если это и есть хранилище в доме, Банни? О, Банни, что если это и есть их сейф?

Раффлс упал на колени перед старинным резным дубовым сундуком. Его панели были восхитительно нерегулярными, углы безупречно неровными, и лишь одно современное осквернение было в нем – тяжелый замок на крышке. Раффлс улыбался, когда достал свой ломик. В течение следующих десяти секунд крышка или замок издавали звук «р-р-р», но я не был там, чтобы посмотреть, что именно. Я побрел обратно в спальню в состоянии пароксизма от волнения и неизвестности. Я должен был занять себя чем-то так же, как занял себя Раффлс, и принял решение проверить веревочную лестницу. Ведь уже через минуту…

Я стоял прикованным к полу. Я хорошо приспособил лестницу к внутренней стороне подоконника, а также спустил удлиненную опору для более оперативного возвращения на твердую землю для нас. Только представьте мой ужас, когда я подошел к открытому окну как раз вовремя, чтобы увидеть, как последний из крючков и опора уплывают из моего поля зрения в темноту ночи, снятые чьими-то молчаливыми и невидимыми руками внизу!

– Раффлс… Раффлс! Они заметили нас и секунду назад сняли лестницу!

Я с трудом проговорил эти слова, когда бросился на цыпочках в гардеробную. Раффлс орудовал ломиком над крышкой обитого кожей сундука для украшений. Крышка взлетела вверх от дрогнувшего запястья вместе с его вопросом:

– Ты позволил им понять, что мы заметили это?

– Нет.

– Хорошо, убери в карманы некоторые из этих коробок – нет времени, чтобы открыть их. Какая дверь ближе всех к лестнице?

– Та.

– Тогда пойдем?

– Нет, нет, я буду впереди, я ведь знаю каждый дюйм.

И когда я прислонился к двери спальни, ручка в руке, пока Раффлс наклонился, чтобы отвинтить буравчик и снять клин, мне пришло озарение об идеальном порту в шторм, который, очевидно, собирался опуститься на наши головы. Это было последнее место, где они искали бы парочку экспертов-взломщиков, не знающих ничего о доме. Если только мы сможем достичь моего убежища незамеченными, мы могли бы прятаться там не только час, но даже несколько дней и ночей.

Увы, этой оптимистичной мечте не суждено было сбыться! Клин вышел, Раффлс оказался позади меня. Я открыл дверь, и на секунду мы вдвоем замерли на пороге.

Перед нами по лестнице поднимался отряд багровых варваров, каждый ступал только на кончики надетых на ступни шелковых носков, их лица были краснее любого другого оттенка красного, и каждый из них был вооружен плетью. Монументальный человек с короткими усиками вел остальных. Дурак остановился на верхней ступени, чтобы испустить самый громкий и веселый окрик «Ага!», который когда-либо слышали мои уши.

Это стоило ему больше, чем он мог осознать, пока я не поясню сам. Между нами располагалась широкая часть коридора; с нашей стороны находилась узкая часть, со стенами и дверями слева, перилами по нашу правую руку и дверью, обитой сукном, в конце. Но если бы в тот момент великий Гильмард не остановился, чтобы оправдать свою спортивную репутацию, он, несомненно, смог бы схватить кого-то из нас, что было бы равноценно тому, что он схватил обоих. Я позволил Раффлсу пробежать до двери, обитой сукном, первым, сам же воспользовался возможностью, чтобы взглянуть вниз на лестницу, откуда доносились безумные крики этих спортивных болванов:

– Ушли! Ушли!

– Улюлю! Улюлю! Улюлю!

– Куда они делись?

И я действительно ушел через дверь, обитую сукном, на заднюю площадку, обгоняя Раффлса, который следовал за мной по пятам. Я придержал для него дверь и услышал, как он с силой захлопнул ее перед носом брызгающего слюной и бушующего хозяина дома. Другие были уже на нижней площадке запасной лестницы, но я направился к лестнице, ведущей наверх, и в одно мгновение мы уже мчались по верхнему коридору, слыша задорные возгласы преследователей позади. Здесь нас встретила абсолютная темнота – тут располагались только спальни слуг, которые мы миновали, но я знал, что делаю. На последнем повороте направо мы вбежали в первую дверь слева и оказались в комнате под башней. В мое время длинная стремянка вела к самой башне. В кромешной тьме я бросился в старый угол. Слава богу, лестница все еще была там! Она задрожала под нашим весом, когда мы стали взбираться наверх, как один четвероногий организм. Опасный, если подобраться слишком близко, люк все еще был защищен изогнутым латунным предохранителем в виде подпорки; его-то я и схватил одной рукой, как и Раффлс, последовавший моему примеру, когда я уже стоял на полу башни. Он успел взобраться внутрь после меня и отпустил люк так, что он попал по лицу ведущей гончей.

Я надеялся услышать отчетливый звук падения, когда его вес потрясет весь дом, но парень, должно быть, уклонился, и удара все же не произошло. Между тем мы с Раффлсом не проронили ни слова, он следовал за мной, не тратя дыхание на разговоры. Но веселая компания внизу все еще кричала и ревела в нашем направлении.

– Он упал? – спросил один.

– Затравим их в норе? – вскричал другой.

Но их хозяин могучего обхвата – человек, похожий на бутылку с газированной водой – казалось, скорее протрезвел, а не получил сотрясение от удара о люк. Мы больше не слышали его громкий голос, но могли чувствовать, как он напрягает каждый мускул, чтобы открыть люк, на котором мы стояли бок о бок с Раффлсом. По крайней мере, я думал, что Раффлс стоял, пока он не попросил меня зажечь спичку, и я не обнаружил, что он опустился на колени, вместо того чтобы встать на ноги, и пытается зафиксировать люк с помощью своего буравчика. При нем всегда были три или четыре клина для закрепления дверей, и он вбил их все, пока я тянул подпорку и ударял ногами.

Но восходящее давление прекратилось еще до того, как мы закончили. Мы услышали, как лестница снова скрипнула под тяжелым и медленным человеком, и мы выпрямились в тусклом мерцании свечи, которую я зажег и оставил гореть на полу. Раффлс поочередно взглянул на четыре маленьких окна, а затем перевел взгляд на меня.

– Есть ли здесь вообще выход? – прошептал он так, как никто другой на его месте не мог бы прошептать человеку, который заманил его в ловушку. – У нас нет веревочной лестницы, ты же знаешь.

– Из-за меня, – простонал я. – Все это моя вина!

– Чепуха, Банни, другого пути просто не было. Но как насчет этих окон?

Его великодушие взяло меня за горло; без единого слова я привел его к одному окну, выходящему внутрь, на покатую крышу и ровные ряды черепицы. Часто, будучи мальчишкой, я карабкался по ним, ради опасной радости от риска жизнью и конечностями или ради своего увлечения – смотреть через большой световой люк, словно заглядывая в колодец, на этаж ниже, где был холл. Были, однако, несколько световых люков меньшего размера, через любой из которых, я думал, мы могли бы сбежать. Но одного взгляда оказалось достаточно, чтобы я понял, что мы опоздали: один из этих люков стал блестящим квадратом: он открылся, и показалось раскрасневшееся лицо на багровых плечах.

– Я заставлю их дрожать! – сказал Раффлс сквозь зубы. В мгновении ока он выдернул револьвер из кармана, разбил окно прикладом и выпустил пулю в черепицу менее чем в ярде от показавшейся головы. И этот выстрел, я считаю, был единственным, который Раффлс когда-либо совершал за всю свою карьеру полночного грабителя.

– Ты же не попал в него? – ахнул я, глядя, как голова исчезла, а затем мы услышали грохот в коридоре.

– Конечно же нет, Банни, – ответил он, укрываясь в башне вновь, – но никто не поверит, что я этого не хотел, и если нас поймают, мне дадут не меньше десяти лет за это. Этот риск ничего не значит, если это даст нам дополнительные пять минут, они сейчас должны провести военный совет. Вон там наверху – это рабочий флагшток?

– Да, был когда-то.

– Тогда должны быть веревки для подъема и спуска.

– Они были не толще бельевого леера.

– И они обязательно окажутся гнилыми, и нас увидят, когда мы будем срезать их. Нет, Банни, так не пойдет. Подожди немного. Есть ли здесь громоотвод?

– Раньше был.

Я открыл одно из боковых окон и потянулся так высоко, насколько смог.

– Тебя увидят из светового люка! – воскликнул предостерегающе Раффлс.

– Нет, не увидят. Я и сам-то не могу его различить. А вот громоотвод все еще здесь, на том же месте, где и был.

– Насколько толстый? – спросил Раффлс, когда я вновь присоединился к нему.

– Чуть толще графитового карандаша.

– Иногда они могут удержать человека, – сказал Раффлс, натягивая белые детские перчатки и обматывая руку носовым платком. – Сложность заключается в том, чтобы удержать хватку. Но мне уже приходилось спускаться подобным образом. И это наш единственный шанс. Я пойду первым, Банни: ты просто следи за мной и сделай все точно так же, как я, если у меня получится добраться до земли.

– А если не получится?

– Если я этого не сделаю, – прошептал Раффлс, занимая позицию на окне, – боюсь, тебе придется справляться одному со всем весельем, пока меня будут перевозить через реку Ахерон!

