Алюшина Татьяна Александровна

Вынужденное знакомство

Татьяна Алюшина

Вынужденное знакомство

Дизайн обложки Н. Каштыкиной

Редактор серии В. Горюнова

© Алюшина Т., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

«Траву надо бы скосить…» – проплыла в сознании очередная мимолетная мысль, не задержавшись в череде столь же вялых, цепляющихся друг за друга невесомых размышлений. Застыв у окна, Полина все помешивала и помешивала рассеянно ложечкой в кружке позабытый и безнадежно остывший кофе, рассматривала двор через чуть помутневшее после недавних сильных дождей стекло, не задерживаясь надолго взглядом ни на одном объекте.

«Господи! О чем я думаю? – внезапно выскочила она из своей затянувшейся, тягучей неосознанности. – Какая трава?! Какое косить?!»

– Совсем сбрендила! – произнесла вслух Полина и тряхнула головой, изгоняя окончательно странную, пустую меланхолию, возвращая себя в реальность.

Посмотрела с удивлением на кружку в руке, сообразив, что так и держит, совершенно позабыла про нее, и хоть и с сомнением, но поднесла все же к губам и сделала глоток.

Фу, холодный. Ну а какой еще он мог быть? Сколько она вот так проторчала у окна, замерев в легком трансе, гоняя непростые мысли в голове? Десять минут? Полчаса? Да какая разница.

Ладно, «помедитировала» о плохом, надо бы и делом заняться.

Да, делом заняться определенно следовало…

«Как?! Ну как все могло пойти до такой степени вразнос? И почему какая-то дикая цепь непредсказуемых событий настолько закрутилась, что, блин, вся жизнь рассыпалась, пропадая на хрен соленый?!»

Внезапно, следом за недолгим рассеянным расслаблением, накрыла Полину безысходная, какая-то серая муть отчаяния, в стопятисотый раз заполоняя сознание совершенно непродуктивными вопросами: «Надо же что-то делать, как-то выгребать из этого треша непроходимого! Что-то ведь делать надо же!»

Всю свою сознательно-взрослую жизнь Полина Мирская пребывала в твердой уверенности: стенания о жутких неприятностях, якобы не желающих ходить поодиночке, предпочитая кооперироваться в кучу и набрасываться на попавшего под их раздачу человека, есть не что иное, как желание этого самого «страдальца» тупо ничего не делать самому.

«Потерпевший», манипулируя, расчетливо давя на людское сострадание и душевную щедрость, таким образом старается эффективно переложить свои проблемы на кого угодно: на государство, полицию, различные фонды помощи, несчастных родственников и просто неравнодушных добрых людей, не успевших вовремя увернуться. Главное для него – устраниться от решения проблем самому.

А поговорка «Пришла беда – открывай ворота» есть не что иное, как глухой анахронизм, к которому так любят апеллировать те самые «несчастные», оправдывая отсылом к мудрости предков свое бездействие, инфантилизм и нежелание разбираться с непростыми обстоятельствами.

Разумеется, данный упрек не касался и не относился к реально нуждающимся в помощи людям, таким как одинокие, немощные старики, тяжело больные детки и инвалиды, лишенные попечительства и поддержки.

Полина откровенно недоумевала: а сам что-то делать не пробовал, товарищ? Для начала хотя бы отлипнуть от экрана компа, поднять пятую точку и реально начинать что-то менять? И причисляла такого рода жалобщиков либо к хроническим лентяям и «голимым халявщикам», как выражался один художник, с которым ей приходилось работать, либо к откровенным мошенникам.

Ну вот так ее научила и воспитала бабушка Анфиса, папина мама, имевшая весьма специфический взгляд на правила и законы социума и жизни в целом. Взгляд этот она вынесла из своего весьма непростого детства дочки репрессированных родителей, прошедшей специнтернат для детей «предателей Родины». О чем, кстати, никогда не рассказывала ни слова. Вот никогда – стена, что ни спроси про детство или юность, только посмотрит так пристально, подожмет губы и отвернется.

Суровая, строгая, железные принципы – кремень, а не женщина. И всегда подтянутая, ухоженная, прическа волосок к волоску, совсем легкий макияж: бровки, почти незаметный контур на веки и немного теней, помада лишь намеком, только чтобы добавить немного тона. И одевалась Анфиса Григорьевна с потрясающим вкусом, в основном в то, что сама и шила. А шила она великолепно, даже шляпки и пальто сама кроила и изготовляла. Все идеально выглажено, подогнано и сидит как влитое. Спина в струнку – и вот идет-шествует.

К добру ли, к худу, но именно бабушка Анфиса проводила бо́льшую часть времени с внучкой, по ходу занимаясь и воспитанием Полины, передавая те самые житейские мудрости и правила, которые выработала для себя и по которым жила-выживала сама. Родители-то работали, и работали очень-очень много, стараясь в те непростые времена прокормить семью, старший брат к тому времени был уже подростком и в пригляде взрослых не нуждался, а вот Поля, по малости лет и потому что заниматься девочкой родителям было совершенно некогда, попала под бабушкины наставления-нравоучения.

Умерла Анфиса Григорьевна, когда Полине исполнилось семь лет. Наверное, столь ранний ее уход в какой-то степени спас Полину от окончательного формирования сурового восприятия действительности и жизни, настороженности и готовности в любой момент противостоять обязательно должным случиться трудностям и людскому предательству. Да и родители – с их любовью, куда как более мягким и позитивным подходом к житейским догмам и гораздо более гибким мышлением – смогли в какой-то степени нивелировать бабушкино влияние на девочку. Ну и характер, понятное дело, сыграл не последнюю роль в формировании личности Полины. Но кое-что из втолковываемых бабушкой жизненных укладов и наставлений закрепилось прочно и навсегда в ее сознании.

«Не плачь, не бойся, не проси», в расширенной и более мягкой, адаптированной для социума и ребенка трактовке.

Эту прямую аналогию Полина уловила и осознала, будучи студенткой, когда изучала работы известных философов и классическую литературу, но привычка никогда и ни у кого не просить помощи, а справляться с любой проблемой самостоятельно осталась в ней неистребимой.

К тому же понятно, что, когда случалось решить очередную непростую задачу, всякое такое достижение изрядно тешило и повышало самооценку Полины, как человека деятельного, обладающего здоровым тщеславием, – ведь смогла, справилась, разобралась, добилась. Ну а как без этого.

Yes-s-s… как говорится.

Слушайте, ну а кого бы не распирало от гордости, когда ты сам, без протежирования и «подпорки», добился высокого социального статуса, продвинулся в карьере или разрулил сложную проблему, которая другим не по силам и не по мозгам?

Вот и довыпендривалась, дотешила самооценку с гордыней: «Халявщики, мошенники, лентяи! А я такая крутая-умная, все могу, все умею, все преодолею, все сама, сама…» Ну-ну, хмыкнуло провидение и выдало «тест-драйв»: на, получи, да по такой «программе» тренинга с качем на пару, что вся жизнь вдребезги и зубов не собрать!

Как там сказал один ее знакомый скульптор, по совместительству пропагандист буддистской теории устройства мира? «Не стоит трясти чванством, ибо чревато, поскольку карма работает без выходных».

Полина, помнится, все посмеивалась над его высказываниями в кришнаитском стиле (типа: все братья, довольствуйся малым, всех возлюби-прости и карма рулит), пропуская поучения подобного рода мимо сознания, принимая лишь то, что на работы этого деятеля искусства данная философия имела совершенно очевидное влияние. Кстати, весьма талантливые работы, вот она и слушала всю эту лабуду кармическую и кивала – да пусть что хочет говорит и во что хочет верит, главное, чтобы творил и дальше выставлялся в их галерее.

А к ней лично вся эта теория воздаяния-наказания за грехи не имеет ровно никакого отношения. Какие грехи, какая гордыня, какое тщеславие, вы о чем вообще? Нет в ней ничего подобного и близко – она вкалывает двадцать четыре на семь, постоянно общаясь с кучей народа, проявляя при этом чудеса великой терпимости, понимания и прощения.

А вы пробовали работать с творческими людьми? С художниками, скульпторами? Там такие закидоны приходится терпеть, усмирять и принимать – и носиться с творцами как с малыми детьми, выдерживая все их истерики, запои, депрессии, нервные срывы и приступы больного тщеславия, – что невольно сама воплощенным Кришной станешь в его всепрощении и смирении. Или с людьми, облеченными властью-богатством, с капризными инвесторами, с «брыкливым», неуравновешенным руководством и так далее, так далее…

Но это ее жизнь и работа – бесконечная коммуникация с огромным количеством разных и не самых простых людей.

Так какая, на хрен, карма-сука, передовица производства, работающая «без выходных», спрашивается, выстрелила вдруг в Полину прямо в упор и с каких таких грехов ей все это прилетело?! Да и ладно бы только ей одной! Может, Поля тогда и разобралась бы и поняла, в чем проблема, пострадай лишь она, но ведь беда ворвалась в жизнь ее семьи, накрыв «взрывной волной» родных и близких.

Они что – тоже настолько нагрешили?

Ну, конечно, она не святая и, может, где-то с перебором бывает высокомерна и цену себе завышает, а почему нет-то, а? Она благополучная, весьма успешная девушка, москвичка с весьма неплохой работой и интересными перспективами карьерного роста, с хорошей, качественной личной жизнью, с квартирой, с приличной машиной, с прекрасной репутацией, с уважением в их профессиональной среде. И все это сама, своим трудом, упорством и усердием. И, между прочим, с вполне себе реальными, грандиозными планами на будущее.

И в один миг, в один клятый гадский миг вся основательность, уверенность и налаженность ее жизни рухнула, словно где-то там, в каких-то высших судьбоносных сферах произошел термоядерный взрыв, превращая планы-ожидания Полины, да и все ее настоящее, в труху и пепел, спровоцировав потрясение пространства такой силы, что образовался гибельный, неконтролируемый и беспощадный смерч.

Полина безысходно-привычно отчитывала рабочих галереи, как всегда пропустивших мимо сознания и памяти бо́льшую часть выданных им четких указаний и неверно установивших крепления под картины, когда позвонила Настя.

– Привет, – поздоровалась невестка.

– Подожди минутку, Настюша, – попросила Поля и вернулась к прерванному разговору с рабочими зала: – Все ведь достаточно четко просчитано и размечено, вот почему, объясните, вы делаете крепление где угодно, только не на выставленных метках?

И, понимая, что спрашивать в принципе бесполезно, только воздух зря сотрясать, распорядилась холодным начальственным тоном:

– Все переделать. Вечером проверю, напортачите снова, работы не зачту и не оплачу. Всё! – И, не успев сразу эмоционально переключиться, тем же начальственным тоном обратилась к «висевшей» на связи в ожидании Анастасии: – Да, Насть?

– Оу-оу, остынь, начальница! – рассмеялась Настюшка. – Я все делаю качественно, честное слово! Меня можно не отчитывать.

– Да, – вздохнула Полина и потерла устало лоб пальцами, отпуская внутренне напряжение и раздражение, – извини. У меня тут, как всегда, аврал-завал, столько надо еще успеть и сделать, а тут… Я дурею от этих работников: всякий раз, как выставка, так повторяется одно и то же: четко и конкретно определяешь место на стенах и стендах, так нет, обязательно что-то криво-косо и не по отметкам да сделают, – пожаловалась Поля и, тяжко вздохнув, переключилась окончательно на беседу: – Ты чего звонишь-то? – И улыбнулась, догадываясь о причине звонка невестки. – Предложение имеешь?

– Предложение имею. Кулинарно-бытового свойства, – рассмеялась Настюшка и спросила: – На обед придешь? Перерыв-то у тебя сегодня будет? Я пирог в духовку поставила. Капустный, твой любимый! – приглашала-соблазняла она.

– Пиро-о-ог… – протянула со значением Полина и посмотрела на часы на запястье, быстро прикидывая, что у нее с временем, припоминая дальнейшее расписание на сегодня. – А знаешь, приду. Минут через тридцать-сорок.

– Давай. Как раз пирог поспеет.

Полина машину брать не стала, оставив ту стоять на парковке у галереи; впрочем, она редко добиралась от работы до Насти на машине. Не любила крутиться и тыркаться по узким улочкам центра Москвы, наверняка где-нибудь еще и встряв в пробку, выбравшись из которой обязательно придется, ругаясь сквозь зубы, искать хоть какой-то «карман» для парковки на тех же узких улицах, плотно заставленных автомобилями в любое время суток.

Да ну на фиг, к тому же сегодня вообще что-то невообразимое творится с трафиком в Москве, лучше она пройдется пешочком через дворы и «сократы», тем более тут недалеко, по московским-то меркам, считай, что вообще на соседней улице. Так что ножками оно полезнее и надежней, но таким быстрым пешочком, ближе к трусце – время, время, всегда не хватает, поджимает и что-то такое сложное с нами вытворяет. Вот и бегаем, несемся-торопимся.

Подумала об обещанном пироге – великий соблазн и сплошное гурманство, – и мысль, по цепочке ассоциации, сразу же перескочила на саму невестку. И, непроизвольно улыбаясь всю дорогу, думая о Насте, Полина бодро-торопливо шагала по улице, кутая подбородок в приподнятом воротнике стильной каракулевой курточки. Холодновато сегодня, а она, понятное дело, одета совсем не для прогулок на бодрящем, легком февральском морозце, а представительно и стильно, как и положено при ее должности, статусе и служебных обязанностях. Ну да – офис в «Центре», Галерея, теплое нутро комфортной машины, хорошо хоть туфли на каблуке удалось сменить на зимние кроссовки, которые предусмотрительно лежали у Полины в офисном шкафу на случай всяких непредвиденных ситуаций. Например, вот такой – легкой пробежки в гости по морозным улицам.

Да, Настюшка… Снова возникло перед ее мысленным взором лицо девушки. Анастасия, жена любимого старшего брата Полины Василия, хоть была всего на три года младше Полины, но вся родня относилась к ней как к милому, доброму подростку, такой своеобразной, легкой, радостной и очень позитивной вечной девочке. Не инфантилке ни разу – нет-нет, ни в коем случае, все у Настеньки с расстановкой приоритетов, живым умом, волей и трудолюбием в полном порядке, просто натура такая: светлая, воздушная, с неизменной улыбкой на губах и всегда близким, заразительным смехом. Ее и звали все Настенька да Настюшка, не иначе в соответствии с характером и нравом.

Братец Василий женился поздновато, когда ему уж за тридцать пять перевалило, хотя по нынешним-то меркам, когда и в сороковник мужчины у нас вьюноши безбашенные и безответственные в большинстве своем, так, может, и в самый что ни на есть раз, если и вовсе не рановато.

Вася не то чтобы бирюк какой, но человек непростой, замкнутый, молчаливый, «сложноватый», как говаривает про него бабушка Василиса. Что, понятное дело, во многом обусловлено спецификой его работы, заодно являющейся четким, конкретным жизненным призванием: Вася программист, довольно крутой, надо сказать, и сильно востребованный айтишник, бо́льшую часть времени зависающий за компом что дома, что в офисе на рабочем месте.

Но в принципе Вася мужик вполне себе адекватный, серьезный и продуманный, про спорт не забывал никогда, занимался с детства, да и жизнь во всем ее многообразии, ради полного погружения в программирование и пространство интернета, в игнор не задвигал никогда.

Много путешествовал и, проверяя себя на экстрим, увлекался бейсджампингом, потом и вингсьютом, то бишь теми же прыжками со скалы, но не с парашютом, а в костюме-крыле, но к данному виду спорта быстро охладел, когда кто-то там из их команды разбился. Было в перечне интересов Василия и подводное плавание с аквалангом, и скалолазание – в общем, всякое-разнообразное, но без фанатизма, так – попробовать, понять, что почем, применить и прочувствовать.

Вот во время освоения очередного своего увлечения, когда он по приглашению одного из начальников-работодателей принимал участие в международной регате, Василий и познакомился с Настюшкой.

Девушка оказалась на регате совершенно случайно: кто-то там из ее знакомых заболел, кто-то не смог поехать, и предложили ей занять его место исключительно в качестве повара, вернее кока, на одной из яхт. Ну а кем еще, если учесть, что по образованию она повар.

Кстати, готовит Настюшка – зашибись, где-то близко к уровню «Бог», такой врожденный талант, увлечение и призвание.

Вот там, в общей компании, ребята и познакомились, и в разговоре выяснилось, что с первого взгляда понравившаяся Василию (а скорее с первого ее заразительного, звонкого смеха) девушка тоже из Москвы и живет в соседнем районе, и ездят они до метро на одной маршрутке или автобусе, а встретились вот на регате в Средиземном море.

Настюшка как-то сразу стала для их семейства родной, близкой, освещая все вокруг улыбкой, наполняя своим звонким смехом и заражая оптимизмом и каким-то жизненным драйвом. К тому же Вася привел знакомить девушку с родней, когда та была уже на третьем месяце беременности, что в немалой степени способствовало стремительному вхождению Настеньки в семью уже на правах близкой и родной.

Свадьбу сыграли быстро, без лишних хлопот, понтов и заморочек.

Погуляли они хорошо – и на кораблике по Москве-реке катались, и песни пели, танцевали-веселились, душевно вышло. Правда, некое удивление у Полины вызвал тот факт, что на свадьбе не присутствовал никто из родственников невесты, но Настя объяснила, что в живых у нее остались лишь папа и его родители, дедушка с бабушкой, но они практически не поддерживают отношений, да и живут далеко, аж в Приморском крае, и приехать не смогли. Ну ладно, не смогли и не смогли, что тут сделаешь, Приморский край – это вам не в Турцию смотаться, это далеко. Условно можно считать, что девочка практически сирота, зато вся родня новоявленного мужа приняла ее как родную дочь, тем самым увеличившись на двоих человек сразу – на Настюшку и родившегося через пять месяцев Саввушку – Савву Васильевича Мирского.

Молодые переехали в квартиру Насти, успев закончить хороший, качественный ремонт аккурат перед самыми родами. По счастливому стечению обстоятельств, квартира располагалась недалеко от офиса «Центра» и Галереи, в которых работала Полина. Понятное дело, что Поля частенько, уж раз в неделю так точно, забегала на обед к Настюшке, когда та звонила и зазывала на чаек-кофеек и непременно какие-нибудь очередные вкусности. И успевала за короткий часик и с племянником потетешкаться, и с невесткой поболтать, обсуждая всякое-разное (и девичье-секретное, и бытовое), и отобедать в свое большое удовольствие, всякий раз поражаясь и искренне восхищаясь кулинарным талантом невестки.

Слушайте, жизнь у нас какая-то стремительная, словно ракета, – только же вот, казалось, встречали счастливо улыбающуюся Настюшку из роддома с пищащим конвертом в руках, и вот только годик малышу отметили, и только выезжать с пузаном серьезным с двух его годов в разные страны стали, и только вот Саввушка в садик пошел – а уже пять лет человеку!

Пять! Офигеть! Пронеслись, как пуля, только вжикнув у виска.

«А где моя жизнь? Я-то что?» – как-то неожиданно вдруг, ни с того ни с сего подумалось Полине, за воспоминаниями-размышлениями и не заметившей, как почти пробежала весь путь и свернула в арку нужного двора. Она аж притормозила, захваченная врасплох этой простой и настолько странной для нее мыслью.

А что у нее? У нее…

– А у меня карьера. И несколько открытых настоящих талантов, которым реально помогла, выставки крупные, удачные, – не то возразила самой себе, не то утвердила себя Полина, почувствовав укол недовольства непонятно из каких закоулков подсознания выскочившим вопросом.

Оттого раздраженно и излишне деловито, замерзшими в тоненьких, стильных перчатках пальцами быстро набрала знакомый код на панели электронного запора и рывком распахнула подъездную дверь, когда замок, издав противный писк, открылся.

– И Александр, – вызывая лифт, присовокупила Полина аргумент к перечню своих немалых достижений за эти годы.

И отчего-то, пока лифт поднимался на нужный этаж, непроизвольно все обдумывала-перечисляла свои вершины и победы, словно спорила сама с собой или с кем-то еще. Наверное, именно потому, что увлеклась этим внутренним спором-диалогом и недовольством собой, Полина не сразу сообразила, что из-за двери, к которой она подошла, доносятся странные, совершенно нехарактерные и невозможные в жизни Васиного семейства звуки, и, уже было поднеся руку к звонку, остановилась, прислушавшись.

Что-то громко прокричал Саввушка и определенно заплакал. И так отчаянно-горько, страшно заплакал.

Полина перепугалась как-то сразу и всерьез, словно почувствовала, что происходит что-то непоправимое, бедовое, ломающее и перекраивающее всю их жизнь.

«С Саввушкой?» – стрельнула первая же, естественная, мысль. Она услышала голос невестки, что-то торопливо и громко отвечавшей кому-то, умоляя и убеждая в чем-то. Полина придвинулась поближе, приложила ухо к двери, пытаясь уловить больше и понять, что, черт возьми, у них там происходит. Конечно, ни фига определенного было не разобрать из-за капитальной железной двери, только вдруг неожиданно громко прозвучал отчетливый крик Саввы:

– Нет! Я не хочу! Не хочу!!!

Так, нечего тут гадать, разозлилась Поля и вжала кнопку звонка.

В этот же момент позади загремел открываемый дверной замок и из квартиры напротив на площадку вышла Анна Захаровна – любопытная, вездесущая старушенция, из разряда тех радеющих за социальную справедливость, которым всегда есть дело до всего на свете и уж тем паче до любых событий, шума и даже шороха в подъезде.

– Здравствуйте, Полина, – поджимая недовольно губки, прямо-таки принудила себя к вежливости блюстительница порядка. – Мы слышали детский крик. Это что, Савва плачет? – И без интонационного перехода сообщила: – Надо вызвать полицию! Тут явно детское насилие творится!

– Вызывайте! – разрешила Полина, переходя от терзания звонка на стук: – Настя!! Открой!! – прокричала она, затарабанив кулаком по двери.

– Всё, мы звоним в полицию! – предупредила соседка, извлекая из кармана теплого халата, застегнутого на ней под самое горло, словно укутывая в броню, сотовый телефон, и принялась набирать номер экстренной службы.

В пакет «мы слышали» и «мы вызываем» входил маячивший за спиной Анны Захаровны тишайший муж, неприметный, сгорбленный, худой мужичок неопределенного возраста, серо-невзрачной наружности, давно и прочно-безысходно зашуганный активной женой.

– Звоните! – выкрикнула Полина, продолжая колотить в дверь. – Настя!!! Что у вас случилось!? Что с Саввой?! Почему он плачет?! Открой! Открой немедленно!!! Я вызываю МЧС!!!

Она колотила, терзала звонок, кричала и за всем этим производимым шумом не услышала, как отпирается замок, и неосознанно отшатнулась назад, когда неожиданно резко, сразу на всю ширь распахнулась дверь, на пороге которой стояла насмерть перепуганная Настя. Бледная как полотно, до такой степени, что даже губы сливались с цветом кожи, словно теряясь, растворяясь на лице, она смотрела на Полину каким-то диким, остановившимся взглядом, расширившимися от ужаса зрачками, почти перекрывшими радужку глаз.

– У нас все в порядке… – пролепетала что-то совершенно бредовое невестка.

– Какое в порядке?! – прокричала возмущенно Полина. – Ты с ума сошла, Настя?! Я же слышу, как плачет Савва! Какого хрена? Что с Саввой? – чувствуя, как колотит набатом в ребра перепуганное сердце, ринулась на невестку Полина, пытаясь пройти в квартиру.

Но почему-то Настя ее не пускала, перегородив путь, не сдвинувшись с места, и повторила, словно находилась в каком-то трансе:

– Все нормально, Полина, все в порядке…

– Нет, не в порядке!!! – отчаянно, надрывно, захлебываясь слезами, закричал откуда-то из глубины квартиры Саввушка.

И следом за отчаянным криком ребенка за спиной у Полины Анна Захаровна проорала на удивление громким и низким баском:

– Алло! Полиция?! Тут ребенка убивают! Приезжайте немедленно!!!

– Настя, отойди! – глухим, безапелляционно-резким тоном приказала Полина, буквально отталкивая невестку с дороги.

Из гостиной выскочил Савва и пронесся по коридору, а пробежав мимо застывшей в дверях матери, устремился вперед, на лестничную площадку, протягивая ручонки к Полине. И та склонилась, раскинув руки ему навстречу, и поймала, еще бегущего, в движении, прижала к себе и вдохнула-втянула его замечательный, все еще такой младенческий запах. Он вжался в нее, неожиданно крепко, с силой обхватив ручками-ножками, и, почувствовав, как дрожит всем тельцем малыш, Полина принялась гладить его по спинке, по голове, пытаясь, как могла, успокоить:

– Все хорошо, малыш. Все в порядке. Мы со всем справимся.

– Я никуда не поеду! – захлебываясь слезами, прокричал ребенок куда-то в ключицу прижимавшей его к себе тетки. – Я не хочу уезжать! Не хочу!!!

– Конечно, не поедешь, – поспешила уверить Поля, все поглаживая и поглаживая его по спинке. – Кто ж тебя отпустит, ты нам самим нужен, такой прекрасный мальчик!

– Ребенка пытаются похитить! – вдруг громко прокричала Анна Захаровна за спиной Полины, заставив ту вздрогнуть от неожиданности, и принялась, четко выговаривая слова, диктовать адрес.

– Забери ребенка! – словно хлестнувший бич, пророкотал короткий приказ, отданный холодным, повелительным тоном. Незнакомый мужчина двигался странно-плавной, какой-то кошачьей походкой по коридору к замершей в проходе Насте.

– Не отдавай меня этому дядьке! – прокричал испуганно Саввушка и заплакал пуще прежнего. – И маму ему не отдавай!!

Повинуясь приказу мужчины, словно в трансе, Настя шагнула к золовке, взяла сына руками за бока и прошептала еле слышно, одними губами, глядя прямо в глаза Полине сумасшедше-испуганными глазами:

– Не отдавай, ни за что не отдавай, Поля… – И тут же громко, в голос, произнесла совсем иное: – Отдай Савву, Полина.

– Нет! – не отпуская полного ужаса взгляда Насти, ответила Поля, непроизвольно еще сильнее прижав племянника к себе.

– Забери ребенка, и уходим! – хлестнул новым приказом незнакомец, подходя к застывшим друг напротив друга девушкам.

– Нет!!! – прокричал малыш, покрепче обхватывая ручонками шею тетки.

– Что здесь происходит?! – прозвучал внезапно властно-громкий голос какого-то мужика, незаметно образовавшегося справа от Полины. – Вы кто такой? – потребовал он разъяснений, посмотрев с большим подозрением на незнакомца, стоявшего за спиной Насти.

– Михал Саныч, какой-то криминальный элемент пытается украсть мальчика! – мгновенно встряла со своими объяснениями Анна Захаровна, добавив: – Полиция уже едет, я вызвала! Вы же видите, Михал Саныч, это ж натуральный бандит. Еще и приказывает тут! – взбодрилась смелостью после появления нового персонажа соседка.

– Я спросил, что происходит? – повторил свой вопрос Михал Саныч.

Сосед Васи с Настей из квартиры справа, вдруг вспомнила Полина. Бывший какой-то чин на пенсии не то из МВД, не то из ФСБ или МЧС, не то из таможни. Полина не вникала, просто знала, что имеется такой вот сосед у ребят, ее как-то мало интересовали чины в отставках. Да и какая, по сути, разница, кто тот сосед, главное, что появился он весьма удачно и уж точно очень вовремя.

– Всё! – проигнорировав заданный ему вопрос и самого задавальщика, как не занятую ничем пустоту, отрезал незнакомец, снова стегнув-стрельнув властным голосом. Шагнул через порог, крепко ухватил Настю за локоть и, вперив взгляд в глаза Полине, распорядился: – Отдай ребенка, и мы уйдем.

Она прямо вот физически, всем напрягшимся в один миг телом, почувствовала, как он ментально, психически продавливает ее своей волей, заставляя подчиниться, исполнить отданный приказ, буравя тяжелым взглядом неправдоподобно синих, словно неживых, глаз. Взглядом, подавляющим всякое сопротивление и волю, способность к противостоянию, вызывающим непроизвольный, какой-то животный страх, поднимающийся из глубин подсознания, и желание немедленно подчиниться и скинуть, скинуть с себя этот ужас.

Страшный взгляд беспощадного безразличия человека, для которого давно уже стерты всякие рамки, ограничения и запреты, а жизнь других людей не стоит даже воздуха, которым они дышат…

Жуть. Словно ледяная, убийственно-запредельная чернота смотрела на Полину из бездны, как морок…

Но она стояла и держалась, сопротивляясь. Как? Бог знает, Полина не могла бы этого объяснить. От злости, наверное, что-то истинное, потаенное в ней воспротивилось этой черной воле, и, сцепив зубы так, что скулам сделалось больно, Полина смотрела в неживые синие глаза, не отводя взгляда, давая отпор чуждому нажиму и давлению, и чувствовала, как от невероятного напряжения сводит болезненной судорогой мышцы спины и катится между лопаток предательская струйка ледяного пота.

– Вы можете убираться куда угодно, – отчеканила севшим от напряжения голосом Полина. – Но Настя никуда с вами не пойдет!

И, продолжая смотреть в эти жуткие глаза, она ухватила невестку за руку и рванула к себе. Настя подалась вперед, но мужик держал девушку слишком крепко и был куда как сильней – дернул ее обратно с такой силой, что та, не удержав равновесия, завалилась назад, прямо на него, выронив на пол какие-то документы и бумаги, что все это время держала в руке.

– А ну-ка, отпустил девочку! – прокричал Михаил Александрович и ринулся к мужику, попытавшись оторвать у того Настю.

Почти неуловимо, коротко и резко выбросив руку, незнакомец «встретил» соседа ударом в солнечное сплетение, как только тот оказался рядом, – и с такой силой, что мужчина, страшно захрипев, сложился пополам, рухнул на колени и как-то замедленно-неотвратимо завалился на бок, падая на пол.

На противно-высокой ноте истерически заверещала Анна Захаровна, Саввушка громко, испуганно закричал, удерживаемая мужиком за локоть Настюшка все барахталась, пытаясь встать ровно, Полина же, одной рукой прижимавшая к себе племянника, другой продолжала тянуть Настю к себе, а где-то совсем близко послышался вой полицейской сирены…

И над всем этим бардаком вдруг пророкотал спокойный и уверенный голос незнакомца. Будто оглашая приговор к повешению, он пообещал Полине, с холодной усмешкой посмотрев ей в глаза:

– Еще встретимся…

Рывком вернув Настю в устойчивое положение, он поднял с пола рюкзак, стоявший все это время у его ноги (который, по всей видимости, принес с собой, когда вышел из квартиры, и на который, в пылу кипевших баталий и напряжения обстановки, никто из присутствующих не обратил никакого внимания), закинул лямку на плечо, повелительно дернул Настю еще раз и потащил за собой, торопливо сбегая по ступенькам вниз.

– Саввушка, я тебя люблю! – прокричала отчаянно Настя. – Я тебя очень люблю, сынок! – И издала непонятный горловой звук, словно ее заткнули ударом.

– Мама-а-а-а! – забился на руках Полины ребенок, подавшись всем тельцем к лестнице, туда, где бежала, заплетаясь ногами, увлекаемая чужой страшной волей Настенька. – Мама-а-а-а… – захлебывался он слезами.

Спрессованные в один сгусток времени и действий события произошли настолько ошеломляюще неожиданно и стремительно, что никто ничего толком не успел сообразить, и, конечно, никто даже не подумал кидаться вдогонку убегающему бандиту, чтобы освободить Настеньку.

Полина прижала одной рукой покрепче к себе заходящегося в истерике племянника, шепча ему на ушко что-то успокоительное, обещая наказать дядьку и вернуть маму, а второй, ходящей ходуном от адреналина, суетливо-бестолково ковырялась в сумочке, каким-то чудом не упавшей во время баталий с ее плеча. Наконец смогла нащупать и достать смартфон. И с какой-то непереносимой, раздражающей сложностью непослушными, негнущимися, неуклюжими пальцами, с попытки третьей, наверное, все же сумела найти в списке последних звонков номер брата.

– Поль, что? Только коротко, – отозвался недовольно Василий.

Он всегда ужасно досадовал и злился, если ему звонили во время работы, искренне полагая, что любая бытовуха незначительна по сравнению с его погружением в разработку программы, что отвлекать его от этого – конкретное кощунство, близкое к чистому злу.

– Вася, приезжай немедленно домой, – отчеканила сипевшим после жесткого противостояния с бандитом, пережитого страха и напряжения голосом Полина. – У нас беда. Настю похитили, Саввушка со мной, но ужасно напуган.

И сразу прервала разговор. Вдохнула глубоко, задержала дыхание, выдохнула продленно. Чуть подкинув вверх, перехватила тяжеленького Савву поудобней и снова попыталась хоть немного успокоить малыша.

– Не плачь так сильно, Саввушка, а то разболеешься. А тебе никак нельзя болеть, мы же обязательно найдем и спасем маму и накажем этого дядьку. Надо только, чтобы ты так не боялся и не плакал, а помог нам в этом деле. Ладно? – говорила она и гладила, гладила успокаивающе ребенка по голове, по спинке.

– Ла-а-адно, – прерывисто-истерично всхлипнув, ответил малыш и кивнул.

– Вот и молодец, – похвалила его Поля и уже гораздо спокойней и расторопней, чем с номером брата, отыскала в списке телефонов номер мамы и набрала его.

– Полиночка… – радостно-приветливо начала говорить Елизавета Егоровна.

– Мам, у нас беда. Все живы и здоровы, но Настю похитили. Приезжай к Васе домой… – И, как в случае с братом, сразу же отключилась, не отвечая на тут же посыпавшиеся вопросы перепуганной мамы.

Подумала пару секунд, посмотрела за распахнутую в глубь квартиры дверь, в которую отчего-то не могла заставить себя войти, – вот не могла, и все! Словно ее не пускала какая-то сила, или запоздалый, неосознанный страх, или… да, блин, какая разница!

– Анна Захаровна, – обратилась Полина к женщине, суетившейся вокруг Михаила Александровича, лежавшего скрючившись на боку, на полу площадки, прижимая руки к пострадавшему от удара животу, – вы полицию точно вызвали?

– Конечно, – уверила соседка. – Вы разве не слышите сирену? – Она кивком указала на подъездное окно между площадками.

Да, сирена не выла, а уже орала где-то совсем рядом, действительно, как Поля могла не обратить на нее внимания! «И как это они так быстро прикатили, практически сразу после звонка Анны Захаровны?» – промелькнула мимолетно, не задержавшись, мысль.

Задумавшись на пару мгновений, Полина смотрела остановившимся взглядом на документы, валявшиеся на краю лестничной площадки и на верхней ступеньке, которые выронила Настя. И в этот миг ей вдруг почудилось, что беспорядочное, брошенное состояние важных и ценных бланков, паспортной книжки и каких-то еще бумаг окончательно утверждает и закрепляет бесповоротную неотвратимость пришедшей к ним беды. Будто какая-то беспощадная роковая бомба взорвалась, разрушая их дом и всю их жизнь, от которой остались лишь ошметки в виде раскиданных документов, утерявших теперь всякую свою ценность.

Она вздохнула с сожалением, понимая, что с малышом на руках, вцепившимся в тетку как в единственный надежный якорь в море его страха и не желавшим отпускать Полину ни на секунду, у нее никак не получится собрать документы. Выдохнув, с силой покрутила головой, скидывая неуместную в этот момент задумчивость, пытаясь сконцентрироваться на решении первоочередных вопросов, хотя бы на время выставить мысленную преграду от той самой накрывающей их беды, которую уже чувствовала всем своим существом.

– Анна Захаровна, – обратилась она к соседке, – соберите, пожалуйста, документы.

– Да-да, Полиночка, сейчас, – засуетилась женщина, подивив своим неожиданным, можно сказать, прямо-таки сердечным каким-то расположением.

Но и об этом Полина подумала мимолетно, лишь зафиксировав сам факт необычности, удививший ее, и, тяжко вздохнув, набрала номер экстренной службы сто двенадцать. Дождавшись довольно быстрого ответа оператора, четко и ясно пояснила ситуацию:

– Девушка, мне надо две «Скорые помощи». У нас ребенок, переживший тяжелый стресс, очень напуганный и находящийся в истерике, и мужчина, получивший серьезный удар в область солнечного сплетения. Пожалуйста, как можно скорей, надо успокоить малыша. – И продиктовала адрес.

Последующие несколько часов растянулись для Полины в один сплошной, изматывающий, сюрреалистический перформанс, в котором разные люди – незнакомые, знакомые и родные, сменяя друг друга, крутились перед ней бесконечной вереницей, словно в хороводе, громкими голосами задавая множество вопросов, ожидая и требуя каких-то ответов на них. А параллельно с этим мельтешением ей приходилось решать свои рабочие вопросы и насущные бытовые проблемы.

Первыми появились, понятное дело, представители полиции в составе старшего лейтенанта и парочки сержантов с автоматами, сирена автомобиля которых переполошила всю округу, вызывая жгучее любопытство соседей и прохожих, а огни «люстры», так и продолжавшей вертеться, освещали пространство у подъезда сине-красным мельканием.

Боевитые, вооруженные автоматами ребята, совсем немного запоздавшие к разгару основных событий только лишь потому, что преступник оказался осторожен, расчетлив и весьма расторопен, были вполне вежливы. А когда немного отдышавшийся к моменту их прихода Михаил Александрович, уже не лежавший, а сидевший на полу, вытянув ноги и привалившись спиной к стене, представился служивым людям и показал какие-то «корочки» своей бывшей принадлежности к силовым структурам, так стали еще и весьма доброжелательны.

Узнав, что произошло похищение женщины и покушение на жизнь ребенка, они попросили Полину не входить в квартиру, пока ее не осмотрит оперативная группа с экспертом, которых они сразу же вызвали.

Ну, надо так надо, вздохнула обреченно Полина, но стоять и дальше с ребенком на руках никаких сил у нее уже не осталось. Наладилась она было устроиться-усесться прямо на ступеньках лестницы, но Михаил Александрович, которому помогли подняться с пола сержантики, поддерживая под локти, остановил сей ее порыв.

– Нечего вам, Полина, на лестнице торчать, идите ко мне, располагайтесь, где вам будет удобно, – указал он подбородком на распахнутую дверь в его квартиру.

– Спасибо, – с благодарностью приняла Поля весьма своевременное приглашение.

И, не дожидаясь «транспортировки» полицейскими в квартиру самого хозяина, опередив их процессию, Полина зашла в первую же по коридору комнату, удачно оказавшуюся гостиной, и обессиленно плюхнулась на диван. И только тогда, устроив на коленях не собирающегося с ней расставаться ни на миг, продолжавшего крепко обнимать за шею Саввушку, она почувствовала, как от предательской слабости дрожат ноги и ноют сведенные от напряжения и пережитого стресса судорогой мышцы спины.

Прибыли медики «Скорой педиатрической помощи». Саввушку, с появлением врачей пуще прежнего прижавшегося к тетушке и в категорической форме отказавшегося отпускать ее, доктору все же удалось осмотреть и получить от малыша ответы на вопросы о его самочувствии. О самом происшествии доктору вкратце поведал один из сержантов, который и направил бригаду медиков в квартиру Михаила Александровича. После осмотра врача и долгих уговоров Савва согласился вытерпеть два «малю-ю-юсеньких, как комарик» укольчика и стоически их перенес под тетушкины ободрения и уверения в его необычайной смелости.

Сообщив, что госпитализация ребенку не требуется, и посоветовав все же сводить мальчика на прием к невропатологу в ближайшее время, медики убыли.

Ей позвонили с работы, и только в этот момент, глядя на номер, высветившийся на экране смартфона, она вспомнила о своих непосредственных профессиональных обязанностях, о назначенных на сегодня встречах и переговорах. Торопливо ответив на звонок одного из руководителей «Центра» и распрощавшись с тем, она набрала своего непосредственного начальника и уведомила о форс-мажоре, в котором оказалась, кое-как отбрехавшись от уточнений и пояснений ситуации.

Договорив, Полина откинула голову на спинку дивана, прикрыла глаза и постаралась хоть немного расслабиться и посидеть в тишине, которую не нарушал прижимавшийся к ней притихший Саввушка. Но, направленный тем же сержантом-«регулировщиком», дежурившим на лестничной площадке, в комнату ворвался взволнованный до невозможности Василий. С ходу схватив с колен сестры на руки сынишку, он сразу же принялся строгим тревожным тоном задавать ей вопросы.

– Да что ты меня спрашиваешь?! – не выдержав, взорвалась Полина, остужая напор брата. – Откуда я знаю, кто это был и почему он был? Вот ты знаешь? – наехала она на него.

Вася посмотрел удивленно на сестру, явно оторопев от такой отповеди, и пожал плечами, мол, нет, не знаю.

– Вот и я не знаю, – так же внезапно, как вспыхнула, остыла в момент Полина.

А что она могла ему ответить?

От необходимости делать над собой усилие и прямо сейчас пытаться объяснять что-то, непонятное ей самой, Полину на короткое время освободили медики второй бригады «Скорой помощи», приехавшие к Михаилу Александровичу.

А прямо следом за ними принеслась запыхавшаяся, взъерошенная, перепуганная до невозможности Елизавета Егоровна. Тут же выхватила из рук Василия внука и обрушила на ребенка всю свою любовь-беспокойство, перемежая поминутное расцеловывание малыша тревожными восклицаниями, грозящими перейти в слезы.

И минут через десять после явления любящей бабушки, завершая вереницу экстренно прибывающих граждан, появились оперативники с криминалистом и следователь из Следственного комитета.

И когда им разрешили и даже попросили пройти в квартиру, уже осмотренную и проверенную полицейскими и экспертом, взявшим у Васи, Поли и Елизаветы Егоровны отпечатки пальцев, Полине пришлось подробно отвечать на вопросы следователей. А после помогать им спешно расспросить Саввушку о том, что произошло в квартире. Перекочевав с отцовских рук на колени сидевшей за столом тетушки, мальчик уже заметно клевал носом и позевывал, поскольку вместе с успокоительным ему вкололи и легкое снотворное, начавшее действовать.

– Мы ждали тетю Полю, я даже помогал маме на стол все нужное ставить, – рассказывал Саввочка следователю, надо отдать должное, весьма грамотно строившему беседу с малышом. – А потом позвонили, мама сказала, что это тетя Полина, и открыла.

И, видимо вспомнив что-то важное, призадумавшись ненадолго, Саввушка принялся объяснять дяде следователю со всей старательностью ребенка, повторяющего накрепко заученное наставление взрослых, поглядывая при этом на папу, который одобрительно кивал его словам, поддерживая малыша – мол, молодец, сынок, все правильно запомнил.

– Папа не разрешает просто так открывать, надо в глазок посмотреть и спросить, кто там, и вообще не открывать, пусть сначала позвонят на телефон и скажут, что пришли. – Мальчик задумался на пару секунд и внес дополнение к вышесказанному: – И зачем. Но это же тетя Полина была, мы же ее ждали, мама и открыла. А там совсем не она, а страшный дядька этот… – От воспоминаний у него тут же задрожал подбородочек и глаза наполнились слезками.

– Тихо, тихо, сынок! – Вася забрал ребенка у сестры, сел рядом за стол, усадив того к себе на колени, и принялся покачивать и успокаивать: – Все плохое прошло, и бояться больше нечего. Ты расскажешь про этого дядьку и поможешь нам маму найти. Все хорошо, не плачь. Видишь, мы тут все с тобой, и я, и тетя Полина, и бабушка. – Он вытер со щечек сынишки вырвавшиеся слезки и спросил осторожно: – И что этот дядька сказал?

– Дядька не сказал, – покрутил отрицательно головой малыш, готовый в любой момент снова дать слезу, – это мама сказала: «Вы кто?» и «Вам кого?»

– А что дядька в ответ? – мягким голосом, легко, располагающе улыбаясь ребенку, осторожно поинтересовался следователь.

– Я не слышал, мама сказала, чтобы я шел в комнату играть, я и пошел.

– А дядя с мамой?

– А они там что-то говорили. А потом мама зашла в комнату, где я играл, достала из коробки всякие документы, которые у нас там лежат. Потом взяла меня так… – он обхватил свое личико ладошками, показывая, как его взяла мама, – и сказала, что этот чужой дядька хочет нас забрать к себе, но я должен громко кричать, что не хочу идти, и звать на помощь, убегать и прятаться от него, если смогу. А когда придет тетя Полина, бежать прямо к ней и никуда от нее не уходить. А еще мама сказала, что любит меня и я самый смелый и самый лучший на свете сынок… – хлюпнул он слезливо носиком и снова задрожал подбородочком.

– А дядька тебя схватил? – предотвращая грозящий вот-вот разразиться слезный поток, торопливо спросил следователь.

– Ага, – кивнул Савва, временно позабыв, что наладился поплакать, – он зашел в комнату и говорит: «Все, уходим», а мама сказала, чтобы он уходил сам, а нас оставил в покое, тогда он меня ухватил вот так… – и показал, как преступник схватил его за плечико, – и сказал маме, что она знает, что со мной случится, если она не пойдет. Тогда я закричал громко-громко, что не пойду никуда, как и говорила мама, а дядька приказал ей меня успокоить. Но я кричал и кричал, и тогда в дверь позвонили. Я снова кричал, а он меня опять ухватил и как тряхнет сильно, и сказал, что голову мне свернет. – Саввочка все-таки заплакал, вспомнив тот страшный момент, но рассказывать продолжил, не сбился: – Мама его опять просила нас не трогать и уходить, а он сказал ей, чтобы она открыла дверь и прогнала тетю Полину. А я же знал, что это тетя Полина пришла, она же стучала и громко кричала, чтобы мама открывала, и ее не прогонит никто и никогда вообще, – объяснял малыш.

Следователь кинул короткий взгляд на Полину, усмехнулся и снова обратил все свое внимание на мальчика.

– Мама пошла открывать, а этот злой дядька меня держал, а я все равно закричал, что у нас все плохо. Он меня так больно дернул, а я его укусил, прямо вот так, – и он показал произведенный укус на отцовской кисти, – только сильно-сильно. А он обозлился, заругался и хотел меня ударить, только я испугался очень и как отпрыгнул, и побежал. А потом меня тетя Полина поймала и уже никому не отдала.

– Понятно, – вздохнул следователь и похвалил ребенка: – Ты большой молодец, Савва, и очень смелый мальчик.

– Только я очень сильно испугался, – признался малыш и вдруг спросил, заставив стушеваться всех взрослых, с надеждой посмотрев на следователя: – А мамочка когда вернется?

– Идем, я положу тебя спать, – разбивая повисшее неловкое, бессильное молчание взрослых, преувеличенно бодро предложила Полина, забирая ребенка у Василия, – а то ты уже совсем засыпаешь. А я с тобой посижу рядом.

И заговорила-заговорила особым тихим голосом и ласковыми словами, забалтывая, отвлекая и уводя ребенка от грустных и тревожных мыслей.

После долгих протокольных опросов всех участников – Полины и соседей – следователи наконец уехали, Саввушка давно спал, а они втроем – мама и Вася с Полиной – долго сидели в кухне за столом, пили чай, съели бесподобный капустный пирог, что приготовила Настюша, и все больше молчали, ни словом, ни намеком не коснувшись происшествия. Словно опустошились до дна за этот бесконечный вечер, в круговерти вопросов, изводящих своей безответностью, не имея больше никаких душевных сил что-то еще обсуждать, не зная и откровенно не понимая, что вообще можно говорить в данных обстоятельствах.

Правда, Полина, уйдя в прихожую, громким шепотом, чтобы не потревожить Савву и не услышали Вася с мамой, пыталась объяснить Александру по телефону то, что случилось, старательно избегая деталей и подробностей, о чем настоятельно попросил их всех, даже потребовал следователь. Дорогой друг и любимый мужчина негодовал и дулся обиженно, не скрывая своей досады, поскольку сорвалась их запланированная на сегодня встреча, а он готовился, старался и даже стол накрывать собирался, в том смысле, что заказать доставку из их любимого ресторана. А тут нате вам, у подруги форс-мажор и она даже не подумала предупредить заранее, что встреча отменяется. И мало того, не хочет толком объяснить, что ж такого невероятно страшного у ее родственников там случилось, что не позволяет ей приехать к нему.

И Полина снова шептала что-то уговаривающее и даже почти извинялась, дабы не нагнетать, и к концу разговора как-то все-таки смогла вывести их беседу на мирный лад и тепло попрощаться.

Разумеется, Полина с мамой остались ночевать с Саввушкой и Васей, словно сплотились в один кулак, при этом каждый из них неосознанно, подспудно, не признаваясь друг другу даже намеком, все же надеялся на… на что? На чудо, наверное, и каждый думал, ожидал, отводя друг от друга взгляд, чтобы не выдать этой своей робкой надежды: вдруг это страшное, дикое недоразумение и этот бандит просто перепутал и захватил не того человека, не ту, намеченную им, жертву? Ну а вдруг? Ведь может такое быть? И тогда Настюшка вернется…

Вот прямо сейчас? Или ночью, или утром…

Чуда не произошло.

С этой дикой, совершенно нереальной, какой-то киношной истории, из разряда тех, что в размеренной жизни обычных людей никогда не происходят просто потому, что не могут произойти, и был дан старт повалившихся на семью и Полину неприятностей и катастроф.

Утром, встретившись на кухне, взрослые старательно скрывали от Саввушки мрачность и нерадостные мысли, накрывшие всех троих. Не сговариваясь, они преувеличенно бодро и оттого неестественно-фальшиво разговаривали с малышом, старательно обходя его прямые вопросы на одну-единственную тему:

– А где мамочка? А когда она вернется?

Выносить взгляд распахнутых детских глазюшек, смотревших на взрослых с надеждой и ожиданием чуда, и ощущать свое полное бессилие… это ужасно.

И Полина с Василием, торопливо затолкав в себя завтрак, позорно бежали каждый на свою работу, оставив разбираться с внуком, с его тревогами, страхами и ожиданием мамочки Елизавету Егоровну, вынужденную руководить своими делами, что называется, на удаленке.

Вася позвонил Поле ближе к обеденному перерыву, перепугав ту до заколотившегося набатом сердца своим неожиданным вызовом хотя бы потому, что вообще редко звонил родным, а уж в рабочее время и подавно.

– Что, Вася?! – почти прокричала она от испуга и дикой надежды в трубку. – Настя нашлась?

– Нет, не нашлась, но меня почему-то вызывают в Комитет.

– В какой комитет? – опешила Полина, не врубившись, вот так, с ходу, не сумев совладать с колотившимся сердцем и окатившей волной тяжелого разочарования.

– В какой, в какой! – раздражился брат и растолковал: – В государственный! В ФСБ.

– А туда-то зачем? – растерялась даже как-то Поля.

– Ну откуда я знаю! – горячился Вася. – Вот, вызвали, сейчас поеду. – И спросил совсем другим, тревожным тоном: – Может, это с Настей связано как-то?

– А может, с твоей работой. Вот и узнаешь, – отчего-то, в противоположность брату, успокоилась в момент Полина. – Иди. Вечером поговорим.

– Да, вечером, – согласился рассеянно он, явно уже занятый какими-то своими мыслями.

А вечером…

Мрачный, озабоченный чем-то до невозможности, погруженный в какие-то явно непростые размышления, Василий пришел поздно, минут за пятнадцать до того момента, когда Саввушке следовало отправляться спать. Мама было сунулась к сыну с вопросами, как только открыла дверь, но Вася покрутил головой и отмахнулся, останавливая ее нетерпение, указав кивком на бежавшего к нему со всех ног по коридору Савву.

Конечно, Савка сразу же повис на отце и потребовал, чтоб именно тот укладывал его в постель и непременно читал книжку перед сном, и все заглядывал беспокойно в лицо отца, вцепившись и не отпуская его ладонь, словно боялся, что папа тоже может исчезнуть непонятно куда, как пропала страшным, необъяснимым образом его мама.

И, разумеется, Василий укладывал сына, что-то рассказывая тому тихим голосом, и читал книжку, а Полина с мамой изводились в это время, строя страшные предположения по поводу такой Васиной мрачности, то и дело прерывая, останавливая жаркий шепот друг друга, в момент выдвижения очередной ужасной версии начиная повторять мантру про «все будет хорошо».

– Ну?! – воскликнула мама, едва дождавшись, когда сын войдет в кухню, ставшую для них троих за эти сутки семейным военным штабом. – Тебя вызывали из-за Насти?

– Да, – кивнул он, изможденно опустившись на стул.

– Ну не тяни ты, господи, Вася! – не выдержала напряжения Елизавета Егоровна, в сердцах отчитав сына: – Так же с ума можно сойти! Что с ней?!

Василий посмотрел на мать странным, задумчивым взглядом и, решительно выдохнув, хлопнув ладонью по столу, резко поднялся со стула.

– Знаете что, – распорядился он, – давайте-ка сюда ваши телефоны! – И предупредил готовый сорваться недоуменный вопрос мамы: – Так надо.

– Ну, надо так надо… – всмотревшись в его лицо, не стала спорить Елизавета Егоровна, взяла со столешницы свой смартфон и протянула сыну. – Надеюсь, ты объяснишь эту необходимость.

– Мам, – попенял ей Вася, забирая телефон и у сестры, и вышел из кухни, осторожно затворив за собой дверь.

– И что это, как думаешь? – спросила мама у дочери.

– Судя по всему, конспирация, – предположила Полина.

– Да ладно, – высказала сомнения мама, – что ж теперь, и ноутбук с телевизором конспирировать где-нибудь, типа последователи теории заговоров утверждают, что через них нас всех прослушивают и подсматривают.

– Правильно утверждают, уж поверь мне, – уверил Василий, вошедший в этот момент, плотно прикрыв за собой дверь, – но поскольку у нас на кухне нет компов и телика, то можем беседовать спокойно.

– Вась, ну что за ерунда? – недоуменно попеняла ему Елизавета Егоровна.

– Да не ерунда, мам, – плюхнувшись на стул и устало вздохнув, ответил Вася. Помолчал, перевел дыхание, потер ладонями с силой лицо, словно пытался содрать с него усталую тяжесть, и повторил: – Не ерунда. Теперь нам троим надо постоянно контролировать свои слова-разговоры, выкладываемые видосы и переписку в Сети. Впрочем, вам завтра все подробно объяснят, а я уже дал подписку о неразглашении.

– Кому? – испуганно-недоуменно спросила Елизавета Егоровна. – Какую? Зачем?

– Сядь, мам, – попросил каким-то потухшим голосом Вася.

Дождался, когда не сводившая с сына тревожного взгляда мама опустится на стул, посмотрел на сестру, словно ждал от той поддержки – а наверное, и ждал, – вздохнул, перевел взгляд обратно на мать и пояснил:

– Тебе Полина сказала, куда меня вызвали?

– Сказала… – протянула растерянно та, – только…

– Да, – пресек ее восклицания, недоумения и вопросы Вася, – в ФСБ. И не просто в ФСБ, а в Отдел по борьбе с терроризмом.

– С каким терроризмом?! – не удержалась от удивленного восклицания Полина.

– С мировым, – хмыкнул саркастически Вася. – Ну, может, он как-то иначе официально называется, не суть. Но это реально контртеррористический отдел. – И сделал зверски-предупреждающую мину, когда Елизавета Егоровна дернулась было, заспешив задать очередной вопрос.

Не-не, показала мама жестом, не спрашиваю, молчу – и показательно «застегнула» рот на молнию.

– Так вот, со мной общались два мужика, – продолжил объяснения Вася, – как-то там представившиеся для проформы, причем мы все втроем понимали, что для проформы и ненастоящими фамилиями-именами. – Он усмехнулся, припомнив, видимо, какой-то момент той беседы. – И от этого моего понимания реалий у нас с ними сразу наладился нормальный контакт и диалог. Так вот, дело о похищении Насти передано им, поскольку они предполагают, что ее похитил бывший муж. Вернее, не предполагают, а уверены в этом.

– Подожди! – воскликнула мама, мгновенно позабыв о почти клятвенном обещании молчать. – Но Настенька же говорила, что он умер?

– Да, она была в этом уверена, – кивнул Василий. – Точнее, о его смерти ей сообщили служащие этой самой конторы.

– Тогда он что, получается… – распахнув глаза от обжегшего предположения, испуганно посмотрела Елизавета Егоровна на сына, не в силах даже произнести это слово.

– Да, мам, – покивал нерадостно Вася, подтверждая ее подозрения. – Первый муж Настеньки оказался членом одной из самых крупных и известных террористических организаций, запрещенных в России.

– Боже мой, – не сводя потрясенного взгляда с сына, протянула Елизавета Егоровна, непроизвольно прижав пальцы к губам.

Полина, в отличие от мамы, не испытала ошеломления от новости. Она до сих пор не избавилась от пережитых в момент противостояния тому мужику чувств и ощущений, каждый раз предательски подсасывавших где-то в районе холодеющего солнечного сплетения, когда мысленно прокручивала те события в голове, гоняя так и эдак, спрашивая себя, могла ли она удержать Настю, спасти, и боясь ответить себе утвердительно. Потому Полина где-то на подсознательном уровне предполагала и даже ждала чего-то такого. Ну не мог быть простым, банальным бандюганом этот человек, не с такой силой личности, уровнем властности и энергией мысли – нет, не мог.

О своем первом муже Настя вспоминать не любила, стараясь не касаться и всячески избегать этой темы вообще. Но, припомнив то немногое, о чем, пусть скупо, но все-таки поведала ей невестка, Полина уточнила:

– Насколько я помню, как рассказывала Настюшка, она же вышла замуж совсем молоденькой, и они прожили вместе очень недолго, всего, по-моему, несколько месяцев, а потом этот муж вроде как пропал без вести и где-то там умер?