С этими словами он начал спуск вниз, оставив меня дрожать одновременно над его легкомыслием и опасностью. Я не мог проводить его взглядом далеко в тусклом свете апрельских звезд, но я видел его одно мгновение и все же заметил его предплечья у водосточной трубы, которая проходила вокруг башни, между кирпичами и сланцем на уровне межэтажного перекрытия. И я увидел его еще раз мельком, уже ниже, у карниза той комнаты, которую мы разграбили. Оттуда громоотвод опускался уже по прямой траектории до самой земли под углом фасада. И так как он смог удачно спуститься до столь низкой точки, я решил, что Раффлс уже стоит на земле. Но у меня не было ни его мускулов, ни его нервов, и я почувствовал сильное головокружение, когда сел на подоконник и приготовился спуститься вниз.

Так получилось, что именно в этот последний момент моим глазам впервые открылся беспрепятственный вид на маленькую старую башню других дней. Я позабыл о Раффлсе; маленький огарок свечи все еще догорал на полу, и в тусклом свете знакомая сцена детства была мучительно подобна самому невинному воспоминанию. Небольшая лестница все еще стояла на своем месте, ведя в люк на вершине башни; неподвижные сиденья все еще носили на себе свои старые пальто зернистого лака; у лака был все тот же до боли знакомый древний запах, а флюгеры снаружи скрипели все ту же мелодию. Я вспомнил целые дни, которые провел, целые книги, которые прочитал здесь, в любимой крепости моего детства. Грязный пятачок с мансардным окном на каждой из четырех наклонных стен в одночасье превратился в галерею с мучительными картинами прошлого. И вот как я собирался покинуть это место – вверив свою жизнь собственным рукам и с карманами, полными украденных драгоценностей! Суеверный страх сковал меня. Предположим, что громоотвод не удержит меня… предположим, что мои руки соскользнут… и я буду схвачен мертвым, с результатами своего постыдного преступления на мне, под самыми окнами…

…где я родился.

В окнах солнце медлит утром…

Я почти не помню, что я сделал или оставил незавершенным. Я знаю только, что ничего не сломалось подо мной, что я каким-то образом удержался, и что в самом конце проволока обожгла раскаленным железом мои ладони, так что они были порезаны и кровоточили, когда я стоял, задыхаясь, возле Раффлса в клумбе. У нас не было времени, чтобы думать обо всем. Уже слышался шум на нижних этажах; волна тревоги с верхних этажей медленно опускалась вниз; и я помчался за Раффлсом по краю дороги, не осмеливаясь оглянуться.

Мы выбежали к противоположным воротам от тех, через которые вошли. Резко вправо уходила небольшая тропа за конюшней, и так же резко вправо ушел Раффлс, вместо того чтобы бежать прямо по открытой дороге. Я бы не выбрал этот маршрут, но я все же последовал за Раффлсом без единого слова, почувствовав благодарность за то, что он наконец взял на себя инициативу. В конюшнях горел свет, все было освещено так ярко, будто там был канделябр, оттуда раздавался стаккато грохот подков и широкие ворота открывались. Этим мы и воспользовались, когда проскользнули через них в самый последний момент. Через минуту мы уже прятались в тени садовой стены, пока на дороге звучал смертельный топот галопирующих копыт.

– Это за полицией, – сказал Раффлс, ожидая меня. – Но веселье только начинается с конюшен. Услышь шум и взгляни на огни! Через минуту оттуда выедут охотники на последнюю погоню сезона.

– Мы же не будем просто бежать от них, Раффлс?

– Конечно, не будем, но это означает, что мы должны остановиться здесь.

– Разве мы можем себе это позволить?

– Если они не глупы, то отправят по констеблю на каждую железнодорожную станцию в радиусе десяти миль и займут посты на всех углах. Из всех мест, я могу подумать только об одном, где они не догадаются нас искать.

– И о каком?

– По другую сторону этой стены. Насколько велик сад, Банни?

– Шесть или семь акров.

– Тогда полагаюсь на тебя, отведи нас в одно из своих старых убежищ, где мы сможем спрятаться до утра.

– А после?

– Главное переждать ночь, Банни! Прежде всего нужно найти нору для укрытия. Что это за деревья в конце этой полосы?

– Лес Святого Леонарда.

– Великолепно! Они обыщут каждый дюйм леса, прежде чем вернутся к поискам в собственном саду. Отлично, Банни, сперва подсоби мне, и я помогу тебе забраться!

Другого выхода не было, и, как бы я ни ненавидел и ни содрогался от мысли снова войти туда, я уже думал о втором святилище моего детства, которое также можно было бы осквернить в эту бесчестную ночь. В дальнем углу сада более чем в ста ярдах от дома маленькое декоративное озеро было вырыто на моей памяти. Его берега были покрыты откосным газоном и зарослями рододендронов, и среди рододендронов расположился крошечный сарай для лодок, который был моей детской радостью. Он состоял из небольшой пристани для шлюпки, в которой любой мог избороздить эти миниатюрные воды и пройти через кабину для переодевания, если он предпочитал принять утреннюю ванну среди золотых рыбок. Я не мог придумать более безопасное убежище, чем это, если нам придется провести ночь в окрестностях, и Раффлс согласился со мной, когда я привел его, скрываясь в кустарниках и на опасно открытом газоне, в миниатюрное шале между рододендронами и водой.

Но какая это была ночь! Маленькая кабинка для переодевания имела две двери: одна выходила на озеро, другая на тропинку. Чтобы слышать все, что происходит в окрестностях, нужно было лишь открыть обе двери и сохранять абсолютную тишину. Влажный ночной воздух апреля заполнил место и прокрался сквозь наши вечерние костюмы и легкие пальто прямиком в мозг; умственная пытка возобновилась и даже усилилась в моей голове; и все время я внимательно прислушивался к звукам с тропинки между рододендронами. Сначала единственные звуки, которые мы могли распознать, исходили исключительно из конюшен. Тем не менее волнение утихло раньше, чем мы ожидали, и даже Раффлс высказал сомнения в том, собирают они охотников или нет. Вскоре после полуночи мы услышали шум колес на дороге, и Раффлс, который начал разведывать ситуацию, скрываясь у кустарников, вернулся назад, чтобы сообщить, что гости уезжают и прощаются даже с какой-то безразличной радостью, которую он не мог понять. Я сказал, что тоже не понимаю их радости, но предположил, что на них влияет выпитый алкоголь, и позавидовал им. Я поднял колени к подбородку, расположившись на скамье, где обычно все сушились после купания, и сидел в напускной флегматичности, абсолютно противоположной тому, что испытывал внутри. Я слышал, что Раффлс вновь отправился на разведку, и отпустил его без лишних слов. Я даже не сомневался, что он снова вернется через минуту, поэтому прошло немало времени, прежде чем я заметил его продолжительное отсутствие и наконец и сам прокрался вперед на его поиски.

Даже тогда я лишь подумал, что он расположился снаружи, найдя более выгодную позицию для наблюдения. Я по-кошачьи прокрался вперед и выдохнул его имя. Ответа не последовало. Я отважился пройти дальше, пока не заметил газоны: они блестели, как чистые сланцы в звездном свете: не было ни одного признака живого существа поблизости, за исключением дома, окна которого все еще горели, но при этом там было довольно тихо. Было ли это молчание хитроумной и преднамеренной западней? Неужели они уже поймали Раффлса и теперь ждут меня? Я вернулся к лодочному сараю в агонии страха и негодования. Это был страх за все те долгие часы, что я просидел там, ожидая его; это было возмущение, когда, наконец, я услышал его тихие шаги на гравии. Я не вышел ему навстречу. Я оставался сидеть и ждал, пока шаги доносились все ближе, и так я и оставался сидеть, когда дверь открылась и в стальном рассвете передо мной показался огромный человек в костюме для верховой езды.

Я вскочил на ноги, и громадный человек игриво хлопнул меня по плечу.

– Извини, что я так долго, Банни, но мы не должны были уходить, в чем были. Этот верховой костюм делает меня новым человеком, на мой взгляд, и вот еще один набор юного жокея, который должен подойти тебе.

– Значит, ты снова забрался в дом?

– Я был обязан, Банни, но мне приходилось следить за огнями и еще дать им целый час. После этого я прошел через гардеробную без каких-либо затруднений; единственная трудность заключалась в том, чтобы определить, где находится комната сына в задней части дома, но в результате я все же разобрался с этим, как ты видишь. Я только надеюсь, что они подойдут, Банни. Дай мне свои ботинки, я наполню их камнями и утоплю в пруду. Я сделаю то же самое со своими. Здесь есть коричневая пара, и мы не должны позволять траве расти под ними, если хотим добраться до станции и сесть в ранний поезд, пока еще есть шанс.

Ранний поезд покидает станцию в 6:20 утра и в это прекрасное весеннее утро там был полицейский в фуражке, который смотрел за отходом поезда; но он был слишком занят, заглядывая в купе в поиске двух элегантно одетых членов воровской шайки, поэтому не обратил никакого внимания на огромного пьяного человека в одежде для верховой езды, как не заметил и другого любителя верховой езды, который был даже незаметнее, чем его друг. Ранний поезд должен был прийти на вокзал Виктории в 8:28, но эти достойные джентльмены вышли еще на станции Клэпхем и несколько раз сменили кэб между Баттерси и Пикадилли, как и некоторые предметы гардероба при каждой пересадке. Было чуть больше девяти часов, когда они сидели вместе в Олбани и могли быть вновь узнаны как Раффлс и Банни.

– А теперь, – сказал Раффлс, – прежде всего, давай посмотрим те коробки, которые у нас не было времени открыть, когда мы их взяли. Я имею в виду те, которые у тебя, Банни. Я заглянул в мои в саду, и, к сожалению, в них ничего не было. Дама, должно быть, надевала их содержимое.