– Именно так, – подтвердил Василий. – Пропал он около десяти лет назад. А когда Настя подала заявление о его розыске, тогда и выяснилось, вернее ей разъяснили, что он принадлежал к этой самой организации и принимал непосредственное участие в подготовке теракта в Москве. Безопасники отслеживали участников группы и арестовали в день, на который было намечено проведение этого акта. Задержали всех, только бывшему мужу Насти удалось вырваться и скрыться каким-то образом. Причем он был тяжело ранен во время задержания, как потом, только через несколько лет, выяснилось. Поскольку он был не рядовой исполнитель, а принадлежал к числу руководителей среднего звена организации, то ему были известны адреса других ячеек в Москве, по одному из которых он и пришел. Ему оказали медицинскую помощь, снабдили новыми документами и через свои каналы помогли уехать в Турцию. Ну а из Турции он переправился в Сирию без всяких сложностей.

Василий замолчал, переводя дух, снова устало-замученным движением потер ладонями лицо и посмотрел на потрясенных, обескураженных новостями женщин.

– М-да, – тяжко вздохнув, протянул он, заставляя себя вернуться к рассказу. – Разумеется, Настюха понятия не имела, кем на самом деле является ее муж, и не подозревала ни сном ни духом. Это неопровержимый факт, доказанный фээсбэшниками. Она была просто выбранной и намеченной жертвой террористов для одной из их банальных схем: молодая девчонка, москвичка, живущая в трехкомнатной квартире в хорошем доме, недалеко от центра города, – весьма удачное приобретение для их деятельности. И не только ее жилплощадь, но и сама Настя была ценным приобретением для их интересов и планов: типичная русоволосая славянка, отличная мать для будущих воинов и верных дочерей их организации. И пофиг, что живет она не одна, а с родственниками, это не имело никакого значения – жертва выбрана и уже назначена, а мешающие осуществлению плана факторы легко устраняются при необходимости. Влюбить в себя молоденькую, не знающую жизни девчонку мужику на пятнадцать лет старше, профессиональному агенту-диверсанту, обученному в том числе приемам манипуляции с сознанием людей, не стоило никаких особых усилий. И, когда они поженились, он сразу же начал обработку Настюшки, выковывая из нее ярого адепта и приверженца истинной «веры», как у них это принято. Да только не довел обработку и до половины, поскольку ему пришлось срочно сваливать за границу. Все это Насте объяснили и растолковали, предъявив неопровержимые данные принадлежности ее муженька к определенной организации и занимаемого статуса в ней. Понятно, что Насте он представлялся под другим именем, которых у него немало, как и вполне себе надежных, настоящих, легальных документов на эти имена. По совету и при помощи сотрудников конторы Настюшка подала в МВД заявление о розыске мужа, а через год они же помогли ей оформить официальный развод с ним. Ну а еще где-то приблизительно через год ей сообщили, что, по их сведениям, ее бывший муж погиб.

– Почему она нам ничего не рассказала обо всем этом? – с явной обидой в голосе недоумевала Елизавета Егоровна, все еще не отошедшая от потрясения.

– Потому что не могла. Она дала очень серьезную подписку о неразглашении, – растолковал Вася. – Поскольку любые сведения и все, что связано хоть в какой-то степени с терроризмом, подпадает под гриф секретности и не подлежит разглашению. Да и зачем ей лишний раз ворошить ту историю и тяжелые воспоминания? Ей было всего восемнадцать лет, ну влюбилась девчонка, ну вышла замуж, три месяца прожила с мужем в полном наиве, да еще мама погибла накануне их свадьбы. Ты представляешь, что она тогда переживала? Наверняка же он стал для нее опорой и поддержкой в тот момент и замутил девчонке голову конкретно, быстро и четко, по проверенной уже не раз схеме манипуляции разумом. И вот, когда он пропадает, вдруг выясняется, что ее муж на самом деле не любящий и заботливый мужчина, а известный террорист, который намеревался обобрать и использовать ее самым страшным образом. Ты представляешь, что ей пришлось тогда пережить? Какое потрясение и разочарование?

Вася оборвал себя, резко втянув воздух, задержал дыхание, медленно выдохнул и, немного успокаиваясь, вяло махнул, закрывая тему:

– Забыла – и слава богу, и хорошо, что забыла. Умер и умер.

– Выходит, не умер, – заметила, задумавшись, Полина.

– Вот именно! – воинственно воскликнула мама, встряхнувшись возмущением. – Десять лет прошло, зачем она ему сейчас-то понадобилась?

– Да все за тем же! – раздражился Василий. – Включи логику, мам. За тем, что этим сволочам требуется захапать все, до чего они могут дотянуться! Потому что они используют любые возможности и шансы для укреп-ления своей организации! – как-то резко, в один миг захлестнуло его негодованием. – Потому что она все еще молодая женщина и может родить много славянских детей, которых воспитают бойцами-диверсантами, а девок продадут задорого, чтобы те, в свою очередь, рожали белобрысых детей. Потому что эта квартира так и принадлежит только Насте, а захватив еще и Савку и шантажируя, обещая насилие, пытки-издевательства и убийство ребенка и Насти, они еще и стрясут с меня, по ходу, все, что только возможно! Потому что я буду исполнять все их требования, все! – прокричал он придушенно, вынужденно сдерживая рвущийся из него дикий, бессильный крик, чтобы не разбудить, не растревожить Саввушку. – Буду исполнять! – повторил Василий, захлебываясь бессильной яростью. – До последнего надеясь спасти их обоих! Ее спасти!

Резко подскочив со стула, так, что тот отлетел в сторону и грохнулся спинкой на пол, в два стремительных шага он подскочил к окну, дернул ручку стеклопакета, распахивая створку на всю ширь. Нервно-судорожно вдохнув-втянув в себя морозный воздух, положил ладонь на глаза, с силой вдавив большим и средним пальцами виски, и пообещал, наверное, самому себе:

– Я этих сук достану… достану… Я им Настьку не отдам…

Обескураженные, захваченные врасплох внезапным и настолько страстным взрывом эмоций обычно всегда спокойного, рассудительного, где-то даже флегматичного Василия, Полина с мамой, замерев, смотрели на него оторопело-испуганно, только в этот момент осознав всю глубину и ужас пришедшей в их семью трагедии.

– Как, сынок? Как достанешь… если тут такое?.. – прошептала потрясенно Елизавета Егоровна, снова прижав пальцы к губам, и расплакалась.

Он повернулся, посмотрел на нее каким-то бездонным взглядом, словно за пару этих минут прогорел внутри в пепел, присел, оперся на край подоконника, не замечая, как поток ледяного ветерка раздувает рукава его рубашки, и объяснил уставшим, потухшим тоном:

– Мы договорились о плотном сотрудничестве с контрразведчиками в поиске Насти. Поскольку у меня весьма востребованная специфика деятельности и самая серьезная мотивация в этом деле, то, возможно, наше сотрудничество и будет плодотворным.

– Почему возможно? – спросила мама как-то беспомощно-потерянно, с тревогой посмотрев на сына.

– Да потому, что меня не посвятили в детали этого дела по ее бывшему мужу, и понятно, что и не посвятят, поскольку это напрочь закрытая инфа. И как можно что-то делать и копать, когда ни фига не знаешь?! Как слепой и глухой биться башкой в стену! – возмутился Василий.

– Так, – произнесла деловито Полина. – Давайте-ка оставим эмоции и попробуем спокойно подытожить и систематизировать имеющиеся факты.

– Ну, давайте, – резко вздохнув-выдохнув, остужая себя, измученно усмехнулся Василий.

– Первое, – начала перечислять Полина, разжимая пальцы, – Настю похитил ее бывший муж, оказавшийся террористом. Второе… – И запнулась, посмотрев вопросительно на брата. – Уточни один момент. Если я правильно поняла, этот хрен не какой-то рядовой там солдат, а боевик-управленец среднего руководящего звена или, скорее всего, за десять-то лет уже приподнявшийся до высоких позиций в организации.

– Как всегда, схватываешь самую суть, сестренка, – похвалил Вася совсем уж утомленным голосом опустошенного от моральной, да и физической заодно усталости человека. – Да, как объяснили мне парни, он занимает высокий статус в организации.

– Вот, – удовлетворенно кивнула Поля. – Из чего я делаю вывод, что в Москве он объявился не ради Насти, внезапно, вдруг, аж через десять лет вспомнив о бывшей жене, а за каким-то совсем иным интересом. А она так, легкий побочный заработок по ходу какой-то иной, гораздо более серьезной операции террористов. А посему, думаю, искать его станут с особым тщанием и рвением. А это значит, что у нас есть вполне обоснованная и реальная надежда, что Настеньку удастся найти.

– Найти-то да, только… – Не договорив фразу, Василий осекся и, выпрямившись, резко развернулся к распахнутому окну.

В кухне повисла гнетущая, настороженная тишина. Они отлично понимали, что стоит за этим его «только» – что сделают с Настей к тому моменту, когда ее найдут, если найдут, и будет ли она вообще к тому моменту… оставят ли ее в живых…

– Слушайте! – осенило вдруг Полину неприятно-пугающей мыслью. – Савва сказал, что пришел незнакомый дядя и мама спросила, кто он такой. То есть Настя его не узнала, видимо, он сильно изменился. Получается, что мужик этот ужасно прокололся, потому что уж я-то его очень хорошо разглядела и запомнила, да и соседи тоже. И даже если он весь из себя такой крутой диверсант и конспиратор, что прямо остался незамеченным на всех видеокамерах наблюдения в городе, мы-то сможем дать его подробное описание и составить его точный портрет.

– Обязательно, – захлопнув и закрыв створку, подтвердил Василий, повернулся и посмотрел на сестру. – Непременно дадите в ближайшее же время, поскольку вас уже завтра вызовут в Комитет. И подпишете бумаги о неразглашении сведений. Думаю, не надо повторять еще раз и объяснять, что теперь за нами всеми установлено наблюдение, а все наши гаджеты поставлены на прослушивание. Будет отслеживаться и проверяться каждый человек, вступающий с нами в контакт, даже продавщицы вашего любимого магазина здорового питания. И твой Александр в том числе, – произнес он с доступной ему при столь измотанном состоянии легкой иронией, посмотрев на сестру.

– Ему не понравится, – расстраиваясь заранее, констатировала Поля, тяжко вздохнув.

– Это вряд ли, – усомнился братец. – Оповещать Александра о происшествии никто не намерен, более того – прошу тебя ничего ему не рассказывать, даже намеком, – предупредил Василий, акцентируя голосом свою просьбу, скорее похожую на требование.

– Но почему? – без всякого энтузиазма довольно вяло возразила Полина. – Его надо предупредить или хотя бы намекнуть. При том положении и должности, которые он занимает, Александру необходимо знать, что за ним установлена слежка, пусть и из самых наилучших намерений поиска террориста. Через него же проходят серьезные сделки, а люди, с которыми Александру приходится общаться по бизнесу, сплошь властно-богатые господа, исключительно вип-уровня, в том числе и олигархи, и чиновники высшего звена. Ты представляешь, если кому-то из них станет известно о прослушке, проверке и слежке, которой они подвергаются из-за него и из-за нас. Фигово станет всем.

Сама тут же красочно представив и оценив возможные последствия такого развития событий и мысленно содрогнувшись, Полина подчеркнула:

– Очень-очень фигово. Еще, не дай бог, начнут мешать следствию. К тому же, если ты помнишь, Александр мой жених и уже практически твой родственник и член семьи.

– Да как тут не помнить, – криво-нерадостно, явно делая над собой усилие, чтобы выразить мимикой эмоцию, ухмыльнулся Василий, – ты ж не дашь забыть о наступающем на всех нас «счастье». – И, посмотрев в глаза сестре, произнес с нажимом: – И все же, Поля, ставить в известность Александра о том, что у нас произошло, нельзя. Да и компетентные ребята запретят тебе это делать. А что касается его клиентов-партнеров и прочих «крутышей» безмерных, то для ребят из «контртеррора» любые регалии глубоко пофиг, все это знают и вступать с ними в диспуты-противостояния боятся до оторопи. Ничего, походит твой любезный под наблюдением, может, еще сильно подивишься, узнав много чего нового про будущего мужа. И, кстати, мам, – напомнил он Елизавете Егоровне с сожалением, – Юрия Александровича посвящать в ситуацию тоже нельзя, поскольку он пока не член семьи.

– Да поняла уже, – расстроенно махнула рукой мама и вздохнула. – Получается, что вовремя Юра уехал детей навестить, не придется ни о чем умалчивать. Хотя Юра не Александр Полинин, ему я могу правду сказать, что запрещено обсуждать и распространяться о Настином деле. Он поймет.

– Да, – поддержал маму Вася, – дядь Юра мужчина грамотный и серьезный, он поймет. – И, со всей очевидностью окончательно исчерпав остатки сил и любые возможные морально-волевые резервы, Василий протяжно выдохнул и объявил закрытие «кухонного совета»: – Все, женщины, на сегодня мы обсуждения закончили. Что мог, рассказал и объяснил, даже сверх того, что полагалось и разрешили вам донести. Но завтра утречком вас обеих «подпишут» на предмет сохранности гостайны, так что не страшно. А теперь отбой. Мне надо хоть немного поспать. Я зверски вымотан и просто вырубаюсь.

Полина была оглушена ясным осознанием реальности, какой-то неправдоподобной, дикой ситуации и беды, в которой они оказались. Да еще – пропади оно все пропадом! – во всю ширь присущего ей красочного, творческого воображения представляла себе, как может издеваться над Настюшкой эта сволочь. А еще того пуще, с замирающим от одного только предположения сердцем, что мог бы он сотворить с Саввушкой, окажись ребенок в его руках… И не могла не то что заснуть, а хотя бы немного успокоиться, перестать дрожать телом, мыслями и расслабиться – ну не могла, и все.

Она и валерьянки с мамой на пару хлопнула-приняла перед тем, как отправиться в постель, и то прикрикивала мысленно на себя и запрещала, то уговаривала выкинуть из головы пугающе-яркие страшилки, вызывающие поток неконтролируемых, текущих безостановочно слез, когда представляла, какой ужас, унижение, а возможно, и боль испытывает сейчас Настюшка. Полина все повторяла и повторяла, что ей потребуются физические силы и чистый, холодный разум, для того чтобы с полной отдачей принимать участие в поиске Насти, а для этого требуется отдых телу и уму, поэтому немедленно спать, спать, спать…

Да сейчас! Какое там спать. Стоило хоть немного уговорить-успокоить себя, «выключить» и выкинуть наконец «ужастик» про Настю и Саввушку с мысленного «экрана», как, без всякого ее разрешения на то, нагло и своевольно влезли в разум и принялись донимать тревожные мысли об Александре и о запрете брата посвящать того в случившееся с ними бедовое происшествие. И тут же с таким трудом освободившуюся от предыдущих страшилок голову заполонили новые тревоги, красочно рисуя варианты всяческих возможных последствий, когда Александр все-таки прознает об установленном за ним контроле фээсбэшников.

Но больше любых возможных неприятных разборок с женихом, случись-таки конфуз обнаружения Александром слежки, Полину пугала необходимость вообще что-то ему говорить при встрече. А ведь рассказывать придется, невразумительным мычанием и ссылкой на какую-то ерундовую причину и форс-бог-знает-какой-мажор, вынудившие Полину не прийти на запланированное свидание, она не отделается. И поскольку ничего объяснить невозможно даже приблизительно, то придется что-то сочинять и выдумывать.

А вот это сплошная засада и чистое попадалово!

Ибо врать Полина Павловна Мирская не умела напрочь. Ну не предусмотрела природа-мама такого навыка и хотя бы малого умения житейской изворотливости для этой девочки, посчитав, видимо, что и тех достоинств, которыми она ее наградила-одарила, вполне достаточно.

Нет, привирать или придумывать какие-нибудь оправдания-отговорки сотворенных ею неблаговидных деяний Полина пробовала, разумеется, ну а как без этого, и не раз.

Такое вообще реально в жизни – не врать вообще?

Особенно в детстве и особенно когда у тебя имеется старший на десять лет брат, идеальный кандидат, на которого можно легко и радостно сваливать любую вину за большинство проступков и проказ, с учетом того, насколько сильно тот любил младшенькую сестрицу, баловал ужасно, всегда и везде защищал от всех напастей и готов был прикрывать любые ее проделки.

Красота, правда? Не всем так везет. Ага, щаз-з-з-з…

Нет, готов-то он был готов – и принимал на свою головушку вину и ответственность за сестренку Поленьку в любой ситуации, тут уж ничего не предъявишь, что было, то было, но иногда родители уточняли у дочери:

– Поля, Вася на самом деле разбил вазу?..

…Или обрезал ножницами все листья и цветы на бабушкином каланхоэ? Отобрал у девочки Лизы лошадку во дворе? Испортил мамину косметику? Разрисовал стены в родительской спальне? Засунул в унитаз рукавички, чтобы проверить, смоет ли их вода? И так далее, так далее по широкому списку «деяний» очень неугомонной девочки с весьма ярким и буйным – как нынче принято называть, креативным – воображением…

После такого вопроса Полина тут же заливалась тяжелым болезненным румянцем, дико как-то, до самых ушей и корней волос, до наворачивающихся мгновенно слез, прятала-отводила взгляд, смотря куда угодно, только не на вопрошающего родителя, и принималась лепетать нечто настолько невразумительное и откровенно фальшивое, что дальнейший допрос-опрос не имел уже ровно никакого значения за очевидным и неоспоримым уличением в свершенном деянии истинной «преступницы».

Сколько неприятнейших и ужасных ситуаций, между прочим, должных бы сильно негативно повлиять на неустойчивую детскую психику, пришлось пережить Полине из-за этой своей гадской неприспособленности ко всякого рода вранью и изворотливости в подростковом возрасте! Да не перечесть. Вы себе представляете жизнь девочки в пубертатный период с неспособностью юлить и привирать хоть немного?

Хоть немного! Ну хоть чуточку? Даже не врать, а не говорить правду, когда спрашивают? Жесть полная.

Однозначный кандидат в вечные изгои и отверженные. Очевидно же, что никаких друзей-подруг при такой оригинальной способности, или скорее неспособности, у этого ребенка быть не должно, это ж «находка» для взрослых – бесплатный стукач из разряда «укажи на зачинщика».

Но нет, как ни удивительно, но ничего подобного с ней не произошло и отвергнутым «лебедем» в среде ровесников Полина не стала. Может, потому что училась в хорошей гимназии с гуманитарно-художественным уклоном, где у нее сложились прекрасные отношения с одноклассниками. Объединенные одинаковой тягой и интересом к литературе и разным направлениям искусства, ребята, будущие художники и литераторы, стали довольно близкими друзьями.

Поля решила эту проблему просто: когда будущие одноклассники впервые встретились и знакомились друг с другом в новом классе первого сентября, она сразу же предупредила всех о своей нестандартной своеобразной особенности. И месяц подряд, практически каждый день, покатываясь от смеха, ребята ставили над ней эксперименты на тему: «Полина, соври».

Ничего. Отсмеялись, привыкли и приспособились как-то коммуницировать. Впрочем, большинство ее одноклассников, помимо основного, школьного образования, занимались дополнительно еще и в других школах. Некоторые, как Полина, сразу в двух: в музыкальной и художественной, кто-то в литературных классах при университете, а кто в танцевальных студиях, так что не до особых злодейских проказ этим детям было, да и до простых, бытовых и мелких обманов тоже: пойдите попробуйте поучиться по десять часов в день, обалдеете гарантированно.

В Художественном институте имени Василия Ивановича Сурикова, куда Полина поступила после школы, неумение девушки прибрехивать и изворачиваться вообще перестало быть для нее такой острой проблемой. Во-первых, потому, что, немного повзрослев, Полина как-то незаметно переросла неприятную особенность настолько сильно заливаться болезненно-мучительным стыдливым огнем, и если уж доводилось ей попасть в подобную ситуацию, то теперь, обдавая внутренним жаром, вспыхивали румянцем лишь ее щечки да наворачивались слезы на глаза, и то ненадолго.

Надо сказать, что за всю учебу случилась с ней такая «румяная» незадача всего единожды, и то не потому, что она неосмотрительно что-то наврала или оправдывалась, а по той лишь причине, что стало Полине ужасно стыдно за откровенную брехню другого человека – парня, с которым она находилась в тот момент в близких, романтических отношениях. Кстати, именно после этого случая они и расстались.

Училась Поля на факультете теории и истории искусств с большим удовольствием и рвением. Нравилось ей все, чем она занималась, до невозможности, так нравилось, что за всю институтскую учебу она не пропустила ни одного занятия, даже если болела простудой или гриппом, то, укутываясь в шаль и шарф, прихватив с собой лекарства и термос с горячим напитком из шиповника и травок, притаскивалась на лекции.

Ну и вторая причина того, что все пять лет Полину не беспокоила нестандартная особенность ее организма: из-за столь серьезного увлечения учебой и погружения в предмет ни в каких шпаргалках и подсказках на экзаменах она не нуждалась и, как следствие, необходимости в чем-либо оправдываться и изворачиваться не испытывала.

Так и отучилась в радость, получив прекрасное образование искусствоведа, специализируясь в основном на классическом реализме в искусстве, с упором на русское изобразительное искусство. И по окончании учебы сразу же устроилась работать, но – увы, увы – ни разу не искусствоведом. Такого «добра» в городе Москве и без Полины Мирской было дополна и еще вагончик, с не менее прекрасным образованием, давно, плотно и основательно уже заполнились все хорошие, правильные и «хлебные» места. А Полина… Быстренько пройдя спецкурсы, она получила статус экскурсовода и начала водить группы экскурсантов по самым известным и топовым улицам-домам, площадям и паркам нашей столицы.

Та еще работенка, надо сказать, жесть откровенная, если честно.

Ну, во-первых, люди, они вообще-то попадаются разные. Понятное дело, что экскурсионные мероприятия редко посещают конченые пропойцы с наркоманами, бомжи, хулиганы и оголтелые рецидивисты, честно сказать, никогда. Но от этого нисколько не легче, ибо людей с разного рода особенностями и вывертами психики-характера, дурного, задиристого нрава и чрезмерного гонора среди потока экскурсантов хватает, и с большим избытком.

И когда у тебя – невзирая ни на какую погоду, бесконечные изводящие муторные пробки, случающееся порой плохое самочувствие и трудное настроение, – по четыре-пять, а иногда и шесть дней в неделю экскурсии, а с людьми (и каждым неадекватом, обязательным порядком присутствующим в любой группе) приходится работать, сглаживая острые моменты, при этом не забывая улыбаться, излучать оптимизм и демонстрировать практически фанатичную любовь к тому предмету, который ты освещаешь… В таких условиях оставаться «нежной розой» и милой романтической девушкой, не обрастая циничной коркой защиты, практически невозможно.

Но при всех трудностях и сложностях для Полины работа на улицах Москвы стала серьезной психологической школой жизни и очень многому, реально многому научила. В первую очередь общению и коммуникации с разными, даже очень сложными, а порой и вовсе психически не сильно здоровыми людьми. Своеобразный тренинг, в результате которого алое полыхание ее щек, вспыхивавших всякий раз в ситуациях вынужденного пусть не обмана, а, скажем так, недоговоренности или сокрытия фактов, уменьшилось до вполне приемлемого покраснения, заодно выработав и закрепив новый навык-умение: красиво «съезжать» с неприятной и мутной темы.

Если честно, Полине работа нравилась, серьезно, какой бы трудной и тяжелой она ни была, заставив повзрослеть как-то незаметно быстро, приобрести философский взгляд на жизнь, в чем-то даже помудреть. А сколько интереснейших деталей, подробностей, нюансов и тайн про родной город она узнала за это время, сколько потрясающей «городской» литературы и архивных данных изучила, сколько сделала открытий, готовясь к экскурсиям, разрабатывая новые маршруты и добывая исторические факты…

Но, несмотря на весь свой глубокий интерес к московской истории, на все приобретенные навыки и знания, на свое «врастание в реальную жизнь», как назвала становление и приобретаемую мудрость дочери мама, при первой же возможности Полина, не задумываясь ни на минуту, променяла городские «покатушки-походушки» на экскурсии по главным галереям и выставочным залам Москвы.

Вот это уже было абсолютно ее дело! Ее до нутра, до полного, радостного погружения.

Понятно, что в каждой уважающей себя галерее имеются свои штатные экскурсоводы и проводники-искусствоведы, но Полина проводила индивидуальные экскурсии с небольшой группой людей – с друзьями-приятелями, собравшимися компанией в несколько человек, или с семьями от детей-малышей до бабушек-дедушек, с супружескими парами или не супружескими, но тоже парами, или с коллегами, проводившими корпоративный или частный досуг подобным образом, или вовсе для одного человека.

Но в любом случае, кто бы ни были ее клиенты или клиент, все они, без исключения, относились к числу весьма обеспеченных граждан, ибо неспешное, продуманное и детальное посещение музеев и художественных выставок, рассчитанное на несколько дней, в сопровождении индивидуального экскурсовода, – мероприятие весьма и весьма недешевое.

Получить такую «шоколадную» работу в условиях жесткой столичной конкуренции в искусствоведческой среде было делом практически невозможным. Ну а как вы думали – все в рамках борьбы за лучшую жизнь и приличный заработок.

Но Полине помогло протежирование давней подруги бабушки Анфисы, сын которой занимал весьма высокий пост в Министерстве культуры. К этой подруге самым беззастенчивым образом обратилась за помощью Елизавета Егоровна, уставшая наблюдать, как выматывается морально, душевно и физически, порой до серьезного истощения, накручивая экскурсионные километры по городу, дочь, частенько просто приползая домой и засыпая чуть ли не в прихожей. Бывало и такое.

Сын бабушкиной подруги не подвел маминых ожиданий и надежд и помог. Где-то через полгода после обращения к нему, когда внезапно освободилась прекрасная вакансия, сразу же пристроил, вернее спустил указание в известное крутое-дорогое экскурсбюро: принять на это место Полину Мирскую.

Понятное дело, что, имея своих кандидатов на такую должность, в бюро Полине не обрадовались, но против одного из помощников министра и его прямых «просьб» в виде распоряжения не попрешь. К тому же барышня в совершенстве владела английским, с хорошим лондонским произношением, но могла и американским сленгом шпарить при необходимости, да и предмет свой знала великолепно, не придерешься. К тому же морально-нравственные характеристики выше всяких ожиданий, а для фирм подобного уровня, обслуживающих весьма непростых и богатых людей, это имеет большое значение.

Так что стараниями мамы, подруги бабушки и помощника министра уже через неделю после того, как уволилась с «уличной» работы, Полина вышла на новое место своей трудовой деятельности. Несколько неприятных моментов с коллегами пережить ей таки пришлось, но Поля восприняла все эти подставы, наезды и «выдавливание» как неизбежные притирки, а поскольку прошла суровую школу городского экскурса, смогла дать весьма достойный отпор и с подчеркнуто холодным безразличием выйти из каждой такой ситуации, спровоцированной сослуживцами.

Ну а что вы хотели? Как известно каждому биологу, внутривидовая борьба за жизнь самая жесткая и непримиримая по сравнению с любой межвидовой конкуренцией.

Ничего, бог бы с ними, прорвалась. Не без потерь и бессильных обидных слез в подушку от нечестной игры и несправедливости, но выстояла, а вскоре от нее и вовсе отстали, смирились, наверное, да и нашли иной предмет для коллективной травли, неприятия и открытого буллинга – новую руководительницу, назначенную хозяевами бюро.

Работала Полина с душой, в радость, тщательно-старательно готовясь к каждой экскурсии, к каждому посещению галерей и выставок. Намечала наиболее выдающиеся произведения, которые будет показывать, того или иного художника, скульптора, мастера. Находила разные интересные факты про жизнь и творчество их создателей, «зависая» часами в архивах и библиотечных запасниках, читая воспоминания современников, разглядывая атласы художников, слушая аудиозаписи лекторов-искусствоведов, просматривая старые документальные фильмы по искусству.

Погружалась с головой, словно плыла в теплом, сверкающем море, испытывая настоящее эстетическое удовольствие от дела, которым занималась.

Повезло. Ничего не скажешь. Но однажды…

Как много всего – хорошего, плохого-страшного, счастливого и радостного, но всегда судьбоносного – начинается у людей с этого слова «однажды». Или заканчивается…

Вот так однажды ее попросили провести трехдневную индивидуальную экскурсию совсем не по той тематике, на которой она специализировалась. А именно – по самым известным выставкам, галереям, частным клубам, квартирникам и мероприятиям Москвы, на которых было представлено современное искусство: авангард разного направления, инсталляции, перформансы и артхаусное кино. Одним словом, все, что только есть значимого и востребованного в современном искусстве андеграунда, представленное в Москве.

Ничего себе задачка. И с какого перепуга она-то, даже растерявшись от такого задания, с недоумением поинтересовалась у руководства Полина. Есть же в их бюро сотрудники, специализирующиеся конкретно по этому направлению.

– Они хотят именно вас, – с явным недовольством и полным неодобрением данной инициативы клиентов прояснила новая директриса бюро. – Они брали две ваши экскурсии по разной тематике, галереям и разным художникам и, видимо, настолько впечатлились, что хотят, чтобы именно вы ознакомили их с современным искусством столицы.

– И кто это «они»? – уточнила заинтригованная Полина.

– Кирен и Гордев, – отрезала холодно начальница. И поджала губы, словно ей нанесли личное оскорбление. А бог знает, может, так оно и было.

– О как… – поразившись до глубокого изумления, протянула Полина.

Тут вот в чем интрига: несколько лет назад некая группа известных российских деятелей культуры объявила с высокой трибуны на телевизионные камеры всех ведущих каналов страны, собрав журналистов и корреспондентов, о выдвинутой ими инициативе создания некоего «Центра современного актуального искусства» и о грандиозных задачах, который тот ставит перед собой.

Постулирующей идеей необходимости возникновения данного предприятия объявлялась возможность предоставления любому современному талантливому деятелю изобразительного искусства из любой точки России, хоть из деревни Закрючные Холмы где-нибудь в сибирской тайге, продемонстрировать свои работы широкой публике, выставляя их аж в самой Москве, в чем и собирался им всячески помогать и способствовать этот самый создаваемый «Центр».

Такая вот глобальная задумка. Скажем прямо: откровенно утопическая идейка из области нереального фантазирования. Кто-нибудь хоть приблизительно представляет себе, сколько в России тех самых деятелей изобразительного и уж тем паче актуального, как было заявлено в названии, искусства? А сколько из них мечтают выставляться в Москве, даже без учета дарований из Закрючных Холмов? То есть масштаб потока этих творцов-ходоков представили?

Моисей со своими евреями отдыхает, ей-богу.

А объемы работ, которые художники-соискатели и иже с ними скульпторы, прикладники – типа стеклодувов, гончаров, резчиков по дереву и так далее – будут предоставлять для отбора некой комиссии специалистов? Да они погребут под собой тех специалистов, на фиг, на глубину Марианской впадины в океане.

И тем не менее, не обращая внимания на любые высказанные общественностью вполне обоснованные сомнения по поводу столь неоднозначной инициативы, «Центр» был зарегистрирован и открыт в кратчайшие сроки с поразительной быстротой и без каких-либо проволочек.

Чудо чудное. Небывальщина для российских-то чиновников.

И скорость продвижения проекта от озвученной идеи до перерезания ленточки на входе здания, где расположился «Центр», вызвала естественное подозрение, практически сразу ставшее доказанным фактом, прошелестевшим по всей «медийке» благодаря дотошным журналистам-расследователям.

Из их доказательств следовало, что данный проект возник не сам по себе и не по инициативе якобы неравнодушных деятелей отечественной культуры. Он был продвинут неким американским Фондом развития современного искусства, обозначенным во всех уставных документах «Центра» двумя основными пунктами, напечатанными самым мелким, нечитаемым шрифтом, как «тесная кооперация с иностранными инвесторами», на самом деле и являющимися главными затейниками этой самой кооперации. То есть, по сути, читай: руководителями и интересантами. Что следовало понимать совершенно однозначно: некие иностранные, европейско-американские деятели заходят в Россию с очередным своим масштабным культурным проектом.

И даже невзирая на этих самых солидных и расчетливых забугорных «кооператоров», культурная общественность двух столиц однозначно пророчила новоявленному «Центру» полное фиаско и профанацию деятельности, обмениваясь в соцсетях домыслами и догадками, под какого конкретного художника или группу художников создали этот самый «Центр» и какое течение, какую очередную «демократичную» «красоту» хотят протащить и внедрить в культурное «облако» страны его организаторы.

Но, на удивление, ни один из прогнозов и ни одна из догадок общественности не подтвердилась, по крайней мере напрямую. «Центр современного актуального искусства», в который со всей страны ручейками начали стекаться всевозможные художественные произведения вместе с их авторами, под бесконечные разговоры о демократических культурных ценностях и свободе самовыражения, подвел таким образом платформу под основную идею своей благотворительной инициативы. А для отбора наиболее талантливых работ организовал комиссию, сплошь состоявшую из представителей так называемого либерального крыла деятелей культуры России.

Ну типа – свободу в массы. Или массам свободу?.. Или свободой по массам? Ну не суть, основная идея понятна.

Культурный бомонд снова дружно запереживал и выдвинул очередной прогноз: все ясно, будет сплошной «хоровод» с «выходом вприсядку», ориентированный исключительно в сторону европейского либерализма. Ан нет, и здесь промахнулись – не настолько все было запущено, как ожидалось, и в Галерее, открытой при «Центре», вскоре начали демонстрировать работы кандидатов на гранды и материальную помощь, выставляя на удивление сильные, интересные работы без какого-либо «закоса» под демократичную «разнарядку» забугорного начальства.

И дело «Центра», при всей, казалось бы, утопичности его основной идеи, достаточно быстро наладилось, вошло в определенную колею, заняв свою нишу. Спустя непродолжительное время, довольно быстро перестав быть горячей новостью, он тихонько встроился в общую структуру культурной составляющей страны, перейдя в рядовое предприятие.

Понятно, что официальные российские руководители «Центра» были всем известны – на виду и на слуху, периодически мелькая на телеэкранах. И негласные западноевропейские и американские руководители тоже, но те практически не упоминались – ибо где они, а где мы, мало ли каких организаций и под какими фондами не открылось за последние годы в стране – в России же живем, чай, не в Америках. Но у всей этой истории имелись некие «закулисные кукловоды», скромно держащиеся в тени, за спиной всех официальных представителей – от российских до главных «иностранных инвесторов», уверенные, что об их существовании известно лишь малому кругу посвященных.

Ага. Наивные европейские дети. Это ж Россия, тут любой секрет, доверенный людям из власти, трущимся где-то рядом с первыми лицами страны, практически мгновенно становится предметом обсуждения так называемой элиты, а уж от нее туда – в народ. Оказалось, что забугорный фонд тоже не сам по себе появился, а был организован известным американским медиахолдингом, который и являлся истинным заинтересантом открытия в России «Центра современного актуального искусства». Собственно, именно он финансировал и фонд, и сам «Центр».

Вот такая у нас тут загогулина образовалась. Надо заметить, что «Центр» не единственный проект этого медиахолдинга в России, практически на его «окладе» числились некоторые ведущие оппозиционных и откровенно пролиберальных радиостанций, конкретные, известные певцы, блогеры, режиссеры и политические деятели. То есть та еще организация.

И представителями медиахолдинга, инициировавшими и отвечавшими за вхождение через фонд в Россию «Центра современного актуального искусства», и были Энди Кирен и Макс Гордев.

Зная историю создания и всю интригу вокруг организации «Центра», становятся понятны столь ошеломляющее недоумение Полины и нескрываемые неудовольствие и досада ее начальницы, явно имевшей виды и желание самой поработать со столь значимыми людьми.

Скажите на милость, на кой фиг этим Кирену с Гордевым понадобился серьезный, расширенный экскурс по представленному в Москве современному искусству, если бо́льшая его часть, собственно, и поставлялась в столицу через «Центр» и иные дочерние организации, курируемые их фондом?

Когда около месяца назад эта парочка оплатила серию экскурсий по ознакомлению с классическим, реалистичным художественно-изобразительным искусством, это было вполне объяснимо: все-таки огромное количество великолепных работ и произведений гениальных мастеров можно увидеть только в Москве. Нет, Поля, конечно, сильно впечатлилась тем, что люди такого уровня обратились за экскурсиями и именно ей выпало их сопровождать. Да и руководство не давало расслабиться, замучив проверками и наставлениями перед каждым их выходом на «маршрут», чтобы, не приведи боже, она как-то не опростоволосилась перед столь значимыми клиентами. Но сам факт их интереса к художественным достояниям столицы не вызывал у нее никаких вопросов и недоумений.

Но желание пересмотреть собственных протеже и весь андеграунд?..

Что-то в этом было неправильное.

Но они ей объяснили. На хорошем, родном для них английском языке:

– Мы хотели частным образом, не прибегая к помощи официальных представителей культуры вашей страны, глубоко и всесторонне ознакомиться с тем, как и в каких форматах представляют в Москве все течения и тенденции современного искусства.

– Это замечательно, – согласилась Полина с таким понятным желанием, но напомнила: – Но, как вы знаете, моя область – это классическое искусство, а в нашем бюро есть замечательные искусствоведы, специализирующиеся именно по современной тематике, с серьезными, глубокими знаниями этого вопроса. Я могу порекомендовать вам некоторых из них.

– Спасибо, – улыбнувшись, поблагодарил тоном отказа Энди Кирен, – но нет. Мы с Максом испытали прямо эстетическое удовольствие от вашей работы, Полина, нам очень понравилось то, как вы преподносите материал: ваш голос, манера передачи мысли, насколько глубоко вы погружены в тему. Мы понимаем, что вам необходимо время, чтобы подготовиться к осуществлению мероприятий по нашей заявке, но мы готовы подождать. Недели вам хватит?

Недели Полине было недопустимо мало. А что, есть такие, кто умудрялся за неделю разобраться, постичь и понять какую-нибудь область искусства? Назовите – она с удовольствием познакомится с таким оригиналом.

Но отказываться или капризничать у Поли не имелось никакой возможности, к тому же она все-таки не была полным профаном в этой области, в силу профессии многое зная по теме, и взялась за работу со всем энтузиазмом. Подняла все свои связи-знакомства в художественной среде, обратилась к друзьям и приятелям, имевшим прямое или хоть какое-то опосредованное отношение к современному искусству, к коллегам, работавшим по этому направлению в бюро, засиживалась ночами и изучала, изучала, изучала… А проведя первую экскурсию, всю последующую за ней неделю так и продолжила погружаться в предмет, готовясь к новым и новым показам-рассказам зарубежным «тайным инвесторам» «Центра».

Неделя закончилась, невероятно опустошив и вымотав Полину морально и физически. Кирен и Гордев поблагодарили и, выказав свое восхищение работой и профессионализмом девушки, презентовали коробку элитного швейцарского шоколада и отбыли в свои забугорные дали-свояси. А Полина взяла недельный отпуск и укатила в старинный русский город – навестить любимую бабульку Василису, остановиться после неимоверного «забега» по выставочно-галерейным и иным культурным местам столицы, подстроиться под размеренную неторопливость жизни бабули и отдохнуть от всего: от Москвы, от суеты, от людей и этого… блин, современного искусства во всех его ипостасях и проявлениях, порой отталкивающе-неприятных, будь оно не всегда ладно.

А когда вернулась в Москву и вышла на работу, ей неожиданно позвонил директор того самого «Центра современного актуального искусства» и предложил встретиться для важного разговора.

Ну вот, так и знала, вот чувствовала же, что эта жесткая гонка по андеграунду московскому и странный интерес тех двух господ к современному творчеству ей еще отзовутся и аукнутся.

С директором «Центра» Полина встретилась в элитном кафе, где, медленно, с чувством и явным наслаждением потягивая невероятно ароматный и невероятно же дорогой кофе из фарфоровой чашечки с золотистой каемочкой, вальяжный до невозможности, холеный, немного напыщенный и довольный собой и своей жизнью барин Игорь Вениаминович Крон сделал Полине Павловне практически непристойное предложение:

– Полина Павловна, я предлагаю вам работу в нашем «Центре», для начала в качестве помощницы одного из моих замов, возглавляющего нашу Галерею.

– Почему мне? – все же задала Полина вопрос, который от нее явно ожидали, хотя отлично представляла почему, откровенно не понимая при этом зачем. – Вам наверняка известно, что я специализируюсь на изучении иного направления в изобразительном искусстве?

– Это не имеет значения, – объяснил господин Крон и, недовольный тем, что кофе закончился, с досадой заглянул в чашечку на чернеющий на дне осадок. Отставил чашку и перевел взгляд на Полину. – Скажем так: вашу кандидатуру рекомендовали и одобрили.

– Понятно, – вздохнула она, мысленно скривившись.

Совсем ей не хотелось менять любимую работу, к которой прикипела душой, да и в этот «Центр» ей тоже не хотелось – ну не ценитель она так называемого современного искусства. Большинство его произведений и течений Полина искусством не считала, в том числе абстракционизм, авангардизм, модернизм, всяческие «арты», да и весь андеграунд в целом, не говоря уж про разного рода инсталляции, перформансы, артхаус и иже с ними.

Образованная и воспитанная, можно сказать вскормленная, на совершенно иной, классическо-реалистической художественной эстетике, она имела свою четкую позицию и личную теорию, доказывающую, что такого рода изображения не могут причисляться к области настоящего искусства, и кривилась всякий раз, когда кто-то с умным видом непререкаемого авторитета принимался разъяснять, почему «Черный квадрат» Малевича – это новое глубинное ви́дение чего-то там не всем доступного.

Да? То есть изображенный на холсте, скажем, шишкинский «Лес», или «Девятый вал» Айвазовского, или «Лунная ночь на Днепре» Куинджи и любое произведение каждого из великих мастеров-реалистов, по исполнительскому мастерству, душевной и физической затратности, таланту и впечатлению, которое они производят на людей, сопоставимо с тем самым «Квадратом»?

Серьезно?

Ну, кому как, может, она чего не понимает, хоть и получила когда-то «отлично» по курсу того самого абстрактного искусства в университете, но крамольно не соглашалась с такого рода заявлениями и оценками.

– Единственное условие, – продолжил излагать пункты своего предложения Игорь Вениаминович тоном уверенного в ее согласии начальника, отвлекая Полю от невеселых размышлений, – для работы в Галерее вам необходимо получить образование маркетолога. Но учебу можно вполне совмещать с работой.

– Ну не знаю… – с большим сомнением протянула Полина, пытаясь придумать, как бы отказаться от такой «заманчивой вакансии». Как-как – а вот так и отказаться. И, не разводя более лишних антимоний, призналась: – Я не ценитель, и вряд ли меня можно назвать любителем современного авангарда.

– Мне известно о ваших взглядах на изобразительное искусство и о вашей специализации, – как о чем-то раздражающе-незначительном упомянул директор «Центра», нехотя отмахнувшись от ее слов легким жестом, словно прогоняя глупую, назойливую пчелу.

И вот именно в этот момент он и озвучил ту самую «неприличную» часть своего предложения, назвав цифру полагающегося Полине ежемесячного оклада.

Где-то шах и даже немножко мат.

Трудно устоять перед соблазном. Охо-хо, ну очень трудно, когда мечтается о своей квартире, не потому что тебе с мамой плохо или трудно живется, а потому что своя-а-а-а… отдельная, а еще машинку давно хочется, а еще…

Полина согласилась.

Пыталась самой себе объяснить и оправдать принятое решение на протяжении всех десяти дней, понадобившихся ей, чтобы уволиться из бюро и уладить формальности по устройству на новом месте. И все уговаривала себя мысленно, приводя аргументы в защиту своего согласия: и что она все равно будет заниматься любимой профессией, и что большое количество современных живописцев и скульпторов работают в реалистичной манере и среди них есть очень и очень талантливые, и что… и так далее, так далее.

И в первый же рабочий день на новом месте ужасно, прямо до навернувшихся слез расстроилась, пожалев и мысленно обругав себя за то, что, соблазнившись деньгами, согласилась на эту авантюру.

Все бы ничего, но вокруг сплошь абстракционизм, авангардизм и иже с ними. Нет, имелись и по-настоящему сильные и вполне достойные работы среди всего этого «изма» и «арта», несколько прекрасных пейзажей и портретов, выполненных в реалистичной манере, – было на чем глазу отдохнуть. Но…

Но от одной только мысли, что ей предстоит объяснять посетителям и потенциальным покупателям, что имел в виду автор, какую такую глубокую идею передавал, изображая хаотично пересекающиеся разноцветные полосы на холсте, и где тут «зерно мудрости» зарылось… Или вложенный другим автором скрытый смысл и откровенный протест инсталляции, в которой на пожарном щите закреплена дворницкая метла с воткнутыми в ветки цветами… От одной мысли об этом ей становилось тоскливо до невозможности, до такой глухой, темной безнадеги, что хоть вой.

Полина попыталась отыграть все назад и быстренько вернуться в родное экскурсбюро, написала заявление об увольнении, честно объяснив директору Галереи свои душевные сомнения, терзания и откровенное недоумение. Но место в бюро было уже занято новой сотрудницей, как говорят на Украине: «Не будет эта Галя, будет другая», а директор, выслушав стенания новой сотрудницы, заявление порвал и временно определил Полину на административную работу, избавив от необходимости общаться с посетителями.

Тоска-а-а-а… Мама до-ро-гая, во что же она вляпалась?!

А когда Поля еще и в институт на заочное отделение по маркетингу в сфере культуры и искусства поступила, то загрустила всерьез, растеряв остатки всякого оптимизма. Это настолько было не ее, настолько не стыковалось с образом мыслей и внутренним миром, с интересами и направленностью профессионального и человеческого развития, что Полине казалось, будто ее жестко ломают, как застрявшее в воротах бревно.

В какой-то момент осознав, что постепенно скатывается в тяжелое уныние как предтечу реальной депрессии, когда уже не только работа и учеба, а все вокруг не радует, не доставляя ни малейшего удовольствия, Полина буквально волевым усилием, покрикивая и ругаясь, заставила себя встряхнуться и приняла такую установку: она изучает маркетинг как интересный предмет современной науки – и все, не более. Просто овладевает знаниями об одной из важных составляющих нашего мира, не собираясь применять эти знания в прикладном разрезе в дальнейшем.

То есть становиться настоящим маркетологом и продавать что бы то ни было ей не обязательно и вообще не надо, не ее это дело. И как-то так она себя уговорила-уболтала, что вскоре даже почувствовала настоящий интерес к предмету именно как к науке, которую осваивала.

Да и на работе дела постепенно начали налаживаться, уже не вызывая внутренней тоски и полного отторжения, особенно когда директор Галереи Генрих Артурович четко и доходчиво разъяснил Полине реалии: никому ничего впаривать и продавать от нее не требуется.

За те несколько лет, что существует, «Центр» давно уже обзавелся определенным и прочным кругом ценителей и любителей разных течений современного искусства и постоянными покупателями и заказчиками произведений в этой стилистике. И так же давно «облагодетельствовал» чуть больше двух десятков художников, выбрав их из непрекращающегося потока поступающих заявок, и они теперь постоянно выставляются и работают с «Центром». Время от времени Галерея «разбавляет» выставки картинами и скульптурами каких-нибудь творцов не из основной «обоймы», порой даже очень удачно. Но в общем и целом костяк «друзей», потребителей-покровителей и «изобразителей» устоялся и всех вполне устраивает.

Полина вроде бы и выдохнула, освобождаясь от внутреннего напряжения и сомнений, но, с другой стороны, было в этом «распределении ролей» что-то гаденькое, что отторгалось нравственной шкалой ценностей ее натуры. Но отступать было некуда и пришлось приспосабливаться к тем обстоятельствам, в которых оказалась.

Приспособилась и даже нашла для себя некую нишу: работала с «левыми», не из обоймы, художниками, упорно продвигая действительно прекрасные работы талантливых людей, по поводу чего Поле приходилось выдерживать целые словесные баталии с начальником.

Да и – тяжелый, покаянный вздох-выдох – деньги-деньги, которые пока никто не отменял, куда же денешься от их притягательности.

Особенно если помнить, сколько ей платили.

Незаметно, исподволь, под влиянием нового окружения, в котором приходилось работать, менялись взгляды Полины, житейские привычки, да и сама она вместе с ними. И уже старое любимое кафе, где давно знакомые официанты, отлично знавшие ее вкусы и предпочтения, практически на пороге встречали горячим кофе латте, именно таким, как она любит, в какой-то момент перестало соответствовать ее нынешнему уровню. И теперь деловые встречи и ланчи она проводила в другом, гораздо более дорогом и престижном заведении. И одевалась уже не в своих любимых магазинах пусть и известных, но не сильно дорогих массовых марок, а в бутиках, которые подходили ей по тому же самому, все растущему и крепнущему статусу и которые порекомендовала одна светская львица из числа постоянных посетителей и покупателей «Центра».

Поля проработала около двух лет в Галерее, пообтерлась, приспособилась к «биоценозу этого аквариума», как назвал инвесторов-покупателей и художников, постоянно сотрудничавших с Галереей, один из «пролетевших мимо» претендентов. Очень талантливый, к слову сказать, живописец и портретист. Очень. Но… неформат, не того течения-направления, которых придерживается политика не только «Центра», но и фонда в целом.

Большая и болезненная для Полины тема – этот самый «неформат», отторгаемый «Центром». Именно из-за таких художников она ругалась с руководством до хрипоты, иногда аж до слез, отстаивая разных претендентов на продвижение, не подходящих под рамки требований, указывала и настаивала на недальновидности такой политики, позволяющей отказываться от реально сильных и мощных работ…

В основном все красноречие Полины уходило впустую, как вода в сухой песок, вызывая лишь недовольство и досаду у дирекции, но изредка ей удавалось все же добиться, чтобы в экспозиции вывесили хотя бы несколько работ тех мастеров, за которых она билась.

Ничего, она нашла иной путь, непростой и далеко не таких возможностей и масштабов, что предоставлял «Центр», но все же какой-то шанс для талантливых соискателей. А жизнь вошла в привычную колею, и Полина, если так можно сказать, даже сделала определенную карьеру – поднявшись с начальной позиции одного из числа помощников директора до заместителя, отвечающего за работу с художниками в выставочном процессе.

Полтора года назад взяла в кредит машинку, неновую, но в очень хорошем состоянии. Пусть пока и не премиум-класса, но ей не форсить, а ездить. А ездить приходится много и часто. Так что взяла.

И-и-и-и… не удержавшись от соблазна, заняв у мамы денег на первичный взнос, Полина осуществила-таки свою мечту, несколько месяцев назад приобрела квартиру в ипотеку. Скромную, но просторную и качественную однушку, пусть и в так называемом вторичном фонде, зато почти в новом, построенном шесть лет назад доме, в прекрасном, очень зеленом районе Москвы и не так уж и далеко от центра города.

Вообще-то мама отговаривала Полю от столь непростого шага в откровенную кабалу, приводя вполне весомые аргументы против. Например, тот факт, что недавно у Елизаветы Егоровны завязались романтические отношения и сейчас бо́льшую часть времени она проводит у своего кавалера. Вот и предложила дочери:

– Ты же еще кредит по машине не выплатила, куда тебе ипотеку-то сверху? Я тут практически не появляюсь, – перечисляла Елизавета Егоровна противоипотечные пункты, – раз уж тебе так припекло жить самостоятельно, я легко могу перебраться к Юре, тем более он настойчиво уговаривает и мы уже не раз с ним обсуждали такой вариант. Я перееду, обставишь все, как тебе нравится, с ремонтом поможем, и живи себе.

– А если вы поругаетесь и расстанетесь? – уже приняв решение, уперто стоя на своем, возражала Полина. – А я к тому времени привыкну жить одна и все под себя обустрою? Нет, это не вариант.

Конечно, не вариант. Какой это мог быть вариант, когда она, просмотрев с риелтором, наверное, больше двадцати предлагаемых на продажу квартир, уже выбрала жилье по душе: вошла, увидела и прямо влюбилась, точно чувствуя – вот она, ее «норка», ее место жизни.

Какая альтернатива? Да ну, бросьте.

Мама вздохнула, поворчала, но денег дала. Василий, кстати, тоже отговаривал от ипотеки, но Полю было уже не остановить, она вдохновилась идеей и думала только о том, как сама сделает и дизайн-проект, и ремонт, и все-все там сама обустроит, подберет интерьер и обставит – самым прекрасным образом.

Чем и занялась с большим энтузиазмом.

Именно в период ремонта-обустройства своей «норки», переживаний, связанных с воплощением дизайн-проекта, поиском и приобретением всяких нужных интерьерных вещичек, одним словом – в момент творческого процесса, в который Поля погрузилась с головой, и вошел в ее жизнь Александр.

Впервые Александр появился в Галерее в день открытия новой экспозиции. Он пришел в компании двух постоянных, очень важных-дорогих посетителей, не пропускавших ни одного светского мероприятия, проводимого «Центром», одних из самых выгодных покупателей-приобретателей художественных работ, проходящих через Галерею. И встретившей их Полине Александра представили как нового сотрудника холдинга.

Как позже выяснилось, только неделю назад Александр, которого переманили из известной крупной компании, занял пост одного из управляющих подразделением в структуре холдинга, далеко не среднего звена, а значительно, значительно выше – еще не топ-менеджера, но в полушаге от этой вершины. Двое его непосредственных руководителей и предложили Александру посетить вместе с ними выставку, да не просто так, а с весьма конкретной целью. Дело в том, что подразделению, которое возглавил Александр, выделили новое помещение под офис в одной из высоток Москвы-Сити, и руководство предложило ему самому, под свой вкус и предпочтения, подобрать живопись для интерьера коворкинга, которым сейчас занимались его замы с дизайнерами.

Господа обратились к Полине с просьбой оказать новому сотруднику всестороннюю помощь в этом непростом деле и порекомендовать работы художников.

Рекомендовать ей никого не хотелось, но отказываться, понятное дело, было никак нельзя, и Полина предложила компромисс: мол, вы, Александр, выбираете те работы, которые вам нравятся и подходят, а я помогу в организации сотрудничества с написавшим их мастером.

Ей было интересно посмотреть, что ему понравится.

Его выбор Полину удивил. Несколько очень сильных работ одной молодой художницы, выполненных в стиле импрессионизма, за возможность выставить которую, к слову сказать, Полина выдержала целую баталию с директором. И… как ни странно, несколько работ космической тематики, типа «образование сверхновой звезды» и так далее, что-то среднее между абстракцией и галактическим взрывом, но очень хорошо прописанных, с прекрасной, тонкой работой маслом.

И этот его выбор да и он сам заинтриговали Полину необычайно.

Александр вообще ей понравился с первого взгляда, да и со второго и третьего тоже: в нем не было никакой типичности представителей «менагеров» высокого звена, как нынче принято на английский манер с сарказмом определять деятелей этой сферы. Ни подчеркнутой напыщенности или преувеличенной деловитости, никакой плохо скрываемой дистанционности с людьми ниже их по социальному статусу, ни эдакого пренебрежительного налета брезгливости по отношению к «плебсу», ни зашкаливающего преувеличенного самомнения.

За годы работы в Галерее Полина навидалась всякого, вынужденная общаться с подобного рода деятелями в избытке и даже с большим перебором. А как ведут себя известные эстрадные исполнители и деятели шоу-биза… это вообще запредел какой-то, там такое из этих «служителей муз» прет, уворачиваться не успеваешь. Не все, разумеется, но многие.

Впрочем, не об этом. Совсем не об этом.

Александр оказался невероятно притягательной личностью. Умный, без сомнения, талантливый в своей сфере деятельности, обладающий отличным чувством юмора и коммуникабельностью, он был позитивен, открыт к общению, улыбчив, прекрасный рассказчик, что с первой же минуты подкупало любого человека, вступавшего с ним в общение.

Он был легок и умел поддержать любой разговор, искренне внимателен к каждому человеку, с которым вел беседу, ему даже не требовалось прилагать усилий, чтобы понравиться или расположить к себе собеседника, – настолько он был раскован, что казался совершенно свободным от любых рамок и жестких условностей.

Обладая цепким умом и великолепной памятью, Александр запоминал всякие мелочи, упомянутые в беседе, казалось бы, вскользь, и умел приятно удивить, то что-то презентовав из того, что упоминалось мимоходом его визави, то помогая решить какую-нибудь незначительную проблему. К тому же, что покорило Полину не в последнюю очередь, Александр обладал хорошим художественным вкусом и в искусстве разбирался хоть и на уровне любителя, но весьма серьезного, а не поверхностного любителя.

Он был яркой, обаятельной, глубокой и многогранной личностью с весьма широкими взглядами. А если присовокупить ко всем вышеперечисленным достоинствам еще и неоспоримую мужскую привлекательность, высокий рост, спортивную фигуру, приятную внешность и явно высокий социальный статус, то понятно…

Конечно, Полина сразу же всерьез им увлеклась и даже, наверное, влюбилась – ну а как тут устоять? Особенно если учесть, что вся эта красота была направлена и обрушена на нее с явной целью понравиться.

Ну да – влюбилась и запала. Что, впрочем, не помешало ей за всем этим великолепием обратить внимание на некоторые нюансы, скажем так, спрятанные за столь блестящим фасадом.

Например, Полю как-то неприятно шоркнуло, когда при знакомстве он представился:

– Александр Борисович. Можно просто Александр… – что вполне сошло бы за легкую шутку.

Ан нет, как позже выяснилось, господин менеджер ни разу не шутил и весьма болезненно реагировал и жестко одергивал, когда кто-то пытался обратиться к нему сокращенным именем, о чем несколько раз напомнил Полине, хотя она и не пыталась обращаться к нему как-то иначе.

Или его манера одеваться исключительно в известные, брендовые марки, всегда подобранные в тон-комплект, безукоризненно выглаженные и один наряд на один выход, дважды на неделе он никогда не повторялся в своих одеждах, даже если это были три выходных дня на природе. Он вообще с каким-то повышенным трепетом относился к вещам и своему внешнему виду. Мог ужасно расстроиться, если сильно помял или невзначай капнул даже простой водой на одежду, не говоря о чем-то более «криминальном».

Ну были, были еще моментики и несколько открывшихся черт характера, неприятно удививших Полю, но на фоне того яркого и замечательного, что проявлял и демонстрировал ей и миру Александр, все они казались настолько незначительными и ерундовыми, что Полина не акцентировала на них внимания, лишь отмечая про себя и не более. Да и не может человек быть безукоризненно прекрасен во всем – только, наверное, уже по пути в рай. А живой человек многогранен, и всякого неприятного добра в каждом из нас хватает.

С первого же дня знакомства они как-то сразу сдружились, Полина с удовольствием посмеивалась над острыми шутками и замечаниями Александра, хохотала над анекдотами, рассказанными им в великолепной артистической манере, заслушивалась его историями или глубокими рассуждениями о хорошо известном ему предмете. И как-то незаметно, за время процесса подбора картин и оформления сотрудничества-договора с художниками, они удивительным образом довольно быстро сблизились.

Александр пригласил ее в дорогой элитный ресторан отметить завершение сделки с Галереей, Полина приняла предложение. Они провели чудесный вечер в шикарном ресторане, долго и с удовольствием растягивая великолепный ужин, закончившийся прогулкой по центру Москвы. Увлекшись, Полина рассказывала Александру об истории домов, мимо которых они проходили, площадей и улиц, по которым шли. Стоял теплый июньский вечер, дул легкий ветерок с Москвы-реки, вдоль которой они неторопливо брели, придумывая и выдвигая разнообразные версии о том, как в этих старинных домах жили люди, что их тревожило и заботило, что радовало…

Плескалась вода, ударяясь в каменные бордюры, расходясь волнами от прошедших по реке катеров, пахло уже отгремевшей буйством роскошного цветения, последней, поздней сиренью и каким-то еще неуловимым, тонко-цветочным ароматом, и Полина, поймав удивительное состояние, когда становится вдруг так уютно, светло и радостно и так спокойно на душе, почувствовала себя совершенно очарованной этим вечером, этой прогулкой и спутником, сопровождавшим ее…

Настолько очарованной, что оказалась у него дома, в его постели.

Так у них начался роман.

Роман, который принято называть гостевым, когда двое живут отдельно, встречаясь несколько раз в неделю то у него, то у нее, зато светские мероприятия, посещения театров, выставок, концертов, друзей-приятелей, выходные за городом – все вместе. И, разумеется, отпуска.

Оба очень много работали, частенько возвращаясь домой ближе к полуночи совершенно измотанными, опустошенными трудным общением с людьми и уставшими, поэтому такой уклад встреч-свиданий и образ жизни был удобен и обоих вполне устраивал. В сентябре они провели потрясающий отпуск вместе, объехав, кроме Англии, практически всю Европу на машине, получив массу впечатлений, радостных, запоминающихся событий, да и вообще – им просто было здорово, комфортно и хорошо вдвоем.

А на Новый год Александр сделал Полине предложение, попросил стать его женой. И сделал это показательно-романтично.

Александр и трое его друзей, скинувшись, сняли на десять дней великолепное, очаровательное шале на одном из альпийских курортов Швейцарии. Просто чудо что за домик, с потрясающим видом на засыпанные снегом горы. Днем – невероятно голубое небо и слепящее солнце, а ночью – словно очерченные карандашом контуры белеющих вершин на фоне черного небосвода, переливающегося мириадами сверкающих звезд. Сплошной романти́к.

Аж дух захватывало смотреть на такую красоту!

Вот под красотой великолепия звездной морозной ночи за окнами, в тепле уютного шале, где потрескивали дрова в большом камине и ломился изысканными деликатесами стол, в первые минуты первого января Александр и устроил свой сюрприз-романти́к. Потребовав тишины и внимания, торжественно опустился на правое колено, протянув Полине открытую коробочку с кольцом, в котором блеснул, не уступая звездам в небе, бриллиант каких-то пугающе больших каратов, под аплодисменты, свист и радостное улюлюканье всей компании.

Полина ужасно не любила и всегда старательно избегала всякой показушности, игры на публику, исполнения никчемных, принятых и навязанных кем-то, как правило, совершенно чуждых нам ритуалов с одной-единственной целью – дабы разрекламировать в первую очередь себя, такого вот замечательного и смелого. Захваченная врасплох предложением Александра, она еле удержалась, чтобы не скривиться от чувства неловкости и досады.

Ей всегда казалось и думалось, что чувства – это материя тонкая, интимная, глубоко личная, не предназначенная для широкой демонстрации и чужих взглядов.

И ее первым естественным порывом было желание немедленно сказать четкое «нет». Наверное, от смущения и неловкости Полина предприняла не самую удачную попытку свести представление к шутке, пролепетав что-то там про «сюрприз-сюрприз». Но по тому, как напрягся стоявший перед ней на колене Александр, как предостерегающе сверкнули его глаза, поняла, что каким-то образом он уловил ее сомнения, душевные метания и чуть было не сорвавшиеся слова отказа. И Полина заторопилась закончить со всей этой историей, чтобы не обидеть возлюбленного мужчину. Ладно, решила она, мы поговорим позже, когда останемся наедине, и приняла кольцо, которое новоявленный миру жених, поднявшись с колена, тут же торжественно надел ей на палец.

Та-дан-н-н… типа сделка состоялась и закреплена.

Как только они закрыли дверь в свою комнату, после всех отмечаний и празднований оставшись наконец наедине, Александр, развернув Полину к себе, заглянул ей в глаза и спросил странно холодным тоном:

– Ты хотела мне отказать?

– Не то чтобы по содержанию предложения, – поспешила успокоить его Полина, – а по форме его изложения.

Она нежно-успокаивающе погладила Александра по щеке ладошкой, на пальце которой предательски сверкнул бриллиант в кольце. И, торопливо отдернув руку, чтобы наглый камень не торчал перед ее глазами, объяснила:

– Ты же знаешь, как я не люблю всякой публичности во всем, что касается личных вопросов и проявления чувств.

– С этим надо что-то делать, это же голимый атавизм, – усмехнулся Александр, заметно расслабившись. – Мы живем в век глобальной открытости во всех сферах жизни, ты не знала? Если не можешь что-то скрыть, то лучше и правильней это демонстрировать первым и самому, тем самым лишая людей возможности излагать свои домыслы. Я тебе много раз это объяснял.

Да, объяснял, еще как! И подкалывал постоянно, подшучивал на тему ее дремучести непроходимой, и объяснял очень доходчиво и популярно, что Полине, как специалисту ее уровня, к тому же человеку, служащему в столь серьезной и известной организации, занимающему не последнее место в ней, жизненно необходимо работать с электоратом через собственную страницу в Сети. Людей интересует в первую очередь твоя личная жизнь, твое отношение к тому или иному вопросу, а тебя в Сети нет.

Ау, Полина Павловна, мы хотим знать, чем ты живешь. Стань для меня супероткрытой, близкой, докажи, что ты такая же, как я, рассмеши, заинтересуй, завлеки каким угодно образом – хоть эпатажем, хоть каким выкрутасом, но убеди, что мы должны непременно посетить твою Галерею и купить какое-нибудь произведение, выставленное в ней.

А она так не могла. Не могла, и все тут.

Нет, разумеется, Полина присутствовала в нескольких профессиональных группах специалистов в сугубо искусствоведческом контенте и, понятное дело, принимала активное участие в сайте и группе самого «Центра» и Галереи. Ну и в семейном чатике и группе близких друзей.

А вот личное… Ну не могла она переступить через себя, через какого-то своего внутреннего цензора. Может, бабушка Анфиса так воспитала, что засело в ней штырем навсегда, на уровне инстинктов это воспитание, а может, ее неприспособленность к вранью и лукавству, неспособность прибрехивать, дуть щеки и что-то там изображать из себя. А ведь именно этим занимается подавляющее большинство в соцсетях, собственно ради этого в них и участвуя и потому вызывая в Полине глухое отторжение плотного общения в интернете.

Да бог знает, разбираться и ломать себя Поля не собиралась, хоть и соглашалась со всеми доводами, приводимыми Александром.

– И все же, – вздохнула Полина, в очередной раз признавая правдивость его замечания, – предпочитаю всем, что касается моей личной жизни и области чувств, делиться только с близким человеком. – И без перехода неожиданно спросила: – Ты думаешь, что нам следует пожениться? По-моему, и так все замечательно, и нам ведь хорошо вдвоем в тех рамках и реалиях, в которых мы встречаемся.

– Значит, ты все-таки сомневаешься, – покачал он утвердительно головой.

– Не то чтобы сомневаюсь… – начиная покрываться румянцем, забормотала невразумительное нечто Полина.

Все-таки Александр был отличный, талантливый менагер и умел вычленять главное в любой проблеме и совершенно виртуозно обращать «в свою веру» даже самых трудных и несговорчивых инвесторов и потенциальных партнеров.

Во-первых, объяснил он, они очень друг другу подходят, поскольку находятся на одном социальном уровне и оба собираются расти, развиваться в своем деле, делать карьеру дальше. Во-вторых… А, собственно, во-вторых, как и в-третьих, и в последующих пунктах, перечислялись лишь дополнения и расширения к пункту первому: одинаковое чувство юмора, любовь к прекрасному, то бишь к искусству, общий круг общения, одинаковые ценности и понимание друг друга…

– Ну и главное… – завершая речь, сделал он многозначительную паузу, дабы добавить особой весомости и чуть-чуть пафоса последующим словам: – У нас отличный секс.

«Да?» – подивилась про себя Полина. А ей казалось, что именно в этом пункте у них как-то не очень…

Ну не то чтобы «не очень», все было совсем неплохо, даже очень неплохо, но… как бы это сказать? С самого начала отношений их близости не хватало чувственности, что ли, огня и страстности.

Да-да, именно – яркой, полыхнувшей страстности. Ну, чтобы как в эротическом романе, прямо ух… пожар!

Да, Александр был прекрасно сложенным, спортивным и весьма сексуальным мужчиной. И да, ей было хорошо с Александром, порой захватывающе хорошо, так, что она улетала… но немного и не окончательно, а так, низенько улетала, скажем так: могла «в полете» подумать о чем-то постороннем или отметить какую-то деталь-мелочь…

Вот не случалось у нее накала страстного, не теряла она разум, не подкашивались ее ноженьки и одежду они друг с друга не срывали, не отдавались застигшему их врасплох чувству, лишь переступив порог квартиры, а пресловутые «бабочки в животе» шевелились как-то не очень энергично – так, помахивали вяло крыльями и не более.

А сейчас, спустя полгода, когда их отношения, устоявшись, вошли в определенную размеренную колею, секс с Александром и вовсе перешел в некую новую стадию качественного и достаточно техничного – и, пожалуй, не более.

Зато его было много. Это же неплохо, да?

Ночью, лежа на боку и подперев голову рукой, Полина рассматривала Александра, крепко спящего после бурного секса, закрепившего ее согласие на брак и отметившего начало нового этапа их отношений, и гоняла в голове туда-сюда и в обратном порядке свои сомнения по поводу предстоящего замужества.

И были у нее для них причины. Ох были.

Например, вот скажите на милость: какие такие у них одинаковые интересы? Да, имея отличный вкус, Александр достаточно неплохо разбирается в искусстве, на уровне, как принято нынче говорить, «уверенного пользователя». Но, прожив с ним полгода, Полина поняла, что относится он ко всякого рода искусству скорее как к неизбежной необходимости, отмечаясь на статусных культурных мероприятиях, так сказать, входящих в трендовый плей-лист, с обязательными, почти протокольными фотками, после выложенными в Сети, из серии «Я посетил…». Понятно, что в современных реалиях важной составляющей необходимостью для менеджеров уровня Александра является умение ориентироваться в любой теме, которой могут интересоваться его партнеры и клиенты, и модный культур-мультур непременно входит в число таких тем. Ну а вдруг спросят: что сейчас в тренде у культурной элиты столицы, какие нашумевшие премьеры, выставки, концерты? Хотим посетить.

А для Полины культура и искусство во всех их проявлениях – это жизнь. Воздух, которым она дышит. Нет, реально – это основа всей ее жизни, без дураков.

Как-то в разговоре о житейских вызовах и возможных будущих переменах в обществе она спросила у Александра, что беспокоит и тревожит его больше всего. Погруженный в какие-то свои мысли, листая новостную ленту на смартфоне, он рассеянно ответил впроброс, мол, «ки-пи-ай». И, увидев удивленное непонимание, отразившееся на лице Полины, рассмеялся и сказал, чтобы она не обращала внимания, это просто профессиональная шутка.

Поля не поленилась, нашла и посмотрела в поисковике, что это за зверь такой, «ки-пи-ай». Оказалось, что «Ключевые показатели эффективности», то есть коэффициент результативности и эффективности управленца – главный показатель любого менагера. Ужас какой-то. А потом выяснилось, что он, в смысле коэффициент этот самый, все-таки беспокоит Александра, и достаточно серьезно.

Когда Полина рассказала ему о реакции своего организма на попытку лукавить и полную неприспособленность к вранью, Александр смеялся от души, прямо до слез смеялся, когда она, жестикулируя и изображая в лицах, вспоминала всякие курьезные случаи, происходившие с ней из-за этой предательской непереносимости обмана. А отсмеявшись, посмотрел на нее эдак задумчиво и на полном серьезе произнес:

– Ты же понимаешь, Поль, что вообще-то это ненормально. Особенно при твоей профессии и работе в Галерее. Тебе необходимо преодолеть эту болезнь. Может, найти тебе хорошего психиатра? Позаниматься с ним.

М-да, кажется, про совпадение их личностей и одинаковых жизненных позиций Александр несколько преувеличил. Или сильно преувеличил?

Как-то так. Печалька. А может, это к лучшему? Не обязательно же «дуть в одну дуду», разнообразие взглядов тоже неплохо – есть чему поучиться? Может, так?

Поля все смотрела на спящего мужчину, вздыхала и принималась в очередной раз мысленно перечислять все его достоинства, присовокупляя к ним и тот факт, что да, он руководитель по жизни и любит командовать, но именно поэтому с ним всегда невероятно легко, удобно и приятно путешествовать, поскольку решение любых проблем и организационные вопросы он берет на себя, ему нравится контролировать процессы. Значит, и жить с Александром будет удобно и легко, ибо большей частью проблем, особенно в тех случаях, где требуется что-то организовать и устраивать, он будет заниматься сам.

Без всякого сомнения, Александр сделает блистательную карьеру и непременно станет богатым человеком, и Полине не придется работать на тех людей, с которыми у нее разные взгляды на искусство, а можно и вовсе открыть свою, частную галерею и выставлять того, кого она захочет.

Запутавшись, так до конца и не разобравшись в своих сомнениях, подремывающая уже Полина видела перед мысленным взором размывающуюся и постепенно тающую картинку, как она идет по своей частной галерее, рассматривая висящие на стенах работы любимых художников, которых она опекала все это время. И так ей вдруг стало хорошо и радостно от этого виде́ния, что, окончательно сморенная сном, она все продолжала улыбаться…

Как ни странно, но ни Полина, ни Александр не были представлены родителям и ближайшим родственникам друг друга за все полгода, которые встречались и практически, с большой натяжкой, но все-таки можно квалифицировать, что жили вместе. Ну вот так почему-то получилось.

И только когда подали заявление в ЗАГС и назначили дату свадьбы, они решили, что надо исправлять это упущение и знакомиться с родней друг друга срочным порядком.

Как будущая невестка, Полина вполне устраивала родителей Александра, типичных представителей интеллигенции среднего класса: папа преподаватель в колледже, мама бухгалтер в государственном учреждении. Так, обтекаемо, без подробностей, представил профессиональную занятость своих родителей Александр, когда привел к ним знакомиться Полину.

Родители жениха Полине понравились, так сказать, умеренно, среднестатистически, поскольку не проявили себя никаким образом: обычные, вполне приятные и милые люди, ничего более конкретного про них она сказать не смогла бы. Вчетвером они посидели за столом, накрытым к чаю, где-то с часик, не больше, пообщались, не затронув при этом в разговоре ни одной значимой или по-настоящему серьезной и интересной темы, – так, поговорили о будущей свадьбе, спросили о родителях Полины и о ее работе, выслушали ответы будущей невестки, покивали, улыбаясь, не выказав при этом никаких эмоций, да и все, собственно. То ли Александр просил их вести себя сдержанно-нейтрально, то ли просто люди такие ровные и малоэмоциональные.

Впрочем, Полину это нисколько не задело, да и, честно сказать, отчего-то мало интересовало, какое мнение она сформировала о себе у будущей родни. Почему? Обычно же невестке положено трепетать и побаиваться при знакомстве с родителями жениха. Или она что-то путает?

«Ладно, будем потом трепетать, так сказать, в процессе дальнейшей семейной жизни», – мысленно отмахнулась Поля от всех своих недоумений, связанных с родителями Александра.

А вот знакомство с родней Полины прошло куда активней и живей, не настолько протокольно-однозначно, как в случае семейства жениха.

Вернее, не совсем так. Знакомство прошло отлично! Елизавета Егоровна с Настей расстарались не на шутку и накрыли шикарный стол. Чего там только не наготовили – и великолепные закуски, и изумительное горячее, даже десерт умудрились из трех разных блюд представить.

Готовились, переживали. Сервировали стол по высшему разряду, как наставляла маму и Полю бабушка Анфиса: льняные салфетки в кольцах-держателях, сервизные фарфоровые тарелки, столовые приборы, бокалы по ранжиру, напитки, перелитые в специальные хрустальные графины и кувшины, композиция из живых цветов в середине стола – красота-а-а-а страшная.

А то как же – смотрины же!

Застолье проходило замечательно и немного шумно, поскольку практически с первых же минут знакомства Александр взял инициативу в свои руки и шутками-прибаутками, рассказами о каких-то курьезных моментах из своей жизни задал легкую непринужденную атмосферу, и вот уже все с удовольствием хохочут над очередным анекдотом, рассказанным им, а отсмеявшись, невзначай расспрашивают будущего зятя о его родне, работе и планах.

О родне, работе и планах жених доложил будущим родственникам в той же легкой, ироничной манере, в которой и протекало все их знакомство.

После отгремевшего застолья, уложив Саввушку спать в бывшей комнате Полины и проводив Александра, остались своим семейным кругом, в состав которого больше года назад прочно вошел и Юрий Александрович, мамин гражданский муж, сразу же ставший для Василия, Полины и Настеньки близким и родным человеком. Женщины споро убрали со стола, вымыли посуду, навели порядок, после чего все по-семейному уютно расселись-устроились впятером за кухонным столом, чтобы неторопливо выпить кофе или чаю, окончательно «поддавшись разврату», съесть еще по одному кусочку потрясающих Настенькиных десертов. Вот тогда-то родня и приступила к обсуждению представленного им на смотрины жениха.

Первым выступил Василий.

– Знаешь, Полька, – поделился он своими умозаключениями, – я таких перцев на своей работе навидался и очень хорошо знаком с подобным типажиком. Он весь из себя такой по виду компанейский, простой, свойский, открытый и располагающий к себе паренек только потому, что их этому специально учат в их Кембриджах да Оксфордах. Он же учился в Англии, я правильно догадался?

– Да, – подтвердила Полина, – в Кембридже.

– Вот видишь, – кивнул Василий, подтверждая свои умозаключения-подозрения, – а нам почему-то об этом факте не упомянул. А их там, между прочим, серьезно натаскивают на то, как располагать к себе людей, как становиться своим в любой компании, как манипулировать сознанием людей. Готовят в управленцы высшего звена, которые способны руководить большими массами людей на благо корпорации и в своих личных интересах. Только и всего. На самом же деле никакой он не рубаха-парень, а холодный и расчетливый делец, просчитывающий людей и их реакции вперед на несколько ходов, заточенный на карьеру, ради которой перешагнет всех и всё на свете. И все его искренние открытость и добродушие – просто фальшпанель, не более, на самом же деле он еле терпел общение с нами, поскольку семейство наше ему по статусу не катит.

– Перестань, Вась, – горячо возразила брату Полина. – Он познакомил меня со своими родителями, они самые обычные и простые люди, такие же как наши с тобой, может, даже и попроще. Бизнес, как мамулька наша, они по крайней мере не сделали.

– Или тебя об этом не уведомили. Родители у него, может, и простые, но себя он точно мнит и причисляет к людям из элиты, к крутышам большого бизнеса, а потому мы для него, как говорится, не в уровень, хотя он и старался этого не показывать. И я бы сильно засомневался в простоте его родителей, как-то же они чадо свое смогли отправить учиться аж в Англию.

– Да ладно тебе, Вась, что ты нагнетаешь, – одернула, прервав его обличительные речи, мама. – По-моему, ты сгущаешь краски. Тебе любой нехорош и негож для Полинки, кого ни представь. Ты по привычке опекаешь-оберегаешь ее, как любимый отец и брат в одном лице.

– Не любой, – набычился Василий, – а этот конкретный. Полина у нас девушка умная, она разберется в нем и переживать начнет да мучиться. А я не хочу, чтобы она страдала. – И спросил напрямую: – А тебе, мам, он что, понравился?

– Ну-у-у… – протянула Елизавета Егоровна, застигнутая врасплох неожиданно прямым вопросом, но быстро нашлась с ответом: – Без сомнения, Александр очень интересный мужчина. Умен, прекрасно образован, обаятелен, представителен, хорошо зарабатывает. И совсем неплохо, что стремится делать дальнейшую карьеру. А почему он не должен стремиться к профессиональному росту? Ну… – замялась она, бросив быстрый взгляд на дочь. – Есть некоторые моменты, которые мне, скажем так, не совсем понятны и неясны в нем. Но невозможно же узнать человека, только познакомившись с ним. Поживем – увидим. – И, как истинная женщина, сбегая от непростой темы, поспешила перевести стрелки на мужчину: – А ты что думаешь, Юр? Как тебе жених-то?

– Ну что сказать, – протянул задумчиво Юрий Александрович, – парень определенно непрост. И здесь я в чем-то соглашусь с Васей: человек, занимающий такой пост, как Александр, и целеустремленно делающий карьеру, не может быть открытым нараспашку, эдаким добряком-балагуром. Нет, конечно, он не выказывал высокомерия, и ни намека на чванство или холодность не проскользнуло в его речах и поведении, но, с моей точки зрения, он все же несколько пережал-переиграл, переусердствовал в своем добродушии и демонстрации дружелюбия. Но, может, просто оттого, что хотел понравиться родне невесты? В общем и целом впечатление произвел неплохое, но неоднозначное. Так что солидаризируюсь с тобой, Лизонька: поживем – увидим.

– А вы в курсе, какие основные задачи ставятся перед эффективными менагерами высшего звена? – не согласился со столь мягкой оценкой Василий и принялся перечислять: – Планирование, постановка целей, координация, мотивация окружающих и контроль. Вот мне интересно, для чего ему понадобилась именно наша Поля? С его-то деньгами, талантами и способностями он может выбрать себе девушку любого уровня, хоть президентскую дочь. Почему Полина? То, что она входит в сферу его планирования, это понятно, а какую цель он поставил для себя из расчета на нее? Вот что меня интересует.

– Ну что ты, Вася, нагнетаешь, только Полину расстраиваешь, – остановила обличительную речь мужа, задорно рассмеявшись, Настюшка. – Представительный, симпатичный и обаятельный мужчина, не монстр какой. Сам же говоришь, что человек высокого уровня, а такой не должен демонстрировать свои качества и способности всем подряд. Может, у них все хорошо сладится, никто ж не знает. Ну пусть Поленька сходит замуж. Не понравится – разведется. Чай, не в крепостные отдаем!

И как-то это Настино «не понравится – разведется» в один момент угомонило разошедшегося заботой Василия, да и все семейство вместе с ним, а заодно поразительным образом успокоило и саму невесту, и все ее невысказанные сомнения. Полину прямо-таки отпустило душевное напряжение, в котором она пребывала все эти недели после сделанного Александром предложения и данного ею согласия.

Нет, ну на самом деле – не в крепостные же отдают девицу, не понравится – разведется, а попробовать надо, права Настя. Хотя бы потому, что до сих пор Полине как-то не встретился ни один мужчина, чтобы прямо с первого же взгляда да с первого вздоха хотелось быть только с ним одним, за которым хоть на край света, хоть в горе, хоть в радости – все счастье.

Ну или хотя бы «бабочки в животе» наконец «раскочегарились» на всю катушку и, как им и положено, затрепетали, сходя с ума.

Ладно, проехали. Может, повезет с Александром и именно так у них и получится. Ведь Поле с ним хорошо и уютно, она влюблена и уважает этого мужчину. Бывает и так, что люди, лишь прожив какое-то время вместе, влюбляются друг в друга по-настоящему.

Все это, как сказала ей мама, нормальные сомнения, посещающие каждую невесту перед свадьбой. Многие девушки боятся ошибиться и задают себе вопрос, а того ли человека выбрали в спутники жизни.

Ну, маме видней, не стала уточнять и развивать эту тему Полина, и без того изводившая себя постоянными размышлениями и противоречивыми чувствами по поводу грядущей свадьбы.

А теперь вот еще и мучайся, придумывая и соображая, как выкручиваться и что объяснять Александру про их беду и Настюшку…

«Господи, о чем я только думаю?!» – внезапно, словно очнувшись от мысленного дурмана, возмутилась Полина.

Что ее потащило-растащило вспоминать?! С какого такого выкрутаса сознания? Нафига она занимает голову всякой ерундой, когда непонятно, что с Настей, и как ее выручать, и возможно ли вообще выручить! А она тут в экскурсы по прошлому пустилась – этапы жизненных деяний подводить принялась. Дурь какая-то! Войдет же всякое в голову!

В раздражении взбив кулаком не повинную ни в чем подушку, словно вымещая на той всю свою досаду, Полина резко перевернулась на другой бок, негодуя на странные выкрутасы разума, протащившие ее не пойми зачем через воспоминания, и отдала себе в сто-неизвестно-какой раз последний грозный приказ начинать немедленно спать.

Да какое тут спать! Тут бы с ума не сбрендить!

Усилием воли и гневливым окриком прогнав наконец картины прошлого, Полина все одергивала и одергивала себя, стараясь отделаться от выскочивших взамен мыслей о Настеньке, который раз со страхом предполагая, что с той сейчас может происходить. И все крутилась-вертелась, ворочаясь с боку на бок, пока, окончательно измучившись, не забылась под утро тревожно-беспокойным сном.

И за краткий миг до того, как провалиться в сон, больше похожий на тяжелое, болезненное забытье, вдруг стрельнула у нее в голове мыслишка, словно шепнул кто-то: это еще не все испытания, свалившиеся на них, ой не все – припожаловала беда в гости, да с сестренками, как говаривала бабушка Василиса…

Рано утром плохо выспавшаяся, раздраженная до невозможности Полина второй день подряд откровенно сбежала из дома на работу, не в состоянии вынести взгляда Саввушки. Он смотрел по очереди на каждого из них с надеждой и укором, то и дело наливающимися слезами глазенками и спрашивал, когда вернется мама.

Жесть. Просто жесть такая, что сердце надрывается!

И вот уже в машине Полю застал звонок с незнакомого, неопределившегося номера. И когда, посомневавшись, отвечать или сбросить вызов, вспомнив вчерашнее предупреждение брата, Полина все же ответила, приятным мужским голосом попросили ее приехать по определенному адресу для беседы.

Она и поехала по тому самому адресу, развернувшись на ближайшем перекрестке и задав навигатору новый маршрут.

Двое мужчин, оба лет где-то в районе сорока, довольно приятной, малозапоминающейся внешности, встретили Полину на контрольно-пропускном пункте некоего непонятного учреждения без какой-либо опознавательной вывески на здании и сопроводили в стильный, современный кабинет, где и состоялся их разговор.

Ничего нового сверх того, что уже рассказал им с мамой брат, они ей не сообщили, провели перекрестный опрос настолько грамотно и профессионально, что Полине удалось воспроизвести в памяти множество разных мелких деталей и нюансов происшествия, которые она, оказывается, находясь в стрессовой ситуации и отметив мимолетно, лишь краем сознания, умудрилась как-то зафиксировать и сохранить в воспоминаниях. Ну и составить подробнейший и весьма точный портрет преступника ей также помогли своими профессиональными вопросами эти товарищи, доставая из воспоминаний Полины детали и малейшие штришки его лица.

– Скажите, пожалуйста, только честно, – попросила Поля, когда их беседа-работа подошла к концу. – Каковы шансы спасти Настю?

Мужики переглянулись между собой, и один, назвавшийся при встрече Вадимом Юрьевичем, почесав бровь, нехотя признался:

– Не так чтобы очень большие, Полина Павловна, но они все же есть.

– То есть вполне вероятно… – уточнила Поля и задохнулась от того, о чем подумала, и, замирая сердцем, тревожно вглядываясь в их лица, заставила себя закончить фразу: – Что, она уже мертва?

– Это вряд ли, – уверенно отмел, покрутив отрицательно головой, данное предположение второй следователь, Игорь Валентинович, и пояснил свое утверждение: – Раз уж он захватил девушку, было бы глупо и расточительно уничтожать такой «ресурс». У них имеется возможность «отжать» квартиру, да и использовать саму Анастасию в своих интересах с большой выгодой. Наш аналитический отдел дает восемьдесят процентов на то, что она жива. И поверьте, это очень большой процент, – уверил он Полину. – Вытаскивали мы людей и при куда меньших прогнозах.

– Он ее мучает? – спросила Полина то, о чем так боялась и хотела спросить всю их беседу.

– Не думаю, – ответил Вадим Юрьевич. – Это нерационально. Да, ее бывший муж понимает, что после того, как он настолько неосмотрительно засветился перед вами и соседями, мы выяснили его личность, и теперь за квартирой Анастасии Викторовны установлен усиленный надзор во всех соответствующих инстанциях и учреждениях и провести по ней сделку в данный момент невозможно. И помимо того что у Анастасии нет паспорта, который она выронила во время вашего столкновения на площадке, имеется еще одно препятствие на пути завладения этой недвижимостью: она отписала половину квартиры на имя сына. При таких раскладах никакой нотариус и никакой чиновник, даже сильно стимулированные финансовой перспективой или шантажом, не рискнут проводить сделку.

– В вашем тоне слышится «но», – заметила Полина, когда он замолчал.

– Но, – чуть улыбнувшись одними уголками губ, повторил тот за девушкой, – терпения этим ребятам не занимать. Ведь Фарух, будем называть его именем, под которым он известен в своей организации, не забывал об этой «упущенной возможности» и держал все десять лет в голове. Ему ничего не мешает подождать еще несколько лет, периодически предоставляя доказательства, что Анастасия жива, и только потом провести сделку, а если он ее сейчас ликвидирует, то квартира перейдет в собственность вашего брата, пополам с сыном. А это совсем иной расклад и гораздо больше заморочек.

– Поэтому мы склонны считать, что Анастасия жива и относительно невредима, – перехватил ход разговора Игорь Валентинович. – Вряд ли ее избивают, наоборот, сохраняют в презентабельном виде на случай, если девушку придется вывозить из страны или все-таки предъявлять тому же нотариусу или какому-нибудь чиновнику. Скорее всего, ее держат на наркотиках, но не сильных, чтобы сохранить способность нормально разговаривать, соображать и четко отвечать на вопросы.

– Вы считаете, что они до сих пор не выехали из страны?

– Через официальные пропускные пункты нет, только есть же еще и нелегальные тропы через границу, – пояснил следователь. – Но мы склонны считать, что они пока находятся в России. Вы не представляете, насколько помогли всем нам, сумев отстоять и не отдать племянника. Если бы Фарух захватил еще и Савву, ситуация была бы намного хуже и сложнее.

– Спасибо, что все разъяснили, – поблагодарила Полина, – хоть какая-то надежда.

– Большая, Полина Павловна, – поправил ее Вадим Юрьевич, – и гораздо больше, чем у очень многих, кто оказывался на вашем месте в такой передряге.

Не обнадежил до конца, но все-таки подбодрил.

– Скажите, – на всякий случай решила все же уточнить Полина беспокоящий ее вопрос, – я могу хотя бы в общих чертах рассказать о происшествии своему жениху?

– Нет, Полина Павловна, – не оставил ей никаких лазеек Игорь Валентинович, – любая информация по данному делу засекречена. В некоторые факты посвящены только близкие родственники и только под строгую подписку о неразглашении гостайны. Александр Борисович Маркин не входит в число таковых.

– Но он мой жених, – попыталась возразить Полина.

– Вот именно, что пока только жених. Насколько нам известно, ваше бракосочетание назначено на июнь, а сейчас у нас февраль. Что может случиться и произойти до июня месяца – никто не может сказать. – И усмехнулся: – Может, вы еще передумаете выходить за господина Маркина замуж.

– Но послушайте… – Задела Полину эта его усмешка, пусть и не ироничная, а достаточно дружеская, но все же… – Вам же известно, какой пост занимает Александр, он не может пребывать в неведении о том, что за ним установлена слежка, а его гаджеты прослушиваются даже в отключенном состоянии. Это может навредить ему и его партнерам и нанести вред бизнесу в целом.

– Ничего не поделаешь, неизбежные издержки ситуации. К тому же мы не налоговая полиция и не экономическая, а несколько иное управление, и дела Александра Борисовича, если они не касаются наших фигурантов, нам неинтересны.

– Понятно… – глубоко вздохнув, тяжко выдохнула Полина.

М-да, придется все же придумывать, как и что объяснять Александру, чтобы при этом ни словом не обмолвиться про похищение Насти. Он и так уже откровенно недоумевает и негодует, не понимая, куда она пропала на два дня, почему с ним не встречается, практически не общается и ничего ему не объясняет, отделываясь обтекаемыми фразами о серьезных семейных проблемах ее родни, без какой-либо конкретики.

Охо-хо-шеньки-хо-хо…

Но оказалось, что ничего объяснять и придумывать не придется – ура-ура! Вернее, конечно, не ура, а грусть-печаль – охо-хо, в том смысле, что позвонивший Полине, когда она входила в Галерею, Александр уведомил, что улетает в срочную командировку в Брюссель. Она бы и попечалилась разлуке, если бы настолько не обрадовалась избавлению от тяготившей ее необходимости объясняться с ним, висевшей на Поле тяжким бременем.

Потянулись дни, наполненные тревожным ожиданием и надеждой, сменяемой отчаяньем и безысходным пессимизмом, особенно когда Саввушка начинал плакать, тоскуя по маме, и задавать свои бесконечные вопросы, требуя объяснить, где она и когда наконец вернется.

Разумеется, они отвели малыша к невропатологу, как и посоветовал врач «Скорой помощи» в день похищения Насти, и доктор уверенно констатировал у ребенка наличие психотравмы, слава богу, не патологически тяжелой, и назначил курс лечебных занятий у психолога, на которые водили Саввушку по очереди мама, Полина и вернувшийся из Питера Юрий Александрович.

Вообще все было плохо, сложно и как-то зыбко-тревожно, неопределенно, словно надвигалась на них, накрывая черной бедовой тучей, какая-то мрачная неотвратимость.

Жили в постоянном напряжении, в вечном ожидании разрешения ситуации, одновременно страшась этого самого развития и его возможного исхода. Из устоявшейся, размеренно-привычной жизнь превратилась в какое-то пережидание и приспособление под эту временную неустроенность.

Для того чтобы постоянно находиться с Саввушкой, маме пришлось отказаться от плотного контроля за работой двух своих небольших магазинчиков. Торговали они одеждой средней ценовой категории известных марок, пользующихся неплохим спросом, и имели постоянных, преданных покупателей. Доверив справляться с делами директорам торговых точек, Елизавета Егоровна осуществляла общее руководство и управление, что называется, на удаленке, ну и, разумеется, держала на плотном контроле бухгалтерию, вопросы поставок-транспортировок товара и, понятное дело, переговоры с поставщиками.

Как и предсказывала мама, Юрий Александрович понял и принял ситуацию в том виде, в котором она ему обрисовала, поведав то немногое, что могла. Тайна следствия – значит, тайна, куда ж денешься, это понятно, главное, чтобы Настенька нашлась. Он поддерживал всем чем мог, практически поселившись в квартире Васи с Настей, помогая Елизавете Егоровне управляться с внуком, работой и хозяйством, и поздним вечером, почти ночью, возвращался к себе домой, чтобы ранним утром, перед основной работой, которую, понятное дело, никто не отменял, приехать на пару часов. И после работы мчался опять к ним.

А вот Василий, напротив, почти перестал появляться дома, оставаясь работать по ночам не то в своем офисе, не то в конторе фээсбэшников. Маму с сестрой, где именно он остается, где работает, Вася в известность не ставил, только предупреждал всегда напряженным и каким-то выгоревшим от беды голосом, что задержится или вовсе не приедет. Отчего вошла в их семью новая, горестная привычка: собирая Василия на работу, складывать ему в рюкзак туалетные принадлежности, чистое белье-носки, футболки-рубашки и контейнеры с обедом и ужином.

Такая вот новая реальность их тревожного бытия.

Полина же моталась между всеми жизненно важными точками сразу. Галерея, ее тайная, нерабочая деятельность, переговоры-договоры с покупателями, художниками и скульпторами, поездки по всей Москве в поисках хоть небольших выставок-продаж и художественных салонов. Оттуда на квартиру Насти: забрать у мамы приготовленные для Василия очередные контейнеры с едой и чистую одежду – последнее время брат не ночевал дома по несколько дней кряду, и это происходило все чаще и чаще.

Потом она мчалась в офис к Василию, который, во избежание лишних вопросов коллег и дабы не возбуждать их неуместное любопытство, договорился с Полей, чтобы она звонила ему, как будет подъезжать, и сам выходил к ней из здания офиса. Со щемящим от сочувствия и тревоги сердцем Полина смотрела на подходившего к машине (которую по его же просьбе парковала в соседнем дворе) брата, похудевшего за эти дни, осунувшегося, с почерневшим от перенапряжения и переживаний лицом. Выскакивала из машины, кидаясь ему навстречу и обнимала.

Да так они и стояли, замерев на какое-то время, ничего не говоря, просто обняв друг друга в безмолвной поддержке.

А что тут скажешь? Что можно обсуждать и о чем говорить в такой ситуации? Ни о Фарухе, ни о Насте новостей не было, словно сгинули они без всякого следа.

Отдав вещи и еду Васе, забрав у него пустые контейнеры и белье-одежду для стирки, еле сдерживая бессильные слезы, сжав зубы, чтобы не поддаться безысходной тоске, Полина возвращалась на работу, а совсем уж поздно, ближе к ночи, приезжала домой, в квартиру Насти-Васи, ставшую на время местом их сбора и своеобразным военным штабом.

Хорошо, что Александр все еще находился в командировке, поскольку совершенно непонятно, как в эти тревожно-напряженные метания-мотания возможно было бы встроить еще и встречи-свидания с ним, обсуждения свадьбы. В той напряженной, гнетущей обстановке, что накрыла их семью, это казалось настолько неуместным, что всякий раз Полине приходилось перестраивать, переформатировать свое сознание и настроение, чтобы вести с женихом по телефону легкую, беспечную беседу и посмеиваться его шуткам.

А потом грянуло двадцать четвертое февраля и началась специальная военная операция, дав старт новым разрушительным процессам в жизни Полины, словно того, что уже произошло с ними, было недостаточно.

Честно признаться, ни Полина, ни мама с Васей, ни даже Юрий Александрович в первые дни не вникали, да и особо не поняли, что в стране и за ее пределами произошло какое-то значимое, неординарное событие. Какая такая военная операция и какой уровень и масштаб имеет это событие как для самой страны и каждого россиянина, так и для мирового сообщества, они не думали.

Встроившись в определенную, напряженную бытовую колею, обусловленную непростой ситуацией, измотанные душевно, морально и физически, сосредоточенные на своей проблеме, они как-то пропустили мимо весь поток информационного шквала, заполонивший все медийное пространство, как предшествующий военной операции, так и тот, что последовал после ее начала. Понятное дело, что рано или поздно они включились бы, осознали, что произошло в стране и, главное, за ее пределами, но тогда всем им реально было не до этого.

А судьбоносное значение происходящих в России и на Украине событий, навсегда и безвозвратно переформатирующих привычное мироустройство, Полине объяснил Ярослав Антонович Званный.

Данная уникальная личность требует особого, отдельного повествования. Хотя бы потому, что именно с него началась та самая «нелегальная» для Полины, но, наверное, все-таки основная для нее деятельность.

Впервые Полина увидела Ярослава Званного, когда тот появился в Галерее в качестве простого посетителя. Как обычный человек, что называется, с улицы, он купил билет в кассе и зашел в Галерею для изучения выставленной в ней экспозиции – но только в этом обыденном действе к этому человеку и можно было применить понимание простоты. И ни в чем более.

Он выделялся из любой людской толпы как гордый крейсер на фоне снующих вокруг него рыбацких баркасов, был настолько яркой и неординарной личностью, что, где бы ни появлялся, не обратить на него внимание мог разве что хронически слепой человек.

Огромный, здоровый такой мужик лет пятидесяти, под два метра ростом, богатырского телосложения, с крепким пузцом (но отнюдь не жировой прослойки, а исключительно клубка мышц, уравновешивающего разворот его мощных плеч), абсолютно русопятой внешности. Это впечатление усиливалось короткой, кучерявой, пегой от седины бородкой, курносым мясистым носом, веселой улыбкой, задорными, смешливыми голубыми глазами, низким басовитым голосом и громким, раскатистым искренним хохотом.

…Широко прорекламированная во всех СМИ и триумфально открытая новая экспозиция демонстрировалась тогда всего лишь третий день. Полина, следуя своим должностным обязанностям, спустилась со второго, начальственного этажа на выставочный первый, чтобы походить между посетителями, посмотреть их реакцию на работы, приветствовать постоянных клиентов и друзей Галереи – почувствовать дух и настроение, которое вызывает у людей экспозиция.

Проходя мимо одного из залов, она вдруг резко остановилась, заметив очень большого, крупного человека, внимательно рассматривающего одну из картин, выполненную в стиле абстракционизма – что-то там в темных тонах, с багрово-красными всполохами на желтом небе, по которому летели черные птицы. То подходя к полотну совсем близко, то отступая на несколько шагов назад, он был захвачен своим занятием.

Заинтригованная неординарным посетителем, не устояв перед приступом любопытства, Полина подошла поближе и встала на некотором удалении у мужчины за спиной, с интересом наблюдая и ожидая его реакции на работу, которую тот настолько увлеченно изучал.

Постояв какое-то время и, видимо, вдоволь насладившись и напитавшись впечатлением, мужчина, сделав шаг назад, бросил последний взгляд на картину, саркастично громко хмыкнул и дернул головой, повторяя известный жест товарища Сухова из «Белого солнца пустыни». И перешел к следующему полотну.

Процедура изучения картины и ее оценки повторилась в точности как и в первый раз. Не сдержавшись, повинуясь порыву, Полина подошла ближе к оригинальному посетителю и спросила, приветственно-мило улыбаясь:

– Вы заинтересовались нашей выставкой?

– Да вот, любопытствую, какие работы и направления подходят под определение формата для вашего «Центра», – открыто и лукаво улыбнулся мужчина ей в ответ.

– Вы художник? – уточнила Полина.

– Имею такую склонность, – признался тот, улыбнувшись еще шире, сверкнув молодецким, задорным взглядом, и погладил бороду неспешным, явно привычным жестом.

– Понятно, – трактовала по-своему его ответ Полина. – Вы, наверное, из числа соискателей. Тогда вам надо обратиться в наш «Центр современного актуального искусства». – И принялась привычно перечислять необходимые формальные действия-шаги для участия в конкурсе соискателей.

Дело в том, что, по странной, непонятной Полине логике, даже прочитав на официальном сайте «Центра» подробности приема, такие вот «ходоки из глубинки» частенько шли совсем иным путем: первым делом посещали Галерею, считая, что именно через нее ведется отбор претендентов на помощь и продвижение их работ, отчего и самой Полине, и ее помощникам не раз приходилось пускаться в подробные разъяснения о правилах. Для такого случая она даже сделала заказ в «Центре», и для Галереи распечатали несколько десятков поясняющих этот вопрос буклетов в помощь «товарищам с периферии».

Буклеты лежали у Полины в кабинете, идти за ними совсем не хотелось, да ей было несложно рассказать в очередной раз, тем более этот человек вызвал у нее какое-то необъяснимо теплое, дружеское чувство, расположение и невероятный интерес к его личности.

– Процедура несложная, – продолжала Поля. – Вы отправляете на электронную почту «Центра» фото своих работ и их краткое описание, личные данные и биографию. Они изучают ваши полотна и присылают вам вызов, вы привозите свои картины, проходите собеседование и показ. А дальше – как решит комиссия.

– Или не присылают, – весело хохотнул мужчина.

– Что не присылают? – сбилась с наставительно-разъяснительной волны Полина.

– Вызов не присылают, – громко и басовито хохотнул он.

– Да… – смутилась отчего-то Поля, – или не присылают, и так бывает. Тогда можете представить другие свои работы.

– Да ну, – отмахнулся мужик, посмеиваясь. – Я уж присылал, а потом и самолично припожаловал, думал, выслушают, при личной-то встрече. Так меня на порог не пустили и взашей погнали. – Он отчего-то довольно хохотнул-хекнул и крутнул по-суховски головой, словно его не «погнали», а наградили за что. – Говорят: неформат, не в теме основной направленности, концепции и эстетики «Центра». – И, сверкнув весело голубыми глазами, указал кивком на картину, возле которой они стояли: – Вот, пришел посмотреть на концепцию эту.

– Я так понимаю, вам она не сильно понравилась? – не смогла удержаться от ответной улыбки Полина, совершенно покоренная этим самобытным персонажем.

– Да баловство, – отмахнулся тот, как добродушный папенька на каракули детишек. – Есть, правда, пара работ весьма стоящих. А остальное так, покакушки.

Тут уж Полинка не удержалась и, запрокинув голову, расхохоталась, свободно, от всей души, как давно не смеялась, – ну невозможно было удержаться. Совершенно.

– Вы очень симпатичная барышня, – похвалил неожиданно мужчина, когда приступ смешливости у Полины прошел, оставив после себя лишь открытую улыбку. И представился: – Ярослав Антонович Званный.

– Полина Павловна Мирская, – ответила ему представлением себя Полина, – один из помощников директора этой Галереи.

– Ну… – протянул мужик, рассматривая ее с веселым вниманием и поглаживая ладонью бородку. – Эт, значит, вы тут художество выставляете?

– В некотором роде я, – сразу же залилась предательским румянцем Полина.

– А не желаете, Полин Пална, познакомиться с моим творчеством? – хитро сверкнув глазами, предложил Ярослав Антонович.

– А желаю, – отважно-лихо согласилась Полина.

И предложила не откладывать это дело в долгий ящик, сразу же отправиться на просмотр.

– А никуда отправляться не надо, – посмеиваясь, остудил ее горячий энтузиазм Званный. – Некоторые полотна у меня с собой, я их в гардеробе вашем оставил, под присмотром милейшей женщины Галины Львовны.

В гардеробе Ярослав Антонович приложился легким поцелуем к ручке «милейшей женщины», рассыпавшись в комплиментах и благодарностях, чем невероятно смутил старушку, видимо, заставив ту вспомнить «былое». Работы они забрали и поднялись на второй этаж в кабинет к Полине.

Полину отвлек важный звонок, она кивнула Званному, предложив:

– Выставляйте картины, где вам удобно, я сейчас, одну минуту. Извините.

Быстро решив вопрос, распрощавшись с собеседником и нажав отбой, она развернулась…

… и застыла, пораженная.

С пяти небольших полотен на нее смотрели ЛИЦА. Живые, настоящие, страдающие и задорно, искренне смеющиеся аж до блеснувшей слезы, задумчивые и вдохновенные – лица простых и каких-то необъяснимо возвышенных людей. Людей войны. Они не были облачены в форму и не были военными, но по каким-то мелочам, деталям, по заднему фону, по выражению их удивительных глаз было понятно, что эти люди живут на войне. Живут. На войне. Во всех смыслах такого бытия.

Полина стояла, смотрела, не в силах шевельнуться, провалившись во времени и пространстве, не в силах оторваться и отвести взгляд от этих ЛИЦ, не замечая, как катится по ее щеке слеза… Все всматривалась, изучала, словно знакомилась с этими людьми вживую.

– Да, – нашла она в себе силы прошептать, – ЭТИ работы – абсолютный неформат для нашего «Центра» и Галереи. Это вам правильно сказали, Ярослав Антонович.

А он вдруг шагнул к ней и неожиданно заграбастал своими огромными руками и обнял как-то очень по-отечески, нежно и ободряюще, как близкий человек, и поблагодарил:

– Спасибо, девочка!

Вздохнул и, улыбнувшись, принялся успокаивать:

– Ну что ты, голубушка, ну и ладно, что ж теперь слезы лить.

И именно в тот момент, стоя в объятии сильных, надежных рук, Полина дала себе слово, что сделает все возможное и невозможное, перевернет Москву, а если понадобится, то и всю Россию, но картины Ярослава Званного непременно будут выставляться – их обязательно должны увидеть люди, пусть и не в их Галерее.

А может, и слава богу, что не в их Галерее.

Великий матерщинник, перефразировавший все распространенные обороты нецензурной брани в доступные к применению эвфемизмы, философ, мудрец и балагур-весельчак с закосом в народное простодушие, благоговейный ценитель крупных женских форм и гениальный художник, Ярослав Антонович Званный с тех отеческих объятий у Полины в кабинете стал для нее настоящим другом, родным человеком, определенно наставником, а в чем-то, может, и отцом, которого она лишилась слишком рано.

Вот именно он, Званный, проведший на Донбассе все эти почти восемь лет, начиная с трагического четырнадцатого года, написавший там многие свои картины, воевавший в ополчении, бойцы которого называли его: «Ярого звали?» – когда он удачно попадал по позициям врагов, или просто «Ярый», и объяснил Полине, что происходит в стране, что вообще такое и откуда взялась и получилась эта самая специальная военная операция.

– Полюшка свет Пална, – позвонил ей Ярослав Антонович, – ты рисуночки-то мои можешь куда пристроить на сохранность, пока меня не будет?

Званный был человеком неугомонным, увлекающимся, мотался по «весям-просторам» Родины, как он говаривал, но бо́льшую часть времени все же проводил на Донбассе, где у него имелась любимая зазноба, женщина, понятное дело, «масштабная» во всех отношениях: и широтой душевной, и рубенсовскими телесными формами, одновременно являвшаяся музой Ярослава Антоновича и натурщицей для множества его картин.

Замороченная своими делами и непростыми проблемами, привыкшая к его редкому и короткому посещению столицы между разъездами, Полина рассеянно уточнила:

– Куда на этот раз?

– Как куда? – искренне подивился Званный, – Так на военную же операцию.

– На какую операцию? – не поняла Поля.

– Как на какую? На нашу, – пояснил он с явным недоумением в тоне.

– Да какую нашу-то? – отчего-то разнервничалась Поля.

– Э-э, матушка, – протянул Ярослав Антонович. – Ты вообще в курсе, что в мире происходит?

– Так на какую? – окончательно обескураженная, переспросила она.

– Понятно, – вздохнул тягостно Званный и предложил: – Ты приезжай давай, тут и поговорим.

Полина сорвалась и поехала в мастерскую, где останавливался Званный всякий раз, когда приезжал в Москву. Собственно говоря, это была не его мастерская, Ярослав Антонович даже не был знаком с ее владельцем, впрочем, как и остальные художники, которых приютила эта творческая жилая площадь.

Мастерская принадлежала одному художнику, работавшему в психоделической манере, рисуя страшноватые и необъяснимо притягательные, порой даже завораживающе притягательные картины. Он стал, кстати, с недавних пор весьма известным, успешным и модным в элитной среде бомонда художником, чему во многом способствовал «Центр современного актуального искусства», его Галерея и Полина Мирская в первую очередь, поскольку отыскала и открыла его творчество именно она.

Набрав приличные рейтинги и серьезную востребованность у почитателей, художник решил пожить какое-то время в Америке, «наполняясь ее энергией и смыслами», как он определил данный душевный порыв и тягу к столь непростому вояжу. А перед отъездом оформил документ, дающий Полине право пользоваться и распоряжаться его мастерской в своих интересах, проводить в ней выставки и предоставлять художникам, которых она посчитает достойными, работать в этом помещении.

Таким образом он хотел выразить свою благодарность лично Полине за ее активное участие и серьезную помощь в его продвижении, становлении и раскрутке.

Но она-то точно знала, что больше всего на решение психоделического творца повлияло то, что он видел картины Званного, которые его по-настоящему потрясли. Может, от этого и в Америку сорвался, не факт, конечно, но было у нее такое подозрение.

И, кстати, не только его картины, а еще Вани Хромова, и Олега Карманова, и Валентины Тороповой, и… Словом, всех тех «неконцепщиков», отвергнутых «Центром», которых, можно сказать, нелегально, втайне от руководства взяла под свое крыло и опеку Полина, продвигая, где только могла и где не могла тоже, совершенно беззастенчиво пользуясь всеми своими связями, знакомствами и наработками, которыми обросла за время работы в Галерее и том самом элитном экскурсбюро.

Так, невероятно облегчив Полине решение хотя бы проблем бытового устройства ее «неформатов», у ее подопечных образовалось место дислокации и возможность перекантоваться несколько дней в столице, поскольку все они приезжали из разных уголков страны и по большей части были людьми малообеспеченными, вряд ли могли себе позволить оплатить проживание в нормальном гостиничном номере.

Вертясь-крутясь по центру Москвы и «ковыряясь» в пробках, расстроенная новостью об отъезде Званного, Полина невольно вспоминала разговоры и споры с Ярославом Антоновичем.

Ей очень четко запомнились его слова в тот первый день их знакомства. Попросив второго помощника директора подменить ее на выставке в Галерее, Полина приняла предложение Званного вместе отобедать, поговорить и заодно познакомиться поближе. Про привычные и соответствующие ее нынешнему статусу элитные кафе-рестораны Полина даже не заикнулась, предоставив Званному возможность самому выбирать кафе или ресторан, которые тот предпочтет.

Он предпочел небольшое уютное кафе средней ценовой категории, на стенах которого, к своему большому удивлению, Поля заметила парочку картин, совершенно очевидно написанных рукой Ярослава Антоновича, манеру письма которого теперь она бы отличила от любого другого художника. Оказалось, что Званный хорошо знаком с хозяином кафе, в котором, к слову сказать, была отличная кухня.

Но сейчас не об этом.

Интересная беседа завязалась у них сразу, как только они вышли из Галереи, продолжилась по дороге, и во время обеда, и после за столиком кафе, где они засиделись допоздна, увлеченные общением.

– Полюшка свет Пална, – сказал ей тогда Званный, – уходить тебе из этого «Центра» и вертепа галерейного надо бы. Это ж вражья организация.

– Почему вражья? – изумилась такому определению Полина.

– Ну как почему, – хмыкнул Званный, – а по всему. Кто их кураторы-организаторы? А? – И качнул довольно головой, увидев понимание, отразившееся на ее лице. – Во-от, правильно. Некий фондик такого же современного развития, как и «Центр» ваш, только американско-европейский. Верно?

– Верно, – тяжко вздохнув, подтвердила Полина.

– Ага. Мы тут с товарищами моими справочки-то навели, и что у нас получается? Фондик этот кто создал и спонсирует? – И покивал, сам ответив на свой вопрос: – Правильно. Известный американский холдинг. Следовательно, имеем мы в вашем «Центре» и Галерее сплошную голимую вашингтонщину, им руководящую. А вот скажи мне, Полюшка Пална, какую основную цель-идею преследуют и продвигают эти забугорные «благотворители»?

– Либеральные ценности, свободу самовыражения, в том числе равные права и возможности для всех художников и скульпторов выставлять и продвигать свое творчество, – пояснила Полина.

– Ну да, ну да, – хохотнул Званный. – Я, пожалуй, откажусь от равных прав и желания продвигать свое творчество вместе с тем, прости господи, «жеписцем», что изобразил кучку дерьма и сидящую на ней зеленую муху в разбитом унитазе общественного туалета, мне такой символизм на хрен соленый не сдался. Ты вот, Полин Пална, ты девушка образованная, ты же понимаешь, на кой понадобилось американо-саксонским господам поощрять такое, не к ночи будь помянуто, «творчество», вместе с отстойной голливудщиной, заполонившей кинотеатры, и иже с ними авангардную театральщину и либеральную литературу в нашей стране?

Понимать-то Полина понимала. Наверное. Может, даже и правильно понимала, она как-то не задумывалась всерьез о далекоидущих расчетах и интересах иностранных инвесторов.

А кто задумывался? Нет, ну на самом деле – вы задумывались?