Раффлс протянул руку, чтобы взять мои кожаные коробки, которые он попросил спрятать. Но я только и сделал, что спрятал их. Вместо того чтобы отдать, я смело посмотрел ему в глаза, которым, казалось, хватило мгновения, чтобы узнать мою жалкую тайну.

– Мне нет смысла передавать их тебе, – сказал я. – Они тоже пустые.

– Когда ты заглянул в них?

– В башне.

– Хорошо, позволь мне увидеть их самому.

– Да, если хочешь.

– Мой дорогой Банни, эта, должно быть, содержала ожерелье, которое ты описал в таких подробностях.

– Скорее всего.

– А эта тиару.

– По всей видимости.

– Но на даме их не было, как ты и предвидел и как мы оба удостоверились сами.

Я все еще не отвел взгляд.

– Раффлс, я все же буду откровенен с тобой. Не хотел рассказывать тебе об этом, думал унести этот секрет с собой в могилу, но поделиться правдой все же легче, чем пытаться убедить тебя во лжи. Я оставил эти два украшения в башне. Не буду пытаться объяснить свой поступок или оправдать его – это было, вероятно, влияние башни, и больше ничего; в самый последний момент меня захлестнули эти чувства, когда ты скрылся из виду и я должен был покинуть это место. Я чувствовал, что должен сломать себе шею, но не это суеверие пугало меня, а то, что я умру с этими вещами в кармане под окнами своего старого дома. Ты можешь обвинить меня в том, что я должен был подумать об этом перед тем, как переступить порог этого дома! Ты можешь сказать мне все, что хочешь, и при этом все равно не скажешь больше, чем я заслуживаю. Это было истерично и это было жестоко, потому что я все же оставил себе коробки, чтобы подкрепить эту ложь тебе.

– Ты никогда не умел врать, Банни, – ответил Раффлс, улыбаясь. – Будешь ли ты считать меня лжецом, если я скажу, что понимаю, что ты чувствовал, и даже то, что ты сделал? На самом деле, я понял это еще несколько часов назад.

– Ты имеешь в виду, что догадался о моих чувствах, Раффлс?

– И что ты сделал. Я догадался об этом в лодочном сарае. Я знал, что что-то должно было произойти, чтобы разогнать эту компанию спортсменов так скоро и так весело. Они не схватили нас, следовательно, они обнаружили что-то получше; и твое флегматичное отношение ко всему дало мне понять, что именно. По велению судьбы те коробки, которые нес я, оказались пустыми и оба приза достались тебе. Чтобы развеять свои ужасные подозрения, я решил еще раз заглянуть через жалюзи. И как ты думаешь, что я увидел?

Я покачал головой. Я понятия не имел, что и даже не хотел узнать об этом.

– Двух бедных человек, которых, по твоей задумке, мы и должны были ограбить, – произнес Раффлс, – любующихся этими двумя милыми вещами.

Он вытащил руки из карманов смятой куртки и продемонстрировал мне пару украшений. В одной его руке была бриллиантовая тиара, а в другой – ожерелье из изящных изумрудов в кластерах бриллиантов.

– Ты должен попытаться простить меня, Банни, – продолжал Раффлс, прежде чем я смог сказать хоть слово. – Я не говорю ни слова против того, что ты сделал или исправил; теперь, когда все завершено, я даже рад, что ты пытался исправить все. Но, дорогой друг, мы оба рискнули жизнью, нашими конечностями и свободой; и меня совершенно не терзали твои сентиментальные сомнения. Так зачем же уходить оттуда ни с чем? Если ты хочешь услышать рассказ о моем повторном проникновении в гардеробную нашего знакомого, съезди домой, смени одежду и встреться со мной возле турецких бань через двадцать минут. Хочу избавиться от своей неопрятности, а после мы можем позавтракать в комнате отдыха. Кроме того, после всей этой ночи в твоих старых убежищах, Банни, ты просто обязан отдохнуть в Нортумберленд-авеню.

Реликвии Раффлса

В журнале за декабрь 1899 года появилась статья, которая ненадолго отвлекла нас от волнений в связи с войной в Южной Африке. В те дни волосы Раффлса уже поседели, и мы с ним приближались к завершению нашего второго выхода на поле в качестве профессиональных взломщиков. Мы уже не бывали на Пикадилли и в Олбани. Но мы все еще работали, не в силах противостоять своему нутру, обосновавшись в своем последнем идиллическом убежище на окраине Хэм-Коммон. Отдых был нашей целью, и хотя мы оба уже пересели на невзрачные велосипеды, зимними вечерами нам не оставалось ничего другого, как читать. Война в каком-то смысле пришлась кстати. Она не только вернула нам подлинный интерес к жизни, но и дала конечный пункт для бесчисленных велосипедных поездок вокруг Ричмонд-парк – до ближайшей газетной лавки. Как раз вернувшись с одной такой прогулки, я привез захватывающую новость, не имеющую никакого отношения к войне. Я вернулся с журналом, какие читаются (и продаются) миллионами, текст в нем утопал в иллюстрациях – и так на каждой странице. Рассчитанная на дешевый успех статья была посвящена так называемому Черному музею Скотланд-Ярда, и из нее мы узнали, что мрачная выставка пополнена особой и тщательно отобранной экспозицией под названием «Реликвии Раффлса».

– Ну наконец-то, Банни, – сказал Раффлс, – вот она, слава! Из обычных известных преступников мы перешли в разряд настоящих богов, чьи проступки записывает на воде рука времени. Мы все знаем о реликвиях Наполеона и мы все слышали о реликвиях Нельсона, а теперь мир узнает и о моих!

– Как же я хочу увидеть их! – добавил я с тоской. В следующий момент я пожалел о том, что сказал. Раффлс поднял на меня глаза от журнала. На его губах играла улыбка, которая мне была до боли знакома, и я понял, что мое высказывание стало причиной блеска в его глазах.

– Разве не замечательная идея? – проговорил Раффлс, его голос звучал задумчиво, будто он уже прорабатывал детали плана в голове.

– Я сказал это не всерьез, – ответил я, – да и ты тоже явно шутишь.

– И вовсе нет, – сказал Раффлс. – Я никогда еще не был более серьезен.

– Ты же не собираешься средь бела дня явиться в Скотланд-Ярд?

– Под ярким светом рампы, – ответил он, вновь переводя взгляд на журнальную статью. – Я желаю еще раз взглянуть на свои сокровища. О, да вот же они! Банни, ты не сказал мне, что здесь есть иллюстрации. Знакомый сундук, ты отвез меня в нем в свой банк. А вот это, по всей видимости, моя веревочная лестница… Да чего здесь только нет. В этих дешевых журналах такая плохая печать, что ни в чем нельзя быть уверенным, остается только провести инспекцию самому.

– Тогда тебе придется провести ее без меня, – сказал я сердито. – Возможно, ты изменился, но они сразу узнают меня.

– Хорошо, если ты достанешь мне пропуск.

– Пропуск? – вскричал я с ликованием. – Конечно же, нам его никто не даст, и конечно, этот факт положит конец всей идее. Кто в здравом уме даст пропуск на подобную выставку бывшему заключенному вроде меня?

Раффлс вернулся к чтению, недовольно передернув плечами.

– Тот, кто написал эту статью, раздобыл себе пропуск, – проворчал он. – Он получил его от редактора, и ты можешь получить его от своего, если попытаешься. Но умоляю тебя, даже не пытайся, Банни, это было бы слишком – рисковать минутным смущением ради удовлетворения моей прихоти. Даже если я отправлюсь на выставку по этому пропуску вместо тебя, и меня поймают – даром что я отрастил этакую шевелюру и что все считают меня погибшим, – страшно подумать, какими последствиями это для тебя обернется! Даже не предавайся размышлениями о подобном исходе, мой дорогой друг. Просто позволь мне спокойно дочитать журнал.

Нужно ли говорить, что я без дальнейших увещеваний приступил к осуществлению этого опрометчивого плана? За последнее время я уже не раз и не два был свидетелем подобных вспышек нового, изменившегося Раффлса и хорошо в них разбирался. Ему было трудно примириться с тяготами нашего нынешнего положения. В то время, как я искупил свои злодеяния пребыванием в тюрьме, Раффлс избежал наказания благодаря тому, что его считали погибшим. В результате я мог появляться там, где он сам не смел показаться, и выступал в роли его полномочного представителя, связывающего его с внешним миром. Раффлса не могла не раздражать такая зависимость от меня, и я всеми силами старался как-то облегчить испытываемые им чувства, избегая даже намека на злоупотребление своей властью над ним. Поэтому, несмотря на дурное предчувствие, я попробовал выполнить его щекотливое поручение на Флит-стрит, где, несмотря на свое прошлое, я все же зарабатывал честные деньги. И хотя я был уверен в провале, мои усилия все же увенчались успехом, и одним из вечеров я вернулся в Хэм-Коммон с пропуском из Управления по надзору за осужденными Нового Скотланд-Ярда, который я храню и по сей день. Как ни удивительно, на нем не стоит дата, и это означает, что по нему до сих пор могут «допустить предъявителя в музей», не говоря уже о друзьях подателя, поскольку под надписью «сопровождающие» нацарапано имя моего редактора.

– Но он сказал, что не хочет идти, – объяснил я Раффлсу. – Это значит, что мы оба, при желании, можем посетить музей.