Ну вот и она не грузилась масштабной геополитикой. Зато она отлично понимала, что такова нынешняя современная реальность, в которой весь мир, и Россия в том числе, живет в гораздо более доступной, чем ранее, свободе самовыражения, что многие морально-нравственные устои и правила, запрещавшие раньше быть иным, инаковым, высказывать свое художественное ви́дение, нивелированы и отменены, давая гораздо большую возможность быть реализованными разным, альтернативным проявлениям в искусстве.

Что она и ответила Званному.

– Это-то да, свобода хлынула потоком, тут не возразишь, – согласился тот, иронично хмыкнув. – Только напрашиваются два вопроса. Первый: кто именно отменил эти правила? И второй: а какие новые правила установили вместо прежних? Есть ли границы дозволенного и хоть какая-то цензура? У нас вот сейчас ставят и показывают спектакли, где по сцене ходят голые люди и даже изображают, а иногда и не изображают, а реально производят акт совокупления. Типа: художник так видит, он закладывает глубокий смысл в свою трактовку произведения. И всю эту лабуду впаривают людям в качестве «нового, прогрессивного прочтения». И когда выйдет на сцену голый чувак, повернется к зрителям жопой и начнет процесс испражнения, это тоже объявят каким-то особым, глубоким взглядом художника. И люди будут сидеть, смотреть, нюхать и думать про себя: «Интересно, что хотел сказать режиссер? В чем тут зерно этой роли и актуальность протеста?»

– Ярослав Антонович, – попеняла ему Полина, живо представившая себе столь ярко описанную им сцену, – мы все-таки едим.

– Ну извини, Пална. Ну хорошо, будет он не ср… то самое, – увидев сморщенный носик девушки, тут же исправился он, – а, скажем, избивать другого человека или даже ребенка. И это воспримут как некий перформанс и глубокую авторскую хрень. А потому что публика, жители нашей страны уже подготовлены даже к этому. Их годами развращали, постепенно отменяя те самые нормы и законы морали, отменяли нравственные устои, человеческую стыдливость, давая взамен идеологию либерализма, вседозволенности и культа потребления. Абсолютно типичный социальный инжиниринг, направленный на то, чтобы переформатировать население какой-либо страны, сделав из него почитателей и потребителей их ценностей, их нравственности, а как следствие – и их законов и образа их жизни. То есть подготавливая в другой стране вражеских агентов, которые за них готовы будут порвать-продать и даже убить-устранить. И ваша Галерея есть не что иное, как один из элементов этой пропаганды и продвижения такого рода ценностей. Ты вспомни, какие картины и работы вы выставляли последние годы, чему давали приоритет и как много среди них было настоящих, сильных работ, пусть не пропагандирующих, но хотя бы раскрывающих красоту России, ее народа. А?

И вздохнул, отметив, как напряглась девушка.

– Вот то-то и оно. Вижу, что ты, Полюшка Пална, прекрасно это понимаешь. Тогда почему ты до сих пор работаешь в этом «Центре»?

– Ну, – вздохнув тягостно, сказала она повинно, – должен же там работать хоть кто-то, кто может не пропустить муху на куче или изображение расчленения человека, садизм или извращение. Кто будет бороться и продвигать других художников-неформалов, ну хоть немного.

И, вспомнив о еще одной важной причине, удерживающей ее на этом месте, начала предательски заливаться румянцем.

– А чего смутилась-то? – подивился Званный, – Я тебе верю, ты все правильно сказала. Или что-то еще? – И усмехнулся. – А-а-а, понятно, денежки? Так и не тушуйся, чего стыдиться, куда ж без них, без денег вездесущих, жить-то всем надо. Но ты бы поискала другое какое место себе, Пална, не надо тебе в этом участвовать. – И повторил: – Не надо.

Он посмотрел в окно. Помолчал, явно о чем-то задумавшись, вздохнул и поделился с Полиной размышлениями:

– Увы, но Россия стремительно теряет свой культурный суверенитет, становясь колониальным придатком общеевропейских ценностей. Тебе же наверняка известно, как работает закон внедрения в сознание того, что оно отторгает и не воспринимает как не совпадающее с его культурным кодом и нравственностью? Думаю, что вас этому учили в университете. Чем чаще человеку предъявляют какое-то произведение или мысль-идею, тем больше и больше он его смотрит, слушает и запоминает и тем больше оно востребовано, вскоре становясь неотъемлемой частью его интеллектуального мира. И ваш «Центр» занимается именно этим: перекодирует эстетически-нравственное восприятие граждан нашей страны. А ты часть этого переформатирования, как бы ты ни старалась идти против течения и за что-то там бороться.

– Это очень непростой вопрос, – уклонилась от прямого ответа Полина.

Не во всем с ним согласившись, спорить и отстаивать свое мнение тогда она не стала, не чувствуя силы убежденности в себе и серьезной уверенности в своих аргументах, понимая, что надо бы глубже разбираться в предмете для столь непростого спора.

Та их знаковая встреча у картины в Галерее и тот их первый разговор в милом уютном кафе отпечатались в памяти Полины с какой-то странной, поминутной ясностью и четкостью.

В столице Званный появлялся редко, как правило, дня на два-три, раза четыре в году и всегда проездом, большую часть времени проводя на Донбассе. Иногда на месяц-полтора уезжал перевести дух и отдохнуть домой в Сибирь, откуда был родом и где проживал постоянно до четырнадцатого года, или куда-нибудь к друзьям в Карелию, в Питер… да и бог знает куда и где носила неугомонная душа этого талантливого художника.

И всякий раз Ярослав Антонович приезжал неожиданно, заставая Полину врасплох. Звонил по прилете из аэропорта или с железнодорожной станции, а то и вовсе кто-нибудь подвозил его прямо к дому, где располагалась приютившая их мастерская «психоделиста».

Полинка сразу же бросала все дела, срывалась и мчалась на встречу с любимым художником. И замирала от восторга, переживая и испытывая нечто непередаваемое, когда рассматривала его новые работы, которые тот привозил. Иногда, редко, но бывало, они о чем-то да и спорили. Ярослав Антонович пытался «образовывать» девицу недальновидную, разъясняя той реалии большой политики, а Поля, каждый раз после их встречи дававшая себе обещание непременно подготовиться к следующему диспуту, изучить-проштудировать вопрос поглубже, чтобы аргументированно возражать (и всегда благополучно забывая про то свое давнее обещание), все же втягивалась эмоционально в разговор, принимаясь спорить, не соглашаясь с некоторыми его утверждениями.

И, конечно, никогда ничего не могла доказать и переспорить художника-философа, но справедливости ради надо заметить, что все же больше слушала его рассуждения, вникала, поражаясь и удивляясь.

– Зачем вам нужна эта операция? – каждый раз возмущенно попрекала она его. – Вы великий художник, необыкновенный талант, вам надо работать, писать картины, а вы рискуете, подставляетесь. Там же стреляют и убивают людей, а вы большой, в вас все пули и осколки, наверное, летят, – распалялась она под конец своей речи, волнуясь за него ужасно.

– Да какое, – отмахивался беспечно Званный, – так, пострелушки с двух сторон.

– Тем более, – кипятилась Полина, – вам-то оно зачем?

– Так там русские люди, Полюшка, – дивился ее непониманию Ярослав Антонович, – разные по национальности, но русские же. Люди, которым запретили быть русскими, у которых захотели отобрать их язык, их память, их предков, их победы, их идентичность. Приказали стать иными и забыть о своих корнях и о своей истории. А когда они отказались подчиняться этим запретам, их начали уничтожать. Реально уничтожать, без дураков.

– Но это все геополитика, – возражала Полина.

– Геополитика, Полюшка, а то что же. Но это же не значит, что надо отдавать своих родных людей на убой каким-то упырям. Нацистам, которые стреляют по мирным жителям, по старикам и детям.

– Да, – соглашалась Поля, – это дико, это неправильно, это просто жесть какая-то, согласна. Но ваше оружие – кисть, сила вашей пропаганды в тех произведениях, что вы творите. Говорите, протестуйте искусством.

– Так я и говорю, – кивнул Званный и рассмеялся. – Только, как известно, Полин Пална, доброе слово, подкрепленное автоматом Калашникова, оно куда как более весомо и доходчиво, чем просто доброе слово. Тем более что даже такому замечательному специалисту, как ты, ох как сложно протолкнуть, предъявить и представить миру мое «доброе слово».

Это да. Тут Званный был прав… как он говорит: «Чтоб им всем ядрен-батоном подавиться».

Полине стоило неимоверных усилий организовать первую выставку Званного в Москве. И пусть та прошла в частной галерее, «пропускная возможность» которой была весьма ограничена, но, подняв все свои связи и знакомства, дойдя до того самого внука бабушкиной подруги, служившего в Министерстве культуры, что устроил когда-то ее в экскурсбюро, Полине таки удалось представить работы Званного на ознакомление зрителей и ценителей искусства.

И выставка прошла выше всяких ожиданий и похвал. Многие работы Ярослава Антоновича купили, но это оказалось не единственным результатом. За время, что Полина продвигала и организовывала выставку, она приобрела круг единомышленников, приверженцев классического, реалистического искусства, через которых вышла на подразделение некого комитета при Госдуме, который был ориентирован, условно говоря, на сохранность культурного фонда России. Название и заявка громкие, а по сути все на голом энтузиазме и общественном, частенько подводящем мнении. Но все же, как показала практика, и они пусть немного, но что-то могли.

Кстати, с помощью именно этого подразделения и неравнодушных людей, работавших в нем, Полине удалось впоследствии устраивать и проводить показы работ и других своих «подопечных».

Эту ободрившую ее мысль она додумывала на ходу, торопливо поднимаясь по лестнице в мастерскую, расположенную выше последнего этажа, в мансарде, имевшей свой отдельный выход на крышу старинного здания бывшей купеческой слободки Москвы. Туда Поля и ворвалась, запыхавшаяся и взволнованная до невозможности.

– Ты же говорил, что это всего лишь «пострелушки»?

Уже довольно давно она перешла со Званным на «ты», но исключительно по имени-отчеству, с почтеньем-уваженьем, как говаривает бабуля Василиса. И с порога потребовала разъяснений:

– Я просмотрела новостные ленты и послушала радио в машине, все говорят только о специальной военной операции.

– Ты охолони, Полин Пална, – остудил ее разгоряченность Званный, – давай-ка вот чайку попьем да поговорим, – указал он жестом на сервированный им в ожидании Полины стол.

– Давай, – согласилась, устало выдыхая, Поля, кинула сумку на видавшее виды потрепанное кресло, стоявшее у входной двери, и отправилась мыть руки в ванную комнату.

Ярослав Антонович приступать к разговору не спешил, не обращая внимания на нетерпенье Полины, неодобрительно сверлящей его взглядом. Неторопливо прихлебывал из огромной поллитровой кружки душистый горячущий чаек, усердно дуя на него перед каждым глотком и лукаво посматривая поверх края на Полину. Спросил про здоровье родных, поинтересовался, не нашлась ли пропавшая невестка, как идут ее поиски, как себя чувствует племянник Саввушка.

Разумеется, Поля не посвящала Ярослава Антоновича (как, впрочем, и никого другого) в подробности их беды, сказала лишь, что неизвестно куда пропала Настя и о том, что ее усиленно ищут, да и только. Но мудрому Званному ничего растолковывать и объяснять не требовалось, он и без того видел, чувствовал и понимал, что дело тут непростое, как понимал и то, что если бы имела Полина возможность, то непременно поведала бы ему про беду их семьи подробно и обстоятельно. Про жениха-то своего, Александра, она со Званным советовалась, делилась сомнениями и просила подсказать чего мудрого. Да только что он мог посоветовать, когда он этого Александра в глаза не видывал…

Кстати, удивительно, но Полина Александра с Ярославом Антоновичем не знакомила, да и с другими художниками, которых опекала, тоже. Она вообще мало что ему рассказывала, практически не посвящая Александра в свое «подпольно-нелегальное» арт-продюсирование, если можно эту ее деятельность причислить к таковым, поскольку продвигала их творчество исключительно благотворительно, из любви к искусству в самом что ни на есть прямом смысле этого понятия.

Лишь испив половину содержимого своей чашки, «аж до малого пота на лбу и благости в нутре», как любил выражаться Ярослав Антонович в той самой, почитаемой им народной манере, только тогда и приступил он к пояснениям.

– Я ж тебе про Донбасс уж не раз рассказывал, Поленька, – отставляя чашку на стол, начал Званный неспешное свое объяснение. – И про то, как и почему началось там противостояние и какое отношение к нему имеет Россия.

– Да помню я, Ярослав Антоныч, – подтвердила поспешно Полина.

– Во-о-от, – протянул он. – Мы с тобой давно не виделись да и о политике редко разговариваем, имея другие, гораздо более приятные темы для обсуждения, исключительно культурной направленности. Да и понимаю я, что барышня ты тонкой душевной организации, к военным делам не приспособленная, политикой не интересуешься, переживая все больше за художественно-изобразительное искусство. Но нынче, Поленька, наступило такое время, когда всем придется выбирать, с кем они – со страной или с «Антантой» англосаксонской. Такая вот канитель.

– Ничего я не поняла, Ярослав Антонович, – разнервничалась, растревожилась Полина. – Что выбирать? Кого и зачем? Какая, на хрен соленый, Антанта? – ругнулась она одним из его излюбленных эвфемизмов.

– Да того, девонька, – не пришлось по душе Званному ее недоумение и возмущение, – что вот ты, например, уж сколь лет работаешь на врага России, который благополучно и радостно продвигает в нашей стране свои либеральные идеи и так называемые демократические ценности через культурные учреждения и организации. Тебе же прекрасно известно, кто организовал ваш «Центр» и кто стоит за теми, кто его организовал, мы с тобой это уж не раз обсуждали. А какие направления в искусстве они продвигают и пропагандируют через этот ваш «Центр»? Сколько ты сама рыдала-страдала, когда тебя вынуждали да приказывали и приходилось всякую козлячью хрень соленую выставлять, Ержин Попаданыч! – ругнулся он, разнервничавшись. – А сколько боролась за каждого талантливого художника, любящего свою страну и рисующего про нее, о ней, о ее людях? Вот и придется выбирать: ты с ними или вон с нами, – указал он кивком головы на угол, где стояли рядами прислоненные друг к другу картины.

– Увольняться, что ли? – растерялась от столь гневливой отповеди обычно всегда спокойного и ироничного Званного Полина и уточнила: – Из-за того, что на Украине началось, увольняться?

– Да не из-за того, – расстроившись окончательно от непонимания девушки, отмахнулся Званный. Вздохнул и принялся растолковывать немного уставшим тоном: – Ты же понимаешь, что все эти западные фальшивые ценности насаждались во всех областях культуры: в кино, в театральном искусстве, в художественно-изобразительном, в литературе, на телевидении – везде. И продвигали его и лоббировали люди при власти и чинах, прикормленные западными «партнерами», Ержин их Попаданыч, – ругнулся он в сердцах еще разок. Подхватил кружку, громко хлебнул пару раз горячего чайку и раздраженно поставил обратно на стол.

Разнервничался, раздосадовался. Попыхтел, успокаиваясь, перевел дыхание и продолжил:

– Один дальновидный политик прошлого сказал, что Россию невозможно победить, ее можно только развалить изнутри. Не дурак был человек, сволота, конечно, и, понятное дело, ненавидевший нас европеец, козлищу его по рогам, но определенно не дурак. А другой, не менее умный, древний восточный деятель объяснил: «Хочешь победить врага – воспитай его детей». Вот тебе сколько лет?

– Тридцать три, – ответила Поля.

– Значит, родилась ты в начале развала страны и попала в число тех самых детей, которых усиленно пытались – и в большинстве случаев весьма успешно – воспитать враги России. Начиная со школы, где в учебниках по истории Сталинградская битва описана одним предложением, что-то типа: «позиционная военная операция за стратегически важный объект», где нет упоминания ни об одном выдающемся герое Отечественной войны, и так далее. Или учебнику русского языка, в котором разбираются иностранные слова-паразиты.

Званный встал, прошелся по мастерской. Полина смотрела на него, отчего-то внутренне пугаясь, чувствуя какую-то надвигающуюся неотвратимую беду. Ну пусть не беду бедовую, но что-то очень нехорошее, тревожное, тяжелое. Потому что она впервые видела, чтобы всегда добродушный, смешливый и спокойный Званный был настолько растревожен и настолько переживал, что вон даже на месте усидеть не может.

Он снова сел за стол, хлебнул из кружки и сморщился недовольно: по его меркам если не кипяток, то остывший совсем уж чай. Отставил кружку подальше от себя и продолжил объяснение:

– Руководство миром осуществляется словом, это не я сказал, а еще один неглупый философ. Лучше всех и очень давно это поняли англичане и их «детки» американцы, которые умело используют этот закон в своих интересах. Бо́льшая часть песен, которые вы слушали, была на английском языке, вы смотрели взахлеб американские сериалы и фильмы, одевались исключительно в вещи западных брендов. Вам объяснили, что вы люди мира, что вам доступны и открыты любые страны и поездки, мало того, вы настолько свободны, что можете выбирать, в какой стране вы хотите жить и работать, только для этого сначала надо получить образование, ориентированное исключительно на их образовательную систему, на их, западные, ценности. И так далее. Вам в сознание внедряли некий миф о «прекрасном мире Запада», ведь функция всякого мифа – удалить, нивелировать реальность. И вам говорили: отрекитесь, забудьте о том, что было важно и ценно для ваших предков, смотрите на мир шире, будьте свободны, не ограничивайте свою жизнь границами и моралью только своей страны. Мыслите вне рамок любого национального суверенитета, поскольку, кроме англосаксонского и американского суверенитета, не существует более никаких. Зато какие у нас замечательные демократические законы и свободы! И все эти многолетние усилия, все эти блестящие «заманухи» имели лишь одну цель и направленность: развалить Россию. Воспитать поколение глобальных потребителей, заточенных на интересы, пропагандируемые и насаждаемые американско-европейскими кураторами, свято уверенных в том, что знание всех современных трендов, производителей и фирм во всех областях жизни, конечно же западных, и есть истинная культура и единственно возможный образ жизни. И когда придет час испытаний, такие вот наши прозападные «детишки» поднимутся стеной, готовые уничтожить любого, кто встанет между ними и тем самым беспощадным потреблением и внушенными им свободами. Все они стали агентами этих систем, сконструированные и взращенные под их интересы, через идеологию абсолютного потребления. А поинтересуйся, какие у них базовые ценности, они ответят: «Ездить где хочу, делать что хочу, ни за что не отвечать, пусть государство парится, а я хочу красивой, богатой жизни». И никто из них даже не вспомнит про любовь, преданность, заботу, душевную щедрость, нравственность, желание понять и постичь нечто великое про жизнь и, может, про себя самого, стремление к чему-то светлому, к благодати. И никто не вспомнит про предков, про гордость за Отечество и любовь к нему, про дедов и прадедов, защищавших его, не жалея себя, – все то, что в первую очередь и дает, взращивает и воспитывает в человеке настоящее, истинное, великое искусство во всех его проявлениях. На стороне которого тебе бы, с твоей тонкой, чувствующей натурой и восприятием прекрасного, и надо бы находиться. Ведь не только в этих обманутых и оболваненных детках дело, а еще в большей степени в тех, кто просто за бабло тупо продает свою страну и занимается этим самым оболваниванием.

Он замолчал и посмотрел задумчиво и отчего-то печально на Полину.

– Вот такой выбор придется делать всем в стране, Полюшка Пална. Ты с ними, с жующей, управляемой «свободой», или ты со страной, с ее традициями, культурой, с настоящим искусством, с ее прошлым, с ее ошибками и победами?

– А зачем выбирать-то? – уточнила Полина. – Родились и выросли здесь, живем, работаем и дальше жить будем. И культуру, если надо, защитим, ничего же кардинально не изменилось, мы ж не воюем с Евросоюзом и Америкой, а помогаем людям Донбасса, как позиционируется эта СВО.

– Да нет, дорогая, мы как раз таки воюем именно с Евросоюзом и с Америкой, а не просто с Украиной, и жить-работать как прежде уже не получится. Ты разве не знаешь, что введены адские санкции, как они это называют, против России, и европейские страны, одна за одной, позакрывали границы для въезда россиян? Что уходят иностранные компании с нашего рынка, что русский бизнес за рубежом арестовывают, а деньги, принадлежащие России, несколько сотен миллиардов золотовалютного запаса, арестованы. Недвижимость россиян и их деньги в иностранных банках арестовывают и отбирают. На русских объявлена травля, и она началась и будет только усиливаться. Огромное количество деятелей культуры, чиновников всякого рожна и бизнесменов, возбужденных той самой пропагандой против России, рванули из страны как тараканы, по ходу своего бега крича в рупор, что они против президента, против войны и вообще ненавидят все русское. За баблом своим и «свободами» побежали. И еще будут бежать пачками, пока есть возможность.

– Да? – подивилась Полина и призналась: – Я ничего про это не слышу, не знаю. У нас свое горе-беда, мы в нее погружены. Не до того нам и уж тем более не до выбора чьей-то стороны и побегов, Ярослав Антонович.

– Это-то понятно, – сочувственно вздохнул Званный. – Только не получится отсидеться в сторонке, как прежде, каждый окажется в обстоятельствах, когда его поставят перед выбором. – И хохотнул, вспомнив известное выражение: – И спросят: «С кем вы, мастера культуры?»

– Ну, поставят, спросят, тогда и будем выбирать, – устало вздохнув, смиренно заметила Полина. – Нам бы Настеньку найти, а там и ладно, поживем дальше, посмотрим.

И, вспомнив, зачем, собственно, примчалась в мастерскую, спросила тревожно:

– Так ты что, собрался всерьез воевать, Ярослав Антонович? Там же сейчас по-настоящему все крушить начнут. Ты что, на фронт этот собрался?

– Ну а то куда? – пожал он могучими плечами. – Мое место там, с ребятами моими, с бойцами. Там сейчас самое главное, там история творится, Полюшка. А какие люди, типажи, лица, ты бы видела… – протянул он, мысленно уже находясь рядом с теми самыми типажами и лицами. – Я тебе буду рисунки свои и картины передавать с оказией, сохранишь?

– Ну что ты спрашиваешь, Ярослав Антонович! – попеняла ему, ужасно расстроившись и негодуя, Полина. – Как высшую ценность, любовно, заботливо и нежно. И сохраню, и выставлю, если получится. Может, и продать что удастся.

– От за это тебе спасибо, красавица, – расплылся в улыбке Званный. – И вот что, Полюшка, разговор наш с тобой не окончен, это я так, немного по верхам прошелся, рассерчав не на тебя, а на общую обстановку в стране. Да соображениями-тревогами своими поделился, даже не коснувшись сути конфликта, всех его явных и скрытых смыслов и того, что, помимо прочего, борьба уже идет на уровне добра и зла, против повылезавшего инферно, твою козлищу по рогам, Ержин Попаданыч, такое там нацистское дерьмо развелось, – ругнулся он. – Но ты запомни главное: это не на месяц и не на два-три, все вражьи силы сейчас против России поднимутся, да только не одолеть им нас. Сейчас польются на нас помои грязи, обвинений и вранья, поскольку, как говорится, «к штыку приравняли перо», к пулемету – кино и изобразительное искусство, а к ковровой бомбардировке – бо́льшую часть культуры России в целом. И главное в этом гадючном бедламе – не позволить себе испачкаться в грязевом информационном потоке дерьма. Это тебе мое предостережение, Поленька. Если сильно прижмет, ты четко помни и знай, что Россия ведет праведную битву и обязательно выйдет из нее победительницей, по ходу переформатировав и весь остальной мир. И самое важное в той трансформации – это найти себя и свое правильное место в новом устройстве мира, то место, где ты нужна, важна и можешь многое сделать не только для себя, но и для страны. Это мой тебе наказ и благословение, – усмехнулся он и хекнул по-суховски: – Как говорит один мой знакомый командир-спецназер: «Все будет хорошо, но в крайнем случае – нет». Так что держись, Полюшка Пална. И крепись, легко не будет.

Помолчали, каждый обдумывая что-то свое, и больше к теме военной операции не возвращались – обсудили дела насущные, вопросы бытовые, оговорили способы возможной связи.

А когда, вроде ничего не упустив и обо всем договорившись, Поля засобиралась, заспешив по своим невеселым семейным делам, они постояли у двери, посмотрели друг на друга, словно хотели сохранить в памяти, запечатлеть образы друг друга, да и обнялись крепко и нежно, прощаясь. Поцеловала Поля Ярослава Антоновича в щеку и, перекрестив на дорожку, как учила бабушка Василиса, отпустила.

Возвращаясь домой после встречи со Званным по запруженным вечерним улицам, то и дело застревая в пробках, Полина все прокручивала и прокручивала в голове их разговор, возражая Ярославу Антоновичу, понятное дело, тоже мысленно, не соглашаясь с его суровой оценкой ее поколения, да и молодежи в целом. Среди знакомых и друзей Полины она что-то не упомнит, чтобы кто-то так уж прям восхищался «взасос» всем западным и позиционировал горячее желание жить только в Европе, да и сама она так не считала.

Или она не замечала и просто не задумывалась на эту тему?

Да нет, ничего подобного, определенно перебарщивает Званный в своих жестких оценках. Ну да, она тоже любит Европу, уважает ее народы, не говоря уж про искусство, про великих европейских художников, скульпторов, музыкантов и писателей. И ей очень даже нравится, и это же здорово, что есть возможность в любой момент поехать в любую из европейских стран, и посетить какой-нибудь великий музей и насладиться высоким искусством.

И что в этом плохого? Да ничего, конечно!

Нет-нет, куда-то Ярослава Антоновича явно не туда потащило. Хорошо известно выражение, что первой жертвой войны всегда становится правда. И если, как утверждает Званный, англосаксы, такие-сякие бяки по жизни, совратили нас всех, заморочив головы своими ценностями, идеями и пропагандой, то отчего не предположить, что и Россия ведет свою пропаганду, заявляя и позиционируя, что мы, россияне, хорошие, правильные и вообще могучие борцы за справедливость со злом на всей земле, а расчетливые и жадные американцы с европейцами убивают невинных людей, разоряют целые государства и просто мечтают стереть с лица земли Россию как таковую.

Ага, особенно если вспомнить историю нашего государства – белые, пушистые, добрые до невозможности. Впрочем, как и любого другого государства – все хороши и такое творили в той истории, что невольно задумаешься, как вообще человечество умудрилось при этом выжить.

О-хо-хо, эти художники, они такие… люди творческие, увлекающиеся, их частенько заносит в разного рода идеи, учения, теории и течения, уж кому-кому, а Полине это слишком хорошо известно. Поскольку именно ей приходится с этими «детками» нянчиться, носиться, как с тухлым яйцом в кармане, которое не приведи бог разбить-попортить – не оберешься вони-истерики. А порой эти деятели культуры такое чудят, что в голову нормальному человеку не войдет.

Так что нет, не согласна она целиком и полностью со Званным, не все настолько трагично, нагнетает Ярослав Антонович лишку. Ну вот такое у него убеждение и ви́дение картины мира – имеет полное право на свое мнение.

Ладно. Медленно выдохнув, переключилась Полина на дела более насущные, куда менее приятные и захватывающие, чем беседы и споры с великим художником, подъезжая к дому Насти с Васей.

Она не думала ни о какой войне или об этой самой СВО, как называли участие России в противостоянии на Украине, политика вообще никогда не входила в сферу интересов Полины, тем более сейчас, в том неопределенном положении, в котором оказалась семья.

Но, как показало дальнейшее развитие событий, политика и военная операция на Украине вломились в ее жизнь, не спрашивая разрешения и дозволения, как и предупреждал Званный. Наивно было думать и надеяться, что удастся тихонько отсидеться в каких-нибудь кусточках-уголочках и тебе ничего «не прилетит», когда происходит столь глобальное переустройство мира, и не важно, что ты этого не осознаешь и не понимаешь до конца.

Первым звоночком, напомнившим Полине о переформатировании мира и вызванном им, так сказать, великом сдвиге масс, послужил отъезд нескольких ее хороших знакомых из числа так называемого андеграунда. Ломанулись они на Запад, предварительно облив ее кучей «помоев» и инкриминировав что-то совершенно несусветное, когда узнали, что она никуда уезжать не собирается. Это привело Полю в ужасное недоумение и какую-то почти детскую обиду. Не, ну на самом деле – с чего вдруг?!

Вторым звонком стал отъезд ее близкой подруги в Грузию, перед которым они чуть не разругались вдрызг, когда та вдруг принялась обвинять Полю в том, что будто бы она поддерживает «кровавый режим» диктатора-президента, что она за убийство невинных людей на Украине, и бог знает еще в чем. Устроила целую истерику в кафе, где они встретились, и только напоминание о том, что Полина не может уехать и вообще что-то планировать, поскольку Настю до сих пор не нашли и, на минуточку, у нее вообще-то ответственная работа имеется и свадьба через пару месяцев, немного остудило негодование, которым полыхала подруга, вынудив ту сдержанно, вынужденно извиниться недовольной скороговоркой.

Они быстро и как-то скомканно, от неловкости, которую обе испытывали, попрощались, и подруга чуть ли не сбежала, явно торопясь уйти. А Поля, провожая взглядом выходившую из кафе девушку, недоумевала: что происходит?

Что происходит, козлищу вашу по рогам?

Куда они все бегут и почему обвиняют, называя убийцами и хрен соленый знает еще кем тех, кто остается в стране и не митингует на площадях Родины, тряся плакатами против президента и СВО, не пишет в соцсетях обличительные посты, не ведет пропаганды, призывая к свержению власти врагов какой-то там демократии?

Кто сошел с ума? Те, что повыскакивали из окон Родины, или те, кто остался и не собирается никуда уезжать, а хочет жить в своей стране?

Ответов на эти вопросы Полина не знала, да и, честно говоря, не до выяснения, не до глубокого анализа и погружения в эти вопросы ей было: все помыслы заняты главной и страшной проблемой.

В напряженном ожидании и с каждым днем все более слабеющей надежде, что Настю смогут найти и освободить, прошел месяц со дня похищения невестки. Ни о ней, ни о удерживающем ее Фарухе или хотя бы месте их возможного пребывания до сих пор так ничего и не выяснили, словно они провалились в какую-то черную дыру, бесследно исчезли.

– Вам скажу, Полина Павловна, но вы уж родных не посвящайте в такие подробности, – разговаривая с ней по телефону, сокрушенно признался Игорь Валентинович. – При похищении человека самыми продуктивными и важными для поиска являются первые часы и дни, они и самые результативные в раскрытии дела, что называется, по горячим следам. И если человека находят, то именно в эти первые часы и дни. Но чем больше проходит времени и «след», что называется, остывает, тем меньше шансов его обнаружить. А со дня похищения Анастасии прошло уже больше месяца… – И вздохнул, не закончив фразу.

– То есть что, Настю не найдут? – растерялась от столь откровенной, обескураживающей прямоты Поля. – Вы думаете, она уже мертва? – выговорила-таки она эти страшные, невозможные слова, буквально застревавшие в горле, почувствовав, как остановилось, замерло от страха сердце.

– Мы рассматриваем разные версии, – не стал успокаивать следователь Полину, – и, поверьте, проводим огромную разыскную работу. Но Фарух и его организация – террористы с огромным стажем, очень серьезные, обученные специалисты, имеющие в своем арсенале самые современные технические разработки и средства для ведения разведывательной и диверсионной деятельности. Они отлично умеют прятаться, маскироваться и скрываться. А имея разветвленную сеть по всему миру и агентуру, способны уходить практически от любого преследования. Но повторюсь: мы работаем.

И, снова вздохнув, посоветовал:

– Вариантов много, но, как правило, реализуется худший из них. Надежду терять не надо, но и обманываться излишним оптимизмом не стоит. Что могу сказать: держитесь. Больше, извините, ничего.

То есть не ободрил, но и однозначно не заявил, что надеяться более не на что и Настенька уже мертва, – держитесь, да и только. Что был тот разговор, что не был, лишь усилил все душевные метания и бесконечные тягостные думы Полины.

И не поблагодаришь, спасибо не скажешь – не за что.

Мама с Юрием Александровичем и Полина с Васей находились в постоянном, не отпускающем напряжении, в ожидании хоть какого-то известия, не получая которого испытывали все большее разочарование, ближе и ближе подбирающееся к опустошающему отчаянию. По умолчанию, не договариваясь ни о чем, в семье обсуждать тему исчезновения Насти перестали, даже ее имя старались произносить как можно реже. Только Саввушка с поразительным упорством ребенка каждый день обязательно спрашивал про маму, требуя объяснить, когда она вернется.

И никуда невозможно было скрыться от гнетущей атмосферы уже случившейся непоправимой беды, повисшей напряженной тишиной в доме, все больше захватывающей сознание. И с каждым днем все слабее верилось в возможность лучшего исхода, при котором Настя найдется живой и невредимой.

Но Судьба, видимо, решила не останавливаться на одном несчастье и разнести жизнь Полины по большой программе, словно пустила телегу с высокой кручи, несущуюся вниз, в темные воды холодной реки, разваливаясь, теряя на ходу оглобли, колеса и доски настила.

После памятной встречи с подругой в кафе, закончившейся полным разрывом их многолетней дружбы, после отъезда той из страны, что напомнило Полине о «времени выбора и перемен», третьим звонком и следующим происшествием в череде каких-то неотвратимо-роковых неприятностей стали отношения с Александром. Да какие там отношения – происходило что-то непонятное и настолько странное, что…

Александр вернулся из своей неожиданно затянувшейся командировки еще неделю назад, и за все эти дни они ни разу – ни разу! – не встретились, хотя бы в перерыв, чтобы просто пообедать вместе, обняться-поцеловаться после долгой разлуки и его приезда. И это было определенно и подозрительно странно.

Как и их разговоры по телефону. Александр позвонил Полине прямо из аэропорта, как только приземлился его самолет, и деловым тоном коротко-информативно уведомил, что вернулся, но встретиться с ней сегодня у него никак не получится, поскольку на службе аврал и катастрофический напряг. И торопливым речитативом закончил разговор: чмоки-чмоки, пока-пока, люблю тебя, позвоню.

Не позвонил. Полина набрала его сама уже поздним вечером. Александр был явно чем-то чрезвычайно озабочен, разговаривал короткими, рублеными фразами, напряженным тоном, сокрушался, что никак не получается встретиться с любимой, извинился и, сославшись на дикую занятость и какие-то срочные суперважные дела, быстро попрощался. Приблизительно в таком ключе и проходило их дальнейшее общение всю последующую неделю, исключительно по телефону.

Куда-то далеко-далеко, в другую жизнь, отодвинулись серьезные, замучившие ее, помнится, переживания о том, что и как она должна и может сказать Александру про происшествие с Настей. Эти переживания со всей очевидностью стали совершенно неактуальными и где-то даже наивными, сменившись глубоким недоумением по поводу поведения самого Александра.

Но все недоумения и тревожные предположения Полины разрешились-разъяснились самым простым и единственно действенным в данной ситуации образом: расставившим все на свои места разговором во время их наконец-то состоявшегося свидания.

Договорились встретиться, чтобы провести вечер и ночь у Полины дома. За последние два месяца она появлялась в своей новенькой, уютненькой и стильненькой квартирке раза три, не более: собрать кое-какие вещи, достать корреспонденцию из почтового ящика и снять показания счетчиков для ежемесячной оплаты.

Отпросившись из Галереи на пару часов пораньше, Полина понеслась готовиться к предстоящей встрече с женихом. Любимая «норка» встретила хозяйку обиженной тишиной и запахом застоялого, давно не проветриваемого помещения – дулась и пеняла за то, что ее покинули так надолго. Пришлось Полине, тяжко вздохнув, приниматься за серьезную уборку, параллельно колдуя над задуманным изысканным ужином, рассчитанным на несколько смен блюд.

К приходу Александра квартирка взбодрилась и разулыбалась, довольно светясь скрипучей чистотой и порядком, благоухая запахом распустившихся гиацинтов в горшочках, которые, поддавшись минутному порыву, купила вместе с продуктами в супермаркете Полина: весна все-таки и долгожданная встреча с любимым. Стол сервирован по высшему разряду, все как полагается! Хрустящие льняные салфетки в кольцах, лежащие на тарелочной паре, строй бокалов возле, серебряные приборы, вино, перелитое в графин-декантер тонкого хрусталя, цветочная композиция в центре стола и венчающие убранство свечи в высоких старинных подсвечниках.

Ну и, разумеется, сама хозяйка в полном шике – прическа, макияж, вечернее платье «в пол», каблуки, аромат дорогих духов. Сплошной романти́к.

Александр пришел, как водится, секунда в секунду, и, распахнув ему дверь, не удержав-таки фасона и положенной при таком-то прикиде чинности, Полина кинулась к жениху, и они надолго «зависли» в горячем приветственном поцелуе.

– Соскучился! – Не выпуская ее из объятий, чуть откинув голову, Александр посмотрел на девушку довольным, сияющим взглядом. – Если б ты знала, как я по тебе соскучился, Поля.

– Я тоже соскучилась. – Она прижалась щекой к его груди на пару мгновений и отстранилась. – Ладно, идем, а то мы, как подростки, целуемся на лестничной площадке.

– Ну идем, – согласился Александр, протягивая букетик мелких, невероятно душистых розочек.

– Спасибо, – приняла она цветы.

– В Европе вовсю уже весна, – рассказывал Александр, снимая и вешая в шкаф легкую курточку. – Конец апреля, а тепло необычайно и все цветет. Жаль, ты не смогла со мной поехать, – рассуждал он, привычно направившись помыть руки.

«Странно, – мимолетно подумалось вдруг Полине. – Ты вроде бы и не предлагал поехать вместе…»

– Да! – Вытерев руки, он вышел из ванной комнаты, подошел к Полине и обнял. – Жаль, что тебя не было рядом. Работы, конечно, свалилось до черта, сплошные встречи, переоформление договоров, подготовка к реорганизации, а потом и вовсе такой дурдом начался, что и спать-то некогда было. Но я остановился в нашей любимой гостинице, и, если бы ты была рядом, можно было бы хоть ночью немного отвлечься, заняться сексом и отключиться от той жести, что творилась.

Он медленно наклонил голову, чтобы поцеловать девушку…

И надо же случиться такой засаде, что именно в этот момент Полину буквально прострелила жуткая, предательская мысль-воспоминание о том, что их же обоих слушают… Она аж задохнулась от осознания, что вот прямо сейчас кто-то присутствует невидимо при их разговоре и будет слушать и дальше…

– Подожди! – торопливо уклонилась она от поцелуя.

– Что такое? – приподнял вопросительно-недовольно одну бровь Александр.

– У меня семга в духовке! – выпалила первую мысль, что выскочила спасительно в голове, Поля и пояснила более спокойно, но не удержавшись от нервного смешка: – Мы так целуемся, что я обо всем сразу забываю и она непременно сгорит!

– Ну ладно, – довольно улыбнулся Александр, – беги, спасай свою семгу, а потом продолжим.

– Знаешь… – подумав, предложила Полина, – давай выключим и оставим телефоны где-нибудь в прихожей, чтобы уж точно ничего не мешало и не отвлекало нас друг от друга.

– Что за странная фантазия, Поля, – попенял Александр, – мне могут позвонить в любую минуту, у меня сейчас весьма напряженный и непростой момент на работе. Кстати, – перехватывая Полину под локоть, он направился в гостиную, – у меня к тебе серьезный разговор.

– Отлично, – непонятно чему неестественно преувеличенно порадовалась Полина, в голове которой тарабанила дурацкая навязчивая мысль о смартфонах, через которые их прослушивают. – Ты проходи, устраивайся, а я все-таки выключу семгу.

И торопливо сбежала в кухню. Духовку она, разумеется, выключила и постаралась как-то успокоиться, взять себя в руки. Судорожно попила воды прямо из носика чайника, надавала себе всяческих приказов немедленно выкинуть из головы на хрен соленый эту дурацкую донимающую мысль о прослушке. Их, может, и вовсе давно уже никто не слушает, а если и слушает, так что такого прямо необыкновенного они могут услышать, если она займется сексом с женихом.

«Ладно, – приказала себе Полина, – все решим, как говорится, по ходу пьесы, что дергаться-то попусту». И, прихватив тарелку с одной из закусок, решительно выдохнув, направилась в комнату.

А по ходу той самой пьесы, на которую уповала и надеялась Полина, неожиданно выяснилось совсем не то, что она предполагала, а нечто невообразимое, заставившее не то что про какую-то там возможную прослушку позабыть, но, честно говоря, всерьез обалдеть.

Утолив первый голод закусками и сухим молодым вином под рассказы Александра в присущей ему ироничной манере о весне в Берне, Берлине и Довиле, не касаясь никаких серьезных вопросов, они вели непринужденную, легкую беседу, соответствующую началу ужина. И только после того, как Полина принесла на блюде горячее, наступило время для основного во всех отношениях блюда.

– Очень вкусно, – сняв первую пробу, похвалил Александр. Отложил приборы, сделал глоток вина и, деловито выдохнув, уведомил: – Полина, мы с тобой уезжаем. У тебя есть неделя на сборы.

– Куда уезжаем? – задала логично напрашивающийся вопрос Поля. – У меня отпуск только в августе. Я, конечно, могу недельку в счет отпуска взять, но не больше.

– Мы уезжаем не в отпуск, а уезжаем из страны на длительное время, может, навсегда, – пояснил Александр.

– Куда? – растерялась Полина и, крутнув головой, скорректировала вопрос: – Нет, бог с ним – куда. В каком смысле навсегда из страны?

– В прямом, – сделав еще один глоток вина, спокойно пояснил Александр. – Безумный диктатор, президент России, начал войну с Украиной, целью которой является возвращение и установление социализма в стране и насильственное присоединение к ней бывших территорий. То есть по его прихоти и желанию стать полноправным, законченным царьком-батюшкой гибнут люди в центре Европы. Понятное дело, что никто не позволит ему реализовать свои параноидальные планы и Евросоюз с Америкой будут всячески этому противостоять. Первый, второй и третий пакеты санкций против России уже введены, за ними последуют и четвертый, и пятый, и так далее, пока Россию полностью не отрежут от всего мира. Оставаться жить в этой стране, подчиняться диким законам, которые здесь вскоре установят, у меня нет никакой возможности, необходимости, да и желания. Наш холдинг прекращает свою деятельность на территории России, а все высшее руководство переводят в одно из его дочерних предприятий в Швецию. Мне предложили занять там должность, по статусу и карьерной иерархии более высокую, чем та, что я занимаю сейчас. Правда, проекты, которые мы будем вести, менее масштабны и сотрудников в моем подчинении будет поменьше, чем в Москве, но это первое время. Зато зарплата почти вдвое выше прежней. Так что, Полина, мы уезжаем.

– А как же наша свадьба? – растерянно спросила девушка.

– Если к июню все это безумие закончится, приедем и распишемся. Но я считаю, что в этом нет смысла и необходимости, поскольку мы все еще граждане безумной Рашки, мы можем спокойно пожениться в российском посольстве в Швеции. А когда получим гражданство Евросоюза, то повторим бракосочетание в муниципалитете. Я все уже продумал.

И, оповестив о своем решении, Александр с большим аппетитом приступил к нежнейшей семге, продолжая посвящать Полину в принятые им решения:

– Много вещей не бери, только дизайнерские от-кутюр, и ценности, разумеется. Все, что надо, купим там. Остальные вещи придется перевезти к Елизавете Егоровне, а твою квартиру сдадим, будешь закрывать этими деньгами ежемесячную плату по ипотеке. Я поручил своему секретарю найти достойную риелторскую фирму, которая займется этим вопросом немедленно.

– Подожди, какой риелтор! – остановила его Полина, словно очнулась от гипноза, только в этот момент сообразив, что он говорит совершенно серьезно. – Что я буду делать в твоей Швеции?

– То же, что делала здесь, – ровным тоном пояснил Александр, – заниматься искусством. У тебя диплом международного образца, ты прекрасный специалист с блестящим резюме от известного фонда, а я, через свои связи, помогу тебе с устройством на достойное место.

– То есть, как я понимаю, ты уже все решил, просчитал-предусмотрел и ко всему подготовился. В том числе и за меня? – уточнила она.

– Полин, а что, у тебя может быть какое-то иное решение? – медленно отложив вилку с ножом и заметно напрягшись, внимательно посмотрел на нее Александр. – Ты считаешь возможным остаться в этой стране?

– Но я не могу вот так взять и уехать, – с горячностью ринулась объяснять ему Полина – Во-первых, у моей семьи серьезная и очень непростая проблема, я не могу их бросить в такой момент, а во-вторых, у меня все-таки имеется работа, которую я тоже не могу бросить, поскольку, как ты упомянул, на мне висит ипотека.

– Все это мелочи, – чуть расслабившись, отмахнулся пренебрежительно от ее резонов Александр. – Твою Галерею вместе с «Центром» закроют в ближайшее время, удивительно, что до сих пор не закрыли. А твои родственники – взрослые, самостоятельные люди и со своими проблемами прекрасно справятся и без тебя.

– Но я не хочу уезжать, – развела обескураженно руками Полина.

– Послушай, Поля, я понимаю, – откинувшись на спинку стула, мягким, вкрадчиво-уговаривающим тоном принялся увещевать ее Александр, – ты всегда мало интересовалась политикой, и совершенно не разбираешься в геополитике, и, конечно, понятия не имеешь, насколько масштабные изменения происходят сейчас в мире. Из-за этой чертовой СВО сдвинулось все мировое устройство, все связи, вся мировая экономика, и уже никогда ничего не вернется и не станет по-прежнему, потому что началась новая трансформация всех глубинных процессов. России дадут очень жесткий отпор, ее накажут и сделают страной-изгоем, надежно заперев в ее границах, не давая возможности носа высунуть и развиваться. В самое ближайшее время тут возникнет жесткая диктатура, неизбежно вызвав внутренний протест и взрыв естественного негодования в обществе, и все это выльется в кровавую, беспощадную революцию, которая сметет всех на своем пути, в том числе и нынешнее руководство, расколов страну на несколько отдельных свободных республик. Вот они-то и будут развиваться, при поддержке мирового сообщества, но нормально, полноценно жить в бывшей России не получится еще лет двадцать как минимум. В данный момент страна уже раскололась на два лагеря: тех, кто поддерживает своего безумного президента, и нормальных, адекватных, разумных людей, которые противостоят тому, что он творит. В самое ближайшее время начнутся столкновения между оппозицией и идиотами псевдопатриотами. Рашка летит в пропасть. И ты хочешь остаться, чтобы выживать в кровавой бане революции и как-то потом пытаться жить и влачить жалкое существование впроголодь в такой стране?

– Нет, в такой стране я жить, разумеется, не хочу, – как-то вдруг, в один миг успокоившись, ответила ему Полина.

Что-то такое сместилось в ее картине мира, в ее разуме, пока она внимательно слушала пояснения-рассуждения Александра, словно нечто важное, значимое выстроилось наконец в своем правильном, истинном порядке, и она вдруг увидела и осознала все так, как оно действительно есть, как должно быть на самом деле.

– Нет, Александр, – повторила Полина, – я не хочу жить в той стране, которую ты описал. Очень не хочу. – И, пристально посмотрев ему в глаза, уведомила: – Но и уехать из России я не могу.

Он не отвел глаз, удерживая ее взгляд, лишь закаменел лицом, ставшим внезапно холодно-отстраненным, с легким налетом надменности. Лишь желваки, перекатившиеся на скулах, выдавали обуревавшие его эмоции.

– Ты уверена, что принимаешь правильное решение? – спросил он спокойным, деловым тоном.

– Понятия не имею, правильное ли это решение или неправильное, и, может быть, мне придется очень сильно о нем пожалеть, но да, я остаюсь, – подтвердила Поля, понимая, что, кажется, прямо сейчас этим своим ответом она заканчивает и разрушает их отношения. Вдохнула глубоко и резко выдохнула. – Я не могу уехать. Так получилось.

Не извинялась. Никакого «прости» – просто поставила перед фактом.

– Ну что ж, – выдохнул многозначительно Александр, допил одним большим глотком вино в бокале, переложил льняную салфетку с колен на стол возле своей тарелки и медленно поднялся со стула. – Жаль, – на удивление, с искренним сожалением произнес он. – Но это твое решение, и всю ответственность за него и его последствия несешь только ты сама.

– Да, я понимаю, – кивнула Полина.

– В таком случае, думаю, наш вечер закончен, – делая шаг в сторону от стула, озвучил он очевидный для них обоих факт. И, внимательно присмотревшись к Полине, обдумывая какую-то промелькнувшую мысль, вдруг спросил: – Может, тогда просто секс? Так сказать, прощальный?

– Пожалуй, не стоит, – отказалась от его предложения Полина.

– Да, ты права, не стоит, – кивнул он, обдумав ее отказ. – Ты можешь воспринять это как мое желание надавить на тебя и уговорить таким вот образом.

– А ты уговаривать не хочешь, – кивнула, правильно трактуя его слова, Полина.

– Нет, – посмотрел пристально на нее Александр, – не хочу. Я не хочу вынуждать тебя и давить. Для меня имеет смысл только твое добровольное желание последовать за мной и соединить свою жизнь с моей.

– Я хотела соединить свою жизнь с твоей вполне добровольно, – объяснила ему Полина. – Но я не могу уехать.

– Ну хорошо, – взбодрился какой-то пришедшей ему в голову мыслью Александр. – Предположим, ты не можешь уехать со мной прямо сейчас из-за каких-то там неприятностей у твоего семейства. Но ты можешь приехать позже, сразу же, когда эти проблемы разрешатся.

Полина опять вдохнула, не отводя взгляда от его изучающих, смотревших на нее сосредоточенно глаз, и медленно выдохнула.

– Нет, – сказала, усилием воли удержав подступившие внезапно слезы, – я не могу уехать из России ни сейчас, ни в дальнейшем.

– Жаль, – пару мгновений внимательно всматриваясь в ее глаза, повторился Александр. И кивнул, показывая, что понял ее. – Что ж, в таком случае вынужден откланяться.

И, уже развернувшись к девушке спиной, чтобы уйти, внезапно остановился, что-то, видимо, вспомнив, и снова повернулся.

– Ах да, раз уж наша помолвка обнулена, поскольку ты отказалась следовать за мной и, как следствие, выходить за меня замуж, верни мне кольцо.

– Что, прости? – Занятая внутренней борьбой со слезами, Полина не сразу сообразила, о чем он просит.

– Кольцо, – уточнил Александр, указав подбородком на ее руку.

– Кольцо? – Находящаяся в полном раздрае и, как называла это бабуля, смятении чувств, Полина непонимающе посмотрела на свою ладонь и сообразила наконец. – Ах да, – усмехнулась она, стягивая кольцо с пальца.

Встала, подошла к Александру и протянула ему «знак помолвки», неожиданно остро блеснувший бриллиантовыми гранями в отсветах пламени свечи, видимо, прощаясь с бывшей владелицей.

– Ну что ж, – забрав кольцо и опустив его в карман, произнес бодрым тоном Александр, – прощай, Поля. Удачи, она тебе очень понадобится в этой Рашке.

И вдруг ухватил ее за предплечья, тряхнул, словно пытаясь привести в чувство, и спросил, заглядывая в глаза:

– Зачем ты это делаешь? Это же дурь полная, оставаться здесь, в дикой, несущейся в пропасть стране, у которой нет будущего, в полной заднице, в нищете, когда есть прекрасная возможность отлично жить в цивилизованном государстве. И отказаться от нормальной жизни, от замужества, от меня… Ты же меня любишь, я знаю.

– Я не могу уехать, – произнесла как-то очень просто и весомо Полина.

Он все смотрел, смотрел ей в глаза, словно хотел увидеть тот ответ, который бы его устроил. Увидел или нет, бог знает, но отпустил ее.

– Ну что ж, – повторился, – это твой выбор.

Поля не пошла провожать его в прихожую, не стала произносить пустых, фальшивых и никчемных последних слов – все самое главное было уже сказано и решено. Она села на свое место за столом и, потягивая оставшееся в бокале вино, прислушивалась, как надевает куртку, открывает дверь и уходит из квартиры и из ее жизни теперь уж бывший ее жених.

«Вот так», – только и произнесла она мысленно, когда захлопнулась за Александром дверь в прихожей, словно закрывая какую-то важную главу прошлой, закончившейся истории.

И вдруг, резко подскочив, принялась носиться, лихорадочно-суетливо собираясь, укладывая в контейнеры приготовленный ею торжественный ужин – закуски, оставшуюся рыбу, картошку, початую бутылку вина, незатейливый легкий тортик, что успела соорудить. Вызвала такси и, позабыв позвонить и предупредить, понеслась к маме с Саввушкой.

Разумеется, мама ужасно перепугалась.

Занятая собственными непростыми переживаниями, мысленно прокручивая и повторяя раз за разом разговор с Александром, одновременно борясь со все норовившими пролиться слезами, чтобы совсем уж позорно не разрыдаться прямо в такси, Полина как-то совершенно упустила из виду, что может подумать переполошенная неожиданным звонком в дверь мама в свете их непростой ситуации.

И когда, открыв, Елизавета Егоровна увидела примчавшуюся ближе к ночи растревоженную, заплаканную дочь в вечернем длинном платье и кроссовках на босу ногу, с какими-то сумками-пакетами в руках, дочь, которая в данный момент должна была находиться на романтическом свидании с женихом, она схватилась за сердце, изменившись в лице. Лишь тогда Полина сообразила, что натворила.

– Все нормально! – почти прокричала она, торопясь заверить маму и выскочившего следом за той в прихожую перепуганного не меньше Елизаветы Егоровны Василия, который, надо же было такому случиться, именно сегодня ночевал дома. И повторила уверенние: – Все в порядке! Ничего трагического не случилось. Просто мы с Александром расстались. Он меня бросил.

Переступив наконец порог и всучив ошарашенной маме в руки сумки, Поля тяжело-расслабленно опустилась, не глядя куда садится, на пуфик и задумчиво уточнила:

– Или я его. – И шмыгнула слезливо носом.

Понятно, что после пережитого минутного потрясения и столь сильного заявления Полины они втроем потянулись прямиком в кухню – доедать кулинарию отставной невесты, пить вино и обсуждать новую напасть.

Как потерпевшую, Полю освободили от суеты, усадили за стол и распорядились докладывать. Она и докладывала, рассказывая подробно, эмоционально, изображая в лицах разговор с Александром, пуская изредка реденькую слезинку – вдогонку уже выплаканным и отшумевшим таки на заднем сиденье такси, как она с ними ни боролась. А мама с Васей тем временем выложили из контейнеров еду на тарелки, накрыли стол и разлили вино по бокалам.

– Вась, – потребовала решительным тоном Полина, как только брат и мама сели за стол, – даже не произноси это свое «а я предупреждал».

– Да сдрыснул – и слава богу, попутного ветра в спину, – через поселившееся в нем опустошающее отчаяние смог слегка улыбнуться брат. – Но я же предупреждал!

– Ничего такого из того, о чем ты предупреждал, не случилось. Просто Александр относится к числу тех людей, которые ассоциируют себя с европейской цивилизацией и не мыслят свою жизнь в изоляции от нее. К тому же его холдинг, собственно, и является частью большой евроструктуры, должность ему предложили хорошую, с определенным карьерным ростом, с большими деньжищами, зачем ему отказываться от такой перспективы, – унылым, постным тоном заступилась за бывшего жениха Полина.

– Да что тут обсуждать, козел чванливый, цену себе набивший, он и есть козел, – вынес свой вердикт Василий. Сделал пару глотков вина, отставил бокал и потухшим тоном повинился: – Знаете, девочки, я, пожалуй, спать пойду, а вы тут уж сами.

– Иди, иди, Васенька, – засуетилась заботой мама, подскочила, обняла и погладила его по спине, отпуская и напутствуя: – Иди отдыхай, сынок.

– Измотался он душой, – возвращаясь за стол, шепотом поделилась она с Полиной тревогой за сына. – Извелся весь. Сегодня сказал мне, что, наверное, все бесполезно, не найдем мы Настю. Говорит, надеюсь, она хотя бы жива и над ней не издеваются… – И, как ни крепилась, таки не удержалась и всплакнула.

– Ну ладно, мам, не плачь, – попросила Полина, ринувшись обнимать-успокаивать ее, – надо крепиться, нельзя нам раскисать.

– Сердце надрывается за него и за Настеньку, – жаловалась мама, вытирая слезы салфеткой. – И за Саввушку, как он без мамы-то расти будет…

– Ты так говоришь, словно уже смирилась с тем, что ее не найдут никогда, – мягко попрекнула Полина.

– А я уже и не верю, что найдут, – кинув быстрый взгляд на закрытую дверь, шепотом призналась Елизавета Егоровна. – Да и Вася, по-моему, тоже уже не верит. Вон домой сегодня пришел, около часа в ванной лежал, а потом говорит мне: все, мама, больше зависать так на работах не буду. Надо с Саввкой рядом находиться как можно больше. Вот так-то. Потерял он надежду, Поленька, потерял. Да, наверное, ему-то больше нашего известно и понятно, каковы дела с этим поиском. Ты же видишь, какой он стал от беды, точно же известно ему что-то.

Выглядел Василий и на самом деле ужасно, словно постарел лет на десять за время поисков жены – похудел, почернел, виски и скулы обтянуты какой-то пожелтевшей, ссохшейся кожей, нос заострился, а глаза глубоко впали, и взгляд стал потухшим, как у человека, потерявшего последнюю надежду и уже смиренно принимающего неизбежное.