Раффлс посмотрел на меня с кривой усмешкой на губах, его настроение заметно улучшилось.

– Это будет довольно опасно, Банни. Если они действительно опознают тебя, то сразу же вспомнят и обо мне.

– Но ты же сам настаивал, что они тебя никогда не узнают.

– Да, я и правда не верю, что кто-то способен меня опознать. Как и в то, что в этой затее есть хоть малейший риск, но мы скоро и сами все увидим. Банни, я намерен воспользоваться пропуском, но не вижу причины, почему должен подвергать опасности тебя.

– Даже если я не пойду, когда ты предъявишь пропуск, мое имя все равно всплывет, – заметил я. – И если что-то произойдет, я быстро об этом узнаю.

– Значит, нет никакого смысла оставлять тебя без веселья?

– Верно, если произойдет худшее, особой разницы не будет.

– В пропуске указано, что явятся двое?

– Да.

– Стало быть, если им воспользуется только один человек, это может даже вызвать определенные подозрения?

– Возможно.

– Тогда мы оба пойдем, Банни! И я даю тебе слово, – воскликнул Раффлс, – что ничего плохого с нами не приключится. Но не проси увидеть именно реликвии Раффлса, и ты не должен слишком интересоваться ими, когда тебе их покажут. Оставь мне разговоры, я планирую выяснить, имеются ли у них хоть какие-то подозрения о моем воскрешении. Тем не менее я думаю, что могу гарантировать тебе определенное веселье, старина, в качестве небольшой компенсации за твои муки и переживания.

Погода в тот день стояла мягкая и туманная, можно было усомниться, что сейчас зима, если не считать тусклого солнца, пытавшегося пробиться сквозь туман. Мы с Раффлсом вынырнули из небытия у Вестминстерского моста и остановились на пару коротких мгновений, чтобы полюбоваться едва различимыми серыми силуэтами Аббатства и Парламента, выступавшими из золотистого тумана. Раффлс пробормотал что-то об Уистлере и Северне и даже выбросил едва начатую «Салливан», дым от которой мешал ему любоваться открывшимся видом. Из всех картин нашей преступной жизни именно эта сейчас наиболее ясно стоит у меня перед глазами. Но в тот момент я мало наслаждался видами, меня переполняли сомнения в том, сдержит ли Раффлс свое обещание и получится ли у него без риска развлечь нас обоих в стенах Черного музея.

Мы зашли на непреступную территорию и посмотрели в суровые лица полицейских, а в ответ они чуть ли не зевали, направляя нас через вращающиеся двери вверх по каменным ступеням. Столь небрежный прием со стороны представителей закона показался мне даже зловещим. В течение нескольких минут мы были предоставлены сами себе, стоя на ледяной лестничной площадке, и Раффлс по привычке воспользовался этим, чтобы обследовать помещение, в то время как я переминался с ноги на ногу перед портретом покойного комиссара Скотланд-Ярда.

– О, старый знакомый! – воскликнул Раффлс, присоединившись ко мне. – Однажды я даже обсудил с ним мое дело за обедом. Думается мне, что мы узнаем что-нибудь новое о себе в Черном музее. Несколько лет назад я посетил прежнее здание в Уайтхолле, и моим экскурсоводом тогда был один из их лучших детективов. В этот раз, может, будет также.

Но даже мне с первого взгляда стало ясно, что совсем молодой мужчина, появившийся на лестнице, скорее клерк, чем детектив. Его кожа была бледна настолько, что было трудно различить, где кончается высокий воротничок и начинается лицо. В руке у нашего экскурсовода поблескивал ключ, он тут же открыл одну из дверей в начале коридора и запустил нас в мрачное хранилище, в котором побывало гораздо меньше посетителей, чем в других аналогичных местах мира. Внутри царил холод, похожий на тот, который встречает вас при входе в склеп, клерку пришлось поднять жалюзи и снять покрывала с витрин, прежде чем мы смогли хоть что-нибудь разглядеть. В темноте были видны лишь расположившиеся рядами посмертные маски убийц с бесстрастными лицами на раздутых шеях, их призрачные приветствия были адресованы нам.

– Нам даже не нужно опасаться этого зеленого паренька, – прошептал Раффлс мне на ухо, пока клерк поднимал жалюзи. – Тем не менее мы должны соблюдать осторожность. Моя маленькая коллекция в углу, занимает что-то вроде ниши, только не смотри в ту сторону, пока нас туда не приведут.

Наша экскурсия должным образом началась с самых первых экспонатов, находившихся в ближайшей от двери витрине. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что я знаю об экспонатах гораздо больше, чем наш бледный гид. Он был переполнен энтузиазмом, но склонен к изложению недостоверных фактов. Первому же убийце он приписал совсем другое убийство и, даже не сделав паузы, в этом же предложении возмутительно оклеветал истинную жемчужину нашего племени.

– Этот револьвер, – начал он, – принадлежал знаменитому взломщику Чарльзу Пису. Вот его очки, это его ломик, а вот здесь его нож, им-то Чарли и убил полицейского.

Предпочитая во всем точность, я всегда стремлюсь оперировать только точными фактами и иногда, каюсь, навязываю подобное поведение и другим. Поэтому такой ситуации я уже не мог стерпеть и осторожно заметил:

– Это не совсем верно. Он никогда не использовал нож.

Молодой клерк повертел головой на крахмальном воротничке.

– Чарли Пис убил двух полицейских, – сказал он.

– Нет, это не совсем так: только один из них был полицейским, и Пис никого не убивал ножом.

Клерк принял поправку с кротостью ягненка. А я не смог бы сдержаться, даже чтобы спасти свою шкуру. Но Раффлс вознаградил меня таким сердитым пинком, какой только мог позволить себе, не привлекая при этом внимания.

– Кто такой этот Чарльз Пис? – спросил он с вкрадчивой бесцеремонностью судьи во время процесса.

Незамедлительный ответ клерка стал для нас неожиданностью:

– Он был величайшим из взломщиков, – сказал он, – пока старина Раффлс не занял его место!

– Величайший из прерафаэлитов, – пробормотал сам мастер, когда мы проходили по более безопасному отделу, посвященному обычным убийцам. Среди экспонатов были деформированные пули и ряды запятнанных кровью ножей, которые отняли жизни; тонкие плети, которыми наказывали, – «око за око», согласно заповедям на скрижалях Моисея; целая полка ощетинившихся дулами револьверов, как раз под рядом масок с закрытыми глазами и раздутыми шеями. Мое внимание привлекли гирлянды веревочных лестниц, но я отметил, что ни одна из них не могла сравниться с нашей… И наконец нашлась вещь, о которой клерк знал практически все. Это был небольшой жестяной портсигар с яркой этикеткой известной марки, но не «Салливан». Мы с Раффлсом, конечно же, знали об этом экспонате даже больше, чем наш гид-энтузиаст.

– Взгляните на это, – сказал наш экскурсовод, – вы никогда не догадаетесь об истории этой вещи! Даю вам двадцать попыток, и даже двадцатая не будет ближе к правде, чем первая.

– Даже не сомневаюсь, старина, – ответил Раффлс со сдержанным блеском в глазах. – Расскажите нам обо всем сами, чтобы сэкономить время.

Говоря это, он открыл собственную старую коробку известной марки табака, – там все еще было несколько сигарет и между ними лежали обернутые ватой кусочки сахара. Я смотрел, как Раффлс со скрытым удовлетворением взвешивает предмет в своей руке. В его действиях клерк увидел лишь интерес к загадке, который он и намеревался нас возбудить.

– Уверен, что вы ни за что не догадаетесь, сэр, – сказал он. – Это американская схема. Два хитрых янки попросили ювелира принести драгоценности в отдельную комнату в ресторан «Келльнер», где ужинали, чтобы они могли сделать выбор. Все шло гладко, пока они не заговорили об оплате, но вскоре все уладилось, потому как они были слишком умны, чтобы просто предложить забрать с собой то, за что они не заплатили. Нет, они лишь пожелали, чтобы украшения, которые они выбрали, положили в сейф и хранили, пока не придут деньги. Они попросили лишь запечатать ценности в какой-нибудь коробке, чтобы ювелир унес их с собой и неделю-другую не открывал и не взламывал печать. Разве не вполне честное условие, как вы считаете, сэр?

– Более чем, – согласился Раффлс напыщенно.

– Так же подумал и ювелир! – ликующе воскликнул клерк. – Видите ли, янки не выбрали и половину из того, что принес ювелир, они намеренно не торопились и действовали очень осмотрительно. Они даже оплатили часть того, что могли, в тот момент, просто для отвода глаз. Думаю, вы догадываетесь, чем все кончилось. Ювелир так никогда больше и не услышал о тех американцах, и когда он открыл коробку, все, что он обнаружил, – эти сигареты и кусочки сахара.

– Коробки-дубликаты? – закричал я, может быть слишком поспешно.

– Коробки-дубликаты! – пробормотал Раффлс с интонацией, достойной мистера Пиквика.

– Коробки-дубликаты! – торжествующе отозвался клерк. – Ну и смекалка у этих американцев, сэр! Чтобы узнать трюк вроде этого, стоит пересечь Атлантику, согласны, сэр?

– Полагаю, что так, – согласился серьезный джентльмен с седой гривой. – Если только… – добавил он внезапно, будто ему в голову пришла неожиданная идея, – если только это не сделал тот самый Раффлс.

– Это не мог быть он, – встрепенулся клерк, мотая головой на высоком воротнике. – В то время он давно уже спустился к Дэйви Джонсу.

– Вы в этом уверены? – спросил Раффлс. – Было ли найдено его тело?

– Найдено и похоронено, – уверенно заявил наш одаренный богатым воображением приятель. – По-моему, в Мальтере… или, возможно, в Гибралтаре. Точное место не помню.

– Вдобавок, – вставил я, весьма раздраженный всеми этими выдумками, но не забывая вносить и свой вклад, – Раффлс никогда бы не стал курить эти сигареты. Он признавал только одну марку. Его любимые… как же они назывались…

– «Салливан»? – на удивление правильно ответил клерк. – Все дело в привычке, – продолжал он, ставя коробку с яркой этикеткой на место. – Я попробовал их один раз, и мне они совсем не понравились. Это дело вкуса. Я вот что вам скажу, если говорить о хорошем и недорогом табаке, то лучше «Золотого жемчуга» не найдете, эти сигареты вчетверо дешевле.

– Чего мы действительно хотим, – мягко заметил Раффлс, – так это увидеть нечто такое же хитроумное, как этот последний трюк с коробкой.

– Тогда пройдите сюда, – сказал клерк и провел нас в закуток, почти всю площадь которого занимал знакомый нам громадный окованный железом сундук. Сейчас его крышка служила подставкой для каких-то таинственных предметов, накрытых чехлом от пыли. – А вот здесь, – продолжал он, открывая их, – реликвии Раффлса, изъятые из его комнат в Олбани после его смерти и похорон. Это самый полный комплект вещей, которым мы располагаем. Вот это его сверло, а это бутылка с маслом, которым он, как мы считаем, и смазывал это самое сверло, чтобы оно не создавало шума. Вот револьвер, из которого он застрелил джентльмена на крыше по дороге в Хоршэм, его отобрали у Раффлса на пароходе P&O, прежде чем он спрыгнул за борт.

Я не смог удержаться от замечания и сказал, что Раффлс никогда ни в кого не стрелял. Я стоял, прислонившись спиной к ближайшему окну, с надвинутой до самых бровей шляпой и поднятым до ушей воротником.

– Это единственный известный нам случай, – признался клерк, – и у нас не было достаточно доказательств, иначе его драгоценный друг получил бы намного больший срок. А вот в этой гильзе Раффлс спрятал императорскую жемчужину на P&O. Вот эти буравчики и клинья он использовал для взлома. А вот эту веревочную лестницу он закреплял с помощью трости. Предположительно, все это было у него с собой в тот вечер, когда он ужинал у лорда Торнэби, еще до сервировки Раффлс успел его обчистить. А это его дубинка. Но вот зачем ему был нужен этот небольшой бархатный мешочек с двумя дырками и с резинками вокруг каждой, никто еще не смог догадаться. Возможно, у вас есть какие-либо предположения на этот счет?

Раффлс взял в руки бархатный мешочек, который он изобрел для бесшумного подпиливания ключей. Он держал его как кисет, взяв двумя пальцами, большим и указательным, и лишь пожимал плечами с недоуменным выражением. Несмотря на это, он показал мне несколько стальных опилок, которые ему удалось обнаружить, и прошептал на ухо: «Гении сыска!». Мне ничего не оставалось, как осмотреть дубинку, которой я когда-то ударил Раффлса по голове; на ней до сих пор оставались следы его крови. Видя мой ужас, клерк поспешил изложить искаженную версию этого происшествия. Эта история, как и многие прочие, стала известна в Олд-Бейли и, вероятно, сыграла важную роль в том, что ко мне было проявлено милосердие. Однако слышать ее снова, к тому же в таком пересказе, было слишком мучительно, и Раффлс отвлек внимание на собственный снимок, который висел на стене над сундуком и который я предпочитал до этого момента не замечать. Во фланелевом костюме, с зажатым между губами «Салливаном», Раффлс с видом победителя позировал на крикетном поле. В полузакрытых глазах – его вечная дерзкая лень. У меня тоже где-то хранилась эта фотография, и я мог сказать, что этот портрет не самый удачный. Впрочем, черты лица правильные, резко очерченные. Иногда мне хотелось показать этот снимок скульпторам, чтобы они увидели, как должна выглядеть хорошая статуя.

– Глядя на него, невозможно заподозрить, кто он, да? – спросил клерк. – Теперь вы понимаете, почему в свое время никто его даже не подозревал.

Клерк смотрел прямо в лицо Раффлсу водянистыми доверчивыми глазами. Я с трудом устоял, чтобы не повторить его же браваду.

– Вы упомянули, что у него был друг, – заметил я, погружаясь еще глубже в воротник пальто. – У вас есть его снимок?

На это бледный клерк ответил такой вымученной улыбкой, что мне даже захотелось отхлестать его по нездорово-бледным щекам, чтобы влить в них хоть немного крови.

– Вы имеете в виду Банни? – спросил этот фамильярный юноша. – Нет, сэр, здесь ему нет места, у нас выставлены только настоящие преступники. А Банни определенно не подходит под описание. Он повсюду таскался за Раффлсом, сам же был совершенно ни на что не способен. В одиночку и подавно ничего из себя не представлял. Даже когда он затеял постыдное ограбление своего же бывшего дома, известно, что ему не хватило смелости забрать добычу, и Раффлсу пришлось повторно проникнуть внутрь. Нет, сэр, мы даже не вспоминаем о Банни, мы уверены, что никогда о нем больше не услышим. Если хотите знать мое мнение, то он совершенно безобидный прохвост.

Я и не собирался спрашивать его мнение, мне хватило и того, что он сказал до этого, я яростно дышал в поднятый воротник, который стал чем-то вроде респиратора. Мне оставалось лишь надеяться, что Раффлс что-нибудь скажет, и он действительно сказал.

– Единственное ограбление, о котором я что-то помню, – заметил он, легонько стукнув зонтиком по окованному сундуку, – было связано с этим, и в тот раз человек снаружи сделал ничуть не меньше, чем человек внутри. Могу я спросить, что вы храните в сундуке?

– Ничего, сэр.

– Я был уверен, что вы храните там другие изъятые реликвии. Разве у него не было приспособления, чтобы влезать и вылезать без необходимости открывать крышку сундука?

– Вы имеете в виду, как он мог высовывать голову, – возразил клерк, демонстрируя осведомленность. Он убрал некоторые мелкие экспонаты и, достав перочинный ножик, с его помощью открыл люк в крышке.

– Только световой люк, – заметил Раффлс, с некоторым разочарованием.

– А что вы ожидали? – спросил клерк, изрядно утомившись и сожалея, что потратил время.

– Хотя бы боковую дверцу! – ответил Раффлс, посмотрев на меня с таким лукавством, что мне пришлось отвернуться, чтобы скрыть улыбку. Так я в последний раз улыбнулся в тот день.

Открылась дверь, и вошел человек, в котором можно было безошибочно узнать детектива; за ним шли двое подобных нам посетителей музея. На детективе были жесткая круглая шляпа и темное тяжелое пальто, которое с первого взгляда выдает общепризнанную униформу детектива. На одно ужасное мгновение его стальные глаза остановились на нас с холодно-пытливым выражением. Он не сводил с нас взгляда, пока из угла, отведенного реликвиям Раффлса, не вынырнул клерк, и только тогда беспокоящий нас незнакомец отвел своих спутников к противоположному от двери окну.

– Инспектор Дрюс, – поведал нам клерк почтительным шепотом, – тот самый, что раскрыл дело в Чок-Фарм. Вот кто был бы достойным оппонентом для Раффлса, будь тот до сих пор жив!

– О, я в этом не сомневаюсь, – серьезно ответил Раффлс. – Я был бы весьма встревожен, если бы за мной охотился такой человек. А ваш музей пользуется популярностью!

– На самом деле, совсем нет, сэр, – прошептал клерк. – Бывает, что обычных посетителей, вроде вас, джентльмены, мы не видим неделями. Я полагаю, что это пришли знакомые самого инспектора, видимо, хотят взглянуть на фотографии из Чок-фарм, которые и стали самой важной уликой и помогли повесить того мерзавца. У нас здесь целая коллекция любопытных снимков, сэр, если вам интересно взглянуть.

– Если это не займет много времени, – ответил Раффлс, вынимая часы, и как только клерк отошел от нас, он тут же схватил меня за руку.

– Здесь стало жарковато, – прошептал он, – но нам нельзя удирать отсюда, словно пугливые зайцы. Такое поведение может быть опасным. Спрячь лицо в фотографиях и предоставь мне все остальное. Как только наступит подходящий момент, я исчезну, будто опаздывая на поезд.

Я без лишних слов повиновался. Я смог успокоиться, так как у меня было время на обдумывание ситуации. Меня даже удивило, что Раффлс на этот раз был склонен преувеличить несомненный риск пребывания в одной комнате с офицером, чье имя и репутация нам отлично известны. Раффлс, безусловно, сильно постарел и изменился до неузнаваемости, но при этом он не утратил дерзкого хладнокровия, которое не раз помогало ему выпутываться из куда более опасных переделок, чем та, которая нам могла угрожать сейчас. С другой стороны, казалось маловероятным, чтобы столь выдающийся детектив запомнил лицо такого незначительного правонарушителя, как я; к тому же он стал детективом уже после того, как я отошел от дел. Но все же риск определенно существовал, поэтому я без улыбки стал изучать вместе с клерком альбом с ужасными снимками. Несмотря на положение, в котором мы находились, меня все же заинтересовали фотографии преступников и их жертв, они взывали к темной стороне моей души, и это же извращенное любопытство заставило меня окликнуть Раффлса, чтобы привлечь его внимание к снимку печально известного места убийства. Ответа не последовало. Я осмотрелся по сторонам. Раффлса нигде не было. Только секунду назад мы втроем рассматривали снимки у одного из окон, а трое вновь прибывших занимались тем же возле другого окна. По всей видимости, не издавая ни единого звука и воспользовавшись тем, что мы отвернулись, Раффлс исчез.