– Мам, – решительно потребовала Полина, – давай-ка мы вина с тобой выпьем. За все это время ведь ни разу ничего не выпили и не ездили на природу хоть на пару часиков переключиться, не расслаблялись вовсе, живем, как сжатые, заведенные пружины.

Она поднялась, разлила вино по бокалам, протянула один маме, пододвинула стул к ней поближе и села рядом. Чокнулись молча, сделали пару глотков.

– И больше сегодня мы про Настю говорить не будем, а мысли предательские гнать надо, – распорядилась решительно Поля. – Мы лучше давай обсудим мое расставание с Александром.

– А что тут обсуждать, – заметила Елизавета Егоровна, вздохнув устало. – Как говорится, мужчины приносят счастье: одни своим присутствием в жизни женщины, другие своим отсутствием в ней. Мне вот дважды повезло, с вашим отцом и с Юрой. А Александр… – Она замолчала, сделала еще глоточек вина и продолжила: – Прав Вася, он эгоистичный, продуманно-расчетливый карьерист, умело скрывающий свою истинную натуру за прекрасным артистизмом манипулятора и профессиональной акулы бизнеса. Не твой человек, и все тут. И хорошо, что сейчас расстались, было бы куда больней, поженись вы, ребеночка роди. Так что расстались – и слава Богу, что так Он управил.

– Мне, казалось, что я его люблю. Да какое там казалось, я уверена была, что люблю, – призналась Полина, не удержавшись от очередной слезы. – И мне, между прочим, очень больно, а ты так спокойно говоришь: расстались – и слава Богу…

– Ошибаться в человеке всегда больно. И в своих чувствах ошибаться тоже больно. – Мама обняла дочь за плечи, притянула к себе, прижала к боку и поцеловала в висок. – Только знаешь… – Она задумалась на пару секунд. – В большинстве своем люди ведь женятся не на конкретном человеке, с набором всех его реальных достоинств, недостатков и пороков, а на своих собственных фантазиях. То есть на том образе, который они придумали в своей голове и наделили им партнера, заодно и нафантазировав будущую жизнь с ним. Вот ты, например, какой представляла и рисовала себе жизнь с Александром и какими качествами его наделяла?

– Ну-у-у… – протянула задумчиво Полина, торопливо смахнув ставшую ненужной слезинку со щеки. – Умного, глубокого и интересного человека, в чем-то интеллектуала, ценящего красоту и искусство, доброго, надежного и заботливого мужчины, успешного бизнесмена с большим будущим. Так, наверное.

– Неплохая иллюзия, – похвалила Елизавета Егоровна, грустновато улыбнувшись, – очень такая девичья. А вот он, думается мне, ничего не рисовал, а сделал четкий, деловой расчет, все взвесив, наведя справки и выбрав тебя как подходящую для него жену, чтобы соответствовала его будущему крутому имиджу, жену, которую не стыдно представить начальству и вип-друзьям, которой можно похвалиться. Ты же у нас красавица и умница, этикет, опять-таки, знаешь-умеешь, применяешь, к тому же большой эксперт по искусству. И делает он это не потому, что он сволочь конченая и гад эдакий, а просто потому, что такой вот человек. Для которого важен и первоочереден он сам, которого интересует только его жизнь, его интересы, удобство, комфорт – и ничего более. Рыба-акула, которая, как известно, выбирает, где лучше и сытней. Просто такой, и всё.

– А ты? – спросила неожиданно Поля, – Когда выходила за папу замуж, тоже выходила за свои фантазии?

– Конечно, – погладила ее по голове, светло улыбнувшись, мама. – Я такое себе нафантазировала про Павлушу, аж цельный принц он у меня выходил. Ну еще бы, я ж девушка из провинции, приехавшая в Москву учиться, «лимита», как всех приезжих москвичи тогда называли, а он парень из семьи коренных в нескольких поколениях москвичей. Одна его матушка Анфиса Григорьевна чего стоила, ну чистая дворянка: спина, как доска, ровная, всегда подтянутая, холодно-отстраненная, как зыркнет на меня, я аж потом холодным покрываюсь. Боялась я ее, строгая она была, но справедливая, ничего не скажу. Никогда меня не притесняла, не унижала, а если хотела что-то выговорить или научить чему, только наедине, чтобы никто не слышал нашего разговора. Такая вот была, думала о других людях, чтобы не оскорбить и не обидеть. А была еще и бабушка, мама Павлушиного отца, та конкретно из так называемых «бывших», не скрывавшая своего происхождения, а гордившаяся им. Ты ее не застала, она умерла до твоего рождения, но тебе и бабушки Анфисы и ее воспитания более чем хватило. А отец Павлуши так и вовсе Человек с большой буквы, ученый. А я, хоть и из самого старинного города России, с его вековой историей, но мама-папа простые люди, частный дом, сад-огород. Конечно, я Павлушу наделила мысленно достоинствами сверх всякой меры.

Она замолчала, глядя застывшим взглядом куда-то поверх головы Полины, и все поглаживала дочь по волосам, погрузившись в свои воспоминания и тихо улыбаясь. Дивясь тому, как просветлело, разгладилось лицо мамы, Полина замерла, боясь чем-то спугнуть и разрушить поток ее теплых воспоминаний.

– Знаешь, – словно очнувшись, вернулась к разговору Елизавета Егоровна, – конечно, многое из того, что я себе тогда напридумывала про семейную жизнь и про Павлушу, было сущей ерундой и девичьей глупостью, но ведь и многое сбылось. И самое главное, он ни разу меня не разочаровал. Кроме одного-единственного раза.

– Чем? – зачарованным шепотом спросила Полина.

– Тем, что слишком рано умер, оставив меня одну, – посмотрев на дочь, грустно улыбнулась Елизавета Егоровна.

Они обнялись, да так и сидели какое-то время, молча обнимаясь, слушая, как подвывает за окном ветер, нагнавший к ночи грозовые тучи, и как начинает стучать в окно каплями ливень, обещавший стать сплошным потоком, как громыхнул близкий гром. И каждая думала и вспоминала свое… А потом, решительно выдохнув, словно объявляя минутку слабости и воспоминаний закрытой, Елизавета Егоровна решительно отправила дочь спать.

Поля была уверена, что не заснет, столько всего крутилось в голове и такие в ней бурлили эмоции. Но только легла – и отключилась, словно кто-то по голове приголубил дубиной.

А на следующий день…

Буквально на следующий! На следующий – Ержин Попаданыч и козлищу твою по рогам, гадство – день Полине прилетел от Судьбы неласковой новый «привет» в наступившей реальности, от которой она, как ей казалось, дистанцировалась. Ан нет – как выяснилось, СВО – она бьет по всем фронтам и тылам, как ты от нее ни бегай. Предупреждал же Ярослав Антонович, что не отсидеться никому. Вот и получите-распишитесь эдакий «нежданчик с подвывертом», как говаривал один известный Полине скульптор.

Она влетела в Галерею и резко остановилась на полном, как говорится, форсаже, застигнутая врасплох странной неожиданной картиной: рабочие снимали со стен картины и уносили их в запасники.

– Что происходит? – поймала Поля одного из работников за рукав.

– Не знаю, – пожал тот равнодушно плечами, – директор распорядился снимать, его и спрашивайте.

А она спросит, еще как спросит! И Полина Павловна понеслась на второй этаж, воинственно взбодрившись. Да так и влетела в директорский кабинет, проигнорировав слабые попытки секретарши ее остановить.

– Генрих Артурович, – с ходу задала она животрепещущий, вызвавший ее жгучее недоумение вопрос, ворвавшись в двери, – что происходит?

– Не шуми и садись, – обреченно-усталым тоном приказал он и, чуть скривившись от недовольства, махнул секретарше – мол, иди, оставь нас.

Подчеркнуто-решительно Полина прошагала к стильному, модерновому прозрачному столу директора, села в посетительское кресло, приставленное боком к нему, и, изобразив лицом повышенное внимание, посмотрела на Генриха Артуровича.

– Что ты смотришь на меня в упор, Полина Павловна? – усмехнулся тот эдакой ее артистической демонстрации.

– Я бы хотела узнать, почему демонтируется экспозиция? – протокольным тоном полюбопытствовала Полина.

– Потому что всё, закрылась лавочка, – усмехнулся невесело директор. – Если говорить протокольным языком, то «Центр современного актуального искусства» и его дочерние структуры в регионах, а также наша Галерея временно приостанавливают свою деятельность на территории России в связи с военной агрессией ее правительства, направленной против независимого государства.

– Приостанавливает? – переспросила Полина. – Как надолго?

– Да хрен знает, – честно признался Генрих Артурович, – скорее всего, навсегда. Ну, может, в какой-то иной форме когда-нибудь они что-то подобное и замутят, но не в ближайшее время точно.

– Так, – растерялась Поля. – И что будет с художниками и скульпторами, со служащими и работниками Галереи и самого «Центра»?

– Да с художниками-то бог бы с ними, предложат поучаствовать в каких-нибудь европейских тематических выставках, а дальше пусть сами себя продвигают. А со служащими… – протянул директор, рассматривая Полину с непонятным познавательным интересом. – Это смотря с какими.

– Ну, например, со мной? – предложила ему свою кандидатуру для рассмотрения Поля.

– С тобой… – повторил он задумчиво.

Сложил ладони растопыренным «шалашиком», уткнув кончики пальцев друг в друга, – привычным любимым жестом, который «производил» всякий раз, когда принимался объяснять нечто непростое. Ну и объяснил, раз уж подготовился:

– Ты же умная девочка, Полина, и наверняка понимаешь, что в такую структуру, как «Центр», в которой были заранее четко распределены и расписаны все вакансии, роли и должности еще до его официального открытия, не возьмут человека со стороны на столь лакомое место и должность, которую занимаешь ты. Просто руководству, настоящему, высшему руководству «Центра», тому, что за «Большой лужей» обретается, – уточнил он начальственную степень принимающих решение, – пришла в голову мысль, так сказать, разбавить утвержденный коллектив человеком вне системы, чтобы предъявлять проверяющим инстанциям, мол, смотрите: у нас служат специалисты, представляющие разные направления и течения искусства, в том числе и классическую реалистичность. И тебе сказочно, невероятно повезло оказаться тем самым специалистом «с улицы», хотя, понятное дело, тебя не просто так выбрали, а из числа специалистов, представленных на соискание для этой должности. Без сомнения, ты искусствовед очень высокого уровня, но были в том списке и люди с гораздо более серьезным резюме и годами опыта работы. Просто Кирену и Гордеву захотелось посмотреть на соискателей, что называется, вживую. Вот они и потащились по музеям-галереям и посетили твою экскурсию. И им необычайно понравилась именно твоя манера общения и умение подавать материал.

Он сделал паузу, отвернулся и посмотрел задумчиво в окно. А Полина незаметно перевела дух, вместо того чтобы расстроиться и испытать досаду и даже, может, обиду на столь жесткое откровение директора. Почувствовала, как расслабляется, отпуская странный зажим, который, оказывается, держал Полину все эти годы работы в Галерее в постоянном неосознанном напряжении. Словно из нее, как из большого воздушного шара, понемногу стравливают воздух, чтобы ослабить чрезмерное внутреннее давление и плавно опустить на твердую землю.

Впрочем, она никогда в облаках и не витала, Генрих Артурович прав – Полина была достаточно умна для того, чтобы видеть, понимать и осознавать все реалии внутренней и внешней политики «Центра» и его заокеанских кураторов и свою роль в «обойме» его служащих. Так что его откровения не стали для нее открытием, но впервые за все время их долгого сотрудничества он позволил себе быть с ней честным.

– За эти годы, – повернул голову и снова посмотрел на нее Генрих Артурович, – ты прекрасно проявила и показала себя высоким профессионалом и исключительным искусствоведом, став полноправным членом команды. Поэтому мне поручено предложить тебе работу в той же должности в одном из представительств уже не «Центра», а самого фонда, в Венгрии. Да, не Париж и не Рим. Но Венгрия – это очень хороший вариант.

– А если я откажусь? – спросила Полина просто так, ради получения полной информации, так сказать.

– Второго предложения не будет, – предупредил Генрих Артурович холодным тоном и, разрушив домик из пальцев, положил ладони на стол: явный признак директорского раздражения. – В таком случае с вами, Полина Павловна, – перешел он на официальный язык, – рассчитаются соответственно трудовому российскому законодательству и мы расстанемся навсегда. – И спросил, сохраняя все тот же официальный тон: – Каково будет ваше решение?

– Генрих Артурович, – улыбнулась ему Полина, – не могу вас порадовать, поскольку вынуждена отказаться от предложенной вами вакансии. Я не могу уехать из России.

Он посмотрел на нее долгим изучающим взглядом. Уговаривать, настаивать, расписывать возможности и перспективы предложенного сотрудничества не стал, вздохнул, хлопнул ладонями по столу, жестом обозначая завершение беседы, и произнес:

– Жаль.

Порассматривал опять пару секунд Полину и позволил себе еще одну искренность, снова перейдя на «ты»:

– Ты отличный, толковый и ответственный специалист и, по сути, тащила на себе бо́льшую часть работы Галереи. К тому же девушка ты чрезвычайно симпатичная, умная, умеешь найти подход к самым трудным клиентам и общаться с людьми. И покупателям, и инвесторам очень нравилось с тобой работать.

И повторил, теперь уж с нескрываемой досадой:

– Жаль. Я прослежу, чтобы тебе выплатили все полагающееся, и премию постараюсь выбить сверх того. Это будет мой тебе, Полина Павловна, прощальный подарок. Все, можешь идти домой или куда там тебе захочется, – махнул он ей рукой, выпроваживая из кабинета.

Никуда ей там идти не захотелось, а хотелось забиться в какой-нибудь угол или закуток и прорыдаться от души, не сдерживая себя. Так, по-честному, по-бабьи, чего не делала никогда в жизни, – рыдать, заливаться слезами оттого, что рушится вся жизнь, просто вдребезги, безвозвратно распадается, отваливаясь в какую-то бездонную пропасть кусками. Порыдать, жалея себя ужасно.

«Шарик» приземлился и сдулся окончательно, и что теперь делать с ним дальше – непонятно…

Но, как выяснилось немного позже, буквально через пару дней, не самым страшным оказалась обманчивость и даже, наверное, в чем-то предательство ее любви и расставание с Александром. Это Поля тяжело, молча и в одиночку переживала про себя, стараясь не показывать родным, как ей на самом деле больно, чтобы не усложнять и без того непростую ситуацию в семье и оградить их от лишних волнений. Да и последовавшее за ним увольнение с работы было совсем не разбитой жизнью и даже не трагедией…

Как ни странно, но маму и Василия увольнение Полины нисколько не удивило.

– Этого следовало ожидать, – лишь пожала плечами Елизавета Егоровна, когда дочь явилась домой в разгар рабочего дня и объявила о завершении своей трудовой деятельности в Галерее.

– Что значит «следовало ожидать»? – оторопела Поля от странной реакции мамы на такую новость.

– А что тут удивительного? – поделилась своими мыслями мама. – «Центр» этот твой давно известен как иностранное НКО, с явным уклоном в западную пропаганду так называемых новых ценностей. Да ты и сама об этом постоянно говорила и возмущалась. Понятно же, что его либо прикроют-запретят, либо они сами, как говорит Вася, сдрыснут в ближайшее же время за свой бугор. – И посмотрела на дочь более внимательно. – А ты что, расстроилась, что ли, Полин?

– Мам, я вообще-то работу потеряла, – пояснила Полина назидательно. – Ко всем прочим «хренам соленым», так сказать. Как говорит один талантливый скульптор, позиция «пожрать» – она всегда сильна для человека, можно сказать, базовая в нашей жизни». Вот я и думаю, что я буду с этой базовой позицией-то делать дальше. А еще с ипотекой и незакрытым кредитом по машине, как я все это выплачивать стану? – И так Полинке вдруг саму себя жалко стало, что, чуть не плача, она возроптала вопрошающе: – Как мне дальше жить-то?

– Да нормально жить, – ответила ей мама строго и одернула: – Ну-ка прекрати истерику немедленно!

– Это вовсе не истерика, – буркнула Полина, сразу как-то подуспокоившись от маминого окрика, и напомнила: – Я никогда не истерю, ты же знаешь.

– Ладно, не истерика, но панику разводить тоже не смей, – более спокойно потребовала мама.

Присела рядом с дочерью, погладила ту по голове и усмехнулась:

– Все это на самом деле сущая житейская ерунда, Поля, да и только. Руки-ноги да голова на месте, специальность, знания и опыт работы при тебе остались, устроишься непременно. Все преодолимо, кроме смерти.

И вздохнула тягостно.

– Ты маленькая была и не помнишь, как нам с отцом приходилось выживать в девяностые, не видела, как мы колотились, чтобы вы с Васей могли жить хорошо. Оберегали мы вас от той реальности, старались все лучшее дать, будущее обеспечить. И такое с твоим отцом прошли, что даже вспоминать страшно. Его из научного института, в котором он работал, не уволили, но и зарплату платить почти перестали, а меня и вовсе сократили с моей работы. Деваться было некуда, вот я и пошла «челночить», мотаясь в Турцию и Польшу за вещами и продавая их на рынке, а Павлуша мне помогал во всем. Когда Вася чуть подрос, тоже помогать все рвался, но его мы старались беречь, не погружать в нашу жизнь непростую. Страшно было ужас: и грабили нас с отцом вашим несколько раз, отбирали весь товар и деньги, хорошо хоть в живых оставили. А так: таможенникам мзду отстегни, за место на рынке отстегни, ментам отстегни, рэкетирам особенно отстегнуть не забудь. И в перестрелки бандитские попадали дважды, и таскали на себе узлы неподъемные, мерзли на том рынке жутко, ели всякую дрянь быстрого приготовления. Я вот постоянно думаю, угробила эта клятая, страшная жизнь моего Павлушу, и потому он рано умер, что надорвался тогда. Тромб же этот гадский у него почему-то образовался, а он ведь не пил, не курил никогда, подтянутый и спортивный был твой папа. И красивый…

Елизавета Егоровна вздохнула, растроганная воспоминаниями.

– Все пережили, все преодолели. Попозже, подзаработав немного, мы продавцов наняли на рынке вместо нас стоять, а потом я вышла прямо на производителей, договорились с ними на долгосрочное сотрудничество, взяли в аренду небольшой магазинчик и вовсе ушли с Павлушей с рынка. А там и полегче стало, бандюков и рэкетиров приструнили, мы второй магазин взяли, уже в собственность. Так и пошло, наладилось дело. Да только ты же знаешь, что и сейчас малый бизнес – это далеко не шоколад с зефиром. Так тяжко и, главное, ужасно несправедливо: все инструкции и регламенты писаны еще в прошлом веке, а проверяющие инстанции этим пользуются. И снова платишь, платишь, платишь этим проверяльщикам бесконечным, в несколько раз больше, чем налогов стране. И за каждую запятую тебя могут под уголовное дело подвести, да хоть конкуренты заявку накатают, и привет: уже сидишь в СИЗО, пока твое дело рассматривать будут месяцами. Моих знакомых знаешь скольких вот так подставили, и сидят до сих пор, кукуют на нарах, пока их бизнес домолачивают и растаскивают конкуренты. Тоже страшно, и трудно, и обидно ужасно. Но живем же.

И улыбнулась ободряюще дочери:

– А ты раскисла. Ничего, прорвемся, Полинка. А ипотека? А что ипотека, – предложила выход мама, – переберешься жить в нашу квартиру, я перееду к Юрию Александровичу, а твою квартиру сдадим, вот тебе на первое время хватит гасить ипотеку и кредит. Прокормить я тебя всегда прокормлю, а там, глядишь, и работу найдешь. Все нормально будет.

– Мою квартиру сдадим? – ахнула от расстройства Полина. – Я ж ее… под себя делала, столько в нее вложила и денег, и души! – распереживалась она ужасно, по новой накручивая себя жалостью жгучей.

– Ну, сдадим нашу, что ты, ей-богу, Поля, – снова строго одернула ее мама. – Это такие мелочи. Все решим, все продумаем и сделаем как лучше. Главное, мы вместе, а вместе мы со всем справимся.

– Справимся, – покивала Полина. Выдохнула тяжко и повинилась: – Ты прости, что-то я на самом деле разнюнилась совсем, себя не узнаю. Просто все так… – покрутила она рукой, не подобрав определения. – И кормить меня, надеюсь, тебе не придется: кое-что я подкопила, думала ипотеку закрывать досрочно большими кусками. И Генрих Артурович обещал хорошие деньги выплатить.

– Ну вот видишь, – подбодрила ее мама, – не все так плохо. Что ты паникуешь понапрасну? Ничего, всё преодолеем.

Только не знали они в тот момент, что преодолевать им придется еще более страшные обстоятельства.

На следующий день, проснувшись поздним утром, побродив бесприютным привидением в пижаме по притихшей, пустой квартире, Полина Павловна, с сегодняшнего утра пополнившая ряды безработных страны, явно загрузилась неожиданно свалившейся на нее свободой.

Вася на работе, мама умотала по своим бизнес-делам, Саввушка с месяц назад, по совету детского психолога, начал снова ходить в садик, в котором и находился в данный момент. Кстати, рекомендация психолога оказалась весьма продуктивной, малыш стал более спокоен и общителен, и эти позитивные изменения в его поведении были очевидны и заметны всем, что не могло не радовать родных.

Готовя себе завтрак, Поля все дергалась, то и дело проверяя непривычно молчавший смартфон, как-то совершенно растерявшись от того, что никуда не надо срочно мчаться, ни с кем встречаться, не требуется каждые десять минут отвечать на звонки или звонить самой, откровенно дурея от массы внезапно возникшего, не занятого ничем времени и какой-то давящей, тревожной тишины, образовавшейся в ее жизни.

Не, такой «хоккей» нам не нужен, поняла Полина и решила срочно занять свою деятельную натуру, направив высвободившуюся энергию на генеральную уборку квартиры, чтобы хоть ненадолго абстрагироваться от несчастий и проблем – не думать, не переживать, а просто выключить голову, сосредоточив мысли на полезном деле.

Надо сказать, что Настюша была прекрасной хозяйкой и держала квартиру в чистоте и порядке, но когда ты ставишь перед собой цель не столько вычистить-вымыть, сколько занять руки-ноги и сознание по полной программе, чтобы ни о чем не думать, то и грязь найдется, и что драить-чистить. И так Полина разошлась, что где-то часика через два поняла, что, пожалуй, за столь короткое время в одиночку не осилит того объема работ, на который замахнулась.

А поскольку Полина Павловна организатором была неплохим, да еще и образование второе высшее имела этой направленности, то быстро решила проблему простым, как гвоздь в табуретке, способом: связалась с клининговой компанией, с которой плотно сотрудничала ее бывшая Галерея. И уже через час пила кофе, сидя в плетеном кресле на небольшом балконце и рассматривая открывавшуюся взору урбанистическую панораму, в то время как в квартире стоял рабочий «шорох» заканчивавших затеянную ею уборку специалистов.

«Ничего так денек проходит», – подумалось Полине с оптимизмом, надо бы и на завтра придумать себе занятость. Сводить, может, Саввушку в зоопарк? Он очень любит зоопарк. Прикинула так и эдак и решила: точно, пойдем завтра животных смотреть.

А послезавтра в океанариум. И можно потом цирк организовать.

К возвращению мамы с Юрием Александровичем и прямо следом за ними Василия квартира просто блистала-сияла. Зимние вещи, требовавшие стирки, были перестираны, нуждавшиеся в чистке сданы в химчистку, а остальные сложены и убраны в гардероб, все предметы вычищены-отмыты и расставлены по ранжиру на свои привычные места, назначенные им Настей, а ужин из трех блюд и десерта, что Полина с Саввушкой, которого она забрала из садика, готовили совместно, стоял «под парами» в ожидании едоков.

– Ух ты! – восхитилась мама.

– Спасибо, – тусклым, лишенным каких-либо эмоций голосом поблагодарил Вася.

Он вообще был сегодня какой-то слишком вялый, подавленный и безучастный к происходящему вокруг, есть толком не стал, так, поковырялся вилкой в тарелке, выпил чай и ушел к себе, провожаемый встревоженным маминым взглядом.

– Я подумала, – поделилась планами Полина, – сводить завтра Саввушку в зоопарк.

– Отличная идея! – похвалила ее мама, отвлекаясь от беспокойных мыслей о сыне. – И ничего, что садик пропустим, денек можно. Зато как малыш порадуется!

Но запланированный Полиной поход в зоопарк не состоялся.

Вася не вышел утром к столу, а когда Поля пошла его будить…

Он был без сознания и метался в горячке на промокшей от пота, сбившейся комом под ним простыне, в испепеляющей его лихорадке скинув одеяло и подушку на пол, мотал головой из стороны в сторону и то шептал, то хрипел непонятные отрывистые слова растрескавшимися и воспаленными губами…

Приехавшая очень быстро по вызову «Скорая» долго не задержалась: проведя первичный осмотр, доктор распорядился немедленно транспортировать Василия в стационар.

Елизавета Егоровна с Юрием Александровичем поехали следом, сопровождая на машине автомобиль «Скорой», а Полина осталась с перепуганным насмерть, рыдающим безостановочно Саввушкой дома, срочно вызвав на помощь психолога, что вела малыша все эти месяцы.

– Тяжелейшее физическое и моральное истощение организма, – заливаясь слезами, сообщала Елизавета Егоровна Полине по телефону диагноз врачей. – Состояние, как сказал реаниматолог, скорее всего, усугублено еще и психосоматикой. У Васеньки температура за сорок, еле сбили, легкие отказывают, он задыхался, и его подключили к аппарату ИВЛ, и он все так же без сознания.

То есть до этого им было тяжело, трудно, беда непролазная, неприятности со всех сторон одна пуще другой, сыпавшиеся на голову, а теперь стало еще и реально страшно, потому что они подошли совсем близко к смерти.

Слишком близко…

Одно дело, когда похищенная Настя находится непонятно где, но перед тем как она пропала, они видели и запомнили ее живой и здоровой, сохранили в памяти, как и сохраняли в душе пусть и тающую с каждым днем, но все же надежду, что она найдется когда-нибудь. И совсем другое – когда у тебя на глазах умирает близкий, родной человек.

И ты не можешь ничем помочь и ничего сделать!

Ержин Попаданыч!

– Состояние очень тяжелое, но пока стабильное, – сообщила измученная, уставшая, обессиленная Елизавета Егоровна, тяжело опускаясь на стул. Они с Юрием Александровичем вернулись из больницы ближе к ночи. – Это все, что к данному моменту могут сказать врачи.

– Поешьте, – предложила Полина.

– Я не могу, – покачала головой, отказываясь, мама, – нет сил. Юр, а ты поешь.

– Нет, тоже не могу, – отказался и Юрий Александрович.

– Тогда идите спать, я вам в гостиной постелила, я с Саввой лягу.

– Как он? – не в силах даже тревожиться больше, спросила Елизавета Егоровна.

– Плохо, мам, – не стала скрывать Полина. – Елена Викторовна помогла, насколько могла, но все-таки вызвала педиатрическую «Скорую», ему укололи успокоительное. Она завтра придет, будет заниматься с Саввой теперь каждый день, ну и я у них на подхвате. Говорит, главное – переключить ребенка, отвлечь от базового страха потерять еще одного родителя.

– Хорошо, что ты не работаешь, – безуспешно попыталась улыбнуться мама, – я бы одна не справилась с Саввой и с этой новой напастью.

– Иди отдыхай, мамуль.

Новая напасть пристала к их семье накрепко, козлище ее по рогам, чтоб ей ядреным батоном подавиться!

Все оказалось очень непросто с недомоганием Василия. Да еще и с Саввушкой начались проблемы. Малыш настолько испугался неожиданной болезни отца и того, что и тот его тоже «бросил», как и мама, что отказался ходить в садик, видимо, боясь, что бабушка с теткой его там и оставят, и не отходил от Полины, не отпуская ее от себя ни на шаг. И плакал. Он все время чего-то пугался и плакал, не помогали никакие ухищрения и терапия Елены Викторовны, приходящей к ним каждый день на несколько часов, чтобы заниматься с ребенком.

Больше недели Вася находился все в том же стабильно очень тяжелом состоянии, близком к коме, врачи медикаментозно удерживали его от ухудшения, но переломить ситуацию в сторону позитивного изменения у них не получалось.

Он то приходил в сознание на несколько часов, то погружался снова в беспамятство и бред, пока, недели через две, не произошел серьезный прорыв и перелом в его болезни к лучшему. И спровоцировал это улучшение не кто иной, как Вадим Юрьевич, один из следователей, или как их там в их конторе называют? Ну, пусть будет по-прежнему – следователь антитеррористического подразделения ФСБ, про которого, честно говоря, за всеми проблемами, переживаниями и страхами Полина с мамой практически позабыли.

Так вот, Вадим этот самый Юрьевич сделал великое дело: он не просто позвонил, стараясь отделаться побыстрей от формальностей, он лично пришел в больницу, в которой лежал Василий, прямо в реанимационную палату, чтобы поделиться новостью.

– Не будем ничего загадывать, и не стану вас обнадеживать, – предварил он свое важное сообщение, присев на стул возле койки, на которой лежал Вася, и все поправляя съезжавший с плеча одноразовый халат для посетителей. – Но есть новости. Нам удалось выйти на след Фаруха. Правда, несколько подостывший, но все же след. К тому же у нас теперь имеется свидетель, с помощью которого мы смогли проследить весь путь Фаруха с момента похищения вашей жены и до того места, откуда ему удалось уйти два дня назад, буквально перед самым задержанием. Мы ищем. Но главное, что могу сказать совершенно определенно: ваша жена Анастасия жива, здорова и на ней не заметно следов побоев или издевательств.

Вася, который не мог говорить из-за маски и дыхательной трубки, подключавших его к дыхательному аппарату, лишь смотрел напряженно, не мигая, на контрразведчика, и тот кивнул на его немой вопрос, подтверждая правдивость своих слов.

– Действительно жива? – ухватив следователя за руку, когда тот вышел из палаты, зашептала Полина, дежурившая сегодня «по больнице» согласно установленному ими с мамой и Юрием Александровичем графику.

– Жива-жива, совершенно точно, – подтвердил Вадим Юрьевич. – И они все еще в стране, и сомнительно, что смогут покинуть ее в ближайшее время. Из-за СВО в нашем департаменте введен режим ЧС и повышенной боеготовности, и в данный момент по всей стране ребята жестко кошмарят и давят их ячейки и агентов. Да и границы, и все их нелегальные трафики поприжали всерьез. Нет у него возможности уйти через старые каналы и связи.

– А через новые? – уточнила Полина.

– Все может случиться, – лишь пожал плечами следователь.

– Спасибо вам огромное, что поняли, что это жизненно важно для Васи, и пришли лично и сообщили ему, – поблагодарила от всего сердца Полина.

– Что мы – не люди? – удивился Вадим Юрьевич. – Знаем же, видим, что одна напасть за другой на вас валятся. – И так вдруг искренне, по-человечески посочувствовал и подбодрил: – Вы держитесь. Все наладится.

– Вы их найдете? – спросила Полина, заглядывая ему в лицо, как ребенок, надеющийся на невозможное чудо.

– Будем стараться изо всех сил и возможностей, – только и смог пообещать следователь.

Они очень надеялись – держали кулачки на удачу. Поздним вечером, уложив Саввушку, отчего-то шепотом, словно боясь спугнуть ту удачу неосторожным словом, обсуждали обнадеживающие новости о Насте, сидя за столом в кухне и высказывая робкие чаяния, что эта новость таки улучшит состояние Василия.

Как и большинство людей, попадающих в тяжелую жизненную ситуацию, по неистребимой, извечной человеческой привычке они надеялись на чудо, хватаясь за любую, пусть даже призрачную возможность проявления такового, и верили, что все обязательно как-то само собой рано или поздно разрешится. Они ждали и молились про себя, не будучи ярыми воцерковленными прихожанами, молились так, как умели.

Лишенные какой бы то ни было иной возможности хоть чем-то и как-то повлиять на ситуацию, и Полина, и мама, и Юрий Александрович прибегали к единственному оставшемуся средству: верить, ждать и молиться.

Но, как ни удивительно, а их надежды оправдались, а молитвы, пусть порой и сплошная отсебятина, обращенная к Богу, видимо, были услышаны – пожалуй, даже с лихвой. Буквально сразу, уже на следующий день после посещения Вадима Юрьевича, состояние Василия заметно пошло на улучшение, и с того момента, как появилась тенденция к выздоровлению, он твердо удерживал эту позитивную динамику, всерьез настроившись полностью восстановиться в самое ближайшее время.

Ура! По-настоящему – ура! Первая победа в бесконечной череде несчастий, невзгод, страхов и потерь!

Но в это же время у мамы в бизнесе начались проблемы…

Охо-хо, права ведь была бабуля Василиса со своей присказкой: «Припожаловала беда в гости, да с сестренками…» И как бы ни хотелось верить и не думать о плохом, но, хрен соленый, утверждение скептиков о том, что свет в конце тоннеля вполне может оказаться фарой встречного автомобиля, летящего на тебя, становилось-таки пугающе правдивым для их ситуации.

Никого особо не удивило (и меньше всех саму Елизавету Егоровну), что надежный производитель и поставщик одежды, с которым она сотрудничала долгие годы, объявит об уходе с российского рынка в связи «с военными действиями на Украине» и так далее, под одну копирку с уже привычными заявлениями европейских фирм, сваливавших в тот момент из России.

Очередной Ержин Попаданыч. Как говорит Званный: «Поостереглись бы, ибо в каждом городке нашей необъятной Родины до сих пор Ленин стоит и рукой показывает, куда вам всем идти». Правда, говорил он это критикам-искусствоведам, отказавшим представлять его работы в очередной выставке, ну и что, он был не прав? Где теперь те критики? В Европах и Америках, куда дедушка Ленин и направил.

Но не это – это так, нервное – пробивало Полину все чаще вспоминать Ярослава Антоновича и его высказывания. Какое-то время фирма мамы продержалась на том товаре, что находился на складах, но неизбежно и, увы, слишком быстро подступил момент, требовавший нового, неординарного подхода к решению проблемы, иначе…

Понятно, что закрывать свое детище, дело, которое выстраивалось годами, в которое вложено столько сил, нервов, здоровья, средств немереных и, главное, души, было совершенно немыслимо. Да и социальные обязательства перед коллективом, пусть и небольшим, но дружным, надежным, складывавшимся годами, никто не отменял, оставить без работы и зарплаты людей в такое непростое время Елизавета Егоровна не могла категорически. Поэтому, проведя несколько дней за компьютером и в бесконечных переговорах по телефону, наладилась она ехать на встречу с другими возможными производителями в самой России.

Хорошо хоть к этому моменту в состоянии Василия произошел значительный прогресс. До окончательной поправки было пока далеко, но несколько дней назад его сняли с аппарата ИВЛ и перевели в общую палату и врачи давали уверенно обнадеживающие прогнозы. Да и Василий был настроен самым решительным образом выздороветь как можно быстрей, вернуться домой и выйти на работу. Поля с мамой частенько приводили к нему Саввушку, который, после занятий с психологом и благодаря столь очевидному выздоровлению отца, стал заметно спокойней и все чаще веселился, бегал и резвился, когда они выходили втроем гулять в часы посещений по больничному парку.

После того переломного, значимого появления Вадима Юрьевича в больнице никаких новостей о Насте и Фарухе более не появилось. Но с постепенным выздоровлением Васи, совладавшим со своим недугом, и явным улучшением психологического состояния Саввушки в семье будто просветлело что-то – настроение, общее душевное состояние, – словно вместо затягивающей их в полное отчаяние черной безнадеги появилась вдруг пусть небольшая, пусть еле наметившаяся, но все же какая-то динамика развития событий к улучшению ситуации. Как говорил Василий, обозначился «реальный движ».

Да потому что невозможно постоянно ныть и жаловаться, за одним исключением: если это не приносит человеку удовольствие. Как и невозможно долгое время находиться в состоянии бесконечного переживания беды и безысходности – от этого просто можно спятить или серьезно заболеть, как и случилось с Васей.

И теперь, собираясь за столом по утрам и вечерам, и Полина с мамой, и перебравшийся к ним на время болезни Василия Юрий Александрович, и даже Саввушка могли улыбаться, а то и осторожно шутить, позволив себе немного расслабиться и хоть на время отключиться от бесконечной тревоги и ожидания страшного исхода.

Зря расслабились.

«Припожаловали» родные сестрицы прицепившейся беды, не задержались со следующей порцией несчастий.

Поля с Саввушкой собирались ехать в больницу к Васе. Все собрав-сложив, Полина вынесла сумку в коридор, обула Саввушку в сандалики и тут вспомнила, что забыла в холодильнике морс, который приготовила специально для брата.

– Так, Саввушка, ты стой, я сейчас, – распорядилась Полина и прошла в кухню.

Распахнула дверцу холодильника, взяла литровую бутылку с морсом и вдруг услышала звонок своего смартфона, который оставила на пуфике в прихожей. За последние месяцы у всех у них выработался нездоровый рефлекс: в первый момент, когда звонил телефон, испуганно замирать, подсознательно ожидая сообщения об очередной беде и несчастье. Такая вот печальная привычка.

Непроизвольно застыв у распахнутого холодильника с начавшей тут же запотевать от тепла бутылкой в руке, Полина напряглась. А мелодия пропела-пропела и оборвалась, сменившись довольным голоском Саввушки:

– Привет бабуся!

Значит, бабушка Василиса звонит, поняла Полина, только ее Савва называл бабусей. И медленно выдохнула, отпуская напряжение, но в следующий момент подобралась, захолодев от резкого испуга, услышав, что именно малыш говорит прабабушке:

– Мамы нет, ее утащил страшный дядька и не возвращает назад. – После этих слов ребенок тут же перешел к слезам. – Папа лежит в больнице. Бабушка уехала спасать бизнес, который пропадает совсем, тетю Полину уволили с работы, и жених ее бросил.

Хлопнув со всей дури дверцей холодильника, прижимая к боку леденящую бутылку с морсом, Полина рванула в прихожую, перехватила трубку у плачущего уже всерьез ребенка, неосознанно прижав того к себе, словно защищая ото всех напастей, и прокричала в трубку:

– Бабуль, все не так трагично!

– Я поняла, – пугающе ровным тоном произнесла Василиса Макаровна. Помолчала и строго спросила: – Поэтому Настя с Саввушкой до сих пор не приехали?

– Ну-у-у… – протянула Полина, судорожно соображая, что сказать, и подбирая правильные слова.

– Говори как есть, – строго потребовала бабуля, слишком хорошо знавшая внучку.

– Мы приедем с Саввой, – предприняла слабую и заранее обреченную на неудачу попытку «соскочить» Полина.

Как и следовало ожидать, попытка не зашла даже намеком.

– Настю на самом деле похитили? – перебила ее невразумительный лепет бабушка.

– Да, – тягостно вздохнув, подтвердила Полина, принявшись поглаживать по голове и спинке продолжающего плакать Саввушку.

– Кто? Зачем?

– Ба, не спрашивай, ладно? Идет следствие, и нам не разрешают обсуждать эту тему, – попросила умоляющим тоном Поля.

Василиса Макаровна помолчала.

– Тебя уволили? – спросила она после паузы.

– Да. Но мне выплатили очень большую денежную компенсацию. – И Полина поспешила предупредить следующий вопрос: – И да, моя свадьба не состоится, мы расстались с Александром, а у мамы, как и у большинства предпринимателей в стране, сейчас проблемы с бизнесом.

– Да на жениха того наплевать: ни уму ни сердцу господин, – дала свою критическую оценку бабуля, как отрезала.

В решительные жизненные моменты Василиса Макаровна суровенькая бывала. Полина невольно улыбнулась, живо представив себе, как та отмахнулась своим характерным пренебрежительным жестом руки.

– И Лизавета справится с проблемами, не впервой, – уверенно заявила бабуля и спросила о самом главном: – А вот что с Васей?

– Была проблема с легкими, не ковид, не пугайся. Сейчас все наладилось, и он идет на поправку, – заверила Поля и поспешила наддать убедительности: – Правда, бабуль, Васенька поправляется, мы как раз сейчас с Саввушкой к нему едем. Хочешь, мы оттуда позвоним тебе по видео и вы поговорите?

– Хочу, – помолчав, ответила бабуля не самым довольным тоном и прервала разговор не попрощавшись.

Кое-как успокоив племянника, Полина усадила его в креслице на заднем сиденье машины и вручила «палочку-выручалочку» в виде планшета с закачанным в него любимым мультиком – крайнее средство, к которому они прибегали, если ничем иным мальчика невозможно было унять или успокоить. И всю дорогу до больницы напряженно размышляла, прикидывая, как могут вылиться им, и бабуле в первую очередь, столь неосторожные откровения Саввушки.

Что толку сокрушаться и сетовать по этому поводу – ребенок есть ребенок со своей детской непосредственностью, тем более никто из них не предупреждал малыша, что надо скрывать от бабуси правду. Она его спросила: что у вас там происходит? Он и ответил, честно и добросовестно доложив то самое «что».

Василиса Макаровна, мама Елизаветы Егоровны, жила в древнем русском городе, в частном доме с небольшим земельным участком, расположенном непосредственно в черте города, причем не так чтобы и далеко от его исторического центра.

Первый раз Василиса пришла в этот дом в свои восемнадцать лет молодой женой Егора Андреевича Лисина, да так и осталась жить в нем и по сей день, на долгие шестьдесят пять лет. За эти годы дом не раз подвергался ремонту, однажды его так и вовсе перестроили чуть не заново, но одно всегда оставалось неизменным: пребывание в нем самой Василисы Макаровны, за всю жизнь ни разу никуда не уезжавшей из родного города.

Категорически отвергала она любые предложения и уговоры родных перебраться поближе к дочери и внукам, пусть даже не в Москву, но хотя бы в ближайшее Подмосковье – все-таки рядом. Даже слышать не желала ни о каком переезде – здесь мой дом, здесь жила, тут и помру.

Охо-хо-шеньки. И никуда не денешься и против воли человека не пойдешь – переживай и волнуйся, родня, на расстоянии.

И переживали, понятное дело, и страшно волновались. Разумеется, одну-одинешеньку, без присмотра, не оставляли, договаривались с соседями о пригляде и внимании, но это так, по доброте душевной, как говорится. А для жизни постоянной, бытовой, и дел житейских нанимали работников для помощи по участку и саду-огороду и помощницу, проживающую в доме.

Первые две женщины Василисе Макаровне не пришлись ни по характеру, ни по нраву – отказала им от дома и заработка. А вот с третьей они ужились замечательно. Где-то года три назад Елизавета Егоровна нашла Марину в одном из агентств по персоналу. Женщиной Марина оказалась доброй, отзывчивой, и хозяйкой замечательной, а главное, совпадала с бабушкой по многим пунктам и правилам ведения хозяйства, которых та придерживалась. Кто бы раньше сказал Полине, что это настолько важно…

Был, правда, у Марины один не сказать что недостаток, скорее особенность характера – слишком высокий уровень эмоциональности и просто море энергии, которую она вкладывала, в числе прочего, в проявление той самой эмоциональности. Ну еще и добродушная, почти детская какая-то непосредственность, порой чрезмерная.

Впрочем, главное, что бабуля с ней прекрасно уживалась и ладила, не имея никаких серьезных претензий к работе своей помощницы. Ну а те, которые все же имела, отлично укладывались в появившуюся у Василисы Макаровны возможность кого-то учить уму-разуму и по-житейски наставлять.

Жену внука, Настеньку, бабушка Василиса приняла как родную, сразу же расположившись к той душой, и понятное дело, что Настюшка отвечала ей полной взаимностью, воспринимая бабулю как родненького и близкого человека. Что уж тут говорить, так, наверное, всегда получается, когда входит в семью хороший, добрый и светлый человек. И как-то без всяких обсуждений и специальных договоров сложилась у них традиция, что Настя с Саввушкой обязательно приезжали в Василисе Макаровне на два летних месяца – июнь и июль, порой и вовсе оставаясь на все лето.

Василий старался приезжать к ним на выходные на ночном пятничном поезде, возвращаясь обратно на ночном воскресном, с которого сразу шел на работу, да и отпуск подгадывал и брал так, чтобы отдыхать с семьей.

А уж там у бабули красота такая, животворящая прямо: дом стоит на возвышенности, вид открывается с участка чудесный, и речка недалеко, да и до озера ехать всего ничего. К тому же сад-огород на зависть соседям и агрономам, бабуля была знатной огородницей, такие урожаи снимала невиданные, только диву все давались. Одним словом, пастораль сплошная, особенно если учитывать, что и сам город совершенно дивный, необыкновенный с его фантастической историей и чудесами.

Каждый год бабуля загодя принималась готовиться к приезду Настеньки и правнучка. Нанимала тех самых помощников, чтобы порядок на участке навести – перекопать, удобрить, рассаду посадить. Приглашала строителей провести инспекцию «усадьбы», как в шутку называла она свое хозяйство, и, если требовалось, дом обихаживали: красили-латали, что-то подправляли, а Василиса Макаровна тем временем делала специальные легкие заготовки без лишнего сахара и соли.

Понятно, почему она позвонила Полине – уж все привычные сроки прошли, когда Настя с Саввушкой обычно приезжали, а их нет как нет, и никто бабуле не сообщает, когда приедут. И то, что ее виртуозно водят за нос, что-то скрывая, слишком мудрой, обладающей цепким, живым не по годам умом Василисе Макаровне стало очевидно.

Ну и у кого ей спрашивать? Понятно, что у Полины, кто ж ей еще правду скажет, когда прямо задашь вопрос, если не «слабое звено».

Да, они не посвятили бабулю в свою беду, как и во все те неприятности, что валились на семью с беспощадной регулярностью, старались как можно дольше оттягивать тот момент, когда все же придется ставить ее в известность.

И не потому, что привычно щадили нервы пожилого человека, а потому, что реально оберегали бабулю и ее больное сердце от волнений и тревог. Все разговоры с бабушкой Василисой вели Елизавета Егоровна и Вася, которые придумывали всяческие отговорки, объясняющие, почему с ней не разговаривают Настя и Саввушка – то они, мол, куда-то уехали, то Настя занята, но передает поцелуи, и так далее. Изворачивались, как только могли.

Полине, понятное дело, настрого запретили беседовать с Василисой Макаровной по телефону, а на случай если не удавалось отвертеться от разговора, разработали целую систему «забалтывания» любимой старушки, когда Поля принималась расхваливать картины какого-нибудь художника, восхищаясь сверх всякой меры его талантом. Знавшая характер внучки и ее увлеченность предметом, Василиса Макаровна, честно и стоически послушав не более пары минут искусствоведческие дифирамбы, деликатным тоном просила передать трубку кому другому из семейства.

Так вот и продержались почти четыре месяца.

И вот на тебе, оплошала все ж таки Поля.

Ну что теперь сетовать, случилось то, что рано или поздно должно случиться, – невозможно было долго скрывать от бабули правду. И так они продержались больше, чем могли ожидать.

Из больницы они все-таки позвонили бабуле, как и обещала Полина, и Вася бодрым голосом отрапортовал, что идет на поправку, твердо пообещав, что, как только его выпишут, приедет к ней с Саввушкой восстанавливать здоровье и бла-бла-бла в том же оптимистичном ключе.

И улыбался. Он очень старался улыбаться.

Василиса Макаровна слушала, кивала, всплакнула, особенно когда поговорила еще и с Саввушкой, и, попрощавшись, Поля с Васей осторожно, чтобы не спугнуть, облегченно перевели дыхание, отпуская внутреннее напряжение, – вроде обошлось. Голос у бабушки был хоть и печальный, но бодрый, здоровый.

Тьфу-тьфу-тьфу три раза! Пронесло.

Но не пронесло. Не дала Судьба им такого шанса.

Вечером вернулась из поездки мама, вдохновленная, довольная, с новым подписанным договором и некоторыми образцами одежды. Почувствовав какую-то определенность и вроде бы образовывающуюся заново «устойчивость под ногами» и ту самую, налаживающуюся движуху в делах, Елизавета Егоровна серьезно взбодрилась, наполнившись энтузиазмом.

Разговаривали, засидевшись в кухне за столом до полуночи, мама, посверкивая вдохновенно глазами, рассказывала о новых партнерах, об интересных предложениях, которые ей сделали, о перспективах, а Полина слушала, смотрела на нее, и ей казалось, будто бы сдвинулось что-то в их пространстве в сторону добра, что снова немного просветлела и наполнилась воздухом жизнь, такой помолодевшей и вдохновленной была мамуля…

А около полуночи им позвонили и сообщили, что Василису Макаровну госпитализировали в тяжелом предынфарктном состоянии в больницу.

И Полина, напутствованная рыдающей Елизаветой Егоровной, поехала в древний русский город. К бабушке.

В восемь утра она уже разговаривала с врачом, не успевшим уйти домой после смены, который принимал ночью по «Скорой» Василису Макаровну.

– Состояние очень тяжелое, – принялся объяснять доктор, но, увидев, как, побелев, резко изменилась в лице девушка, заспешил успокоить: – Но не совсем безнадежное. – И попенял: – Что ж вы так реагируете. Я понимаю, любимая бабушка, но надо же держаться.

– Я постараюсь, – вяло пообещала Полина, которую словно дрыном по голове шибанули, когда услышала вот уже второй раз повторяющимся кошмаром диагноз: «состояние очень тяжелое».

– Ничего, – подбодрил девушку доктор. – Нам удалось купировать приступ, и сейчас мы поддерживаем ее медикаментозно и на аппаратах в стабильном состоянии, значит, надежда есть. Так вот, – продолжил он, устало потерев лоб рукой, – думаю, вам прекрасно известны все ее диагнозы и нет смысла их перечислять. К нам Василиса Макаровна поступила с острой сердечной недостаточностью. Да, приступ был очень тяжелый, и шумы в сердце, и еще целый букет сопутствующих ее диагнозу осложнений. Но, повторюсь, нам удалось остановить процесс ухудшения и стабилизировать ее.

– Какие прогнозы? – спросила, заглядывая с надеждой в лицо доктора, Полина.

– Ну какие прогнозы, – пожал тот плечами и вздохнул нерадостно. – Надеемся на лучшее. Многое будет зависеть от ее настроя и желания справиться с недугом, от хорошего ухода и реабилитации в дальнейшем.

– Будет самый лучший уход из всех возможных и реабилитация обязательно, – насколько могла твердо заявила Поля и попросила: – Только сделайте так, чтобы она выжила.

– Будем стараться, – не пообещал ничего конкретного доктор.

– И да поможет нам наконец хоть что-нибудь… – выдохнула Полина, чувствуя подступающие, совсем близкие бессильные слезы.

– Э-э-э, нет, Полина, так не пойдет, – отчитал ее доктор, – с таким настроением вы Василисе Макаровне только навредите.

– Нет-нет, я не буду, – торопливо заверила она и попыталась что-то объяснить: – Просто у нас в семье беда за бедой, неприятности и проблемы, а тут еще и бабуля… – И пообещала твердо: – Я держу себя в руках. Держу. И ее не расстрою, поверьте. Я могу ее сейчас навестить?

– Вообще-то нет, – протянул задумчиво доктор. – Но в качестве исключения и если действительно не расстроите…

Посомневавшись, доктор таки разрешил короткое посещение, строго предупредив:

– Только не больше десяти минут. Она слишком слаба, чтобы вообще разговаривать, но вас ждала, думаю, ей на пользу пойдет, если увидит, что родные приехали и теперь находятся рядом. И только положительные эмоции, Полина.

Да уж где их взять-то, те положительные, кто бы ей сказал, она бы сбегала, вздохнула про себя Поля. Постояла перед дверью палаты, вдохнула-выдохнула пару раз, даже коротенько перекрестилась на всякий случай и осторожно, стараясь не шуметь, вошла в палату.

Бабуля лежала на кровати, пряменько вытянувшись солдатиком под одеялом, лишь рука, к которой была присоединена капельница, лежала поверх него. Она вдруг показалась Полине такой маленькой, такой хрупкой и беззащитной, что в носу мгновенно предательски защипало, а к глазам рванули слезы.

Нельзя!

«Нельзя, Ержин твою Попаданыч и ядрен тебя батон, Полина!» – одернула она себя мысленно гневливым окриком.

Справилась как-то, справилась…

– Бабуль, – шепотом позвала Поля, суетливо сдернув тыльной стороной ладони одну-единственную, прорвавшуюся через баррикады запретов слезинку.

Василиса Макаровна открыла глаза и посмотрела в упор немигающим, строгим взглядом на внучку.

– Что с Настей? – спросила она прямо о самой большой своей сердечной тревоге.

– Настю действительно похитил бандит. Ее ищут все – и полиция, и ФСБ. Даже Вася искал вместе с ними, через интернет по своим программам. Не знаю как, но он сотрудничал с органами все это время. Долго не было никаких сведений, а совсем недавно нам сообщили, что смогли-таки выйти на их след. И даже нашли свидетеля, достоверность показаний которого подтвердилась, который рассказал, что видел Настю и она была жива и здорова, ее не били, не унижали и не пытали. Теперь поиски ведутся еще интенсивней, но нам специально ничего не говорят, чтобы мы ненароком не провалили операцию, потому что бандиты могут за нами следить и слушать наши разговоры.

– А твой телефон где и всякая другая техника? – сразу же сообразила все правильно бабуля.

– Телефон в кабинете у врача, – улыбнулась такой живой бабулиной разумности Поля, – а другой техники у меня нет.

– Ну что мне не сказали, я понимаю. Только толку-то от той вашей конспирации, – пожурила бабушка и спросила тревожно: – Как думаете, найдут они ее?

– Да мы уж сомневаться начали, а теперь надежда появилась, и серьезная, – старательно подбирая слова, чтобы не оплошать и не раскраснеться, соврав ненароком и выдавая себя, ответила Полина.

– Зачем она этому ироду понадобилась-то?

– Не знаю, ба. Точно никто не может сказать. – И тут же ушла от этой скользкой темы: – Ты прости, но на самом деле мы толком ничего не знаем и говорить не можем. – И попросила: – Только, бабуль, очень надо, чтобы ты справилась с недугом своим и встала на ноги. Очень надо. Саввушка к тебе рвется, да и Васе, если честно, надо бы у тебя пожить, восстановиться, и забота о тебе отвлечет его от дурных мыслей.

– Да понимаю я, Поленька, – потеплела взглядом Василиса Макаровна. – Понимаю. Постараюсь с сердчишком своим договориться. Это я просто слабину дала, а так я бодрая, тебе и Марина подтвердит.

– Вот и договорились, – улыбнулась ей Полина. – Я пойду, мне всего на пару минут разрешили к тебе зайти для душевного ободрения. – И усмехнулась: – И твоего, и моего. Я приду вечером, в часы для посещений. Принесу тебе чего-нибудь вкусненького, если доктора разрешат.

– Да не надо мне ничего, – явно устала от разговора бабуля и отпустила внучку: – Иди. Я посплю.

Полина наклонилась, придвинулась к ней поближе, поцеловала в холодную морщинистую щеку и прошептала на ухо:

– Я тебя люблю, бабушка. Очень. Держись.

– Уж постараюсь, – прошептала Василиса Макаровна в ответ.

С Мариной Полина встретилась у выхода из больницы.

– Поленька! – затараторила громогласно женщина, разулыбавшись во всю ширь, как только заметила девушку. – Как хорошо, что вы приехали! – И тут же, практически без всякого перехода лицо ее трагически скривилось, из глаз брызнули слезы, и она запричитала, настолько же громко, как радовалась пару секунд назад: – А у нас-то вон беда какая с Василисой-то Макаровной!

– Так, стоп! – остановила готовую всерьез разразиться слезами женщину Полина. – Марина, с бабулей все будет в порядке, мне врачи пообещали. Правда, предупредили, что потребуется очень хороший уход за ней.

– Так уход мы обеспечим, Поленька! – снова без всякого перехода затараторила бодряком Марина. – Еще как обеспечим, на руках носить будем!

– На руках – это, пожалуй, перебор, но все, что потребуется, сделаем, – поддержала столь горячий энтузиазм верной домработницы Полина.

Поручила деятельной помощнице приготовить диетический ужин для бабули и, договорившись встретиться вечером в больнице, поехала в «родовое гнездо».

«Гнездо» встретило непривычной и какой-то настороженной тишиной.

– Ничего, – разрушила царство тишины Поля, пообещав себе и дому: – Все наладится, и хозяйка твоя скоро вернется. Мне врачи обещали.

Она прошла в «светелку», как называла бабуля комнатку, в которой обычно жила Полина, когда приезжала, поставила легкую дорожную сумку на пол и присела на высокую кровать.

Пять минуток. Только пять посидит и…

Легла поверх покрывала и заснула, сморенная бессонной напряженной ночью, тяжелым беспокойством о бабуле и дорогой от Москвы, которую пролетела без единой остановки.

Вечером их с Мариной доктора к бабушке не пустили, сославшись на то, что идут медицинские процедуры и мероприятия, дали лишь посмотреть через дверь и помахать бабуле рукой.

Большая, крупная Марина, сильно скособочившись набок, рыдала на плече довольно хрупкой, стройной Полины, а та гладила успокаивающе женщину по плечу и думала, что Званному Марина бы пришлась по всем его эстетически-мужским вкусам в самый раз – его любимый масштаб.

Ужин, приготовленный Мариной, они отдали докторам, откровенно подивившимся, что чрезмерно заботливые родственницы вообще принесли какую-то еду.