К счастью, клерк и сам был увлечен тем, что пожирал глазами кошмарный альбом. Пока он был занят, я успел справиться с охватившим меня изумлением, но инстинктивно не стал скрывать свое недовольство, когда он оглянулся в мою сторону.

– Мой друг – самый нетерпеливый человек на земле! – воскликнул я. – Он сказал, что поспешит на вокзал, боится опоздать на поезд, и ушел, даже не попрощавшись!

– А я и не слышал, как он ушел, – признался весьма озадаченный клерк.

– Как и я, но он похлопал меня по плечу и что-то сказал, – солгал я. – Я был слишком погружен в эту кошмарную книгу, чтобы отвлечься. По всей видимости, он тогда и сказал, что уходит. Ну и пусть! Лично я хочу увидеть все экспонаты.

Я так старался развеять подозрения, которые могли возникнуть в связи со странным исчезновением моего компаньона, что задержался в музее даже дольше, чем знаменитый детектив со своими друзьями. Краем глаза я видел, как они рассматривают реликвии Раффлса, даже обсуждают меня самого у меня же под носом, и только после этого я остался наедине с анемичным клерком. Опуская руку в карман, я незаметно смерил его оценивающим взглядом. Система чаевых всегда была одним из кошмаров моей жизни, пусть и не худшим из них. Не потому, что я скряга, а просто потому, что иногда действительно трудно разобраться, кому и какую сумму нужно дать. По себе знаю, каково быть замешкавшимся клиентом, который не спешит доставать кошелек, но такое поведение было не от скупости, а из желания точно определить сумму. Тем не менее я, как ни странно, не ошибся в случае с клерком, который охотно принял серебряную монету и выразил надежду, что скоро сможет прочитать обещанную мной статью. Ему предстояло ждать ее долгие годы, но льщу себя надеждой, что эти запоздалые страницы не обидят его, а придутся по нраву, если он когда-нибудь прочитает их своими водянистыми глазами.

Когда я вышел на улицу, уже смеркалось и небо над церковью Святого Стефана вспыхивало и темнело, как чье-то разгневанное лицо. В это время уже зажглись фонари, и под каждым из них я тщетно высматривал Раффлса. Потом я вбил себе в голову, что найду его на станции, и слонялся там до тех пор, пока поезд на Ричмонд не ушел без меня. В конце концов я перешел по мосту к вокзалу Ватерлоо и, оказавшись там, сел на первый же поезд до Теддингтона. Это несколько сократило мой путь, но от реки до Хэм-Коммона мне пришлось идти сквозь густой туман, поэтому домой я добрался лишь к тому часу, когда мы обычно уютно ужинали. На жалюзи вспыхивали только блики от камина, оказалось, что я вернулся первым. Прошло уже около четырех часов, с тех пор как я потерял Раффлса в непреступной крепости Скотланд-Ярда. Где он может быть? Наша хозяйка, узнав от меня, что его нет, всплеснула руками – она приготовила блюда, которые были по сердцу ее любимцу, и они совсем остыли к тому времени, когда я приступил к одной из самых унылых трапез в моей жизни.

Наступила полночь, но Раффлс все еще не появлялся. Мне все же удалось заранее успокоить нашу хозяйку, только, боюсь, лицо и голос выдали мою неумелую ложь. Я сказал ей, что мистер Ральф (как она его называла) упомянул, что собирается в театр. Я заметил, что он хотел отказаться от этой идеи, но объяснил, что, по всей видимости, я ошибся, и объявил, что все же намерен обязательно его дождаться. Перед уходом наша добрая хозяйка принесла мне тарелку сэндвичей, и я был готов провести с ними ночь в ожидании, расположившись в гостиной в кресле у камина. Моя тревога была настолько велика, что я никак не смог бы уснуть. Мне даже казалось, что долг и преданность зовут меня отправиться на его поиски, несмотря на темноту зимней ночи. Но куда идти, где искать Раффлса? У меня в уме было лишь одно место, однако искать его там значило погубить себя и при этом все равно ничем не помочь ему. Во мне с каждым часом все больше крепло убеждение, что его узнали на выходе из Скотланд-Ярда, и произошло одно из двух: его схватили либо вынудили скрываться в другом месте. О произошедшем я наверняка смогу прочесть в утренних газетах, но он сам во всем виноват. Он сунул голову в львиную пасть, и челюсти захлопнулась. Вопрос был лишь в том, успел ли он вовремя вытащить голову.

У меня под рукой находилась бутылка, и в ту ночь, признаюсь, она была мне другом, а не врагом. Только она смогла отвлечь меня от тревожного ожидания. Я даже задремал в кресле у камина. Когда я проснулся, лампа еще горела, камин ярко пылал, а я, абсолютно одеревеневший, сидел в железных объятьях зимнего утра. Внезапно что-то заставило меня обернуться. Дверь была открыта, а в кресле позади меня сидел Раффлс и тихонько стаскивал ботинки.

– Извини, что разбудил тебя, Банни, – сказал он. – Я думал, что веду себя тише мыши, но, проходив три часа, стер себе все ноги.

Я не встал и даже не бросился обнимать его. Откинувшись на спинку кресла, я постарался закрыть усталые глаза на его эгоистичное бессердечие. Ему незачем было знать, что мне пришлось пережить.

– С прогулки из города? – спросил я, стараясь говорить как можно более равнодушно, будто я привык к подобным выходкам.

– Из Скотланд-Ярда, – ответил он, вытягивая ноги в одних носках к очагу.

– Скотланд-Ярд? – повторил я. – Значит, я был прав, все это время ты был там, и все же тебе удалось сбежать оттуда!

Говоря об этом, я взволнованно поднялся с кресла.

– Конечно, – ответил Раффлс, – я не предполагал, что будет трудно, но оказалось и того легче. В какой-то момент я даже появился у стола, за которым спал полицейский. Я решил, что безопаснее всего будет разбудить его и спросить, не возвращал ли кто мой бумажник, который я якобы забыл в кэбе где-то в Карлтоне. То, что он быстро выставил меня, будем считать еще одним плюсом в копилку лондонской полиции. Это же только в какой-нибудь варварской стране у меня позаботились бы спросить, как я туда попал.

– И как тебе удалось? – спросил я. – И скажи на милость, Раффлс, когда и зачем?

Раффлс, стоявший спиной к камину, в котором уже затухали угли, посмотрел на меня сверху вниз, подняв бровь.

– Как и когда, Банни, ты знаешь не хуже меня, – загадочно сказал он. – И наконец ты узнаешь почему и зачем. У меня для поездки в Скотланд-Ярд, мой дорогой друг, было больше причин, чем я хотел признать.

– Меня не волнует, почему ты пошел туда! – вскричал я. – Я хочу знать, почему ты остался, или вернулся, или что ты там сделал! Я думал, что тебя схватили, и ты смог ускользнуть!

Раффлс улыбнулся, покачав головой.

– Вовсе нет, Банни, я продлил визит по собственной воле. Что касается причин, то их слишком много, чтобы все перечислять, но признаюсь, что они висели на мне тяжким грузом, когда я оттуда уходил. Но ты и сам сможешь увидеть их собственными глазами, если повернешься.

Я стоял, опершись спиной о кресло, в котором задремал. За ним был круглый столик, и на нем, рядом с виски и сэндвичами, лежали все реликвии Раффлса, я мог видеть все то, что прежде стояло на крышке сундука в Черном музее Скотланд-Ярда! Не хватало только сундука. Я увидел револьвер, выстрел из которого был произведен лишь однажды, дубинку с пятнами крови, коловорот, бутылку растительного масла, бархатный мешочек, веревочную лестницу, складную трость, буравчики, шурупы, клинья и даже ту самую гильзу, в которой когда-то Раффлс спрятал подарок просвещенного монарха некоему цветному вождю.

– Скажи, ну разве я не Санта-Клаус? – спросил Раффлс. – Жаль, что ты не проснулся при моем появлении, смог бы оценить вид. Тебе еще учиться и учиться, судя по тому, что я увидел, войдя сюда. Ты никогда бы не застал меня вот так спящим в кресле, Банни!

Он решил, что я просто уснул, сидя в кресле! Он и не понял, что я всю ночь его прождал! Скрытый упрек в невоздержанности после всего, что мне пришлось вынести, и только подумать – из всех смертных именно от Раффлса! Его слова почти переполнили чашу моего терпения, но вспышка запоздалого прозрения помогла мне сдержаться.

– Где ты спрятался? – угрюмо спросил я.

– В Ярде и прятался.

– Это я и так понял, но где именно?

– И тебе еще нужно спрашивать, Банни?

– Я спрашиваю, Раффлс.

– В месте, где я когда-то уже прятался.

– Ты же не имеешь в виду сундук?

– Именно его я и имею в виду.

Наши глаза встретились.

– Ты, возможно, и оказался там, – согласился я. – Но куда ты пошел первым делом, когда выскользнул наружу у меня за спиной, и как ты мог знать, куда идти?

– Я никуда не выскальзывал, – сказал Раффлс, – я скользнул внутрь.

– В сундук?

– Именно.

Я рассмеялся ему в лицо.

– Мой дорогой друг, я же потом видел все реликвии на крышке. Ни одна из них не была сдвинута с места. Я видел, как детектив показывал их своим друзьям.

– Да, я тоже это слышал.

– Но не из сундука же?

– Изнутри сундука, Банни. Не смотри на меня так. Попытайся вспомнить те несколько слов, которыми перед этим я обменялся с тем идиотом в воротничке. Разве ты не помнишь, что я спросил, есть ли у них что-нибудь в сундуке?

– Да.

– Чтобы быть уверенным, что там пусто, ты же понимаешь. Потом я спросил, есть ли там, кроме светового люка, боковая дверца.

– Я помню это.

– Полагаю, что ты решил, что это ничего не значит?

– Я не искал тайного смысла в твоих словах.

– Да, не искал. Тебе не пришло в голову, что я хотел узнать, не обнаружил ли кто-нибудь в Ярде секрет боковой дверцы, именно боковой, а не задней. Да, она есть в сундуке, появилась еще в добрые старые деньки, вскоре после того, как я забрал сундук из твоей квартиры и перевез в свою. Она откроется, как фасад кукольного домика, если нажать на одну из ручек, чего, естественно, никто никогда не делал. Я тогда понял, что должен это сделать – это куда проще, чем люк в крышке. Нужно во всем стремиться к совершенству, хотя бы из любви к искусству. К тому же, раз в банке так и не разгадали наш трюк, я решил, что смогу когда-нибудь его повторить. Тем временем сундук может стоять в спальне и служить просто подставкой для вещей, а в случае чего может стать убежищем!

Я спросил его, почему я до сих пор не слышал об этом нововведении не только в старые времена, но и сейчас, когда между нами осталось гораздо меньше секретов, и этим последним он все равно уже не мог воспользоваться. Я задал вопрос не со злости, а исключительно из упрямства. Раффлс молча смотрел на меня, пока я не прочел ответ в его глазах.

– Ясно, – сказал я. – Ты прятался в нем от меня!

– Мой дорогой Банни, я не всегда общителен, – ответил он. – И когда ты доверил мне ключ от своей квартиры, я просто не мог не сделать того же, хотя я все же впоследствии вытащил его у тебя из кармана. Скажу только, Банни, что если я не желал тебя видеть, это значило, что я вообще не годился для человеческого общества в тот момент, и то, что я отказывал тебе в своей компании, было, скорее, дружеской услугой. Не думаю, что это случалось более одного или двух раз. Ты можешь позволить себе простить друга после стольких лет?

– Это я могу простить, – ответил я с горечью. – Но не вчерашнее, Раффлс.

– Почему нет? Я действительно до последнего момента не был уверен, что решусь. Я лишь думал об этом. И только появление этого проницательного детектива заставило меня решиться без лишних колебаний.

– И мы ничего даже не слышали! – пробормотал я, непроизвольно восхищаясь им, что заставило меня разозлиться на самого себя. – Но теперь уже все равно, пусть бы и услышали! – добавил я прежним тоном.

– Почему, Банни?

– Нас вычислят по пропуску.

– Они забрали его?

– Нет, но ты же и сам слышал, как редко их выписывают.

– Так и есть! Бывает, что у них нет посетителей неделями. Заметь, Банни, именно это я выяснил, прежде чем что-либо предпринять. Неужели ты не понимаешь, что в любом случае пройдет две, а то и три недели, прежде чем они обнаружат пропажу?

Я начал понимать.

– И даже тогда, подумай сам, как это может привести их к нам? Почему они вообще должны нас заподозрить? Я всего лишь ушел пораньше. А ты отлично воспринял мой уход – ты не мог бы сказать лучше, даже если бы я сам заранее тебя подготовил. Я положился на тебя, Банни, и ты оправдал мое доверие с таким блеском, как никогда раньше. Мне грустно лишь от того, что ты перестал доверять мне. Неужели ты веришь, что я оставил сундук в таком виде, что первый же работник, который придет вытирать пыль, сможет понять, что произошло ограбление?

Я со всей возможной энергией отрицал эту мысль, но она исчезла, только когда я решился спросить его об этом.

– Ты забыл о ткани, которой были укрыты все эти вещи, Банни? Забыл обо всех остальных револьверах и дубинках, из которых легко можно было что-то выбрать? Я выбирал весьма тщательно и заменил все свои вещи похожими. Веревочная лестница, которая заменила мою, конечно, не идет с ней ни в какое сравнение, но когда я свернул ее на сундуке, разница стала незаметна. Разумеется, я не смог найти другого бархатного мешочка, но с легкостью заменил свою трость и даже смог найти гильзу, чтобы заменить оправу полинезийской жемчужины. Ты и сам видел, что за гид там сопровождает посетителей, неужели ты думаешь, что он сможет заметить разницу в следующий раз? А даже если и заметит, то неужели он сразу же заподозрит именно нас? Вещи остались на своих местах, как он их сам оставил, под тканью, которую снимают с экспонатов только для заинтересованных посетителей, а таких часто не бывает неделями.

Я признал, что мы будем в безопасности в течение трех или четырех недель. Раффлс протянул мне руку.

– Предлагаю больше не ссориться по этому поводу, Банни, и выкурить трубку мира марки «Салливан»! За три-четыре недели многое может произойти, и что ты скажешь, если это окажется последним моим преступлением – и по счету, и по значимости? Должен признать, такое завершение кажется мне подходящим и естественным, хотя, конечно, я мог бы выбрать что-нибудь куда более эффектное и менее сентиментальное. Нет, я не могу дать никаких обещаний, Банни, теперь, когда вернул все эти вещи, я могу и не устоять перед искушением вновь ими воспользоваться. Но эта война и так дает достаточно поводов для волнения… и все что угодно может произойти за три-четыре недели, разве нет?

Думал ли он уже в то время о том, чтобы пойти добровольцем на фронт? Решил ли он уже тогда воспользоваться своей единственной возможностью искупления… нет, пройти путь, в конце которого ему было суждено умереть? Я не знал этого тогда и уже никогда не узнаю. Тем не менее его слова оказались удивительно пророческими: в эти три или четыре недели произошли события, которые поставили под угрозу будущее нашей империи и заставили ее сыновей отовсюду собраться под ее знаменем и сражаться. Сейчас все эти события уже кажутся древней историей. Но ничего не помнится мне так ярко и живо, как слова Раффлса о его последнем преступлении, пожатие его руки, когда он их произносил, и печальный блеск в его уставших глазах.

Последнее слово

Последний из всех этих рассказов о Раффлсе исходит от более свежего и недавнего пера. Я излагаю его в точности, как он появился у меня, в письме, которое значило для меня больше, чем для любого другого читателя. И все же эти строки могут вызвать хотя бы небольшую часть восхищения, которое я испытывал к настоящему герою, и я надеюсь, что они помогут изменить ваше впечатление о нем в положительную сторону (о себе я так думать не призываю). Именно по этой причине я и делюсь с вами этими последними словами о своем, а возможно, и вашем, герое.

Это письмо было моим первым утешением, ему предшествовали случайная встреча и бессонная ночь, и я приведу здесь каждое слово, за исключением самого последнего.

39 КЭМПДЕН ГРОВ КОУРТ, В.,

Июнь 28, 1900.

ДОРОГОЙ ГАРРИ! Во время нашей случайной встречи вчера я почти ничего не смогла сказать тебе; вероятно, ты желаешь знать причину. Я не хотела показаться грубой. Я была огорчена до глубины души, увидев тебя, столь жестоко пострадавшего и хромого. Я не могла горевать, когда наконец заставила тебя рассказать мне, как это произошло. Я уважаю и завидую каждому мужчине из вас… каждому, чье имя указано в этих ужасных списках, которые заполняют газеты каждый день. Я знала о судьбе мистера Раффлса, но не знала, что же произошло с тобой, и есть что-то, что я хотела поведать тебе о нем, то, что я не могла сказать тебе за одну минуту на улице и в разговоре вообще. Вот почему я попросила тебя дать мне свой адрес.

Ты заметил, что я говорила так, словно знала мистера Раффлса. Конечно, я часто наблюдала его игру в крикет, и слышала о нем и о тебе. Но я встретила его лишь раз, и эта встреча произошла в ночь после того, как мы с тобой встретились в последний раз. Я всегда предполагала, что ты знал об этой встрече. Только вчера я поняла, что ты ничего не знал. Поэтому я решила рассказать тебе о том, что произошло, написать каждое сказанное слово.

В ту ночь – я имею в виду следующую ночь – все, за исключением меня отправились на приемы, а я осталась в Пэлес-Гарденс. Я направлялась в гостиную после обеда, и только принялась зажигать свечи, как в комнату с балкона вошел мистер Раффлс. Я сразу же узнала его, потому что была свидетелем того, как он набрал сенчури в Лордс лишь день назад. Он, похоже, был удивлен, что никто не сказал мне, что он здесь, но все было настолько неожиданным, что я почти не думала об этом. Боюсь, это был не самый приятный сюрприз. Я интуитивно почувствовала, что он пришел от тебя, и признаю, что это меня в тот момент рассердило. Но через мгновение он заверил меня, что ты ничего не знал о его приходе, что ты никогда бы не позволил ему прийти сюда, но что он сделал это как твой самый близкий друг, а значит, и мой друг (я сказала, что приведу здесь каждое его слово).