– Барышни, – переводя взгляд с Полины на Марину, для чего ему приходилось то поднимать голову, то опускать, попенял им лечащий врач Василисы Макаровны, другой, не тот, с которым разговаривала Поля утром, – какой ужин, какая еда? Она лежит в реанимации, ей сейчас не то что есть обычную еду, ей на нее даже смотреть нельзя. Все, что необходимо, мы ей даем сами.

– Не голодом же вы ее морите? – воинственно возразила Марина. – Вы скажите, какую диетическую можно, уж я-то сделаю куда как получше, чем в больнице, и подиетичнее, если надо.

Посмотрев задумчиво на грозно выступившую даму, доктор вздохнул и, махнув безнадежно рукой, перечислил продукты и способ их приготовления, которыми в данный момент допустимо было кормить пациентку. И выгнал их из кабинета.

На следующее утро Полине снова не разрешили общения с бабулей.

– Состояние у нее стабильное, – объяснил доктор, – но она очень слаба, и любые, я подчеркиваю, любые, даже положительные переживания и волнения ей сейчас противопоказаны категорически. Единственное, что могу для вас сделать: вы зайдете в палату вместе со мной, поздороваетесь с бабушкой, чтобы она знала, что вы здесь, и сразу уйдете. И всё.

Ну хоть так.

Полина поцеловала бабулю, сказала, что они с Мариной постоянно рядом, чтобы та не волновалась, и торопливо вышла, подгоняемая суровым взглядом доктора.

Вернулась домой, позвонила-доложила о делах маме и Васе, послонялась по дому и огороду, чувствуя, как мает, гнетет ее что-то тяжелое изнутри, не давая покоя.

И вот тянет и тянет жилы, стонет что-то, будто тихонько скулит…

Стараясь хоть как-то отвлечься, Полина сварила себе кофе. Сидеть не могла от маеты той тягостной, встала, походила по дому, подошла к окну, сделала пару обжигающих глотков, глядя на кусок просматриваемого отсюда участка.

Бабушка была аккуратисткой во всем, в том числе и в огородных делах – несколько лет назад специально выстроенные высокие грядки у нее всегда стояли без единого сорняка, а посадки на них «колосились» прямыми рядками, как под линеечку. Такой же порядок и четкий лад был и в теплицах. А небольшой кусок идеально обихоженного газона, оставленного специально для отдыха и загорания, всегда с ровненькой, коротко стриженной травой.

А нынче и трава отросла куда как выше обычной мерки, и кое-где на грядках сорняки пробились. Непорядок. Видимо, бабуля собиралась работника нанять для наведения красоты и очистки огорода, да вот не успела.

«Траву надо бы покосить», – рассеянно подумалось Полине.

Но вяло проскользнувшая мысль не была наполнена силой намерения до такой степени, чтобы она сдвинулась с места и отправилась исполнять задуманное. Полине вдруг вспомнилось, с чего началась череда неприятностей и бед в их семье, и так ее эти воспоминания захватили и потащили, потащили за собой, что, погрузившись в них, она выпала из реальности на какое-то время…

Тряхнув головой, Поля словно очнулась и пришла в себя.

Сколько она так простояла?

Нет, так не пойдет, так можно совсем с ума сбрендить, надо делом каким-нибудь занять и голову, и руки. С удивлением обнаружив, что все еще держит кружку с кофе, она сделала небольшой глоток и скривилась: фу, холодный. Ну надо же, как ее зацепили воспоминания-то.

Ладно. Делом так делом. И, поставив кружку на кухонную столешницу, Полина отправилась в сараюшку за перчатками и инструментом для прополки.

Начнем, пожалуй, с сорняков.

До грядок Полина так и не добралась, по пути к ним заметив совершеннейшего «наглеца», вылезшего и разросшегося у бордюра мощеной дорожки.

– Вот ты-то и будешь первым, – присев на корточки, объявила битву сорнякам Полина.

И дернула. «Наглец» не поддался ни на сантиметр, откровенно потешаясь над ее решимостью. Она дернула посильней – не-а, никак! Еще раз – с тем же нулевым результатом. Как-то внезапно, в один миг ужасно разозлившись, Поля перехватила растение поудобней и рванула со всей силы, словно вымещая весь свой накопившийся гнев на ни в чем не повинной, беззащитной природе.

Кожу под перчаткой словно обожгло, сорняк поддался и выскочил из земли, красуясь в ее руке длиннющим, как змея, корнем, а Полина, от резкой инерционной отдачи не усидев на корточках, плюхнулась попой на дорожку.

– Да, козлищу же твою по рогам! – прокричала она возмущенно, отшвыривая в сердцах сорняк. Поднялась на ноги, стянула перчатку и уставилась удивленно на широкую, покрасневшую полосу на ладони.

Да что же это такое-то, а?! Сколько можно-то?!

– А-а! – потрясая кулаками, прокричала она от злости.

И в этот миг совершенно неожиданно и как-то резко Полину словно захлестнула, буквально накрыв, затопив с головой, волна какой-то бессильной ярости и негодования, а вместе с ними щемящей жалости к себе, ко всем к ним, огромной обиды и глухой беспомощности…

И клубок всех этих кипящих эмоций и чувств, буквально раздиравших Полину изнутри, породил, вытолкав наружу, какой-то жуткий, безысходный, нечеловеческий, животный вой.

– А-а-а! – согнувшись пополам, взвыла она. – А-а-а, а-а-а… – перешел ее крик в безудержные рыдания, сотрясая все тело.

Она захлебывалась, тонула в душивших ее слезах и выла, истерично рыдая навзрыд…

– Девушка, что у вас стряслось? – осторожно прикоснулся кто-то к ее локтю.

– А-а-а! – отдернув локоть, шарахнулась в сторону и заорала Полина от прострелившего все ее тело дикого страха.

– Да не пугайтесь вы так, – доброжелательно произнес незнакомый мужчина, сам испугавшись настолько неожиданной реакции девушки. И переспросил: – Что у вас стряслось? Что-то с Василисой Макаровной?

– Вы кто такой?! – проорала воинственно Поля.

– Сосед, – признался мужчина.

– Как вы проникли на участок?! – Ее заколотило крупной противной дрожью, одновременно от последствий истерики и сильного испуга.

– У нас с Василисой Макаровной калитка между участками, мы ее не запираем никогда. Вот услышал, что кто-то рыдает, и зашел, – ни разу не оправдываясь, а просто спокойно пояснял мужчина, четко, с расстановкой произнося каждое слово. И повторил вопрос: – Что стряслось-то у вас? Беда какая? С Василисой Макаровной?

– Бабушка в больнице! – все нападала и воевала словами Полина. – Вы сосед? – прокричала она вопрос, не нуждаясь в его ответе. – Так идите к себе и соседствуйте! И нечего подслушивать тут и подсматривать!

– Девушка, – совершенно опешил от столь неожиданного словесного отлупа мужик. – У вас, наверное, какое-то помешательство. Что вы на людей кидаетесь?

– А-а-а… – в один момент вдруг растеряв весь свой пыл, махнув рукой жестом полного отчаянья, протянула Полина и посоветовала: – Идите вы… домой через калитку.

Развернулась и обессиленно, еле переставляя ноги, заковыляла по дорожке.

– Я охреневаю… – протянул ошарашенно мужчина, провожая бредущую к дому девушку пораженным взглядом, и поинтересовался в пространство: – И что это было?

Прохор заехал домой всего на несколько минут за старым чертежом, который неожиданно понадобился в процессе разработки нового проекта. Даже машину не стал загонять в гараж, припарковав возле ворот.

А когда подходил к крыльцу, вдруг замер, остановленный раздавшимся с соседского участка каким-то диким воем, почти животным криком боли и отчаянья. Перепугался, понятно, сразу же предположив, что что-то ужасное стряслось с соседкой, замечательной старушкой Василисой Макаровной, с которой они не просто приятельствовали по-соседски, а, можно сказать, дружили.

Отреагировал Ярыгин, как любой нормальный человек на его месте: не задумываясь, рванул на помощь через калитку, ведущую на соседний участок. Выскочив, увидел молодую девушку, заходящуюся безудержными рыданиями в сотрясающей все ее стройное тело истерике.

Не задаваясь неуместным в такой момент вопросом, что это за девушка и как она здесь образовалась, Прохор поспешил к незнакомке, первым, естественным порывом стремясь как-то помочь, поддержать и по возможности успокоить.

И, ей-богу, сам испугался, когда девица дернулась и отскочила в сторону от его прикосновения как ошпаренная и посмотрела на Прохора совершенно диким, перепуганным до ужаса взглядом покрасневших и опухших от слез глаз. А потом и вовсе ошарашила, обложив и послав подальше. Правда, все же обойдясь без мата, зато направление указала вполне конкретное.

Делать нечего, поскольку было совершенно очевидно, что никакой конструктивный диалог в данный момент с дамой невозможен, Прохор, проводив незнакомку взглядом, пожал недоуменно плечами и ретировался по тому маршруту, который та ему «предложила».

Он бы, в свою очередь, тоже от души послал истеричную девицу, после чего выкинул бы из головы происшествие да и забыл, как умел отделываться раз и навсегда от ненужной информации, если б только не тот ее жуткий вопль отчаяния, схожий с воем погибающего зверя, и ненелогичный, слишком очевидный и слишком сильный испуг.

Подумав пару секунд, Прохор достал смартфон, нашел в записной книжке нужный номер и позвонил.

– А скажи мне, Марина, – спросил он после того, как ему ответили, – это что за барышня у Василисы Макаровны образовалась?

Полине было плохо.

Просто ужасно хреново. После свирепой, какой-то смертельно-зверской истерики, которая с ней случилась, буквально затопив слезами, не давая дышать, и приступа жуткой паники и ужаса, который вызвал у Поли появившийся внезапно чужой, незнакомый мужик, ее будто выключили, словно выдернули провод из розетки, подключавшей ее до этого к жизненным силам и энергии.

Она чувствовала себя разбитой, обессиленной старухой – каждое движение давалось ей с трудом, вызывая сильнейшую ломоту в мышцах, в грудине, тяжело билась в голове пульсирующая боль, а горло, казалось, кровоточило, словно содранное наждаком, так что любой вздох давался с болью и трудом. И невозможно, совершенно невозможно было найти место и позу, в которой бы она могла устроиться, замереть и в которой ничего бы не ныло, не стонало и не болело. И так и сяк крутилась, и все больно, тяжело, а ложась на спину, Полина начинала задыхаться.

Да, Ержин же вашу Попаданыч!

С трудом формируя мысль, произнося про себя все ругательства Ярослава Антоновича, которые могла упомнить в этот момент, Полина добралась до буфета в гостиной, достала из него бутылку знаменитой бабулиной настойки и взяла там же с полочки пятидесятиграммовую граненую рюмочку. Удерживая двумя непослушными, трясущимися, ослабевшими руками пузатую бутылку, налила до краев рюмки настойку и так же, взяв двумя ладонями, чуть все же подрасплескав, донесла рюмку до рта и выпила одним махом.

– Козлищам вашим всем по рогам! – сморщившись от ощущений, сопроводила Поля обжигающее прохождение наливочки по пищеводу.

И, шаркая ногами, пошкандыбала обессиленно в свою «светелку». Рухнула, не раздеваясь, на кровать, подтянула ноги к подбородку, скрючившись калачиком, простонала что-то невразумительное долгим жалобным завыванием и просто отрубилась, словно провалилась в черноту бездонную.

Полина спала, вернее сказать, пребывала то во сне, то в каком-то полубеспамятстве, двадцать часов кряду. Она не слышала, как приходила Марина, не проснулась и не почувствовала, как та ее раздевала и перекладывала под одеяло, не слышала, как она хозяйничала по дому и готовила еду.

А когда проснулась и прислушалась к ощущениям, обнаружила, что чувствует себя вроде бы вполне здоровой, даже горло прошло, только обессиленной до такой степени, что мелко дрожит все тело, испытывая два одинаково сильных желания: в туалет по-маленькому и есть. Выбралась из кровати и долго стояла под душем, пытаясь прийти в нормальное состояние.

К бабушке в больницу Полина отправилась только на следующее утро, узнавая о состоянии Василисы Макаровны от верной Марины, докладывающей ей все новости по телефону, не забывшей посетовать и попенять, что Поля совсем себя измотала, извела переживаниями и изнервничалась до такой степени, что уж и здоровье начала терять.

Тему своего физического и психического состояния Полина закрыла как можно скорей. Ни разу в жизни не впадавшая и не пережившая ни одной истерики, никогда не рыдавшая до такой степени, чтобы невозможно было ни дышать, ни остановиться, когда чувствуешь, что пропадаешь, тонешь в тех слезах и отчаянии, Полина очень сильно испугалась того, что с ней произошло. Но…

Но странным, поразительным образом ей неожиданно стало легче, словно что-то кардинально изменилось в ней, и потоком по-настоящему жгучих, болезненных слез и крика, вырвавшегося изнутри, очистились тело и душа от черной безысходности, незаметно все больше заползавшей в сознание и захватывающей его.

Ладно. Тема все равно закрыта.

На сей раз Полине разрешили посетить бабулю и даже провести с ней минут пятнадцать.

– Напереживалась ты? – спросила напрямую Василиса Макаровна, стоило Полине опуститься на стул рядом с ее койкой. – Марина доложила, что спала ты как убитая, а лицо и глаза от слез беспощадных страшно распухли.

– Да так, знаешь, бабуль, что-то нашло такое и прижало сильно, вот и прорыдалась, – честно призналась Поля.

– А это и хорошо, – похвалила бабушка. – В себе-то горе женщине держать нельзя, иначе оно ее изнутри проест и изведет. Это ж дело известное. А поплакала – и глядишь, попустит. – И спросила: – Выплакалась? Полегчало тебе?

– Полегче-то стало точно, а насчет выплакалась, не знаю, – ответила Поля и усмехнулась. – Сосед твой из «Большого» дома помешал. И напугал меня ужасно. Вдруг раз и объявился из ниоткуда.

– Прохор-то? – заулыбалась бабуля, слабенько, но светло. – Он хороший человек. Мы дружно живем и в радость соседствуем.

– Да? – смутилась Поля и призналась: – Ты не рассказывала. И почему мы ничего не знаем о вашей дружбе?

– Да вот, не доложилась, – усмехнулась бабуля, – знала, что забеспокоитесь, проверять приметесь, вызнавать, кто такой. А мне проверок ваших не надо, я и без них вижу, кто и чего стоит. Прохор Ильич мужчина достойный и человек настоящий, щедрой души.

– Прямо такой вот замечательный? – усмехнулась Полина столь положительной оценке соседа, которого толком и не разглядела, да и что она могла вообще разглядеть и понять в том состоянии.

– Да, такой вот, – строго поджала губы бабуля: верный признак недовольства.

– Ладно, бабуль, не сердись. Я твоему мнению доверяю: говоришь, хороший человек, значит, хороший, – поспешила успокоить Поля бабушку и вздохнула покаянно: – А я со страху его шуганула и обругала.

– Это нехорошо. – Василиса Макаровна сжимать губы перестала, но нахмурилась. – Он мне человек не чужой. Зря ты его обидела.

– Ты только не волнуйся, – испугалась Поля, что разволновала бабулю этим разговором, – я обязательно извинюсь. Вот прямо сегодня найду его, извинюсь и все ему объясню.

– Да уж, замирись, будь любезна.

– Обязательно. Ты только…

– Знаю, – усмехнулась Василиса Макаровна, перебив внучку, – «не волнуйся». Не буду.

Но «прямо сегодня» замириться с соседом не получилось. Сколько Полина ни выглядывала в окно и ни прислушивалась к звукам на улице, в надежде не пропустить, когда тот подъедет, но «хорошего человека» так и не дождалась – машина его не приехала, а дом до самой глубокой ночи, пока она не отправилась спать, так и стоял погруженный в темноту.

Загруженный делами, мотаясь по городу из одного конца в другой, проводя переговоры и лично показывая молодому, «накосячившему» от неопытности реставратору, как правильно «вычищать» кусок сохранившейся потолочной лепнины, Прохор никак не мог отделаться от мыслей о девушке Полине, внучке, как выяснилось, Василисы Макаровны, постоянным фоном сопровождавшей его весь день. И все стояло перед его мысленным взором ее перепуганное насмерть, заплаканное и искаженное непростыми, сильными эмоциями и чувствами лицо, невольно вынуждая размышлять и прикидывать, что могло случиться у человека настолько болезненного и даже страшного, что заставило бы его так убиваться, заходясь истеричным рыданием.

Ведь, как сказала Марина, Василиса Макаровна хоть и в тяжелом состоянии, но не в безнадежном, и врачи дают осторожно оптимистичный прогноз. Прохор даже попытался навестить старушку в больнице, но его не пустили, сказали, что она еще в реанимационной палате и посещение ее разрешено только близким родственникам по специальным пропускам. Но жива ведь, и оптимизм врачей, пусть и осторожный, это все-таки оптимизм, что ж тогда убиваться-то?

Не-е-ет, тут что-то другое. Что же у тебя случилось, девушка Полина, что ты так пугаешься и так кричишь? Все вертелся у него в голове и не отпускал этот вопрос, заставляя строить разного рода версии.

Вообще-то, конечно, по-хорошему забыть бы и выбросить из головы вчерашнее происшествие, что ему эта девушка со всеми своими истериками и тайнами – да ничто и никак, как говорится, что шла, что ехала мимо. Да еще и нахамила, когда он сунулся. И не полюбопытничать же, а кинулся на выручку, на помощь, мало ли что – раз человек так воет зверем и рыдает, наверняка с ним несчастье какое-то приключилось и помощь требуется – вот и поспешил в честном душевном порыве. А получил отлуп словесный.

А поздно вечером, когда уставший и замотанный Прохор возвращался домой, предвкушая, как постоит под душем, смывая напряжение непростого дня, выпьет рюмашечку наливочки от усталости крепкой и расслабления душевного ради… но с полдороги сдернул его звонок пригласившей на свидание Катерины.

«Свидание?» – засомневался Ярыгин, прислушиваясь к гудевшей от усталости голове, и уж было собрался отказаться, как вдруг выскочило предательски из утихомирившихся и отступивших было за делами-заботами навязчивых воспоминаний перепуганное лицо соседской внучки.

И, чертыхнувшись про себя, Прохор решил: а поеду, надо переключиться, да и Катерина…

Она не была даже его любовницей, то есть, разумеется, была, раз они, пусть и изредка, но все же занимались сексом, и, надо сказать, весьма и весьма неплохим сексом. Но в классической, так сказать, формальной любовной связи они не состояли. Пару лет назад познакомились на открытии одной выставки народного творчества, перекинулись заинтересованными взглядами, каждый подумав про себя: было бы неплохо познакомиться, так сказать, поближе, потеснее, да и только. А месяца через два пересеклись на полуофициальной, неформальной встрече потенциальных инвесторов: Прохор – как один из представителей местного целевого бизнеса, Катерина – сопровождая некого чина из администрации, оказавшегося ее начальником.

Обменялись комплиментами, представившись друг другу, поболтали, и она, тщательно конспирируясь, незаметно сунула Прохору записку, на которой указала адрес и время встречи.

Это был загородный коттедж в одном из элитных поселков, стоящий как бы особняком от общей массы домов, имевший большой участок и два въезда для машин – парадный и задний, куда могли приезжать те, кто не хотел афишировать свое посещение поселка и хозяев. Хороший такой коттеджик, Прохор знал архитектора, который его проектировал и строил, и, понятное дело, отлично был осведомлен и о заказчике, которым являлась совсем не Катерина, а некий отставной генерал довольно преклонного возраста и не из самой простой структуры.

Прохор напрягся, быстро сопоставив все эти факты, но выяснилось, что Катерина приходится тому генералу в каком-то смысле родственницей, являясь дочерью его второй жены, то есть падчерицей. Вникать в ее родственные отношения Ярыгину было без интереса, да и ни к чему, основной момент, напрягший его, разрешился, позволив расслабиться и мысленно выдохнуть, порадовавшись, что дама пригласила его не в свое семейное «гнездо», где живут ее муж и дети.

А чуть позже, после первого бурного «захода», закончившегося достойным оргазмом их обоих, в расслабленной беседе он узнал, что Катерина человек бессемейный и мужа и детей не имеет вовсе. Зато вот уж несколько лет как является практически официальной любовницей своего начальника. Мужик тот неплохой, щедрый и умеет заботиться о своих людях и своей команде, только хронически женат по достойному расчету на дочери кого-то там, когда-то бывшего кем-то там «наверху», но вышедшего в тираж и даже угодившего в опалу. В общем-то, в мужья Катерине тот начальник ни за каким «надом» не дался, да и с сексом у него большие проблемы. Но на своем уровне властью он обладает вполне серьезной, как реальной, так и сокрытой, неявной, а Катерина устраивает его в качестве любовницы и доверенного человека, и на ее «шалости» на стороне он смотрит снисходительно, типа не замечая, но требует от нее жесткой конспирации в амурных левых делах.

Вот они и конспирировались, изредка встречаясь. То есть ни два ни полтора, как говорится, – сексуальные партнеры, но любовниками в классическом понимании не являющиеся.

Как-то так. Одна из глав мужской жизни.

Хорошо, что поехал – пообщался с интересным человеком, скинул напряжение и… в общем, хорошо.

Утром заехал домой побриться, переодеться да еще одну чашку кофе выпить. Катерина кофе варила крепкий, такой прям э-эх, продирающий и мозги, и желудок, и всегда сама, никакой кофемашины. А Прохор любил крепкий, но разбавленный подогретыми, взбитыми до пенки сливками, совсем немного присыпанными сверху корицей, да большую кружку, и потягивать мелкими глотками, немного обжигаясь, – короткий момент маленького утреннего наслаждения и спокойствия.

Вот он и потягивал, стоя у окна второго этажа, как частенько делал по утрам, рассматривая соседские участки и переводя взгляд дальше, поверх крыш, в просвет между домами на панораму, открывающуюся с этого места куском реки и далеким берегом на той стороне.

Заметил движение на участке Василисы Макаровны, и сразу же всплыли-воспряли все его вчерашние воспоминания и размышления о девушке Полине. А вот, кстати, и она сама – распахнула ворота, села в машину и выезжает с участка.

«М-да», – вздохнул отчего-то с налетом непонятной грусти Ярыгин. Ладно, взбодрил он себя деловитым посылом, кофе попил, на девушку посмотрел, пора и за работу.

Вечером полил дождь. Сильный. Не то чтобы ливень, но поливало конкретно, да еще и с мощными порывами ветра, всю «прелесть» которых ощутил на себе Прохор, вынужденно выскочив из машины, чтобы дернуть заевшую створку автоматических ворот. С ними такое случалось, если попадали в определенный воздушный поток, который из-за парусности материала выкручивал створку одновременно в противоположные стороны.

Когда Прохор проектировал этот дом и в числе прочего гараж с автоматическими воротами, о такой своеобразной «розе ветров» в этом месте и создаваемом ею «тоннельном» эффекте не знал, не имелось таких данных ни в одной из документаций, даже в старинных геологических и природно-метеорологических справочниках. Да и, к слову сказать, в далекие времена никто не ставил противоугонные автоматические ворота на гаражи, сараи и конюшни, так что и учитывать было нечего.

Ворота смонтировали и поставили по всем правилам, с соблюдением рекомендуемой техники безопасности, но когда случался ветер, определенным образом закручивавший воздушные потоки, с воротами случался такой вот затык. Всякий раз, поругиваясь незлобливо, Ярыгин напоминал себе, что по-хорошему надо бы переделать: взять другой материал или вообще поменять конструкцию самих ворот, но стоило ветру утихнуть, и он благополучно забывал о своем хозяйском порыве, плотно занятый гораздо более актуальными и насущными делами, чем какие-то ворота. А поскольку такие ветровые завихрения случались довольно редко, то и особой необходимости в смене ворот не имелось.

Так что все, как и положено по жизненному жанру: «сапожник без сапог», архитектор с воротами, которые периодически кривятся и гремят, как пустая жестянка.

Вот и сейчас, когда на него обрушился водный поток, усиленный неслабым порывом ветра, Ярыгин, дав себе мысленно не самую лестную оценку как архитектору и хозяину, в очередной раз пообещался исправить глючившие ворота и, дернув-сдвинув створку, уж было шагнул обратно к машине, когда его громко окликнули:

– Подождите, Прохор Ильич!

Повернувшись на голос, он увидел ту самую соседскую внучку. Держа в одной руке зонтик, не очень-то и спасавший от дождя при сильных порывах ветра, в другой большой пакет, видимо с продуктами, с небольшой дамской сумочкой, ремешком перекинутой наискось через плечо, которая при каждом шаге похлопывала ее по бедру, девушка торопливо-деловито спешила к нему.

– Подождите! – снова повторила она, подбежав к Ярыгину, и, переведя дыхание, заторопилась с объяснениями: – Меня зовут Полина, я внучка Василисы Макаровны. В прошлый раз у нас с вами получилась какая-то неконструктивная форма общения по моей вине. И я бы хотела извиниться. Вообще-то я не имею обыкновения хамить и срываться на незнакомцах… – Она замолчала на секунду, что-то про себя сообразив, и добавила: – Впрочем, на знакомцах тоже. Просто понимаете… – опять сделав небольшую паузу, продолжила она, – все так навалилось, беды и неприятности одна за другой… – И, замолчав, вдруг улыбнулась какой-то беззащитной, трепетной улыбкой.

Было совершенно очевидно, что она сильно нервничает оттого, что ей приходится извиняться, к тому же понятно, что никуда не делись и не испарились все те проблемы и неприятности, из-за которых она так отчаянно рыдала в крик. Наверное, поэтому, сосредоточившись на произносимой извинительной речи, волнуясь, она не замечала, как в поддержку своим словам безотчетно размахивала рукой, в которой держала зонт. И от каждого ее широкого жеста и взмаха во все стороны летят целые фонтаны брызг, а поддаваемые ветром дождевые потоки, игнорируя ставший совершенно бесполезным зонт, не способный уже никого защитить и укрыть от разбушевавшейся стихии, заливают ее с головы до ног, отчего невозможно было понять, текут ли по щекам девушки слезы, или просто дождевые ручейки воды с неба скатываются по ее лицу и дрожат на этой ее робкой улыбке.

Внезапно, без всякого предупреждения или предчувствия какого, Прохора прострелило поразительным, мощным чувством-ощущением-открытием – и он увидел ее всю, словно охватывая, запечатлевая в сознании одним ясным, наверное, тем самым истинным взором. Эти ее немного испуганные, широко распахнутые светло-зеленые глаза, изогнутые бровки и чуть припухшие губы, разметавшиеся по плечам мокрые пряди волос и точеную фигурку в облепившей ее мокрой одежде – и то необъяснимое и невидимое, что излучала она, то трепетное и чуткое, что почувствовал он.

Словно созданное не человеком творение – великая ожившая музыка архитектуры и размытая, призрачная от дождя картина…

«Не …! – мысленно жестко одернул себя Ярыгин и повторил с большим сомнением, еле удержавшись, чтобы не дернуть головой, усиливая эффект отрицания: – Да ну, не … ты что, Прохор Ильич! Куда тебя потащило-то? Совсем, что ли, сбрендил?»

Остановившееся краткое мгновение произошедшего с ним инсайт-озарения – поразительного, необыкновенного тонкого чувствования, как прикосновения к некой непостижимой истине, открытию и приобщению к высшему вдохновению, – отпустило и отступило, словно схлынувшая волна, оставив после себя лишь досаду на краткосрочность прекрасного момента и печаль от осознания невозможности его повторения.

– Вот что, Полина, – остановил Прохор продолжавшую что-то говорить девушку, – идемте-ка в дом.

– Ку-уда? – запнувшись от растерянности, сбитая с мысли, которую формулировала в этот момент, переспросила девушка.

– В дом, – старательно произнося слова, объяснил Ярыгин, – вы совершенно промокли. Вам надо срочно выпить чего-нибудь горячего и согреться. – И, подхватив ее под локоток, провел в гараж через распахнувшиеся полностью после дерганья ворота, а там распорядился: – Подождите минутку, я только машину загоню.

Видимо, сомневаясь и не решив до конца, надо ли ей отправляться в неожиданные гости, девушка настороженно следила, как сосед сел за руль, заехал в гараж и быстро вышел из машины.

– Идемте, – позвал он Полину, нажав на пульте кнопку закрытия ворот.

– Да мне тут до дома… – указала Полина кивком головы в сторону своего участка с явным сомнением в голосе. – И все равно я уже промокла, – отметила она очевидный факт.

– У меня быстрей будет, – уверил Ярый и усмехнулся: – К тому же, если я правильно понял, вы хотели извиниться.

– Так я вроде бы уже… – неуверенно напомнила Полина.

– Я не слушал, – отмахнулся Прохор.

Забрал у растерянной девушки и сложил бесполезный зонт, взял тяжелый пакет с продуктами из ее руки, подхватил под локоть и увлек за собой к двери, ведущей из гаража в дом.

– Как это не слушали? – взбодрилась легким возмущением она.

– Дождь, ветер, шум, я не очень понял, что вы там говорили, – посмеиваясь, пояснил Ярыгин.

И пока девушка обдумывала, как реагировать и что ответить, он уже привел ее в свою большую, стильную кухню, посреди которой и оставил.

– Минутку, я сейчас, – пообещал, поспешив в ванную комнату.

Вернулся с большим махровым полотенцем и протянул Полине:

– Вот, вытирайтесь. Может, горячий душ, а я одолжу вам свой старый спортивный костюм, чтобы переодеться?

– Нет, благодарю, – отказалась Поля, вытирая лицо и просушивая полотенцем волосы.

– Тогда я принесу вам теплый халат и носки.

– Не беспокойтесь, Прохор Ильич, – попыталась возражать Полина, – действительно, мне проще домой добежать.

– Я еще не выслушал ваших извинений, – напомнил, усмехнувшись, Ярыгин и выдвинул шутливое предположение: – Могу ведь и не извинить, знаете ли, а так и ходить осерчавшим.

– Ладно, несите, – сдалась Полина.

Стянув с себя безнадежно промокшие джинсы и футболку, она закуталась в тяжелый мужской махровый халат и только в этот момент поняла, что промокла насквозь, аж до нижнего белья, и на самом деле жутко замерзла. А когда, сбросив хлюпавшие от воды кроссовки, натянула на закоченевшие ступни теплые носки грубой ручной вязки, то почувствовала что-то близкое к блаженству и ощутила, как отпускает неосознанное внутреннее напряжение, все это время державшее ее, словно сжатый кулак. Прав оказался этот Прохор Ильич, надо было срочно согреться и расслабиться! Полина вздохнула облегченно, вышла из ванной комнаты и направилась в кухню, где колдовал над завариванием чая успевший переодеться во все сухое сосед.

– Пахнет чудесно, – оценила она, вдохнув расплывавшийся по кухне аромат от заваренного явно не чая, а какого-то напитка.

– Мне тоже нравится, – кивнул Прохор, закрывая крышкой-поршнем стеклянный чайник, и пояснил: – Это специальный сбор против простуды, мне друзья с Алтая привозят. – И пригласил Полину, указывая на большой обеденный стол со столешницей, сделанной из цельной доски-распила некогда могучего какого-то дерева. – Присаживайтесь, где вам больше нравится.

– Мне нравится здесь. – Благодарно улыбнувшись одними уголками губ, Полина устроилась за столом напротив хлопотавшего у плиты хозяина. И погладила уважительно столешницу. – Жаль такого величественного исполина, – поделилась она эмоциями.

– Он закончил свою жизнь задолго до того, как его нашли и распилили, дав возможность воплотиться в мебель, – пояснил, усаживаясь напротив гостьи, Прохор. – Сбору надо бы настояться, но я налью вам на пару глотков, чтобы сразу согреться, а через несколько минут можно будет насладиться его раскрывшимся полностью букетом.

Он плеснул Полине в большую фарфоровую чашку немного напитка и расширил свое предложение:

– Можно добавить наливочки, сделанной, между прочим, по рецепту вашей бабушки, так сказать, в профилактических целях, для сугреву.

– Пожалуй, откажусь, – улыбнулась ему Поля.

– Ну как знаете, – не стал настаивать он. Плеснув из чайника и себе, сделал осторожный глоток, отставил чашку и спросил, усмехнувшись: – Так что там с извинениями?

– А что с ними? – усмехнулась в ответ девушка, принимая эту игру. – Я их принесла. – И уточнила: – Вполне искренне и добросовестно.

– Как самочувствие Василисы Макаровны? – поинтересовался сосед и поделился: – Меня не пустили ее проведать, сказали, только близким родственникам можно. Все настолько плохо?

– Состояние тяжелое, непростое, но стабильное. И совсем понемногу, но уже начало что-то улучшаться, – рассказала ему Поля. – Так что держим пальцы скрещенными и надеемся.

– Надеемся, – кивнул, соглашаясь, Прохор, и улыбнулся. – Мы с Василисой Макаровной друзья хорошие. Чтим, уважаем друг друга, в гости ходим. Правда, все больше я к ней за советом, рецептом каким или просто поговорить. Ваша бабушка не любительница «по гостям шастать», как она выражается.

– Точно, – усмехнулась Поля. – «Пирогами, щами, мольбой да добрями дом облюбован и привечен. Чужими кормами на сватинах да поминах угощаемся». Этот старинный приговор она раньше часто повторяла, еще от прабабушки ей наука передана. – И засмеялась легко: – Она еще и вас научит дом-хозяйство вести «по уставу да с усердием». Вы ведь недавно здесь поселились? Мое семейство с вами незнакомо, а бабулю мы часто навещаем.

– Да, я переехал в дом всего три месяца назад, хотя строительство и дизайн полгода как полностью закончил. Но с Василисой Макаровной познакомился еще тогда, когда дом только проектировал.

– Сами проектировали? – удивилась необычному обстоятельству Полина.

– Я так понимаю, бабушка вам про меня ничего не рассказывала? – со смешком заметил Ярыгин.

– Нет, ничего никому про вас не говорила, – подтвердила его вывод Поля. – Уж и не знаю почему.

– Этот участок со старым домом я купил у наследников тех старичков, что здесь жили еще лет пять назад. Приобрел на будущее, да все время руки не доходили заняться им вплотную. А два года назад решил, что пора. Предполагал что-нибудь придумать и как-то встроить в проект старый дом, да ничего из затеи не вышло, совсем тот обветшал. И когда начали демонтаж избушки, тогда с вашей бабушкой и познакомились на почве обсуждения, что я намерен возводить на участке, и сразу сдружились. Она у вас замечательная. Люблю таких стариков и уважаю – умных, с крепким народным юмором и мудростью и какой-то особой жизненной стойкостью.

– Да, она у нас такая! – Улыбка Полины словно осветила ее изнутри.

– Да, – подтвердил Ярыгин. – А когда я сделал проект нового дома и показал Василисе Макаровне, объяснил, что и как там будет, она дала мне несколько дельных хозяйских советов, которые, кстати, я учел в проекте.

– И воплощали свой проект, возводили дом больше года. А мы называли его между собой «Большим домом».

– Знаю, мне Василиса Макаровна рассказывала. И о том, как вы обсуждали между собой, что получится, и строили предположения, кто может быть хозяином этого домищи, – рассмеялся Прохор.

– Ну бабуля! – возмутилась Полина, – Ничего себе она нас развела.

– Наверное, не хотела рассказывать, а готовила сюрприз. Спрашивала меня, можно ли родных на экскурсию будет привести. – И Прохор, резко вдруг перестав улыбаться, со всей серьезностью спросил: – Что с вами случилось, Полина?

Захваченная врасплох его вопросом, сбитая с легкой непринужденности разговора, Полина посмотрела на него долгим изучающим взглядом, решая что-то про себя. Прохор уж было подумал, что она не ответит прямо, отделается какой-нибудь отговоркой или шуткой. Но девушка вздохнула, обхватила чашку ладошками, будто спасительную и поддерживающую опору, посмотрела в глубь ее, помолчала, задумавшись, и начала говорить:

– Если честно, я и сама толком не понимаю, что со мной произошло. Я никогда в жизни не истерила и никогда так безысходно не рыдала, и уж тем более не кричала, словно животное. Просто накопилось много боли и страха и переполнило, видимо…

И, непонятно отчего, почему и вообще с какого перепуга, она вдруг принялась рассказывать этому совершенно неизвестному ей мужчине:

– У нас в семье случилась беда: похитили мою невестку, жену брата. Настенька, она очень светлый, настолько позитивный, удивительной доброты человечек, наша всеобщая любимица. Для всех эта дикая история стала настоящим кошмаром и каким-то затянувшимся бредом. Кстати, бабуля попала в больницу, потому что узнала об этом происшествии. Мы ее ограждали, долго не сообщали, но такое не утаишь, вот и… Недавно нам стало известно, что Настя жива, правда, ее так и не нашли, но все же какая-то да надежда.

– Это странно, – осторожно, чтобы не спугнуть ее доверительной откровенности, заметил Прохор, разливая по чашкам уже настоявшийся напиток. – Кому могло понадобиться ее похищать?

– Я не могу об этом говорить, Прохор Ильич, – спохватилась Полина. – Нам запретили обсуждать дело Насти в интересах следствия.

– Понятно, – кивнул он.

– Ну вот, – продолжила свои признания-объяснения Полина, тягостно вздохнув, – а потом случилась эта военная операция на Украине, и жизнь начала разваливаться, как кукольный домик от щелчка пальцев. Сначала поуезжали за границу многие мои знакомые, люди, с которыми я сотрудничала долгие годы, специалисты и, скажем так, артхаусный бомонд. Ну это-то бог с ними, правда, сразу же начали разрываться налаженные годами связи и договоренности. Но друзья и подруги стали пересылать мне в чате какие-то жуткие видеоролики и посты про войну и ужасных русских и спрашивать, когда и куда я уезжаю. А узнав, что я не собираюсь никуда уезжать, принялись буквально хейтить, называя кровожадной сукой, которая тащится от войны, и… даже вспоминать не собираюсь. Потом моя самая близкая подруга разругалась со мной вдрызг, обозвав все теми же эпитетами, когда узнала, что я не осуждаю военные действия России и президента и уезжать не планирую.

Вспомнив тот разговор в кафе, Полина разволновалась и, стараясь немного успокоиться, сделала несколько глотков чая.

– Знаете, мы ведь дружили со школы. – Она посмотрела на Прохора, стараясь объяснить, что чувствует, не только ему, но и себе самой. – Были закадычными подругами, понятно, что жизнь-работа и дела нас немного развели, но мне казалось, что я знаю ее ну почти как себя саму. У нас никогда не возникало разногласий и непонимания, во многом наши вкусы и взгляды на жизнь совпадали, и тут вдруг такое. Она негодовала, отчитывала меня, не слушая никаких аргументов и доводов, и пылала непримиримостью какой-то.

Полина снова отхлебнула и чуть поморщилась: сделала слишком большой глоток все еще очень горячего напитка.

– А потом… – продолжила она и тут же запнулась. – У меня был жених, он занимает довольно высокий пост в одном русско-европейском холдинге, мы собирались пожениться, но он тоже уехал, как и многие бежавшие из страны. Звал меня с собой, а когда я отказалась, разорвал наши отношения. Выяснилось, что я его практически не знала и неверно оценивала как личность, приписывая черты характера, коими он не обладал. И его отречение от всего, что нас связывало, вот так просто и незатейливо: не хочешь ехать, ну тогда прощай… это было… – Поля посмотрела на Прохора и призналась: – Больно было. Все это: и обливание меня помоями в сети людьми, которых я считала по-настоящему друзьями, и подруга, которая смотрела на меня с презрением, почти с ненавистью. И я не понимала, да и сейчас не понимаю, откуда, почему такая ненависть, такое осуждение и агрессия. Ну считаете вы, что вам надо бежать из страны, так и бегите! Но почему те, кто остается, в силу ли своих убеждений, не имея таковых вообще или в силу каких-то житейских обстоятельств, почему для вас все они становятся врагами, идиотами, «вонючей Рашкой» и «клятыми коммуняками», как написал про меня один деятель культуры. А я ничего вообще про коммунизм не знаю, я никогда не интересовалась и не изучала эту идеологию. Да и Александр, и это его… – Полина не смогла договорить, чувствуя, как комом в горле перекрыло дыхание.

– Ну да, такое всегда больно, поскольку розовые очки имеют нехорошее свойство разбиваться стеклами вовнутрь, – вроде как поддержал и посочувствовал девушке Ярыгин.

Застыв лицом, она посмотрела на него в упор, не мигая, непонятным, задумчивым взглядом, под которым Прохор тут же почувствовал себя идиотом.

«Вот ведь… едреный корень!» – разозлился влет на себя Ярыгин. Не мог как-то помягче, что ли? Психолог из него, конечно, еще тот, «тонкий специалист», чтобы девушек в трудных жизненных ситуациях успокаивать, прямо сказать, как из сантехника визажист.

– Я в том смысле… – предпринял Прохор попытку исправить положение, но, посмотрев на внимательно наблюдавшую за ним девушку, искренне признался: – Слушайте, Полин, я не знаю, как поделикатней и мягче это обозначить. Признаться честно, психолог из меня так себе, не очень, зато я представляю, что испытываешь, когда жестоко разочаровываешься и обманываешься в людях.

– Вас предавали? – спросила Полина.

– Да всякое бывало, – пожал он неопределенно плечами. – И предавали тоже. Человек разумный, деятельный, ищущий свое место в жизни и ее смыслы, неизбежно обречен проходить через жесткие отрезвления, предательства и душевную боль. Поскольку обязательно будет восхищаться кем-то и плодить иллюзии, а после жестко разочаровываться. И это нормально и даже полезно иногда, на таких вот жизненных уроках и учишься разбираться в людях.

– А вы, однако, философ, – улыбнулась Полина, явно оттаяв.

– Нет, – покрутил он отрицательно головой. – Просто давно живу. – И поспешил переключить фокус их разговора с себя на нее: – Но знаете, Полина, вы не похожи на девушку, которая будет страшно убиваться и истерить только лишь оттого, что обманулась в подруге, в друзьях и деловых партнерах и рассталась с женихом, пусть даже предавшим и оказавшимся не тем человеком, каким вы его себе представляли. Да, неприятно и обидно, да, тяжелое разочарование, но не горе же страшное.

– Нет, не горе, – кивнула Полина. – Наша беда по сей день остается с нами: где Настенька, что с ней, мы так и не знаем. Но вы правы: расставание с Александром, разрыв с подругой и многими моими знакомыми и друзьями – это очень неприятные истории, сильно на меня повлиявшие. Но они лишь сопутствовали настоящим бедам. На следующий день после расставания с Александром меня уволили с работы. Правда, надо признать, дали очень хорошее выходное пособие… и все же уволили.

– А кем вы работали? – уточнил Прохор.

– Я искусствовед. Окончила Суриковскую академию. Специализировалась по классическому реализму. Несколько лет назад меня пригласили работать в «Центр современного актуального искусства», где я служила в Галерее.

– Это тот, что финансировался американским фондом каким-то? – припомнил Ярыгин.

– Да, Фондом развития современного искусства, – подтвердила Полина.

– Я о нем слышал и даже как-то посетил одну выставку в вашей Галерее. Ничего удивительного, что он закрылся, этого следовало ожидать, – заметил Прохор.

– Конечно, ничего удивительного, – согласилась Полина, – и вы правы, было вполне ожидаемо. Только вроде бы все НКО, всяческие холдинги западные и фирмы позакрывались и прекратили свою работу еще в марте. А «Центр» все продолжал вести выставочный процесс, вот и казалось, что, может, его и не закроют.

– Но закрыли, – продолжил ее мысль Прохор. – А вас что ж, не позвали с собой в Европу или Америку?

– Почему же, позвали, – усмехнулась Поля.

– А вы отказались от такой перспективы? – приподнял он вопросительно брови.

– Я же не могу уехать, – удивленная его непониманием, посмотрела на него Полина. – Я ведь даже с женихом ехать отказалась.

– Из-за невестки, я понял, – кивнул он.

– Конечно, – подтвердила Полина и продолжила рассказ: – Очень тяжело заболел Василий, мой брат. Страшно заболел. Мы ужасно за него испугались. Он никак не шел на поправку, на него даже смотреть было жутко… А еще Саввушка, мой племянник, ему всего пять лет, он и так-то был напуган происшествием с мамой сверх всякой меры, а тут ему совсем плохо стало. Он у меня с рук не слезал, не отпускал совсем, под дверью туалета стоял и ждал, когда я выйду, спал, только если я находилась рядом… Боялся, что и мы с бабушкой тоже его бросим. У мамы начались трудности в бизнесе, она держит два небольших магазина одежды и долгие годы торговала одной известной европейской маркой средней ценовой категории. Понятное дело, что ее партнеры разорвали все договоренности в одностороннем порядке. Но тут нам сообщили, что нашелся свидетель, который совсем недавно видел Настеньку живой. Пусть не свободной, но живой и здоровой. И Вася сразу пошел на поправку. Тут и мама, съездив в командировку, нашла новых поставщиков. И как-то надежда появилась, и вроде полегчало, и Саввушкино состояние улучшилось…

Она судорожно вздохнула, задержала дыхание и медленно выдохнула.

– А тут бабуля случайно узнает о Насте и попадает в больницу. – И призналась, резко покрутив головой, пытаясь остановить, внезапно подступившие слезы: – Я так испугалась за нее. Так испугалась!

Полина опять выдохнула, справившись с эмоциями, отпила чаю, отвела взгляд, чтобы не смотреть на мужчину, внимательно слушавшего ее.

– Никогда не страдала тревожной мнительностью. И «всепропальщица» из меня никудышняя, всегда предпочитала справляться с проблемой, чем паниковать и жаловаться, а пугаться уж после. Но оказалось, я жестоко переоценила себя, свою жизнестойкость и способность справляться с трудностями. Видимо, потому, что все мои прежние трудности были такой хреновиной соленой, как говорит один замечательный человек, что теперь могут вызывать у меня лишь ироничный смешок. А стоило свалиться настоящей беде и более серьезным испытаниям, как я ударилась в панику и истерику… И вот простой сорняк, ободравший мне ладонь, послужил триггером к выплеску всех эмоций и накопившихся страхов.

Она снова посмотрела на соседа.

– Такой жесткий экспириенс вышел, Прохор Ильич. Какой-то адский движ, как говорит мой братец, – усмехнулась она с горечью и всего на мгновение, словно приоткрывшись, бросила на него какой-то растерянно-беззащитный взгляд. Но, тяжело выдохнув, попросила уже решительным, почти деловым тоном: – И давайте мы больше не будем обсуждать трудности и проблемы мои и моей семьи, Прохор Ильич. Я и так непонятно почему излишне разоткровенничалась. Примем за версию, что таким образом я пытаюсь оправдать свое агрессивное и чересчур экспрессивное обращение к вам и желание за него извиниться.

И, торопливо допив оставшийся в ее чашке чай, Полина поднялась из-за стола, объявив о своих намерениях:

– Я, пожалуй, пойду домой.

Посмотрев на нее немного удивленным, изучающим взглядом пару мгновений, Прохор поднялся, уведомив:

– Я вас провожу.

– Можно я не стану переодеваться, а верну вам халат позже? – попросила Полина.

– Разумеется, – кивнул он. – А еще я дам вам дождевик и резиновые калоши.

Через ту самую калитку между участками Ярыгин проводил девушку до самого дома, за весь этот короткий путь, не обменявшись с ней ни единым словом. Лишь войдя под козырек над крыльцом, перед тем как проститься, забирая у него пакет с продуктами и пакет со своими мокрыми вещами, Полина дежурно поблагодарила уставшим, потухшим голосом.

– Спасибо за чай и вообще за заботу, – улыбнулась она дежурно-тускло. – А халат я постираю и верну вам в ближайшее время.

– Можете не торопиться, у меня есть еще, – уверил ее сосед с усмешкой.

– До свидания, Прохор Ильич, – не приняла легкости его тона девушка, поспешив распрощаться.

– Да свидания, Полина, – ответил он коротко.

Развернулся и шагнул с крыльца под дождь.

Не спалось Ярыгину никак, все думал-размышлял о девушке Полине, вот не давала она ему покоя, хоть ты что ни делай. Вспомнил о внезапно случившемся с ним коротком приступе не то просветления, не то приобщения к чему-то недоступному в будничной житейской размеренности, к некому высокому чувствованию, которое может посетить человека лишь в краткие мгновения высшего духовного переживания, когда он соприкасается с настоящим искусством, например с великой музыкой или созерцанием картины гениального художника.

Впрочем, охватившее Ярыгина состояние было наполнено не одними лишь высокими чувствами, было в нем, честно сказать, и физическое влечение, и нечто похожее на странное узнавание.

Хотя ерунда все это – просто минутное вдохновение, посетившее человека, не чуждого творчеству и умеющего ценить воплощение фантазий на холсте, в ватмане, в камне и дереве, в ярких красках и прозрачных полутонах, – как получилось в тот момент, когда дождь размыл четкие очертания лица и фигуры девушки, словно окутал прозрачным покровом тайны…

Он смотрел вдаль, на обрывающиеся у кромки реки огоньки светящихся фонарей, на сереющую водную гладь в размытых полусумерках белой ночи, и размышлял над тем, что она ему рассказала.

Надо иметь определенную смелость, чтобы поделиться с незнакомым человеком своими переживаниями. Хотя, как раз таки переживаниями она и не делилась – просто перечислила цепь неприятностей и бед, обрушившихся на ее семью, лишь слегка упомянув о своих чувствах. А как только поняла, что слишком разоткровенничалась, заметно напряглась, стушевалась и сразу захлопнулась.

Интересная девушка. Интересная. Правда, наговаривает на себя зачем-то, признаваясь в слабости характера. Понятно, что у каждого человека есть свой предел моральных и душевных сил, но что-то подсказывало Ярыгину, что у этой девушки потенциал оных куда как побольше, чем у многих ее ровесниц и чем думается ей самой. Закваска у нее иная, и это чувствуется при всей ее физической и женской хрупкости и какой-то даже утонченности.

Как всякий творческий человек, Прохор, как говорится, примерил на себя те обстоятельства, в которых оказались Полина и ее родные, признавая, что уж очень фиговая получается ситуация. Не полное горе-беда и ужас кромешный со смертями и разрушениями, как у многих людей на Донбассе прямо сейчас, в это самое время, но тоже далеко не рахат-лукум – хреновые, прямо скажем, дела.

И отчего-то вдруг так ясно и четко, как вспышка, озарившая воспоминания, встало перед Прохором выражение ее лица в тот момент, когда она спросила, глядя на него в упор своими ярко-зелеными глазами: «Вас предавали?»

Предавали ли его? Ну а как без этого, хотя…

Судьба оградила Прохора Ярыгина от настоящих, тяжелых потрясений, бед и несчастий. Впрочем, он бы не зарекался, предпочитая не рассуждать и не задумываться о каком-то там везении и удаче. Ну его, понимаешь, на фиг – жизнь штука длинная, непредсказуемая, еще накличешь на свою голову пустым бахвальством, не дай бог. Не те это сферы необъяснимого, о которых стоит рассуждать в простоте житейской суеты.

Отец Прохора, Илья Борисович Ярыгин, родился и вырос в Питере, то есть в тогдашнем Ленинграде, и выбрал для себя стезю военного архитектора-строителя, на которого и выучился, и пошел служить в инженерные войска. Мама, Арина Андреевна, родилась в этом прекрасном, великом городе, окончила с отличием медучилище и стала фельдшером. С Ильей Борисовичем она познакомилась во время экскурсионной поездки в Ленинград, которой наградили лучших студентов училища. И через неделю после их знакомства, там же, в Ленинграде, они и поженились.

К тому моменту когда отец окончил военное училище и получил назначение в Казахстан, мама уже была беременна Андреем. Вот они считай что втроем и поехали в дикие степи на первое место службы Ильи Борисовича.

Мама часто рассказывала сыновьям, как они там жили: в степи, на границе с полупустыней, сначала в палатках, потом во временном бараке – жара страшная, пекло маревом дрожит, и ровная, как стол, степь во все стороны, куда ни посмотри. Вода привозная, песком на зубах скрипела, да и ту приходилось жестко экономить. Да все привозное – продукты, промышленные товары, дрова и уголь для печек. Ночью температура падала градусов на двадцать, а то и больше. Зимой морозы, ветра – жуть.

Прохор всякий раз поражался до изумления, когда слушал мамины воспоминания о первых годах их с отцом совместной жизни-службы. Представляя себя в подобных обстоятельствах и, скажем, свою молодую жену, диву давался, как она вообще умудрялась жить-хозяйствовать с грудным малышом на руках, при этом еще и работать по специальности и не терять оптимизма и юмора, более того – находить в той жизни много хорошего и радостного.

– Да молодые были, – посмеивалась мама, когда он делился своим удивлением такой ее жизнестойкости. – Любили друг друга, поддерживали во всем да и к жизни легче относились. Ну и мы же не одни такие были, там всем было трудно, но мы старались друг другу помогать, приходили на выручку. Мы другие были, не такие изнеженные, как ваше поколение, и дружить умели по-настоящему, и к жизни по-иному относились. Для нас любовь, дружба и долг, ради которых можно перетерпеть всякие трудности, были не просто словами и пустыми понятиями, а действительно много значили, больше, чем для современной молодежи, а материальное – гораздо меньше.

Вот с такого жесткого испытания и началась кочевая жизнь их семейства. Через три года родился у четы Ярыгиных младший сын Прохор.

Настоящими друзьями детства Прохор не обзавелся по одной простой и вполне понятной причине: постоянная смена места временного проживания, садиков и школ не располагала и не способствовала зарождению и укреплению дружеских уз. По всей стране помотало-покидало их семейство по гарнизонам, и частенько приезжали они и попадали не на готовое, обустроенное и насиженное место, а, что называется, в голое поле. Это же инженерные войска, они идут впереди воинских подразделений и частей и строят инфраструктуру там, где ничего нет. Вот они и строили. И не только в России, но и за ее пределами пришлось послужить Илье Борисовичу, а с ним и его семье.

Старший брат Андрей пошел по отцовским и дедовским стопам, став военным, только не строителем, а вертолетчиком, обнаружив в себе тягу, талант и призвание к полетам и этому роду войск, что ни для кого в семье не стало удивлением. В каждом новом гарнизоне Андрюха проводил все свое свободное время в ангарах у вертолетчиков, с благоговением относясь к боевым и транспортным винтокрылым машинам. Отличным летчиком стал, асом, дослужился до подполковника и летает по сей день, уже в качестве командира звена. А где летает – есть государственная тайна.

А вот Прохор хоть и поддержал династию, да только не по военной линии, как отец и дед Ярыгины, – принял решение стать гражданским архитектором.

Как-то хватило ему гарнизонной «романтики» за все его детство-отрочество с перебором, особенно учитывая, что бо́льшая часть отцовской службы и подросткового возраста Прохора пришлись на самое непростое и разрушительное для армии время – на девяностые годы. Жили впроголодь, зарплаты задерживали и у отца, и у мамы, а когда выплачивали, то настолько унизительные копейки… Разваливалось и разворовывалось все в армии, и с самой армией непотребство творилось, такое отцы-командиры вытворяли, что отбило у Прохора всякое желание находиться в этой структуре.

Отец решение сына хоть и болезненно, но принял и согласился с его жизненным выбором, только настоял, чтобы Прохор, прежде чем идти в профессию и поступать в институт, отслужил сначала в армии. А Прохор и не возражал – в армии ему все привычно, все знакомо, считай, дом родной.

Понимая, что сын собирается в архитектурный институт и ему нужна профильная практика и начальные знания, Илья Борисович договорился в военкомате, чтобы Прохора направили именно в инженерные войска.

Его и направили. Привет, стройбат! Там Ярыгин-младший и отслужил все положенные по закону и боевому уставу два года, пройдя нормальную такую мужскую школу жизни и выживания.

А после демобилизации поступил в Санкт-Петербургский государственный архитектурно-строительный институт и поселился у бабушки с дедом Ярыгиных, к их несказанной радости.

Ни на чьей шее не сидел, сразу же устроившись подрабатывать на стройку. Первый-то год очень тяжело получалось совмещать серьезную учебу и тяжелый физический труд, но ничего, втянулся – ел много, спал мало, попривык и ко второму курсу уже умудрялся выкроить время для похода в клуб с друзьями и «романился» с девчонками вовсю, влюбляясь и бегая на свидания по ночам.

Кстати, да, о друзьях. С этим вопросом не очень-то задавалось у Прохора. Ну, про школьные годы все понятно, а в армии он хоть и служил не в отцовской части, но так получилось, что все знали про то, что он «сынок». И хотя Ярыгин впахивал наравне со всеми, никогда ни от какой работы не отлынивал и не сачковал, но осадочек, как говорится в том анекдоте, все ж таки имелся в отношении к нему, как и некая предвзятость. Так что дружить-то он вроде бы и дружил, без взаимовыручки и поддержки мужской в армии никак, но вот настоящими, закадычными друганами не обзавелся.

В институте же он был на два с половиной года старше всех своих одногруппников, казавшихся «бывалому» Прохору недалекими балованными детсадовцами, так что только сплошная тоска да смех брали, какие уж там дружеские отношения. Хорошо, ему грузиться посторонними мыслями первый учебный год было совершенно некогда, а то бы сильно озадачился вопросом нормального коммуницирования.

Но как-то месяца через три, ближе к зиме, в студенческой столовой Прохор познакомился с парнями с четвертого курса, с того же архитектурного факультета. Разговорились, расположились как-то сразу друг к другу: общие интересы, одинаковые взгляды на жизнь, девушек и политику и, что определенно важно, – все по-настоящему, всерьез увлечены предметом, который изучали.