В течение некоторого времени мы стояли и просто смотрели друг на друга, и я никогда еще не была более уверена в чьей-либо откровенности и искренности; но он был абсолютно откровенен и искренен со мной тогда и по-настоящему беспокоился о тебе, что бы он ни чувствовал до или после этого. Я спросила, почему он пришел и что случилось, и он сказал, что беспокоится не о том, что уже произошло, а о том, что только может произойти; я спросила его, думает ли он о тебе, и он просто кивнул и сказал, что я знаю о том, что ты сделал, лучше всех. Но я начала задаваться вопросом, знает ли сам мистер Раффлс обо всем, и хотела, чтобы он первый подтвердил, что ему все известно, и он ответил, что мы оба знаем, кто один из тех двух мужчин, которые были у нас дома вчера. Мне понадобилось некоторое время, чтобы ответить. Я была удивлена тому разговору, который мы вели. Наконец я решила просто спросить его, откуда он знает. Его слова все еще звучат в моей голове, будто это было вчера.

– Потому что я был тем вторым человеком, – сказал он совершенно спокойно, – потому что это я заманил его сюда, и я готов ответить за то, что сделано, но я не готов смотреть, как несчастный Банни страдает за это.

Сказав это, он ясно дал понять смысл своих слов: перейдя к колокольчику и поднеся свой палец к нему, он показал, что готов вызвать любую помощь или защиту, если я желаю этого. Конечно, я не позволила ему позвонить.

Сначала я ему не поверила. Поэтому он провел меня к балкону и показал мне, как он забрался вверх и внутрь. Он проник в дом во второй раз, и все ради того, чтобы сказать мне, что в первую ночь он обманом заманил тебя сюда. Он должен был рассказать мне еще больше, чтобы я смогла ему поверить. Но прежде чем он ушел (тем же путем, которым пришел), я стала единственной женщиной в мире, которой было известно, что А. Дж. Раффлс, великий крикетист и не менее известный так называемый взломщик-любитель, – один и тот же человек.

Он рассказал мне свою тайну, доверил мне судить его и вверил свою судьбу в мои руки – и все ради тебя, Гарри, все ради того, чтобы я не осуждала тебя. И вчера я увидела, что ты ничего не знал об этом, что твой друг умер, так и не сообщив тебе о своем настоящем, но тщетном акте самопожертвования!

Гарри, я могу только сказать, что теперь я понимаю вашу дружбу и тот длинный и ужасный путь, по которому вы прошли ради этой дружбы. Как много людей зашли бы так же далеко ради такого друга? В ту ночь я наконец поняла. Это огорчило меня больше, чем я могу передать словами, Гарри, но я всегда понимала тебя.

Он говорил со мной без прикрас и откровенно о своей жизни. Это было невероятно, что он смог рассказать мне все вот так, и еще более невероятно, что я просто сидела и слушала его. Я думала о том разговоре бессчетное количество раз и давно перестала удивляться самой себе. У мистера Раффлса был абсолютный магнетизм, которому ни ты, ни я не могли сопротивляться. Он был сильная личность с сильным характером, а когда человек встречает другого человека с теми же качествами, вместе они могут снести обычного смертного с ног. Ты не должен думать, что ты единственный, кто служил и следовал за ним. Когда он сказал мне, что это все было для него игрой, и единственной известной ему игрой, которая захватывала его и всегда была полна опасности и драмы, я даже смогла найти что-то в моем сердце, что способно было попробовать поиграть в эту игру самой! Не то чтобы он обращался ко мне с каким-то гениальным софизмом, и его слова не были полны парадоксальной порочности. Это был его естественный шарм, юмор, и тень печали во всем этом, что взывали к чему-то более глубокому, чем благоразумие и законопослушность. Он очаровывал людей. Но в нем было что-то еще. Были глубины, которые взывали к другим глубинам; и ты не поймешь меня, когда я скажу, что думаю, что он был тронут тем, что женщина слушает его, так как я его тогда слушала. Я знаю, что это привлекло меня – мысль о такой жизни, но я тут же пришла в чувство и стала умолять его оставить все это.

Я не думаю, что встала на колени тогда. Но боюсь, что я плакала; и это был конец. Он притворился, что ничего не замечает, а затем мгновенно все прекратил с пугающей легкостью, которая ужаснула меня тогда, но с тех пор при воспоминании об этом тот момент трогает меня больше, чем все остальное. Я помню, что хотела пожать ему руку в конце. Но только мистер Раффлс покачал головой, и на мгновение его лицо сделалось столь же печальным, сколь было галантным и веселым все остальное время. Затем он ушел тем же ужасным способом, как и попал внутрь, и ни одна душа в доме не знала, что он был там. И даже тебе он никогда не говорил об этом!

Я не хотела писать тебе о твоем собственном друге, которого ты знал намного лучше, чем кто-либо другой, но я должна была это сделать, ведь даже ты не знал, как благородно он пытался искупить тот вред, который нанес тебе. И теперь я думаю, что понимаю, почему он не поделился этой историей с тобой. Сейчас очень поздно – или рано – я, кажется, писала тебе всю ночь, поэтому попытаюсь объяснить тебе все, используя как можно меньше слов. Я обещала мистеру Раффлсу, что я напишу тебе, Гарри, и что увижусь с тобой, если найду в себе силы. Я написала тебе и действительно хотела увидеться с тобой, но не получила ответ на свое письмо. Это была только одна строка, и я давно поняла, что ты так и не получил ее. Я не могла заставить себя написать еще, и даже эти несколько слов я смогла лишь спрятать в одну из книг, которые ты подарил мне. Спустя годы эти книги, с моим именем в них, должно быть, были найдены в твоих комнатах. Я знаю это, потому что они были возращены мне кем-то, и ты никогда не открывал их, потому что там была и моя записка – в том самом месте, где я ее оставила. Конечно, ты никогда не видел ее, и это моя вина. Но было слишком поздно писать вновь. Мистер Раффлс считался утонувшим, и все уже стало известно о вас обоих. Но я все еще хранила ваш секрет. И по сей день никто больше не знает, что ты был одним из тех, кто пробрался в Пэлес-Гарденс, и я все еще виню себя, даже больше, чем ты можешь себе представить, за все, что произошло с вами с тех пор.

Ты вчера сказал, что твое участие в войне и ранение не изменили того, что было совершено раньше. Я надеюсь, что ты не терзаешь себя прошлым. Не мне оправдывать ваши поступки, но я знаю, что мистер Раффлс был тем, кем он был, потому что он любил опасность и приключения, а ты был тем, кем был, потому что любил мистера Раффлса. Но, даже признав, что все совершенное вами, было столь неправильным, насколько это возможно, – он уже мертв, а ты получил свое наказание. Мир прощает, даже если не забывает. Ты достаточно молод, чтобы отпустить все, что было. Твое участие в войне поможет тебе в этом. Ты всегда любил писать. Теперь у тебя есть достаточно материала, чтобы его хватило на всю оставшуюся литературную жизнь. Ты должен создать новое имя для себя. Ты должен, Гарри, и ты сможешь!

Полагаю, ты знаешь, что моя тетя, леди Мелроуз, умерла несколько лет назад. Она была моим самым лучшим другом во всем мире, и благодаря ей я сейчас распоряжаюсь своей жизнью согласно собственным желаниям. Я живу в новом многоквартирном доме, одном из тех, где делают все для тебя, и хотя моя квартира крошечная, мне здесь очень уютно. Каждый должен поступать так, как ему нравится, и ты должен винить именно это суждение за то, что я написала тебе. Но мне хотелось бы, чтобы ты понял, почему я так много сказала и действительно поделилась абсолютно всем. Это потому, что я больше не хочу слышать о чем-либо, что произошло в прошлом. Ты можешь ответить, что я ничем не рискую, говоря об этом! Тем не менее, если ты действительно захочешь навестить меня как старый друг, мы могли бы найти довольно много тем для разговора. Видишь ли, я и сама пытаюсь писать! Ты почти наверняка можешь догадаться об этом, глядя на это письмо – оно слишком длинное. Но, Гарри, если оно даст тебе понять, что один из твоих самых старых друзей был очень рад встретить тебя и будет еще более рад увидеть тебя вновь и поговорить с тобой обо всем, кроме прошлого, я перестану стыдиться даже длины этого письма!

Надеюсь увидеть тебя вновь, а пока до свидания, от …

____

Я не раскрыл ее имя, остальное я привел здесь с точностью. Разве я не сказал вначале, что ее имя никогда не должно быть запятнано связью с моим? И все же – и все же – даже когда я пишу, у меня есть надежда в глубине души, которая не вполне согласна с этим решением. Эта почти призрачная надежда все же есть у меня, от подобной дерзости с моей стороны мои руки задрожали, и мелкая дрожь передалась ручке, которую я сжимаю в пальцах. Но если эта надежда все же оправдается, я буду должен больше, чем мог бы заслужить за столетия искупления, тому, кто уже искупил свою вину более благородно, чем я когда-либо смогу. И подумать только, что я до самого конца так никогда и не услышал ни слова об этом от Раффлса!

Сноски

1

И рассказывать страшно об этом (лат.).

2

Да не будет это дурным предзнаменованием!

3

Железная рельсовая дорога Суррея работала на конной тяге.

Content

Э. У. Хорнунг
Вор в ночи

Из рая

Сундук серебра

Отдых

Клуб криминалистов

Равнина близ Филипп

Плохая ночь

Ловушка для взломщика

Добытое святотатством

Реликвии Раффлса

Последнее слово

Сноски