Узнав, что Ярыгин работает на стройке, парни напросились в «соратники», изъявив желание подработать на кафе-кино-домино, ну Прохор и посодействовал. Вот там-то, на стройке, сплоченные одним делом, одинаковыми принципами и жизненными установками и, пожалуй, одним из самых важных в вопросах взаимопонимания качеством – одинаковым юмором, они сошлись и сдружились уже по-настоящему и, как показало будущее, на всю жизнь – Толя Петров, Лешка Молодцов, Андрей Золотарев и он, Прохор Ярыгин.

А на третьем курсе Прохор женился на Елене Паршиной. Елене Прекрасной, как он ее называл.

А вот так – встретил, влюбился, женился.

Встретил в ночном клубе, где рядом с их компанией подсели-устроились ребята из театрального вуза. Понятное дело, что вскоре все перезнакомились, «перетусились» между собой, и клубный вечер, вернее утро, закончился шумной совместной прогулкой всей гурьбой по питерским улицам с распеванием песен и распитием шампанского…

Проснулся Ярыгин на двух придвинутых друг к другу односпальных казенных кроватях, в явно женской общежитской комнате, с прижавшейся к его боку голой девушкой, безмятежно спавшей на его плече.

Как говорил один неглупый человек: «Фиговое это дело – в чужом пиру похмелье». Нет, пир-то вроде был общий – это Прохор помнил четко, и прогулку по городу, и песни, и веселье… А вот каким образом он оказался в какой-то общаге, да еще и с девушкой в виде бонуса, – это уже как-то смутновато и урывками. А жаль – девушка была зачетная! Очень красивая, стройная, с дивной высокой грудью и тонкой талией…

Девушка проснулась и посмотрела на него с неменьшим, чем испытал ранее и сам Прохор, изумлением, наморщила лобик, явно пытаясь припомнить все, что предшествовало такому ее телоположению поутру.

Посмеялись над ситуацией, представились заново, по ходу вспомнив друг друга, нашли воду, кем-то заботливо оставленную для них на полу возле кровати, утолили жажду и разговорились. В процессе беседы Прохор выяснил, что находится в общежитии театрального института, в комнате, где проживает Елена с подругами. Снова посмеялись и решили проверить, хорошо ли им было ночью в сексе, раз уж он все равно состоялся, а они проснулись вдвоем и оба ничего не помнят. Экспериментальным путем выяснили, что очень даже неплохо было им в сексе.

Да что там неплохо – отлично было!

Они провели весь день вместе, благо выпало воскресенье: гуляли по городу, сидели в кафе, рассказывали друг другу про себя, делились планами и отчего-то постоянно смеялись и шутили.

Начали встречаться. А где-то через месяц Прохору надоело лазить в общежитие к Елене через черный ход, соблюдая конспирацию и прячась от вахтеров и дежурных, и он предложил простой и незатейливый выход: пожениться – и все дела.

А Елена взяла и согласилась.

И, чтобы не растягивать эту историю и не грузиться со всякого рода торжествами, они поженились в обычный будний день, без помпезности, машин с пупсами и кольцами на капотах, без платья-фаты-костюма, друзей и родных, ресторана с танцами и криками «Горько!» и шампанского ручьями – просто пришли после работы и расписались. Правда, без шампанского не обошлось, понятное дело, как и без романтической поездки на катерке по Неве. Молодую жену Ярыгин привел в дом к бабушке с дедом, где они и зажили вчетвером, прилаживаясь и приспосабливаясь друг к другу.

В принципе, молодые стариков не сильно стесняли, бо́льшую часть времени проводя на учебе, после которой Лена оставалась на дополнительных занятиях и постановках, а Прохор на стройке. Возвращались домой лишь поздним вечером, а частенько и вовсе к ночи.

Ну да, ночи… Хорошо, конечно, было бы жить отдельно, чтобы не смущать деда с бабушкой своим молодым безудержным сексуальным темпераментом, да только Прохор столько не зарабатывал, чтобы позволить себе снять с молодой женой квартиру – на жизнь более-менее хватало, а на квартиру уже нет.

Впрочем, старики не жаловались, лишь улыбались по утрам понимающе и многозначительно, но никогда ничего не комментировали даже намеком, а молодым было не до смущения, у них была страсть и любовь во всю ширь.

Прожили они так, в учебе, любви и сексе, около года. Пока однажды Лена не призналась Ярыгину, что полюбила другого человека. Буднично так призналась. Поздним вечером, когда Прохор вернулся с работы, еле ноги волоча, принял душ и сел-плюхнулся изможденно за накрытый к ужину стол. Устроившись напротив, с выражением истинной нежности на лице понаблюдав за тем, как он ест, жена произнесла вроде как между прочим:

– Ты знаешь, Ярыгин, я полюбила другого человека.

– В каком смысле полюбила? – чуть не подавился Прохор.

– В прямом смысле: полюбила, вот как тебя люблю, – объяснила Елена.

– Подожди… – покрутил он головой, пытаясь врубиться в смысл того, что она говорит. – Ты хочешь сказать, что полюбила какого-то другого мужчину?

– Ну да, – кивнула Лена, улыбнувшись легкой, воздушной, романтической улыбкой, и, вздохнув, оповестила: – Он гениальный артист, просто гениальный.

– Так, стоп, – все еще немного тупил Прохор. – А я?

– А ты не артист, – тихонько рассмеялась Лена. – Может, и будешь когда-нибудь гениальным архитектором, даже наверняка будешь, но когда-нибудь.

– Я не об этом спрашиваю! – разозлился Прохор. – Ты хочешь сказать, что меня разлюбила, а его, значит, полюбила?

– Ну почему сразу разлюбила. – Жена протянула руку и нежно погладила его по щеке. – Я все еще тебя люблю, ты мне дорог. Но его я люблю тоже.

– Ты с ним спала? – задал самый важный для него в этот момент вопрос Прохор.

– Всего один раз, – повинилась Лена, потупив глаза. – Это произошло случайно, спонтанно, но…

– Понятно, – покивал, как болванчик китайский, головой Ярыгин, совершенно не понимая, что ему делать.

– Ну не злись, Проша, – потянулась к нему жена, чтобы снова погладить его, но он перехватил руку и посмотрел ей в глаза.

– Лен, ты понимаешь, что после твоего признания я не смогу с тобой жить? – даже не спросил, а скорее объявил он.

– Да, я понимаю, – кивнула она, освобождая руку из его захвата и картинно неспешным жестом опуская кисть на стол, – Я же тебя хорошо знаю, Ярыгин.

– Тебе есть куда поехать сейчас? – спросил Прохор.

– Да, – кивнула Лена, – он меня ждет.

– Где? – почувствовав возможность выплеснуть душившую его бессильную ярость и отчаяние на соперника, встрепенулся Ярыгин.

– Дома, – улыбнулась Лена. – Он предлагал ждать в машине у нашего подъезда, но я же тебя знаю, наверняка бы кинулся ему лицо бить, вот и не разрешила. Вещи я уже собрала, только тебя ждала, чтобы объяснить всё. И такси я уже заказала. Так что давай прощаться, – поднялась она из-за стола.

Прощаться он с ней не стал и провожать к двери не пошел. Налил себе коньяка из дедовской заначки, которую тот прятал на антресоли от бабули, зорко следившей за его здоровьем, и хлопнул. Одну рюмаху, за ней еще одну… и остановился, решив, что прямо сейчас он точно ни в чем не разберется и ни фига сообразить не сможет, а напиваться попусту смысла никакого нет.

Вообще-то это был шок. Конкретный. На всю голову, сердце и жизнь.

Ничего ведь не предвещало, еще вчера они провели с Еленой просто потрясающе страстную ночь и целовались так, что голова кружилась, и шептали признания в любви, и утром еле передвигались… А через день вот это ее заявление!

Переживал он ужасно. Было ли это предательство? Ну конечно да.

Болезненное, грязноватое какое-то и так буднично-спокойно обставленное, словно он никто, пустое место, – любила-разлюбила, дальше пошла…

Хотя нет, она утверждала, что не разлюбила. Вот хоть убейте, но Ярыгин не мог вместить в свой разум недоступное ему понимание, как можно любить двух людей одновременно. Нет, можно любить сколько угодно людей одновременно и одинаково сильно, если это разные, но близкие тебе люди, да пожалуйста.

Но невозможно любить, скажем, родную матушку, которая тебя вырастила, которая твоя родная-близкая, единственная, и такими же чувствами – такой же пуповинной привязкой, с такой же нежностью и всем, что связывает вас с ней, одновременно любить какую-то еще женщину.

Или отца, настолько же родного, близкого и настоящего, – и какого-то еще мужика? Бред же полный.

А разве возможно по-настоящему любить жену или мужа, прорастая друг в друга душой, быть самыми близкими на земле людьми и параллельно так же любить другую женщину или мужчину, в женском варианте?

Нет, Прохор этого не мог ни понять, ни осмыслить и, разумеется, искал, раскапывал причину в себе, стал мрачным, раздражительным, пока его не наставил и не вразумил однажды дед Борис.

С работы после ухода Лены Прохор стал приходить все позже и позже, загоняя себя на стройке тяжелым трудом, чтобы не мучиться бесконечными думами о предательстве жены и не крутить мысленное кино, представляя ее в страстных объятиях другого мужика, порой изводившее Прохора до исступления.

Вернувшись ближе к ночи домой, Прохор застал деда за накрытым к мужским посиделкам столом: закусочка, бутылочка коньяка, две рюмки, два столовых прибора.

– Садись, внучок, – пригласил жестом Борис Васильевич, – поговорим.

И поговорили.

– Ты вот что, Прохор, – приступил к главному, ради чего ждал и пригласил внука к разговору Борис Васильевич, после того как они выпили по рюмашке и хорошенько закусили. – Послушай-ка моего совета и наставления. Знаю я, какие мысли тебя сейчас изводят, одолевают и покоя не дают. А думаешь ты: «Что со мной не так? Чем я хуже того мужика, к которому она ушла? Глупее? Беднее?» И самое потаенное, в чем ни один мужчина никогда не признается никому, даже другу закадычному, а порой и самому себе: «Что я, в постельных делах слабее или хуже, не давал ей радости и наслаждения, не так ловок и умел, как тот ее мужик?» Вот что в первую очередь гнетет и жить не дает каждому мужчине, когда от него женщина уходит.

– И что, ты знаешь ответ на этот вопрос? – усмехнулся саркастически Прохор, наливая себе коньяку в рюмку. Дед жестом отказался составить ему компанию.

– Да, внучок, знаю, – уверил его Борис Васильевич.

Прохор, поднесший было рюмочку ко рту, посмотрел на деда внимательно и рюмку-то обратно на стол и поставил.

– Дело не в тебе, не в твоей мужской физиологии и не в твоих постельных навыках. Если женщина по-настоящему любит и что-то ей не нравится или чего-то хочется в ваших интимных делах, так она тебе сама и подскажет, и направит, и наладит так, чтобы и ей хорошо было, и тебя не забыть. Нынче ж не женятся девственниками, всегда через постель знакомство начинают, а следовательно, прекрасно понимают и знают, как у них дела в этом плане обстоят, когда в загс-то идут.

– И что из этого следует? – вступил в дискуссию Прохор. – Было со мной хорошо, встретила другого, с ним оказалось гораздо лучше, и всё. Знаешь, говорят, от хорошего мужа жены не уходят.

– Хорошие жены не уходят, а гулящие даже от золотого мужика уйдут, не оглянутся, – возразил дед и пояснил свою мысль: – Елена твоя хорошая девушка. Веселая бойкая, умная и красивая. И хозяйственная при этом. Да еще и необычайно даровитая, наверняка хорошей актрисой станет, может, даже знаменитой. Но она относится к той категории женщин, которым требуется постоянное подтверждение их красоты, таланта, их необыкновенности, и дать ей это могут только мужчины. Ей необходима новизна ощущений, состояние постоянной влюбленности, восхищения. Ну такая порода, и ничего с этим не сделаешь, так природа устроила. Поверь, через год, а то и раньше, она бросит и этого мужа, и потом следующего. А встреть ты ее лет через десять, она будет по-прежнему блистать, порхать по жизни, замужем раз пятый, а то и седьмой, и признается тебе, что ты был самым замечательным, и она тебя любила, и секс у вас был прекрасный, и никогда бы от тебя не ушла, если бы не то глупое увлечение. И, что интересно, говорить это все она будет совершенно искренне и сама в это верить.

– Да ну, дед, – не согласился Прохор. Опрокинул все же в себя коньяк и закусил соленой рыбкой. – Нет, Ленка она не такая, не ветреная. Она же любила меня по-настоящему, я ж знаю.

– Конечно любила, – согласился Борис Васильевич, – кто ж спорит. Как могла, так и любила. И я не сказал, что она ветреная, во всем, что касается ее профессии, Елена очень серьезна, ответственна, целеустремленна и невероятная трудяга. И поверь, судьбу и счастье положит на алтарь своего служения, если понадобится. Но в личной жизни у нее все иначе. И знаешь что, – предложил Борис Васильевич, с хитрым прищуром посмотрев на внука, – а давай поспорим. Забьемся, как вы нынче говорите. Ты пообещаешь мне, что в течение года не будешь изводить себя размышлениями о Елене и переживать о вашем разрыве, отложив все свои душевные мучения на договоренный срок. А через год ты ее найдешь и узнаешь, как она поживает. Если счастлива с тем мужиком, к которому ушла, то ты можешь начинать переживать сколько угодно, ну а если окажусь прав я, то ты…

– Что? – усмехнулся Прохор.

– То ты перестроишь нашу дачку. Сам. Сделаешь проект, рабочих тебе найдем толковых и построишь для нас с бабушкой достойный дом.

– Договор! – хохотнув, согласился Прохор и ударил с дедом по рукам.

Непонятно, почему завелся. Может, потому, что первый раз за два месяца после ухода жены попустило его что-то внутри, словно тиски, сжимавшие все это время, разжались, а может, оттого, что развеселился тоже первый раз?

Как заставить себя не переживать, если ты внутри проблемы и у тебя душа болит и ни о чем, кроме этой боли, ты думать не способен – везде она и во всем? А вот у Прохора получилось волевым усилием загнать куда-то на задворки сознания всю боль и обиду, дав себе что-то вроде психологической установки: «Я подумаю об этом через год», есть такой термин в психотерапии – «отложенная боль». Вот он проговаривал себе эту установку с утра до вечера где-то с неделю, да и отпустил или просто закапсулировал на время свои душевные терзания и переживания. Помогло еще то, что в этот момент он был настолько загружен дипломным проектом и одновременной работой на стройке, что реально ни продохнуть, ни думать о чем-то еще сверх проекта было некогда, да и возможности не имелось.

Ну что? Дачу старикам он построил. Хороший дом получился – небольшой, но капитальный, добротный и продуманный до каждой мелочи. Его первый авторский реализованный проект как архитектора и строителя одновременно.

Лена рассталась с тем великим талантом и собиралась замуж за театрального режиссера.

Пару лет Прохор поработал в Питере в архитектурном бюро, а потом мамин родной брат, дядя Коля, пригласил племянника поработать на малой, так сказать, родине, где проживал он сам и мамины родители. Ярыгин решился в один момент, не сомневаясь ни на минуту, словно чувствовал, что это то, что ему нужно, поехал и не пожалел ни разу. Так ему сразу же на душу лег этот великий старинный город, со всей его историей, с его месторасположением, с теми интересными возможностями, которые ему предоставились. Нет, он, разумеется, и раньше любил этот город, часто навещая бабушку с дедом, маминых родителей, но тогда воспринимал его скорее как турист и временно проживающий у родственников. А сейчас, через призму ощущения, что ему здесь жить и работать, такое удивительное чувство словил, словно домой вернулся…

Почти сразу же, как переехал и обустроился на съемной квартире, Прохор познакомился с отличной девчонкой, на всю голову погруженной в историческую реконструкцию – то есть в события, жизнь и быт давних времен. Она привела Ярыгина в тусовку реконструкторов, оказавшихся на удивление интересными ребятами, которые заразили его своим увлечением, и Прохор с удовольствием проводил свободное время с ними, окунувшись в эту историю с головой. По ходу осознав, что ему стало невероятно интересно еще одно направление в архитектуре, а именно – реставрация зданий и строений.

И поступил там же, в городе, в университет на заочное отделение факультета реставрации архитектурных объектов, по окончании которого какое-то время проработал в научно-реставрационном управлении. С удовольствием, надо сказать, работал, погружаясь полностью в предмет, и даже немного наукой позанимался, но скорее для развития и получения более глубоких и обширных знаний.

Года через два, при помощи и протежировании родного дядьки Николая Андреевича, имевшего плотные контакты и связи в городской администрации, Прохор открыл свое частное архитектурное бюро и реставрационные мастерские при нем. Думал, сложно будет запуститься и прочно встать в дело. Нет, оно, конечно, не «выстрелило» в один день, и шоколадки в форме сердечек с неба не посыпались, и желающие заполучить авторский модерновый проект в очередь не выстраивались, толкаясь локтями. Но вопреки его скепсису и критическому настроению Прохору удалось достаточно быстро раскрутиться, и всего через три месяца, к его большому удивлению, пошли заказы на проекты и авторский надзор за их воплощением, и интересные объекты получил на реставрацию, а чуть позже стал участвовать со своей командой в крупных государственных проектах.

Но и про Питер Прохор не забыл, открыв там небольшой офис-филиал, руководить которым поставил отца. Илья Борисович несколько лет назад вышел в отставку в звании полковника инженерных войск, понятное дело, имея за плечами наработанный уникальный опыт, знание, многочисленные связи во всех областях, относящихся как к строительству и социальной сфере, сопутствующей ему, так и во властных структурах.

Бодрый, полный сил и энергии, Илья Борисович с большим энтузиазмом принял предложение сына поработать на гражданке и сразу же всерьез принялся за дело, нашел и подобрал нужных специалистов для их предприятия, добыл первые заказы – и пошла понемногу работа.

Всякое за эти годы бывало и в жизни, и в работе Прохора – тяжелое и трудное, радостное, яркое и светлое. Терял близких людей: один за другим ушли бабушка с дедом, родители мамы, обидно глупо погиб Андрюха Золотарев. Эти потери переживал болезненно и тяжело.

Были и очень непростые рабочие моменты, и потеря денег, подставы конкурентов, откровенное воровство и мошенничество партнеров… Да всякое было, что о том вспоминать – рабочие будни и действительность любого предпринимателя, занимающегося не тупой куплей-продажей, а реальным, настоящим делом. Но ведь было и много побед, отличных проектов, которыми Прохор по-настоящему гордился, и достижений, и даже наград за некоторые объекты.

И любовь была, а как же без нее, и радости-печали, сопутствующие ей, и очередное предательство, только тихое, не откровенное, а как бы исподволь, завуалированное под какую-то там необходимость, о котором думать Ярыгин не хотел. Жизнь шла, одним словом. Жизнь.

Но такого, как у семьи Полины, – когда одна беда за другой валятся, задавливая проблемами и неприятностями людей так, что не продохнуть, – тьфу, тьфу, тьфу, Бог миловал и пусть и дальше минет.

«Ладно», – выдохнул Прохор. Солнце вон уже встает. Оно как бы и не садилось особо – пора белых ночей, но все-таки уж и утро настало за его воспоминаниями и размышлениями, которые спровоцировал разговор с девушкой Полиной.

«Интересный мужчина, – отчего-то весь следующий день думала о соседе Полина, – запоминающийся такой».

Не то чтобы прямо вот думала, сердцем замирая. Не замирала она сердцем. И ничем другим тоже не замирала – не могла, не было у нее на это сил душевных.

После свирепой, яростной истерики у Полины словно перегорело что-то внутри, оставив после рыдания и бессильного, отчаянного воя и крика внутреннюю опустошенность, близкую к пустому безразличию.

Но даже сквозь это безразличие и неспособность на полноценные эмоции, притупившиеся, замершие в ней, бабушкин сосед определенно понравился Поле – и как мужчина, по-женски так понравился, и как человек. Ну настолько, насколько в ее странном душевном состоянии это вообще было возможно.

Навестив бабулю, состояние которой с каждым днем пусть и совсем по чуть-чуть, еле заметно, но все-таки улучшалось, пробуждая все больший оптимизм у родных и близких, Полина порадовала Василису Макаровну, оповестив, что «замирилась» с соседом самым благополучным образом и принесла ему извинения.

– Вот и хорошо, – похвалила с большим одобрением бабуля. – Он мужчина толковый, обстоятельный и правильный. С таким соседом жить – горя-хлопот не знать. Нынче весной прислал рабочих своих, и они мне крыльцо переделали, красота сплошная, не нарадуюсь. И денег не взял, как я ни настаивала. Вот такой человек.

Что есть, то есть: крыльцо у бабулиного дома стало намного удобней и раза в два шире, больше похоже на небольшую открытую веранду, чем просто на крылечко, да и крышу над ним перестелили и увеличили. Права бабуля – красота сплошная, это Полина отметила сразу же, как только приехала в «родовое гнездо» и вошла на обновленное крыльцо.

Она и сама прекрасно понимала, что извиниться надо и, по-хорошему, за крыльцо поблагодарить, как и за столь доброе участие в бабушкиной жизни и проявленную о ней заботу. Но извиняться тоже уметь надо – чтобы и марку выдержать, и фасон нести, как наставляла бабушка Анфиса.

Но как ни готовилась Полина, а с маркой и фасоном не сложилось, хоть плачь: все испортила стихия, беспощадно набросившись на все Полинины «выдержки».

Соседа Полина высматривала и ждала весь следующий день, а смогла выловить лишь поздно вечером, когда она мысленно уж и рукой махнула на бесполезность этого ожидания и отправилась в магазин за продуктами.

А на обратном пути на нее буквально обрушился дождь с ветром. Вернее, обрушился-то он на город, а уж Полина под него попала неосмотрительно, решив проигнорировать очевидные приметы готовящегося разразиться ливня – скопление черных туч и резкие порывы ветра. И надо же такому случиться, что именно в этот момент она и увидела соседа.

Почему она ему принялась рассказывать об их семейных неприятностях и делиться переживаниями, Полина до сих пор не могла себе объяснить, но вот отчего-то разоткровенничалась. Потом, конечно, пожалела о своей несдержанности, серчала-ворчала на себя, да что толку сокрушаться о сделанном, не исправишь же.

Но сегодня, постоянно думая о той своей неожиданной откровенности, Полина решила, что надо бы закончить историю с соседом на доброй, благодарной ноте, поставив в ней логичную и конечную точку. Дружит он с бабулей, и слава богу, пусть дальше себе и дружит, а Полине общение ни к чему, и своих дум-треволнений выше головы.

И, приняв приободрившее ее своей очевидной правильностью решение, ранним утром, перед тем как идти в больницу к бабуле, Полина закинула в стиральную машинку его халат, а когда тот выстирался, повесила на заднем дворе на веревке – сушиться на солнышке и ветерочке.

Поскольку готовку для Василисы Макаровны взяла на себя Марина, Поля, не привыкшая к пустому времяпрепровождению, к полному отсутствию дел и обязательств, оказалась не загруженной никакими особыми хлопотами и придумала испечь небольшой пирог в качестве презента Прохору Ильичу за помощь, понимание и доброе участие.

И вечером, уже привычно третий день подряд, все выглядывала то в одно окно, то в другое и прислушивалась к шуму проезжающих машин, ожидая, когда сосед изволит вернуться домой.

Полине повезло, на этот раз Прохор Ильич «изволили» вернуться не настолько поздно, как вчера. Выждав приличествующие полчаса после того, как он завел машину в свой гараж, Полина Павловна подхватила пакет с высохшим, наглаженным и старательно сложенным халатом, дождевиком и вычищенными-намытыми резиновыми садовыми глубокими галошами, на другую руку поставила поднос с пирогом и отправилась в гости через калитку между участками.

– Ух ты, – открыв дверь на ее звонок, совершенно искренне подивился-обрадовался мужчина и, расплывшись в улыбке, указав подбородком на пирог, поинтересовался: – Неужели это мне? И за что такое счастье?

– За крыльцо, за бабушку и за помощь, – перечислила Полина, честно предупредив: – Еще неизвестно, насколько вам придется этот пирог по вкусу. Может, у вас аллергия или непереносимость какого-нибудь ингредиента, входящего в его состав, или вы не едите мучного, или…

– Переносимость у меня всего чего ни попадя, мучное я ем, а пироги обожаю, – перебил он тираду девушки. Забрал у нее пакет с вещами и, отступив в сторону, пригласил широким жестом: – Проходите, вы даже не представляете, как вы вовремя, Полина. – И разъяснил свое заявление, закрывая за ней дверь: – Весь день мотался по делам как угорелый, не удалось пообедать и даже перекусить, приехал домой и обнаружил пустой холодильник. Понял, что и с ужином как-то сегодня не заладилось и что-то надо срочно придумывать. А тут вы с роскошным пирогом. Чудо! – квалифицировал он явление соседки и распорядился: – Садитесь, я сейчас чай заварю, и будем ужинать.

И так он ее заговорил-заболтал, захлопотал, что Полина и не заметила, как оказалась втянутой в обсуждение личных кулинарных предпочтений и разницы кухонь средней полосы России и Сибири, и уже сидит за столом и нарезает свой презент.

– И с чем у нас пирог? – в радостном предвкушении потирая руки, поинтересовался Ярыгин.

– С яйцом, зеленым луком, укропом, крапивой и взбитыми сливками, – отрапортовала Полина.

– Крапивой? – подивился сосед.

– Ну да, она придает оригинальную кислинку.

– Так, все, – заявил Прохор, – надо срочно пробовать эту вашу крапиву со сливками. – И переложил добрый кусок пирога с блюда к себе на тарелку.

Пирог соседу понравился. Да что там понравился, привел в совершеннейший восторг.

– Оч круто! – мычал он и крутил от удовольствия головой, приступая ко второму куску. – И кислинка эта ваша крапивная чувствуется. – И спросил: – Вы где так кулинарить научились?

– У меня были две бабушки, воспитывавшие меня в строгости и наставлявшие в житейской мудрости, – усмехнулась Поля. – Бабушка Анфиса, папина мама, до семи лет, а потом бабушка Василиса. Мама с отцом очень много и тяжело работали, Васька старше меня на десять лет, у него имелись свои пацанские дела, да и помогал он часто родителям, а меня отправляли сюда на все лето. Иногда, правда, нам удавалось на пару недель съездить к морю всей семьей, в Турцию или Египет, реже в Крым и Сочи. А у бабушки Василисы не забалуешь: сначала «сделай дело» и только потом «гуляй смело». Да и бабушка Анфиса муштровала меня – будьте любезны! Утверждала, что девушка должна уметь все: и шелка носить, выступая павой, и борщ варить, и севрюгу готовить, и отличать Рембрандта от Рубенса, Штрауса от Шопена, и колесо машины менять, и гвоздь забивать.

– Ну и как, умеете? – с большим интересом спросил сосед.

– Что? – сбилась с рассказывательного тона Полина.

– Колесо менять, – уточнил он.

– Умею, – улыбнулась Поля, – приходилось.

– В таком случае вы и со всеми вашими напастями справитесь, Полина, – так как-то искренне, по-человечески поддерживая и сочувствуя, утвердил Ярыгин.

– Сомневаюсь, – мгновенно перестав улыбаться, потухла Полина.

Увидев, как изменился ее настрой, Ярыгин подумал: все – закроется сейчас и отгородится, как вчера, когда поняла, что слишком разоткровенничалась. Но нет – девушка хоть улыбаться перестала, но с явной неохотой все-таки пояснила свою мысль:

– Справиться можно с тем, на что можешь повлиять. Вот уж больше четырех месяцев мы живем в постоянном тревожном ожидании, балансируя от надежды к отчаянию. Не строя никаких планов и не думая о будущем, ничего не загадывая – ждем хоть какой-то определенности и пугаемся наступления этой самой определенности. И не имеем никакой возможности хоть как-то воздействовать на ситуацию.

– Но это касается проблемы с вашей невесткой, – тихо-осторожно произнося слова, напомнил Ярыгин. – Но никуда же не делись другие жизненные вопросы и приоритеты.

– На которые мы также не имеем возможности повлиять, – продолжила его замечание Полина. – Например, я не могу изменить то, что произошла эта СВО, а могу лишь испытывать на себе ее последствия. Не я себя уволила, и не я или мама перекрыли поставки товара в ее магазины, разорвав все договора в одностороннем порядке. И уж точно не из-за меня рванули на Запад мои друзья и знакомые, разорвав наши отношения. И не я, например, создала нынешнюю ситуацию. Поговорила с врачами, выслушала их рекомендации по восстановлению бабули, и мне стало совершенно очевидно, что кому-то из родных придется переехать сюда на довольно длительное время, чтобы постоянно находиться рядом с ней. Невозможно рассчитывать только на Марину, ее ухода будет недостаточно. У мамы сложный период в делах, Вася… Васе самому сейчас забота и помощь нужны, пока он не выздоровел в полной мере. Вот и получается, что обстоятельства решили всё за меня, вынуждая жить по их правилам.

– Вовсе нет, – возразил Ярыгин. – По этому поводу готов умничать и спорить с вами. – И поделился своим видением ее обстоятельств: – Вы сами сделали этот выбор.

– Что значит – сама? – с недоумением посмотрела на него девушка. – Я же не намеревалась оставаться здесь.

– Нет, Полина, – пояснил Прохор, – именно вы делаете выбор согласно вашим моральным и жизненным установкам. С тем же успехом можно было бы нанять еще одного человека ухаживать за Василисой Макаровной, а если надо, то и двух, в том числе и медика. И позванивать хоть каждый день из Москвы, контролируя, как тут за ней ухаживают. Но вы выбираете оставаться, потому что понимаете, что вашей бабушке необходима любовь и забота ее родных, а не чужих ей людей, и только это поставит ее на ноги.

– Услуги сиделок и медперсонала весьма недешевы, – возражала, приводя очевидные, с ее точки зрения, доводы Поля, – а я без работы, Вася на больничном, и у мамы непонятно что с бизнесом, да и с финансами все сложно.

– Вас хоть и уволили, но наверняка у вас имеются блестящие рекомендации, богатый опыт работы и хорошие связи и знакомства в вашей профессиональной тусовке. Вы вполне можете найти достойную работу, – указал ей на очевидный факт Ярыгин.

– Где? Кем? – усмехнулась саркастически Полина. – Я простой искусствовед, ну, получивший еще одно высшее образование маркетолога, что не имеет ровно никакого значения. Мне необычайно повезло, что меня пригласили и взяли на работу в «Центр» и его Галерею, пусть мне и не нравилась их политика и то направление, которого они придерживались. Конечно, я могу устроиться в музей или в какую-нибудь частную галерею, даже экскурсоводом могу, благо несколько лет проработала в этой сфере. Но это не решит ни одной моей проблемы: у меня ипотека, взятая из расчета на мою весьма высокую зарплату в Галерее, и невыплаченный кредит на машину, а это ух ты нахты, как говорит один замечательный человек, какие ежемесячные выплаты. Идти официанткой или эскортницей попробовать устроиться? Во-первых, я пока не отчаялась до такой степени, а во-вторых, есть у меня подозрение, что как «дама полусвета» я вряд ли состоюсь. Говорят, там слишком высокая конкуренция и заниженный возрастной ценз, – хмыкнула она иронично.

– И тоже есть варианты, – снова возразил ей Прохор. – Вы можете сдать свою ипотечную квартиру и выплачивать проценты за счет аренды. А можете и вовсе продать, а вырученные средства вложить в дело или положить на банковский счет под проценты. У каждой проблемы есть несколько возможных разрешений, в том числе и самых реактивных, но они есть, их только надо увидеть и оценить, насколько приемлем лично для вас тот или иной вариант.

Она смотрела на него с явным недоверием и плохо скрытой ироничной усмешкой, чуть тронувшей губы, но не перебивала, ожидая дальнейшего пояснения.

– Знаете, Полина, вам надо постараться поменять минус на плюс и поискать в каждой вашей непростой ситуации положительные стороны, посмотрев на нее с иного ракурса, – решил поделиться Прохор своим опытом разбирательства с проблемами. – Ну, например, вы потеряли достойное место службы и хорошую зарплату. Но если бы вас не уволили, то у вас не появилась бы возможность приехать сюда и спасать бабушку. А если бы это сделала ваша матушка, то длительное отсутствие в такой сложный, судьбоносный момент для предприятия практически гарантированно стоило бы ей потери бизнеса и целой кучи последовавших за этим трудностей. Думаю, что вашей матушке гораздо сложнее было бы в ее возрасте найти себе достойную работу. Не говоря уж про неизбежную тяжелейшую психологическую травму при потере дела всей жизни.

– В ваших рассуждениях есть доля истины. Понятно, что выбор у нас невелик: либо мама переезжает сюда, либо я. И так получилось, что я «удачно», – показала Полина пальцами кавычки, – оказалась в этот момент не занята делами, но… – протянула девушка, явно не соглашаясь с его подходом.

– Хотите действенный совет? – поинтересовался мужчина.

– Не очень, – честно призналась Полина и заметила, саркастически хмыкнув: – Но, как я понимаю, вы решительно настроены таковой дать.

– Скорее предложить попытаться его реализовать. Предлагаю вам попробовать увидеть позитивные моменты в каждой из своих проблем, – предложил Ярыгин, – ну, в качестве эксперимента, а я постараюсь помочь вам их отыскать.

– Ну, давайте попробуем, – посмотрев на него с большим сомнением, совсем неохотно, но все же согласилась Полина.

– Вы, Полина, делаете главную ошибку: складываете все неприятности и беды одну к одной в кучу, тем самым только увеличивая их общий негативный вес, отчего они давят на вас все больше и больше. Постарайтесь разделить их на отдельные фрагменты, проанализировать каждую и найти в случившемся положительные стороны. Да, это непросто – заставить себя выйти, выдернуться из проблемы хоть на время, и взглянуть на нее как бы со стороны и подвергнуть холодному анализу. Но если этого не делать, то можно настолько погрузиться в негатив, что потом годами будешь из него выгребаться, и не факт, что получится. Вычлените самое главное из клубка неприятностей, что есть на данный момент, – предложил Ярыгин.

– Самое главное – это похищение Насти, – передернув нервно плечами, недовольно ответила Поля.

– Вы можете как-то повлиять на эту проблему? – повел ее дальше по пути рассуждений Прохор.

– Понятно, что нет, – начала раздражаться Полина.

– Тогда отложите, отодвиньте ее в сторону и не трогайте. Поскольку вы никак не можете повлиять на ситуацию, то лучшее, что возможно сделать, это удалить из нее свое эмоциональное присутствие и задать себе вопрос, чем конкретно, на деле, я могу помочь в разрешении этой проблемы.

– И чем? – поинтересовалась недовольно Полина без всякого энтузиазма.

– Своим отличным, здоровым психическим и физическим состоянием, имея силы и готовность подключиться в любой момент к ее решению, когда это потребуется, – пояснил Ярыгин, проигнорировав ее практически неприкрытое недовольство. – А что для этого требуется? В первую очередь внутренняя ровность, четкость мышления и позитивный настрой. Что мы имеем из позитива в вашей ситуации? – спросил он, вопросительно посмотрев на Полину, и, не дождавшись ее ответа, ответил сам: – Я вам скажу: многое. Гораздо больше, чем у людей, оказавшихся в страшной беде на Украине, находящихся на линии, по которой проходят боевые действия. В отличие от них, у вас на глазах не убивают близких, детей и стариков, не разрушают ваш дом, не лишают абсолютно всего и вы не сидите в подвале, прислушиваясь к взрывам и гадая, выживете ли вы или нет, с ужасом думая, где сейчас находятся ваши родные и живы ли они вообще.

И отметил, как переменилось от его слов выражение девичьего лица, с которого, словно смытые водой, стекли насмешливый сарказм, противостояние и уверенность в своей правоте, сменяясь легкой растерянностью.

– Согласитесь, стоит увидеть проблемы других людей и посмотреть на свою ситуацию через призму их бед, как многое воспринимается по-иному. Не правда ли? – кивнул понимающе Ярыгин.

– То есть вы хотите сказать, что у нас еще не полное днище, а вполне себе лайтовый вариант, как выражается мой братец? – не выказав, удержав в себе эмоции, посмотрела на него холодно Полина.

– В общем-то, да, – кивнул Ярыгин. – Каждому человеку кажется, что его боль больнее всех остальных, а его трудности сложнее и тяжелей, чем у других. Это нормально, мы так устроены. Как мне думается, в вашей ситуации самый большой позитив – это то, что все ваши родные живы. Вообще-то это огромное везение. Ваш брат идет на поправку, и Василисе Макаровне становится лучше день ото дня, пусть не так быстро, как хотелось бы, но все же. Даже про вашу невестку известно, что та жива. Никто не получил тяжелой инвалидности или травмы, не смертельно болен, не прикован к койке и не нуждается в трудном и дорогом лечении. – И Прохор посмотрел на нее вопросительно, понуждая к ответу.

– Ну-у-у… – протянула Поля с некоторой долей сомнения, но в конце концов вынужденно согласилась с такой формулировкой. – В общем и целом да, конечно, это везение.

– Второй положительный момент, – продолжил Прохор излагать свой взгляд на проблемы ее семейства. – Вы не находитесь в стесненном и затруднительном финансовом положении, не стоите на грани голодания и не нищенствуете в прямом понимании этого определения. А это, поверьте мне, очень и очень важно. Когда человек не может думать ни о чем, кроме того, чем он завтра будет кормить своих детей и себя, чем платить за квартиру и свет и что надеть на ноги ребенку, отправляя того в школу, потому что единственные его ботинки порвались, он не способен ни на какое долгосрочное планирование. В вашей же ситуации, как я понимаю, в финансовом плане все обстоит весьма неплохо и очень далеко от драмы. Вам просто надо пересмотреть и дать реальную оценку всем своим активам и повысить эффективность и качество управления ими таким образом, чтобы убрать отягощающую составляющую. Можно, как я уже упоминал, сдать квартиру в аренду или продать ее и машину, тем самым снимая с себя бремя серьезных ежемесячных выплат, что даст вам гораздо бо́льшую степень свободы. Насколько я понимаю, вам есть где жить в Москве. Да и здесь квартирный вопрос перед вами не стоит, поскольку имеется необходимость проживать с бабушкой. Более того, на освободившиеся денежные средства вы можете открыть свое дело, ту же галерею, и не покупать для этого помещение, а взять в аренду. И если это слишком затратно и сложно в Москве, поскольку там большая конкуренция, то что вам мешает открыть ту же галерею и начать свое дело здесь?

– Здесь? – с недоуменным сомнением переспросила Полина.

– Ах, ну да… – приподняв одну бровь и порассматривав девушку пару мгновений, усмехнулся иронично Ярыгин. – Как же я забыл, у вас же за МКАДом жизни нет. Да, Москва, это, понятное дело, сила и центр Вселенной. – Он хмыкнул, крутнул головой и посмотрел на нее на сей раз холодно-изучающе. – Может, вас удивит, Полина, но подавляющее большинство населения нашей страны живет не в Москве и Питере и даже не в городах-миллионниках, а в небольших городках и поселках российской глубинки. И многие любят свои города и место, где родились.

– Я что, плеснула снобизмом? – поинтересовалась Полина, немного стушевавшись от его неожиданного словесного отлупа.

– Ну… – помахал Ярыгин неопределенно рукой, – есть такой момент.

– Ну… – в тон ему протянула Полина и, подумав пару мгновений, честно призналась: – Наверное, вы правы, присутствует у меня элемент некой столичной надменности. Это как-то само собой, исподволь и неосознанно в нас, москвичах, прорастает. – И хмыкнула саркастически: – Говорят, это быстро лечится и проходит, стоит пожить какое-то время вне столицы, что, кстати, мне и предстоит в самом ближайшем будущем проверить на себе опытным, так сказать, путем, – напомнила она про свои обстоятельства.

– Уж извините за отповедь, просто не ожидал от вас такой явной «московскости», как метко определяет это проявление мой дядька.

– Честно сказать, я совершенно не думала в этом направлении и уж точно не помышляла об открытии своего бизнеса, – пояснила она свою невольную реакцию и, ненадолго задумавшись, честно призналась: – И да, когда живешь в Москве и осознаешь масштабы ее возможностей, в том числе и денежные потоки, проходящие через столицу в любой сфере деятельности, и чисто технические потенциалы для открытия того же бизнеса, то… Извините, как-то очень сомнительно, что в каком-то регионе прямо исключительно благоприятный инвестиционный климат для открытия своего дела, куда как лучший, чем в Москве. Хотя не мне судить, конечно, я не разбираюсь в вопросах бизнеса и сильно сомневаюсь, что из меня получится предприниматель. Это никогда не входило в сферу моих интересов.

– Вы знаете, Полина, – поделился Прохор своим ви́дением и пониманием исторического момента, – с началом спецоперации в мире стали происходить глобальные перемены. В большинстве своем люди инертны и тормозят, пребывая в иллюзии, что все остается по-прежнему. Ну, может, стало чуть хуже, может, изменится что-то, но незначительно и не раньше чем через полгода-год, а то и вовсе вернется на круги своя. Особенно люди благополучные, сытое мышление – оно всегда весьма консервативно и не желает никаких изменений, у него и так все о'кей и в порядке, а вот перемены – это опасно, может же и фигово стать. А мир сейчас меняется невероятно стремительно и никогда больше не будет прежним. И на данный момент это один из самых серьезных вызовов для всех нас. Потому что если мы хотим развиваться, двигаться вперед, быть гармонично встроенными в современные реалии мира и продуктивно, творчески в них жить и действовать, то требуется отринуть узость, тоннельность привычного мышления и научиться ярко, нестандартно мыслить, охватывая сознанием и ви́дением гораздо больший спектр возможности любой реализации смелых решений. Я говорю это не только вам, я сейчас вынужден постоянно говорить об этом своим сотрудникам, побуждая их к смелости в творчестве, к продуцированию самых неожиданных, пусть даже на первый взгляд бредовых идей. Мы не можем позволить себе останавливаться и залипать на каком-то привычном моменте, иначе мы потом за миром не успеем.

– И как все то, что вы сказали, проецируется на мою жизнь, на мою ситуацию? – поинтересовалась Полина.

– Самым прямым образом, – продолжил объяснять он. – Вы застряли, залипли в своих переживаниях, закрывшись от мира, и не двигаетесь вперед, и не пытаетесь найти и даже рассматривать какие-нибудь нестандартные решения. Вот смотрите. Через этот город круглый год проходит огромное число туристов, и если правильно и продуманно организовать дело, то, уверен, ваша галерея станет пользоваться большим спросом. Наверняка же у вас есть художники, с которыми вы плодотворно сотрудничали и которые захотят выставляться у вас. И наверняка не все спонсоры, покупатели, коллекционеры и ценители искусства, с которыми вы работали, повыскакивали из окон Родины на Запад, кто-то же и остался. Можно начать бизнес с восстановления этих связей и своих наработок. А не чувствуете в себе тягу и способность к предпринимательской деятельности, так количество музеев здесь огромное, и с вашей квалификацией вы легко найдете себе работу. Главное – перестать сожалеть и сокрушаться попусту о том, что уже произошло и случилось и на что реально не можешь повлиять – все это вчерашний день, прошлое. Как говорят айтишники: надо обнулиться в этом моменте, перепрошить самого себя и двигаться вперед. Сейчас в нашей стране совершенно уникальное время для начинания своего дела, дающее возможность генерировать и, главное, гораздо легче, чем раньше, осуществлять и внедрять свои идеи. Ведь правительство наконец поняло и осознало, хоть в какой-то мере, что без малого и среднего бизнеса выстроить что-то толковое в экономике и функционировании страны не получится, и пытается внедрить режим, благоприятный для развития такого бизнеса. Вот что санкции животворящие делают! – прокомментировал с усмешкой Ярыгин. – Грех не воспользоваться таким моментом и не попробовать что-то новое, переформатируя себя и свою реализацию. Если решитесь, я помогу с оформлением и подбором хорошей площади под галерею или другое дело, которое вы задумаете. Не решитесь на бизнес – помогу с устройством по специальности. И знаете, Полина, помимо всего прочего, вытащить человека из передряги способно еще и хорошее чувство юмора. Насколько я понимаю, с юмором у вас все в порядке, попробуйте обратиться еще и к нему за поддержкой.

– Прохор Ильич. – Полина посмотрела на него с самым серьезным выражением лица и торжественно заявила: – Помнится, вчера вы сетовали, что психолог из вас никудышный. Я бы на вашем месте всерьез задумалась о приработке на этом поприще.

– Да нет, – отмахнулся Ярыгин, – я оттого разошелся тут рассуждениями и умничаньем, что, как упомянул, мне сейчас практически каждый день приходится говорить об этом с коллективом, с друзьями и чиновниками. Вот даже сейчас вернулся после непростого спора с дядькой и его друзьями как раз на эту тему. Видимо, не отошел и все еще нахожусь мысленно в пылу дебатов. – И повинился: – Так что не обессудьте, если загрузил своими размышлениями и философствованием. Но мое предложение помощи, если соберетесь искать работу или на самом деле задумаетесь о частном бизнесе, совершенно конкретно.

– Благодарю, – искренне поблагодарила Полина. – Я подумаю. Обещаю.

Они скомканно и быстро распрощались, каждый испытывая какую-то сковывающую легкую неловкость: он – оттого, что на самом деле непонятно, с чего разговорился и принялся поучать ее, а она – оттого, что невольно, но все ж таки нагрубила ему. Ерничала, плескала сарказмом и открытым сомнением и вела себя, честно говоря, как та самая москвичка «садовая», как называют гламурных барышень, тусящих в пределах Садового кольца. В этом он ее верно уличил.

Прохор проводил девушку до калитки, махнул рукой и, развернувшись, двинулся обратно, а Полина, посмотрев задумчиво ему вслед, закрыла за собой калитку и направилась к своему дому. Разошлись.

«И чего, спрашивается, разумничался?» – ворчал недовольно Ярыгин на себя с самого утра. Нет, ну на самом деле, что его потащило вчера девушке нотации читать и уму-разуму учить? Целую лекцию раскатал, да еще по ходу морализаторствовать принялся и попенял ей за снобизм.

Ей его ум, разум и взгляд на ситуацию ни за каким… Как она там вчера сказала? «Ух ты нахты»? Вот-вот, за тем самым нахтом не сдались! У нее разума и взглядов на все и вся своего навалом.

Понятно же, что изнеженная, избалованная, благополучная столичная барышня, в жизни не сталкивавшаяся ни с трудностями, ни с бедой и горем, попав в непростую жизненную ситуацию, растерялась, испугалась сильно и запаниковала.

Сколько ей лет? Василиса Макаровна как-то упоминала в разговоре, но Прохор пропустил мимо эту информацию, помнил только, что они ровесники с ее внуком Василием, ну а Полине, скажем, тридцать. То есть в девяностых она была совсем маленькой, папа с мамой вкалывали, дело свое начиная и поднимая, воспитывалась бабушками-дедушками, и вся родня оберегала девочку от жизненных реалий и забот.

А тут такое попадалово, когда валятся на голову проблемы и неприятности, одна жирнее другой. Но даже оказавшись в полной заднице, она держится дистанционно холодновато, отстраненно, с плохо скрываемым чувством превосходства, выражаемым еле уловимым налетом снисходительности. Эдакая мадам от искусства. Богема. А то.

Навидался Прохор таких столичных барышень, уверенных в своей великой исключительности, – во, выше головы! Из разряда «мы, москвичи или петербуржцы, такие же, как вы, только все-таки лучше».

И ничем из них этот снобизм столичный не выбьешь, не изведешь, хоть ты что с ними ни делай. Вон хоть Полина эта – вся в проблемах, в истерике, а предлагаешь реальную возможность заняться делом не в столице, а здесь, в провинции, и эк ее зацепило-то, аж в лице изменилась…

Все ворчал и ворчал про себя Ярыгин, понимая, что необъективен и наговаривает на девушку лишнего от собственного раздражения, отчего принимался злиться на себя пуще прежнего и пытался отделаться от докучливых мыслей-рассуждений и гнать их подальше. Лишь необходимость разрешить серьезный рабочий момент отвлекла Прохора от бесконечного мысленного бурчания.

Ну бывает, иронизировал над собой Ярыгин, возвращаясь домой после работы. Такой вот характер и, наверное, что-то возрастное дает о себе знать, все-таки пятый десяток разменял. Честно признать, случаются с ним иногда такие моменты: понесет ни с того ни с сего в рассуждения и поучения (грубо говоря, в занудство), а потом переживает, недоумевая, и чего, спрашивается, завелся, зачем полез кому-то что-то доказывать, объяснять и отстаивать свою точку зрения…

Подъезжая к дому, он непроизвольно посмотрел на соседский двор, выглядывая девичью фигурку, поймал себя на этом и посмеялся: полдня обличал барышню в нехорошем, инкриминируя всякое, бурчал-ворчал, а поди ж ты, посматривает, не видать ли ее.

Вышел из машины и уловил звуки доносившейся откуда-то песни в народном стиле, залетевшие в гараж через створку медленно закрывающихся ворот. Причем пели явно вживую, а не прослушивали запись.

Интересно, удивился Ярыгин, кто бы это у нас тут мог петь русские народные песни? Непохоже, чтобы кто-то из соседей, он вроде бы всех жителей их «слободки» знает, и посконное народное точно не история этих господ. Может, гости певучие к кому-то приехали?

И отчего-то этот непонятный момент настолько его заинтересовал, что Ярыгин не поленился, вышел на улицу через гаражную калитку и прислушался.

Точно, пел кто-то. Причем хорошо поставленным голосом, под живой аккомпанемент, судя по звукам, на чем-то вроде аккордеона. Повернулся-навелся в направлении звука и с удивлением обнаружил, что совершенно определенно доносится он из дома Василисы Макаровны.

Интригующе. И кто бы это мог быть? Гости, что ли, к Полине Павловне пожаловали? Эт кто ж такие?

И, поддавшись порыву и здоровому любопытству, Прохор Ильич решительно прошел через свой участок в калитку на соседний двор. И чем ближе подходил он к дому, тем отчетливей слышал прекрасный женский голос, звонко и чисто выводивший слова и мелодию песни.

Громко, настойчиво постучав, убедившись, что никто не отзывается и открывать ему явно не спешит, Прохор дернул за ручку и, обнаружив, что дверь не заперта, как частенько случалось у Василисы Макаровны, не любившей жить «взаперти», как она говорила, Ярыгин прошел через небольшие застекленные сени-веранду в прихожую и направился в гостиную, откуда и лилось широкой рекой песенное соло.

Сделав последний шаг, Ярыгин замер в полном изумлении в проеме двери, пораженный донельзя увиденной картиной.

Возле круглого обеденного стола сидела на стуле девушка Полина и, ловко наигрывая на прекрасной расписной гармошке с перламутровой отделкой, стоявшей у нее на коленях, прикрыв от чувств глаза, самозабвенно отдаваясь пению, выводила глубоким чистым голосом:

Верила, верила, верю,

Верила, верила я!

Но никогда не поверю,

Что ты не любишь меня!..

Реально, чтобы увидеть такой сюр и не офигеть, надо иметь крепкие нервы. Представить себе, хотя бы в качестве бреда, что эта столичная, изысканная и утонченная дамочка будет виртуозно наяривать на гармошке и распевать во всю ширь русскую народную песню, было сродни тому, как представить вечно пьяненького матерщинника разнорабочего гастронома Капитоныча выступающим на сцене в балетной пачке и пуантах.

Явления одного порядка.

Пока Ярыгин обалдевал, отходил от шока и осмысливал увиденное, девушка, видимо почувствовав чье-то присутствие, открыла глаза, резко прервала пение, глядя на замершего в дверях соседа.

Прохор прошел в комнату, отодвинул стул, сел и уставился на Полину с совершенно потрясенным, обескураженным выражением лица.

– Я… – покрутил он пораженно головой. – Как вы это?.. – изобразил он руками игру на гармошке.

– Дедушка научил, – объяснила она, нисколько не удивившись ни появлению соседа, ни его вопросу. – Егор Андреевич был знатным гармонистом, нотной грамотой не владел, но мог подобрать любую мелодию на слух совершенно точно. Голос имел прекрасный, сильный и чудесно пел. Бабуля признавалась, что, помимо прочего, этим своим пением и игрой на гармошке он ее и завоевал. Она вам не рассказывала?

– Нет, – покрутил головой Ярыгин, все еще находящийся под большим впечатлением от неожиданно открывшихся талантов девушки.

– Дедушка хотел Васю научить и какое-то время угнетал того музыкальным образованием, но Васька оказался совершенно не расположен к какой-либо игре на инструменте и пению, признавал любую музыкальность только в качестве слушателя. Дедуля посерчал на эту тему, а когда подросла я, устремил свои педагогические планы на младшую внучку. И не ошибся, меня и заставлять не пришлось, мне очень нравилось петь и играть. Когда я маленькая была, соберутся на посиделки или в праздники друзья дедушки с бабушкой, она нарядит меня в народный сарафан, платочек повяжет, и мы с дедом давай песни распевать. Ну и еще я окончила музыкальную школу, правда по классу аккордеона, но и гармонью занималась.

– Я охреневаю, дорогая редакция! – поделился впечатлениями Ярыгин с помощью известной фразы. – Вы, оказывается, Полина Павловна, полны сюрпризов. – И поинтересовался с преувеличенным любопытством: – А балетом, вы, часом, не… ну там, в Большом подрабатывая?..

– Нет. Балетом нет, – преувеличенно серьезным тоном ответила она.

И, взяв со стола большую керамическую кружку, сделала пару глотков, поставила обратно, рядом с лежащим смартфоном, и пробежалась пальцами по кнопкам, словно проверяя готовность гармони к дальнейшему выступлению, наигрывая мелодию.

– Вы что, побухиваете, что ли? – разулыбался Прохор, срезонировав с ее ироничном настроем, взял кружку, поднес к носу, понюхал-полюбопытствовал и удивился: – Квас?

– Ага, – кивнула Полина, – домашний, по рецепту Василисы Макаровны приготовлен. Свежий.

Ярыгин сделал небольшой пробный глоток, посмаковал и прислушался к своим ощущениям.

– Какой-то у него привкус… странный, – вопросительно посмотрел он на девушку.

– Ну так креплен бабушкиной же наливочкой, – пояснила Полина, проиграв музыкальный пассаж. – Дикая вещь получилась, скажу я вам, коктейль «молот предков», самбука отдыхает.

– По какому поводу гуляете? – сделав глоток побольше, поинтересовался Прохор, окончательно развеселившись.

– А у меня сегодня свадьба, – сообщила девушка и спела строчку песни: – Белая роза – свиданье, красная роза – любовь… То есть должна была быть, – добавила она пояснение и сыграла громкий проигрыш, пробежав пальцами по клавишам. – А завтра мы должны были лететь на Мальдивы в свадебное путешествие… – Она снова громко запела: – Желтая роза – к разлуке, я умираю с тоски… – и повторила припев: – Верила, верила, верю…

Пела Полина прекрасно, с большим, наигранно-форсированным чувством и, снова закрыв глаза, выводила и тянула тона, а закончив припев, посмотрела на соседа и завершила изложение причин своего лирического настроения:

– Только Александр полетел сегодня не со мной. Мне он фотоотчет прислал… – Она взяла со стола смартфон, активировала, нашла и открыла страничку в WhatsApp и сунула гаджет Ярыгину в руку. – Вот, с красивой барышней.

И, рванув меха гармони, громко, вдохновенно запела:

Любишь, не любишь, не надо!

Я же еще молода!

Время настанет – полюбишь!

Но будет уж поздно тогда!

М-да, барышня на самом деле красивая, убедился Прохор, быстро пролистав фото парочки, наслаждающейся отдыхом на берегу лазурного моря. И сексапильная, и такая… губастенькая-грудастенькая, м-да…

– Вот такая жизнь, Прохор Ильич, – перестав петь, но продолжая тихо наигрывать, вздохнула картинно-разочарованно Полина и поинтересовалась: – Может, раз уж я застряла в этом городе, начать новую жизнь, припасть, так сказать, к истокам? Тут простор и воздух вокруг, есть, как говорится, где яблоку упасть. Как думаете, а? Может, за вас замуж наладиться, Прохор Ильич?

Она картинно присмотрелась к нему и перечислила причины в поддержку этой идеи:

– Мужчина вы видный, интересный, даже очень, и человек хороший, сердечный…

– Я неподходящая кандидатура для матримониальных планов, Полина, – со смешком пояснил Ярыгин. – Поскольку уже женат и имею ребенка.

– Вот видите! – несказанно преувеличенно обрадовалась Полина, словно он подтвердил какие-то ее важные выводы. – Куда ни двинься – везде засада, куда ни ступи – везде мины! А вы говорите!

И, рванув меха, запела новую песню:

Но, кроме глаз твоих,

Шаловливых и влюбленных,

Я не вижу в этот вечер

Ничего перед собой!

А Ярыгин, прикрыв глаза рукой, сотрясался в беззвучном смехе, а отсмеявшись, с удовольствием дослушал песню и признался с нескрываемым восхищением:

– Вы очень здорово играете, Полина, и поете прекрасно. Я поражен до глубины души, очарован и захвачен вашим талантом.

– Это да, что есть, то есть, – подтвердила, выдерживая наигранную серьезность, Поля. – Вот думаю, может, в артистки пойти, нести, так сказать, песню людям? А? – спросила она, сделав картинно-вопрошающую гримасу. – Как думаете? – И привела аргумент в пользу такого своего выбора: – Народное творчество в массы, поможем фольклору победить попсу.

– Ну а что, мысль неплохая, – поддержал ее шутливость Ярыгин, – по крайней мере в этом городе вы уж точно будете иметь колоссальный успех и отлично заработаете. Уж в моем плей-листе ваши песни, Полина, однозначно займут первые лидирующие позиции.

– Душевно вам благодарна, – поклонилась со значением девушка.

И неожиданно, как-то в один момент, словно потухла, будто кто-то ее переключил с бодрого плюса и скоморошества на минус. Совсем иным, усталым и обессиленным тоном она произнесла какие-то дежурные, пустые слова:

– Ладно, Прохор Ильич, спасибо за компанию и дружескую поддержку. Я рада, что вам понравилось мое пение, но мне, пожалуй, надо отдохнуть. День выдался непростой.

– Да, конечно, – поднялся со стула Ярыгин и спросил участливо: – Может, вам помощь какая-нибудь нужна, Полина?

– Нет-нет, благодарю, – поспешила она отказаться от его заботы и хоть устало, но вполне искренне поблагодарила: – Спасибо за участие и вообще… – покрутила рукой в неопределенном жесте.

– За «вообще» особенно, я понял, – усмехнулся Прохор.

– Да, – покивала Поля.

– Ладно, Полина, спокойной вам ночи. Отдыхайте, – попрощался Ярыгин, кивнул на прощание и вышел было из гостиной, но, дойдя до двери прихожей, вернулся и, не переступая порога, посоветовал со смешком: – С «молотом предков» не перебарщивайте, квас вещь коварная, можно заработать жестокую головную боль поутру.

– Ни-ни, – сделав отрицающий жест ладонью и скривив рожицу напряженного терпения, пообещала «железно» Полина.

– Ну тогда я спокоен, – хохотнул Ярыгин и на сей раз ушел окончательно, напоследок крикнув девушке из сеней: – Дверь запереть на ночь не забудьте!

– Что ж ты такой заботливый, – проворчала себе под нос Полина.

И отправилась запирать дверь.

Да, тот еще денек у нее выдался насыщенный. Утром позвонили из больницы и сообщили, что бабуле стало хуже. Бросив все, Полина прыгнула в машину и, прихватив по пути Марину, помчалась в больницу.

Нанервничались, испереживались с Мариной ужасно, провожая настороженным взглядом всякого медика, выходящего из реанимационного бокса. Просидели под дверью реанимации три часа, пока не вышел к ним лечащий врач Василисы Макаровны и не сообщил, что с приступом они справились, но к бабушке нельзя: они ввели ей снотворное и она спит.

А когда Поля отвезла Марину на рынок и возвращалась домой, позвонила мама и сообщила, что приедет завтра на поезде, чтобы привезти Саввушку.

– Мне надо ехать в Китай, – объяснила Елизавета Егоровна. – Нашла очень интересное и выгодное предложение от китайской фирмы, которое, если получится договориться, позволит нам серьезно расширить ассортимент. Надо лететь, Поль, – словно извинялась она. – Есть возможность увеличить оборотность товара и тогда взять в аренду еще один магазин, нельзя ее упускать. Неизвестно еще, может, нам всем придется жить только на доходы с наших магазинов.

– Да что ты оправдываешься, мамуль! – попеняла ей Полина. – Надо – значит надо. Я очень рада, что у тебя началась, как Вася говорит, «реальная движуха», что ты строишь планы на будущее и хочешь развиваться. Это же здорово! Мне тут сосед целую лекцию давеча прочел про новые перспективы и возможности, открывающиеся сейчас для бизнеса.

– Какой сосед? – встрепенулась мама.

– Да бабушкин друг-приятель из «Большого дома», он теперь здесь живет. Вот познакомились, – усмехнулась Полина.

– А-а-а, – понимающе протянула Елизавета Егоровна, теряя всякий интерес к соседской теме. – Ну вот, – вернулась она к обсуждению вопроса, – Васеньку только к концу недели выписывают из больницы, его Юра привезет и будет за ним ухаживать, а Саввушку я к тебе отвезу. На эту самую недельку.

– Да почему на недельку? – возразила Поля. – Бабушке в больнице еще долго лежать, да и когда ее выпишут, Саввушка не помешает, наоборот, ей в радость будет и стимул хороший поскорей выздоравливать. Мы с Мариной вдвоем справимся и с малышом, и с уходом за бабулей, что ему летом в Москве сидеть.

– Да? – задумалась мама. – Ну может. Ладно, приеду завтра и все обсудим.

А сразу после мамы дозвонился ей Званный – вот прямо только она нажала отбой, как новый входящий вызов прозвучал. Связь была ужасная, в трубке что-то шипело, шебуршало и клецало, но насыщенный бас Ярослава Антоновича перекрывал все издержки соединения.

– Привет тебе, Полюшка Пална! – пророкотал он с бодрым весельем.

– Ярослав Антонович! – заорала радостно в трубку Полина. – Как ты там? Здоров ли? Цел?

– Жив-здоров, с Божьей помощью, – уверил Званный. – Я чего звоню, голуба моя прекрасная, картинки тебе хочу передать с одним моим товарищем. Примешь?

– Ну конечно, ну что ты спрашиваешь! – прокричала возмущенно она. – Только, Ярослав Антонович, я сейчас не в Москве, застряла надолго у бабушки Василисы, здесь пока поживу какое-то время. Ты не против, чтобы я попыталась в этом городе твои картины выставить?

– Выставляй, коли получится! Делай, как сочтешь нужным, документ же у тебя есть, я еще один пришлю, заверенный, передам тебе права распоряжаться и улаживать все формальности по картинам, – поддержал с энтузиазмом эту идею Званный. – Это даже лучше, Поля Пална, это ж город какой!

– А когда сам-то приедешь, Ярослав Антонович? – все кричала Полинка в трубку, невероятно расчувствовавшись.

– Эт как получится. Не могу я ребят своих пока оставить. Говорят, нужен я им сильно, – хохотнул Званный, видимо обменявшись с кем-то, находившимся рядом, шуткой.

– Я тебя жду! – крикнула Полина, понимая, что вот-вот расплачется.

– Приеду обязательно. Ты там держись, девочка! – подбодрил он.

– Да я-то что, это ты держись и береги себя. И не вздумай там пропадать и под ранения всякие подставляться, а то я тебе такой скандал устрою, будешь знать, Ярослав Антонович!

– Поберегусь, не пугайся, девочка, – пообещал художник.

И все. Попрощаться они не смогли – оборвался разговор.

Полина смотрела на экран телефона, едва справляясь с подступившими слезами. Вот кого ей сейчас не хватало невыносимо, прямо до тоски душевной. Званный бы понял все ее мучения-сомнения, всю тоску душевную, ему и объяснять ничего не требовалось бы, и ей бы все растолковал, подсказал, поддержал и успокоил по-отечески и по-дружески. И с делами помог бы разобраться, и галерею открыть, если бы Поля надумала.

А что она, собственно, тупит? – пришло, словно взорвалось в сознании внезапное озарение к Полине.

Это не Званный должен ей помогать галерею организовывать, а она ему предоставить возможность спокойно, в любое время выставлять свои картины. Она должна организовать все так, чтобы показать его работы людям! И его, и Вани Хромова, что отправился следом за Званным на Донбасс, и Валюши Тороповой, сидящей до сих пор в Москве в мастерской, совершенно потерянной, не знающей, куда ей ехать и что делать дальше, и Олежки Карманова, живущего в Нижневартовске, и не только их.

«Почему я не вижу, совершенно не замечаю очевидного?» – обескураженная неким прорывом сознания, подумала Полина.

У нее наконец появилась реальная возможность выставлять всех ее ребят, у нее же в мастерской «психоделика» американского хранятся их картины. И никто! Никто не скажет больше Полине, что это неформат, не в стилистике и против политики той или иной галереи и ее инвесторов!

А она тут канючит, слезы льет и хренью откровенной страдает, Ержин же Попаданыч на самом деле! Когда такое окно возможностей открылось!

И так ее этим откровением пробило, что, совершенно обалдевшая от нового ви́дения реальности, Полина, не откладывая дела-идеи никуда – ни близко, ни далеко, сразу же собралась и помчалась в центр города, обходить и исследовать все, какие найдет, галереи и налаживать контакты с местными галеристами, художественным сообществом и отделом культуры.

Находила-а-ась, натопталась, но определенный первичный результат получила вместе с четким пониманием, куда и как ей двигаться дальше в этом направлении.

Вечером поехала в больницу. К бабуле доктора опять не пустили, разрешили лишь помахать рукой издалека, но и за то спасибо. Бабушка Полине не показалась такой болезненной, как первый раз, когда она увидела ее, приехав, – исхудавшую, бледную и замученную болью, лежавшую тогда, вытянувшись «солдатиком» на кровати.

– Так Василиса Макаровна идет на поправку, – пояснил Полине доктор, когда она поделилась с ним своими наблюдениями. – А что небольшой приступ случился, ну так бывает в процессе лечения. Ничего. Она у вас молодец, настрой у нее правильный, старается.

– Да, она у нас такая, настоящий боец, – подтвердила Поля, улыбнувшись сквозь тревогу.

Села в машину, настраиваясь на то, что надо просто доехать домой, настолько устала, что и ногами шевелить было трудно, и тут обнаружила, что разрядился телефон. Подключила его к автомобильной зарядке, и минут через пять, набрав минимальный процент, тот начал пикать, оповещая о поступающих одно за другим сообщениях. Полина не стала тут же открывать и проверять, кто и что ей там отправил, резонно рассудив, что ждали эти сообщения сколько-то там времени, подождут еще немного.

А загнав машину под крышу стоянки на своем участке, вышла из нее, открыла и посмотрела, что ей там прислали, и… И словно удар под дых получила, даже дыхание перехватило.

Десять фото и два видео прислал ей бывший жених Александр с курорта класса лакшери на Мальдивах, и на всех он был запечатлен в компании молодой красотки. На том самом курорте, который они с Полиной бронировали для их поездки в медовый месяц. Во всех прекрасных видах и позах – играющий в океанской волне, загорающий, лежа на шезлонге с замысловатым коктейлем в руках, плавающий в бассейне, страстно целующийся под пальмой… И немного сексуальности в немыслимых размеров постели апартаментов. И на каждом снимке выгибалась эротичной кошечкой, выпячивая прекрасную грудь и округлую попу, стройная блондинка, трепещущая в объятиях Александра.

Полину замутило, и стало вдруг так обидно за себя, за все свои глупые надежды и мечты, за то, что настолько обманулась в человеке, которого, как ей казалось, любила. Сделалось нестерпимо больно где-то возле сердца, видимо от добравшихся туда осколков «розовых очков», разбившихся, как сказал сосед, «осколками вовнутрь».

Тошно, тоскливо-противно на душе стало…

Она помаялась, шастая из угла в угол по дому и по участку, не в силах ни на чем сосредоточиться и ничего сделать, не находя себе покоя, пока неожиданно не зацепилась взглядом за кофр с гармошкой, что стоял на шкафу в ее девичьей светелке, словно сам дедушка Егор Андреевич подсказал и подвел ее к верной помощнице-подруге и средству от печалей.

Он так говорил, наставляя внучку:

– Если прижмет жизнь, Полинушка, и тошно на душе станет, что прямо невмочь, то всегда поплачет, посочувствует и разделит страдания с тобой подруга твоя верная, гармонь, и песня. И поможет, и исцелит. Не бросай, люби да береги ее.

Берегла и обихаживала родную гармонь деда Егора бабушка Василиса, отдавала раз в год на профилактику мастерам, а когда приезжала Полина, гармонь торжественно доставалась со шкафной «ссылки» и переносилась на постоянное место в гостиной. И каждый день Полина хоть разочек, да брала инструмент в руки и играла что-нибудь, просто по ладам пробегалась или пела песню, пришедшую на память и подходящую к настроению, а бабуля и все домашние обязательно подхватывали и подтягивали. А после отъезда Полины гармонь отправлялась снова на шкаф в светелке, ждать следующего ее приезда.

Как же это она про нее совсем забыла-то в этот раз? «Вот как жизнь скрутила, что даже про подругу верную позабыла ты напрочь, Полина Павловна!» – укорила она себя.

И, достав любимый инструмент, привычно закинув на плечо ремень, приладившись и взяв пару аккордов, почувствовала Поля, что попускают ее и тоска, и обида. И неожиданно посетило внезапное понимание: а ведь она ни разу не говорила Александру, что умеет играть на гармошке. И песен ему любимых не пела. Она даже к бабушке Василисе его ни разу не привозила, неосознанно чувствуя, что не надо этого делать, не примет его бабуля и осерчать может.

Вот ведь странность какая. Ну надо же, что подсознание-то с нами вытворяет порой, а мы топаем за ним, не отдавая себе отчета, что именно оно нам транслирует и куда ведет.

Ну и козлищу его по рогам! В том смысле, что не подсознание, а бывшего жениха…

И, растянув меха, Полина запела во всю свою ширь любимую дедовскую песню:

– Милай друг, я тебя никогда не забуду…

И пела, отдаваясь музыке, старательно выводя слова и голосовые модуляции, а допев, подумала, что чего-то не хватает в этой «гармошкотерапии». Прислушалась к себе и поняла: ритуала!

Не хватает полноты ритуала. Как положено расставаться с ушедшей любовью и обманувшим женихом? Правильно – выпить-закусить в хорошей компании понимающих друзей, попеть жалостливые песни, непременно закончив песенный ряд бойким «посылом» подальше и навсегда.

Песни есть, а вот компании и выпить-закусить не хватает.

Ну с компанией, так и бог с ней, а вот со вторым ингредиентом…

Полина не любила и практически не пила крепких напитков, ну очень редко и не больше рюмки за компанию. Это после истерики она хлопнула, вместо лекарства, а так… Но дело в том, что кроме бабулиной наливки, кстати, в основном в качестве именно что лекарства, иного спиртного в доме не держали. Подумав, она вспомнила про квас, который сделала по просьбе бабушки Василисы, уж больно той кваску холодненького захотелось хоть глоточек. Глоточек и даже два врачи разрешили, и Поля расстаралась, поставила бродить.

А что, неплохая мысль. Смешав квас и рюмочку наливки, попробовала – что называется, ни два ни полтора. Квас отличная штука, и наливка хороша, но сами по себе и в отдельности, а вместе что-то не то.

Но мудрить и придумывать ничего больше не стала, а приступила к ритуалу проводов любви.

В самый разгар которого неожиданно явился вездесущий сосед. Вот вам и «компания» припожаловала, как бабуля говорит. И неплохая компания оказалась – обалдел, правда, Прохор Ильич сильно, лицезря Полину в ипостаси народной песенницы, но подбодрил и искренне поддержал в который уж раз.

Поля была ему благодарна. За человечность, сочувствие и понимание.

А когда легла спать, прислушалась к себе и ощутила, что не болит ничего – ни душа, ни сердце – и не свербит занозой обиды больше внутри, не изматывает – отпустило ее. Совсем.

На следующий день и мама ее поддержала.

– Какое счастье, что вы расстались, – произнесла с чувством Елизавета Егоровна, рассматривая фото и видео от Александра на Полином смартфоне.

Встретив ранним утром на вокзале маму с Саввушкой, Поля привезла их домой, накормила завтраком, за которым, не удержавшись, и показала Елизавете Егоровне присланный Александром «привет».

– Какое счастье, – повторила мама. – Разве нормальный мужчина прислал бы такое бывшей невесте?

– Да, наверное, повезло, – согласилась с мамой Поля и спросила: – Только отчего ж так тошно-то, а? Не больно, не обидно, а именно тошно, мам?

– Да просто всё, доченька, – улыбнулась немного печально мама. – Ты никогда не любила по-настоящему. Ни разу. Даже бурной подростковой влюбленности не проходила.

– А Федя? – возразила с умеренной горячностью Полина.

– Да ну, брось, – отмахнулась Елизавета Егоровна, – какой там Федя. Все подружки влюблялись, и тебе хотелось не отставать от них, вот и придумала себе, что влюблена в Федю, который на самом деле был тебе глубоко безразличен. Вспомни, ты ему звонить забывала и на свидания ходила через раз, отговариваясь всячески. Какие там чувства, ты ж не думала о нем днем и ночью, да так, чтобы прямо ни быть, ни слыть – люблю Федю, не могу. А вот он в тебя был влюблен по-настоящему.

– М-да, – вспомнив позабытого ухажера, вынужденно согласилась с мамой Полина, – Федька был классный, мне с ним было весело, но… пожалуй, ты права, никаких таких особых чувств я к нему не испытывала.

– Да ни к кому не испытывала, – продолжила свою мысль Елизавета Егоровна. – И роман твой с Алексеем был так, ни уму, ни сердцу: прикинули вдвоем, что вам вроде бы неплохо вместе, и решили съехаться. Потерлись, пожили, сколько могли, и так друг другу надоели, что радостно разбежались при первой же возможности.

– Не, – посмеялась Полина, – с Лешкой было интересно и смешно. Он постоянно меня смешил до слез. Наверно, поэтому мы и продержались так долго, почти год.

– Вот-вот, – подхватила мама. – Тебе с твоими ухажерами было весело, забавно, интересно, и не более того. А Александр оказался совсем другой, у него все серьезно, продуманно, основательно, к тому же он из определенной среды, поближе к элите, по крайней мере стремится в ней быть. Вот и взвесила ты все «за» и «против» и решила, что он отлично подойдет на роль мужа. Но поскольку на вранье и неискренность у тебя идиосинкразия с детства, то ты придумала и убедила себя, что любишь его. И так хорошо убедила, что всерьез принялась переживать, когда вы расстались, на самом же деле испытывая облегчение. И тошно тебе не оттого, что он картинки о своей красивой жизни прислал, а оттого, что ты так долго обманывала саму себя и понимаешь это, оттого, что придумала себе идеальные отношения, а теперь коришь и обижаешься на себя за тот мираж, что создала в воображении, за то, что не разглядела Александра настоящего.

– Ержин Попаданыч, мама, вот права ведь, – даже расстроилась Полина настолько точному попаданию мамы в суть проблемы.

– Да не грусти, Поленька, – приобняла Елизавета Егоровна дочку рукой за плечи. – Все наладится.

И, помолчав, объяснила проникновенным, тихим голосом:

– Ты просто не испытала пока настоящей любви, поэтому тебе не с чем сравнивать. Ты была слишком маленькой, когда Паша умер, еще не вошла в подростковый возраст, когда девочки начинают интересоваться любовью и смотрят на все через призму этого своего интереса. Наши с отцом отношения ты воспринимала как норму, но еще не могла понять всей их глубины и силы.

Она с нежностью погладила дочь по голове.

– А любовь – это… – не сразу смогла подобрать слова мама. Задумалась и, просветлев лицом, словно помолодев в один момент, перенеслась, видимо, мысленно туда, где была-жила со своим Павлом. – Это всепоглощающее чувство, когда ощущаешь себя спаянной с любимым человеком, одним организмом, одним дыханием, у вас даже мысли совпадают. Когда ты ничего с собой не можешь поделать и все твои помыслы, чувства, ощущения устремлены к нему и связаны только с ним и только о нем. И ты паришь, отдаваясь полностью этой любви… когда это чувство взаимно. Это непреодолимо, сила любви настолько мощна, что где бы вы ни были и что бы вас ни разделяло и ни разводило, она все равно обязательно притянет людей друг к другу. Любовь меняется с годами, обрастает привычками, бесконечной нежностью, становится более глубокой, отпускает чрезмерную страстность, но она навсегда остается с тобой, при любых обстоятельствах. Павлуши нет уже двадцать три года, а я люблю его все так же… – вдруг судорожно вздохнула-всхлипнула Елизавета Егоровна, стараясь справиться с грозящими пролиться слезами. – Он со мной, понимаешь, Поля, и всегда останется со мной. Я чувствую его присутствие, разговариваю с ним, советуюсь и все так же люблю.

– Мамуль… – срезонировав с мамой, собралась поддержать ту слезами и Полинка, обняла, прижала к себе, торопясь успокоить. – Ну ты чего?

– Да ничего, дочь, – похлопала по обнимавшей ее дочерней руке мама, вздыхая и отпуская налетевшую минутную грусть-печаль, и повторила: – Ничего. Себя ведь жалеем, осиротевших без них и без их любви.

– А он тебе отвечает? – спросила осторожно Полина.

– А как же, – усмехнулась Елизавета Егоровна, вытирая вырвавшуюся слезинку, – иногда даже ворчит, когда я не послушаю его совета и напортачу что-нибудь. Ладно, – взяла себя окончательно в руки она, – не обо мне речь сейчас, а о тебе. Неужели ты действительно настолько сильно переживала, что рассталась с Александром?

– Да нет, – чуть помедлив с ответом, призналась Поля. – Переживала, конечно, и неприятно ужасно было, и обидно. И на себя злилась, что так ошиблась в человеке. Но… просто это его предательство, оно, что называется, до кучи пришло. Дополнило весь уже накопившийся негатив и неприятности, которые на нас навалились, усугубило и добавило душевной боли.

– Да-а-а… – вздохнула тяжко Елизавета Егоровна. – Неприятности и беды все в одну кучу свалились, это ты права.

– Мам, – тут же вспомнив о насущных трудностях, спросила Поля. – А про Настю ничего не слышно? А то я сижу здесь, как сычиха на болоте, и никаких новостей не знаю.

– Вадим Юрьевич, ну, следователь или контрразведчик, бог их разберет, – принялась рассказывать мама, – он с Васей регулярно связывается и, насколько это возможно, держит его в курсе. Так вот, он говорит, что они постоянно шли по следам Фаруха и Насти, буквально на пятки тому наступали. Но всякий раз он уходил и скрывался за считаные часы, а то и минуты до того, как врывался в дом или в квартиру спецназ ФСБ. Все свидетели, которых они опросили, утверждают, что у этого Фаруха просто звериное, какое-то ненормальное чутье. Одни рассказывали: сидели они за накрытым столом, ужинали и обсуждали дела, как вдруг Фарух замер на мгновение, словно прислушиваясь к себе, поднялся со своего места и, ничего не говоря и не объясняя, подхватил сумку со своими вещами, портфель с ноутбуком, влетел на женскую половину, схватил Настю за руку и стремительно покинул дом, оставив всех в полном недоумении. А минут через сорок дом окружили фээсбэшники и арестовали их всех.

– Сволочь, козлищу его по рогам, – с чувством выругалась Полина. – А что свидетели про Настю говорят?

– А ты знаешь, все то же, – с явным оптимизмом поведала Елизавета Егоровна, – что она жива-здорова, Фарух этот ее не бьет и вроде бы даже игнорирует как женщину. И почти не разговаривает с ней, отдавая лишь короткие приказы. Привязывает на ночь за ногу и руку цепью к батарее, но больше никаких издевательств.

– Странно это как-то, – призадумалась Полина, – зачем она ему все-таки сдалась? Он же понимает, что с квартирой у него уже ничего не получится и полный облом, раз за ним настолько активно гоняются. В качестве живого товара? Ну не миллионы же долларов она стоит. Она же его сильно тормозит, ему таскать женщину за собой грузом и сложно, и опасно. Один он бы давно ушел за границу или на все днища, какие только можно, залег, отсиделся бы и ушел потом. А так… Он же не может не понимать, что везде отправлены ориентировки, по которым ищут мужчину и женщину, с описанием их внешности и примет. – И повторила: – Странно это.

– Да, – кивнула Елизавета Егоровна и мудро заметила: – Только думаю, что пытаться понять и вникнуть в ход мыслей террориста и преступника – дело пустое и даже вредное. Не поймем мы его резоны никогда.

– Это точно, – согласилась Поля.

– Вадим Юрьевич рассказывал, что, идя по следам Фаруха, они вскрыли несколько глубоко законспирированных и так называемых «спящих» ячеек и единичных людей-агентов. Но их аналитики считают, что велика вероятность того, что Фаруху все-таки удалось перейти границу вместе с Настей и уйти из страны. Но Вадим этот Юрьевич утверждает, что они все равно найдут и его, и Настю, мол, есть у них для этого средства и возможности.

– Главное, что жива, – тягостно вздохнув, напомнила себе и маме Полина, прямо-таки увидев перед глазами картинку, в которой сосед Прохор Ильич перечисляет ей плюсы непростой ситуации, в которой оказалась их семья, в числе прочего и тот момент, что все живы и здоровы.

– Это точно, – согласилась мама, – слава богу, она жива и относительно невредима.

– А когда мы к бабуле пойдем? – спросил уставший ждать Саввушка, появления которого в кухне женщины и не заметили, увлекшись беседой.

Василиса Макаровна, не ожидавшая увидеть дочь и правнука, обрадовалась, понятное дело, но слишком разволновалась и даже слезу пустила, поэтому медсестра, дежурившая в реанимации, Полину с мамой и Саввушкой быстренько выпроводила. Положительные эмоции тоже, знаете ли, могут навредить человеку со слабым сердцем.

Они втроем погуляли по городу, отвели Савву на детские аттракционы, где малыш с удовольствием покатался, пообедали в ресторане и снова погуляли в парке. И так это было здорово – тихо-мирно и спокойно, как в прошлой жизни, в которой самой большой проблемой была недельная задержка на границе транспорта с товаром для магазинов Елизаветы Егоровны. Целая история, что вы! Негодовали, обсуждали, поругивали систему и таможню… м-да. Теперь это казалось… не то чтобы неважным, а просто забавным – такие страсти-волнения из-за такой ерунды.

Полина с мамой медленно брели по дорожкам парка, а Савва сопровождал их, мотаясь на взятом напрокат велосипедике, с удовольствием гоняя туда-сюда, закладывая виражи, а накатавшись вдоволь, играл с детками на площадке, лазал по шведским стенкам, перекладинам, съезжал с горки и казался веселым и беззаботным.

– Как он? – спросила Поля у мамы, наблюдая за племянником.

– Да ничего, получше. Психолог его, Елена Викторовна, молодец, очень грамотно с ним работает. Да и Вася, после того как узнал, что Настя жива, и начал получать регулярные известия о ней, сильно переменился, взбодрился, серьезно пошел на поправку и даже начал работать на удаленке прямо в больнице, выпросив разрешение у врачей на пару часов в день. Савва проводит с отцом много времени и, очевидно, чувствует его позитивный настрой, да и Вася с ним разговаривает, объясняет, что мамочку они непременно найдут. Так что сама видишь, – кивком указала она на раздухарившегося, звонко смеющегося в погоне за мячом с другими мальчишками внука, – совсем другое дело по сравнению с тем, что было еще месяц назад.

– Знаешь, пусть останется здесь подольше, – повторила свою идею Полина. – Нет, ну на самом деле, что ему в Москве сидеть? Лето, жара-духота. Ты вся в работе, Юрий Александрович тоже, Вася… А Вася, когда выпишется из больницы, тоже пусть сюда приезжает. Раз уж он на удаленке начал работать, то ему все одинаково, где за компьютером сидеть. А тут простор, воздух, зелени много, да и свой участок: трава, зеленушка, огурцы скоро пойдут с помидорами. У бабули все засажено, ты же видела.

– Наверное, ты права, – покивала мама. – Давай посмотрим, как он тут адаптируется, а там и решим.

– Давай, – согласилась Полина.

Вечером Полина с Саввушкой проводили Елизавету Егоровну на вокзал и долго махали руками вслед удаляющемуся поезду.

Привыкшая составлять планы и проводить маркетинг любого вопроса, которым занималась, Полина, погрузившись в интернет, выискивала наиболее интересные для ребенка программы и развлечения в городе, решив составить график мероприятий для Саввушки на каждый день. Но в процессе исследований неожиданно обнаружила, что каким-то поразительным образом оказалась слишком занята сама, чтобы настолько плотно проводить досуг с племянником.

И занята она была, как ни странно, процессом организации выставки своих художников. Для чего пришлось поднимать свои связи и знакомства в Москве, общаться с местными чиновниками отдела культуры, договариваться с галеристами, но когда дело вроде бы сдвинулось с места и стало приобретать вполне реальные очертания и видимые направления, в которых следовало дальше двигаться, возник некий затык.

А именно – на чье имя и в качестве кого собиралась арендовать Полина галерею?

Юридического лица? Так она не бизнесмен и не имеет такового статуса. Физического? А с такими бо́льшая часть галеристов договора не подписывают. На этом самом моменте и поднялась во весь рост перед Полиной необходимость оформления себя как частного предпринимателя, то есть открытия хотя бы ИП. А для этого требовалось ехать в Москву на пару недель, ибо открывать свое предприятие ей следовало именно там, по месту прописки и регистрации в налоговых органах. Ну а для первой, стартовой выставки, о которой Полина уже практически договорилась, возможно было оформить аренду на какое-нибудь действующее юридическое лицо или предприятие.

Понятно, что первым делом Поля подумала о маме и ее фирме… а вторым, совершенно неожиданно, – о соседе Прохоре Ильиче.

А почему нет? Он же вроде предлагал помощь? Ну вот.

Надо подумать. В том числе о том, как вписать в график своих встреч и переговоров Саввушку. Но… но прежде чем укладывать-раскладывать все эти моменты в подобие расписания, Полина взяла и позвонила Елене Викторовне, Саввушкиному психологу, посоветоваться.

– Я бы не рекомендовала оставлять мальчика одного с чужими или малознакомыми людьми, – в мягкой форме отвергла психолог мысль Полины просить Марину часок-другой побыть с племянником, пока она делами занимается. – Вообще то, что Савву привезли к вам, это очень хорошо. Во-первых, его удалили из дома, в котором все напоминает о маме, а во-вторых, сейчас он вас ассоциирует с мамой, поэтому и нуждается в общении с вами больше, чем со всеми остальными. Если у вас есть такая возможность, Полина Павловна, проводите с Саввушкой как можно больше времени.

– Поняла, – вздохнув, распрощалась со всеми своими деловыми планами Полина.

Ничего, ждали ее художники столько времени, подождут еще немного, здоровье и спокойствие ребенка важнее всего на свете. Даже если бы кто-то из представителей культуры поспорил с ней на эту тему, напомнив, что вообще-то искусство – великий целитель душ и превалирует над всем. Оно, разумеется, превалирует, но когда дело касается конкретного малыша, да еще твоего родного малыша, то все деятели от того самого искусства могут смело идти нахты музейными тропами.

И начались у Полины с Саввушкой интересные денечки, наполненные в числе прочего и тем самым искусством – сплошной культурный досуг. Три дня они посвятили посещению прекрасной открытой площадки Музея древнего зодчества. Чего там только не было! И все так интересно, так увлекательно, особенно для мальчика пяти лет. Да и для любого другого мальчика и девочки, хоть скольких лет, хоть трех, хоть шестидесяти. Полина с Саввушкой поучаствовали во многих захватывающих мероприятиях: учились лепить глиняную посуду и ковать молоточком, плести корзины, водить хороводы и даже ловить рыбу.

Потом два дня подряд ходили в парк живой природы, то есть в контактный зоопарк, где можно было погладить и покормить всяких животных и покататься на пони. А главное, там было очень много детишек, с которыми Саввушка с удовольствием общался и играл.

«Да, мама права», – наблюдая за племянником, размышляла Поля. У ребенка постепенно восстанавливается нормальное психологическое состояние, вон он уже хохочет вовсю, бегает-играет с ребятами и радуется жизни, а ведь еще месяц назад боялся отпустить Полину от себя на пару шагов, провожая даже в туалет, и смотрел больным, измученным, испуганным взглядом, от которого все переворачивалось у нее внутри и сердце саднило.

Похоже, привыкает жить в новой реальности. Да и все они неосознанно приноравливаются к жизни без Насти, мысленно, видимо, все же смирившись с ее окончательной пропажей. Потому что невозможно жить в непрекращающемся ощущении горя, беды и невосполнимости утраты, иначе сойдешь с ума или погибнешь. И хочет человек сохранять в себе скорбь бесконечную или не хочет, но его собственное подсознание и врожденная сила жизни незаметно, исподволь, неконтролируемо сознанием начнет вытягивать его из разрушительного мышления, понуждая двигаться дальше. И он научится снова улыбаться, наладит иную бытийность и, может, даже полюбит.

Полине вспомнилось высказывание одного интересного биолога и философа: «Мир адаптируется к любым, казалось бы, невозможным условиям, поднимаясь из руин и пепла, восставая поразительным образом, настолько велик в нем уровень живучести, настолько заложена в нем природой сила жизни».

Нет, в них не умерла, да и не умрет, наверное, никогда надежда увидеть Настеньку, особенно в Васе, который будет сражаться за нее столько, сколько сможет, но… Но они уже начинают приноравливаться к другой реальности, в которой ее нет.

Вот так, вздохнула про себя Полина. Вот так.

Адаптация выживаемости вида, Ержин Попаданыч.

Вечерами Полина с Саввушкой тоже не грустили – возвращались уставшие после активной прогулки, но довольные, мылись-умывались, готовили вместе легкий ужин, после которого Полина торжественно доставала гармошку, играла, и они с полчасика пели песни, после чего Саввушка общался с отцом по видеосвязи, смотрел мультики, читал книжки и отправлялся спать.

Васю уже выписали из больницы, он намеревался приехать на днях к Полине с Саввой, но задержался, оформляя организацию и согласование работы на удаленке, а еще…

– Да тут предложили мне поучаствовать кое в каком интересном проекте, – таинственно-неопределенно, заговорщицким, но довольным тоном пояснил он сестре.

– Проекте? – переспросила Полина, подумав, что речь идет о сотрудничестве с известными органами.

– Ага, – ушел от прямого ответа брат.

Ну проект так проект, главное, что Василий вернулся к себе прежнему – взбодрился новой идеей, снова жил, чем-то активно интересовался и увлекался, и Полина понимала, что это, пожалуй, самое великое преодоление и победа брата.

И не имеет значения, что за проект его настолько заинтересовал, главное, что он снова «в деле», в жизни и скоро приедет к сыну. А их с Саввушкой утром ждал новый интересный, познавательный маршрут, выбранный Полиной.

Вечерами, когда, утомленный активными играми и эмоциями, малыш засыпал в один момент, лишь коснувшись подушки, Полина, прихватив с собой чашку с чаем, выходила во двор, устраивалась в кресле-качалке, расслаблялась и наблюдала закат, стараясь отпустить внутреннюю напряженность и умиротвориться. И… непроизвольно все посматривала в сторону «Большого дома», наблюдая, как в светящихся окнах второго этажа или мансарды нет-нет да и промелькнет силуэт соседа.

Или его жены? Нет, женского силуэта Полина ни разу не заметила. Интересно, где его жена и ребенок? Проводят отпуск на море?

Додумывать эти странные мысли Полина, как правило, не успевала: сбегала от настырных комаров, подбиравшихся к ней даже через преграду специальных антикомариных препаратов.

Только вот сегодня вечером, после насыщенного новыми активными занятиями и развлечениями для Саввушки дня и ужина, песни петь у Полины отчего-то совершенно не лежала душа.

– А почему? – спросил Савва.

– Не знаю, малыш, – честно призналась она, – может, устала, а может, просто настроения нет.

– Ну, ладно, – решил Савва, – тогда я мультики посмотрю.

– Смотри. – Поля погладила его по головке и поцеловала в макушку, проводила взглядом, когда он убежал в детскую комнату за планшетом.

А сама взялась мыть посуду и убирать после ужина, но испытывала странное какое-то ощущение. Не то предчувствие и тревога, не то просто накопившаяся усталость – непонятно, но вот не давало что-то ей покоя и маяло, маяло.

Да что за напасть-то? Никак не могла Полина понять, что с ней происходит, и взялась обзванивать родных. Так, на всякий случай и спокойствия душевного ради.

Ни у кого ничего не случилось, у всех все штатно, как сказал Вася. И у мамы в Китае все в порядке – переговоры прошли самым удачным образом, и уже завтра она вылетает из Пекина назад в Москву. И у Юрия Александровича все в норме. И у бабули, как уверила Полину дежурная медсестра, которой она позвонила для полной проверки родни.

Ну и хорошо, выдохнула мысленно Полина, но, зараза такая, – не отпускала ее напряженная тревога, хоть ты что ни делай. А если… с замершим от пришедшей мысли сердцем, подумалось ей.

Торопясь, она написала сообщение Званному, поинтересовавшись, как он там, и сразу получила от него СМС в ответ, что все у него в порядке – жив, здоров, воюет и рисует. «Фу-у-ух…» – выдохнула Поля, освобождаясь от короткого сильного испуга за близкого человека.

«Ну ладно, ладно, – принялась она уговаривать себя мысленно, – ты проверила: родня жива-здорова! Может, просто к перемене погоды какое-то там давление атмосферное шалит, которому положено шалить, вместе с магнитными бурями на пару, вот тебя и мает. Тридцать три года тоже, между прочим, возраст, не может, что ли, человека в тридцать три магнитными бурями тревожить?»

Так вот, забалтывая себя, все ходила и ходила от одного окна к другому, поглядывала зачем-то во двор, на улицу да на соседский дом.

Если бы Полину так не тревожило беспокойством, от которого она никак не могла спокойствия найти, и если бы она не выглядывала в окна, неизвестно что высматривая…

А так обратила внимание, что какие-то люди движутся вдоль их участка, и движутся как-то неправильно – слишком близко, почти впритирку к самому забору. Собственно, именно этот факт ее задел и возмутил необычайно: бабуля высадила вдоль забора разные цветы, которые цвели-отцветали, сменяя друг друга, отчего у них все летние месяцы было красивое цветочное обрамление, видимое в том числе и с участка через плотную сетку.

А эта парочка – высокий мужчина и маленькая, миниатюрная женщина – отчего-то шли практически по цветам. Пьяные, что ли? Или обкуренные? Так вроде бы на подростков не похожи, хотя что там разберешь из-за плотной, художественно-ажурной сетки забора, уж точно не возраст и адекватность состояния.

Полина собралась уж было выскочить на крыльцо и отчитать идиотов за такое варварство, но внезапно идущая за мужчиной женщина оступилась, видимо угодив ступней на камень, непроизвольно дернулась и остановилась…

А Полину прострелило, словно мощным разрядом тока, узнаванием, врезавшим в затылок и прожарившим через весь позвоночник до самых ослабевших коленей, и… И мгновенным, липким страхом.

Диким, животным страхом – тем самым, который включает древний и главный механизм защиты-выживания человека: замри или беги!

Бей, замри или беги!

Идущей парочке оставалось шагов пять до калитки в заборе.

– Савва! – прокричала Полина, срываясь с места.

Она влетела в гостиную, ринувшись к старому платяному шкафу, распахнула рывком дверцу и сунулась шарить рукой на верхней полке.

– Что ты так кричишь, теть Полина? – спросил перепуганно ребенок, неслышно подошедший и оказавшийся рядом.

– Слушай меня внимательно, Саввушка, – нашарив небольшой ключ, принялась объяснять ему Поля, в то же время отпирая оружейный сейф деда. – Ты спрячешься в этом шкафу и будешь сидеть тихо-тихо, как мышка… – давала она наставления ребенку, дрожащими руками торопливо выхватив и собирая ружье.

Так, стволы к прикладу – щелк, все встали идеально, переламываем…

– Зачем мне прятаться в шкафу? И зачем тебе ружье? – спросил Саввушка, явно пугаясь странного поведения тетки все больше и больше.

Так… Дробь – нет…

Руки ходили ходуном, переворачивая и опрокидывая коробки с боезапасом, а в голове громыхал метроном, отсчитывая секунды и складывая их в таявшие минуты.

Вот, вот то, что надо!

Выколупав негнущимися, непослушными, трясущимися от дикого стресса пальцами из коробки два патрона, Полина зарядила наконец стволы, со щелчком сложив ружье, привела его в боевое положение и наклонилась к племяннику:

– Саввушка, сейчас сюда придет тот страшный дядька, который забрал маму.

И, увидев, как мгновенно округлились от страха глазешки малыша, наполняясь слезами, она произнесла с твердой уверенностью, какую только могла отыскать в себе в данный момент:

– Ничего не бойся, я не позволю ему нас обидеть. Только для этого мне нужна твоя военная помощь. Ты должен тихо-тихо сидеть в шкафу, чтобы этот дядька не знал, что ты здесь. Ты меня понял?

Савва кивнул старательно, немного приободрившись.

– Молодец. Мы с тобой сейчас солдаты и будем воевать за правду. Ты должен сидеть совсем тихо и ни за что не выходить, пока я тебе не разрешу. Даже когда услышишь маму.

– Мамочку?! – ахнул с надеждой ребенок и все-таки заплакал.

– Нет-нет, Саввушка, – заспешила Полина, физически ощущая, как ускользает, утекает предательски время. – Плакать нельзя, иначе нас всех этот дядька заберет. Ты должен мне помочь. Ты же мой солдат-разведчик.

– Ты ему нас не отдашь? – Он смотрел на нее с испугом и надеждой.

– Конечно, не отдам, – заверила его тетка. – Только помогай мне.

– Хорошо, – кивнул ребенок и полез в шкаф.

Прикрыв за малышом дверцы, трясущейся рукой доставая телефон из кармана, Полина подбодрила его еще разок:

– Не бойся, Саввушка, все будет хорошо. Ты мой помощник и разведчик! – И повторила в который уж раз, как мантру: – Тихо, как мышка, сиди.

– Хорошо, – дрожащим голоском пообещал он из-за дверцы шкафа.

Полина услышала, как скрипнула доска на ступеньке нового крыльца…

Все, время вышло!

Пробежав к распахнутым, как обычно, дверям гостиной, понимая, что уже не успевает набрать нужный номер, Полина сделала то единственное, что смогла: активировала телефон и произнесла:

– Если кто-нибудь меня слушает, Фарух здесь! – И повторила: – Фарух здесь.

В этот момент раздался стук во входную дверь. Не грохот кулаком и не раскатное бетховенское «Судьба стучится в дверь», которого, наверное, неосознанно ожидала Поля, а обычный, деликатный стук костяшками пальцев.

– Да что вы стучитесь, соседи дорогие! – как могла веселее прокричала она в сторону входной двери. – Заходите, открыто!

И, подняв ружье, медленно отступила спиной назад, пока не уперлась ягодицами в столешницу. Бросила на стол смартфон, заняла стойку для стрельбы напротив двери и большим пальцем медленно сняла с предохранителя оба ствола старенькой вертикалки.

И перестала дрожать. В момент. Совсем – раз, и всё!

Мысли стучали в голове до боли в висках, скорострельно сменяя одна другую, – она не успела придумать-прикинуть никакого, хоть какого-нибудь дурного или безумного плана и отчетливо понимала, что в данный момент все зависит лишь от случая, удачи и Бога…

И попросила-взмолилась, чтобы Он дал ей шанс. Всего один шанс…

В дверном проеме показалась Настя и, на краткое мгновение испуганно-растерянно глянув на направленное на нее ружье, подняла глаза на Полину.

Коротким кивком головы и взглядом Поля указала невестке в сторону, та поняла ее безошибочно и, переступив порог комнаты, сделала резкий шаг вбок, уходя вправо…

… И вместе с движением невестки, в тот же миг, Полина выстрелила по темной фигуре, прятавшейся за Настей и открывшейся всего на мгновение в паре шагов от порога комнаты.

Не раздумывая ни секунды, опираясь только на чувства, на грани которых ощутила, что это и есть тот самый единственный шанс, о котором она просила, единственный возможный миг, – Полина выстрелила.

Выстрелила, куда и целилась – в бедро мужчины. Где-то на подсознании, работавшем сейчас на предельной скорости, отметила, что тот метнулся в сторону, в последнюю долю секунды попытавшись убраться с траектории выстрела.

– А-а-а… – заорал он от неожиданности и боли, невольно припадая на раненую ногу. – Сука!!! – завопил, зажимая ладонью кровоточащую рану.

– Настя, – холодным, жестким тоном распорядилась Полина, – встань ко мне за спину.

Не произнеся ни звука, Настя спешно прошагала через комнату и встала с другой стороны стола прямо за спиной Полины.

– И что дальше? – спросил мгновенно пришедший в себя от шока Фарух и вперил в Полину тяжелый взгляд своих ненормально синих глаз.

И Полина сразу, всем телом ощутила, как он снова пытается продавить ее волю и добраться до сознания.

И сопротивлялась, противостояла на злости и внутреннем отторжении всего, что есть в этом человеке, проигнорировав его вопрос.

– Девочка, – произнес он особым, мягким, почти нежным и сочувствующим тоном, перекатывающимся бархатистыми оттенками голосом, – я понимаю, ты выстрелила от испуга и перенапряжения. Но ты не сможешь выстрелить на поражение, чтобы убить осознанно и намеренно, это против твоей женской и человеческой сущности. Поверь мне, выстрелить в человека очень трудно, для этого требуется что-то сломать в себе.

– Так то в человека, – внесла уточнение Полина и приказала: – Не шевелись, даже дышать старайся осторожно. Здесь у меня девятка на лося, думаю, ты уже понял, что не дробь, и я хорошо стреляю. Любое твое движение, даже намек на таковое – стреляю сразу. – И заверила: – У меня рука не дрогнет, не надейся.

– Хорошо, я не буду шевелиться, – усмехнулся он. – И что дальше? Как долго мы будем стоять друг напротив друга? Похоже, девочка, об этом ты не подумала, и у нас тут патовая ситуация. Давай…

Закончить фразу он не успел. Распахнулась дверь из сеней-веранды в прихожую, и знакомый мужской голос охарактеризовал открывшуюся его взору ситуацию:

– Твою ж мать!

– Не подходи к нему, Прохор Ильич! – закричала Полина. – Это очень опасный преступник! Он обучен диверсионным приемам борьбы, наверняка вооружен и миролюбив, как дикая собака. Он захватит тебя в заложники, и всем нам тогда Ержин Попаданыч настанет! Вызывай полицию!

– Я бы не стал этого делать на твоем месте, мужик, – спокойным, ровным тоном посоветовал Фарух. – Девочка права: я владею кое-какими особенными навыками. У меня в руке стилет, и, если ты достанешь телефон, я метну его ей в сердце.

– Я успею выстрелить, – перебила его Полина.

– Да, – усмехнулся Фарух, – и что-то мне подсказывает, что ты попадешь, куда целишься: в мое черное сердце. Только и я попаду в твое нежное и доброе сердечко, так что уйдем вместе.

Напряженное молчание было единственным ответом на его угрозу.

– Похоже, мы снова в патовой ситуации, девочка, – усмехнулся Фарух. – Ты не можешь переступить через себя и выстрелить, а теперь, зная, что я прихвачу тебя с собой, еще и от страха вполне способна погибнуть. Поэтому спрошу снова: и что дальше?

– Подожду, – поделилась планами Полина. – Кровь у тебя течет бодро, скоро тебе станет плоховато, слабость и все такое, а там посмотрим.

– Не обольщайся, – хмыкнул Фарух, – никаких серьезных артерий и вен пуля не задела, рану я зажал, а умения терпеть неудобства и легкие царапины у меня более чем достаточно. И как долго ты сможешь стоять с поднятым ружьем? У тебя накачанные для этого мышцы?

– Почувствую, что устаю, сразу выстрелю, – сообщила Полина.

– А стилет? – усмехнувшись, напомнил он.

– Да плевать, – совершенно искренне, с холодным равнодушием к его угрозам ответила Поля. – Ты можешь врать, что он у тебя в руке, можешь не врать и промахнуться от усталости и напряжения. А я предупреждена и смогу уйти с линии броска в момент выстрела.

– И что ты предлагаешь?

– Подожду, – повторила неопределенно Полина.

– А, – кивнул он, – думаешь, что бравые ребята-фээсбэшники прискачут к тебе на помощь. Должен тебя разочаровать: не прискачут. Слежку за вашей семьей сняли неделю назад, удостоверившись, что мы с Настей покинули страну, и все ваши телефоны с прослушивания тоже сняли. – И, видимо, решив, что достаточно подготовил ее к правильному решению, выдвинул свое предложение: – Давай договоримся. Ты меня отпускаешь и даешь мне час форы, потом можешь звонить в ФСБ или куда хочешь, а я оставляю Настю и всех вас в покое навсегда.

– Всё? – холодно поинтересовалась Полина. – Надеюсь, у тебя закончились предложения и варианты возможного развития событий?

– Ты зря тянешь время, девочка, – перешел снова на бархатистые нотки в голосе Фарух, словно обволакивая Полину своей заботой и сочувствием. – Я сказал тебе правду: за вами больше не следят и никто не приедет тебе на помощь, и…

Договорить фразу он не сумел: послышался звук странного удара, какой-то короткий «бум!», Фарух застыл на мгновение, глаза его чудно сошлись к центру и закатились, и он начал заваливаться на бок.

– Ну как-то так, – произнес стоящий позади упавшего Фаруха Ярыгин.

– Что с ним? – спросила напряженным голосом Поля. – Ты его убил, что ли?

– Да не, «приголубил» только слегонца лопатой, – повинился Прохор и, увидев удивление, отразившееся на лице девушки, пояснил: – Я все-таки в армии служил.

– В спецназе? – не могла с ходу врубиться в ситуацию Поля.

– Зачем в спецназе? – изобразил легкую обиду мужчина. – В инженерных войсках. – Он потряс лопатой, которую держал в руках, и процитировал: – «Наш девиз – кирка, лопата, мы ребята из стройбата!»

– Свяжи его скорей, Прохор Ильич, – потребовала Полина. – Ты не представляешь, насколько опасен этот человек. И ранение его не остановит и нисколько не помешает всех нас здесь поубивать.

– Такой вот крутой? – подивился Ярыгин, вытягивая ремень из джинсовых шлиц и присаживаясь на корточки за спиной Фаруха. – Только против лопаты и лома порой нет приема. Бывает, – дал он уважительную оценку убойной силе огородно-строительного орудия, надежно и крепко затягивая ремень на запястьях застонавшего террориста.

– Прохор Ильич, – позвала Полина напряженным голосом, – возьми у меня ружье.

Ярыгин поднялся с корточек, кинул внимательный взгляд на девушку, продолжавшую стоять в готовности к выстрелу, направляя ружье в его сторону, и сразу же просек ситуацию.

– Все нормально, Полина Пална, – сказал он успокаивающим тоном.

Переступил порог комнаты, сделал шаг в сторону, уходя с линии возможного огня, и подошел к ней сбоку. Осторожно перевел предохранитель обоих стволов в рабочий режим.

– Вот так, – заговаривал он Полю, перехватывая одной рукой стволы, а второй медленно, один за другим, разжимая ее сведенные судорогой пальцы. – Вот так, – повторил, опуская ее ладонь вниз. – Теперь другую ручку…

И принялся разжимать пальцы на цевье и курках ружья.

Разжав пальчики и перехватив ружье, он свободной рукой прижал девушку к своей груди.

– Ты молодец, Полин Пална, молодец.

– Да, наверное, – выдохнула она ему в рубашку, позволив себе пару мгновений постоять в его надежном, сильном объятии.

Еще разок коротко выдохнула и отстранилась.

– Стилет у него был? – спросила, глядя Ярыгину прямо в глаза.

– Был, – выдохнул он с сожалением. – Интересный такой, непростой: очень тонкий и очень острый. Не блефовал он, Полин Пална.

– Ты, Прохор Ильич, его с прицела не спускай. Видишь, какой этот гад хитрый, изворотливый и ловкий. Настоящая зверская сволочь.

– Постерегу, – пообещал Ярыгин, поднимая ружье и переводя замок предохранителя с курков в готовность к стрельбе. И не удержался от восхищения, быстро осмотрев оружие: – Зачетная вещь!

– Это да, – позволила себе коротенькую улыбку и всего секундное расслабление Полина, но, посмотрев на невестку, застывшую там, где встала по ее распоряжению, кинулась к той: – Настенька!!!

– Поля! – зарыдала сразу же Настюшка, упав в объятия Полины.

– Саввушка, выходи! – позвала Поля, вспомнив о племяннике.

– Мама!!! – закричал ребенок, выскакивая из шкафа и бросаясь к матери. – Мамочка!!!

Настюшка, резко обернувшись на крик ребенка, сделала шаг навстречу сынишке, поймала его, подхватила на руки и крепко прижала к себе.

– Савва, Саввушка… – повторяла и повторяла она, рыдая и смеясь одновременно, покрывая сынишку беспорядочными поцелуями.

– Мамочка, я помогал тете Поле дядьку злодейского поймать! – рассказывал, захлебываясь словами и слезами, ребенок. – Я был солдатом-разведчиком и тихо-тихо сидел, как она сказала, и даже не выскочил, когда ты пришла!

– Молодец! – похвалила его мать, все целуя то в щечки, то в висок или в нос – куда попадала. – Саввушка, ты у меня такой молодец…

А Поля, взяв телефон со стола, куда швырнула перед тем как встать с ружьем, отыскала в записной книжке номер, обозначенный просто – цифрой 1, и нажала вызов.

– Полина? – сразу же, после первого гудка, ответили ей.

– Вадим Юрьевич… – начала она.

– Мы знаем, знаем, Поля, ваш телефон все еще на прослушке, – перебил следователь, – продержитесь еще минут пять, ребята уже подъезжают.

– И врач нужен, – напомнила Полина, – этому… и, наверное, Насте.

– Держитесь, Полина, все уже едут, и медики в том числе.

– Держусь, – пообещала она.

– Настя, – спросила она у невестки, – ты в порядке?

– Да-да, – поспешила уверить невестка и посмотрела на Полину расширившимися от волнения, блестящими от эмоций и слез глазами.

Поля подошла, обняла Настю и Саввушку у той на руках и выдохнула:

– Все закончилось. Теперь все хорошо будет!

«Кавалерия» прибыла не через пять обещанных минут, а через три, по всей видимости, пролетев по дорогам с рекордной скоростью, шуганув-перепугав всех участников дорожного движения своими мигалками-сигналками. К моменту их появления Фарух пришел в себя и пытался сесть.

И закрутилась, завертелась кутерьма – народу натолкалось в доме не пойми сколько, все сосредоточенные, серьезные, кто-то в форме спецназа, кто-то в гражданском.

– Майор Валентинов, Андрей Иванович, – представился почему-то Ярыгину мужчина лет под сорок, самой обыкновенной, приятной наружности, и предложил в форме вопроса: – Прохор Ильич, я заберу ружьишко-то?

– Это у хозяйки спрашивайте, – не поспешил отдавать оружие Ярыгин.

Майор сдержанно улыбнулся и повернулся к так и стоявшим втроем Насте с Саввушкой на руках и обнявшей их, словно защищая, Полине.

– Полина Павловна, – обратился он к девушке, – ружье надо изъять для экспертизы и составления протокола. Но мы обязательно его вернем.

– Отдай, Прохор Ильич, – отпуская невестку с племянником, отмахнулась безразлично Полина.

В этот момент двое военных в форме, поддерживая под руки, начали поднимать и ставить на здоровую ногу Фаруха, которому медик наскоро перемотал область раны прямо поверх брючины. А Настя, прижимавшая к себе сына, смотревшая на своего мучителя расширившимися от ужаса глазами, издала какой-то сдавленный, непонятный горловой вскрик и вдруг начала тяжело заваливаться на Полину.

– Помогите! – крикнула Поля, пытаясь удержать потерявшую сознание Настю и Саввушку в ее руках.

Самым шустрым оказался майор Валентинов, в одно мгновение оказавшийся рядом с Полей и перехвативший у нее безвольное тело Насти. С задержкой в пару секунд следом за майором подскочил и Ярыгин.

Полина забрала заплакавшего от страха Саввушку, а мужчины положили Настюшку на диван и отошли, пропуская вперед подоспевшего медика.

– Что с мамочкой? – спросил Савва дрожащим от испуга голоском и зарыдал: – Она умерла?

– Ну что ты, – вместо Полины ответил медик успокаивающим, уверенным тоном. – Она просто очень устала и испугалась сильно, вот и потеряла сознание. Это так организм реагирует.

– Неправильно он реагирует, – хлюпнул слезливо Савва, которому Поля вытирала слезки.

– Правильно, правильно, – усмехнулся медик и, посмотрев на Полину, перешел на деловой тон: – Ну что, девушку мы забираем с собой.

– Что значит – забираете? – воинственно возмутилась Поля. – Куда это?

– Да не переживайте, Полина Павловна, – принялся объяснять доктор. – У нее тяжелый психологический стресс, а я не могу даже успокоительный укол сделать, поскольку не знаю, кололи ли ей психотропы или давали вместе с пищей и водой. А если давали, то какие… Бо́льшая часть этих препаратов не монтируются с другими и дают очень тяжелый побочный эффект. Надо срочно провести полное обследование, да и медицинский присмотр хотя бы на сутки нужен обязательно.

– Так вы ее в больницу хотите увезти? – уточнила Полина.

– Да, в нашу профильную, – кивнул медик.

– Послушайте, – не могла согласиться с таким решением Полина, – Настю нельзя сейчас разлучать с сыном. У Саввушки были тяжелые посттравматические последствия, и все это время он проходил реабилитационный курс с психологом. Если сейчас…

– Я вас понял, Полина Павловна, – кивнул доктор. – Ребенок поедет с нами и будет находиться с мамой.

– Но… – попыталась привести новый аргумент Полина, но ее остановил Андрей Иванович, мягко взяв за локоток.

– Вы, Полин Павловна, оставьте Савву рядом с мамой, а мы с вами отойдем ненадолго, – предложил он доброжелательным тоном, даже улыбнулся открыто и вполне искренне.

Полина поставила племянника на ноги, тот сразу же залез на диван и устроился рядом с мамой, взяв ее руку в свои ладошки.

– Полина Павловна, – отведя девушку подальше от дивана, разъяснил майор кое-какие нюансы, – дело не только в возможном медикаментозном воздействии на Анастасию, дело в том, что Фарух владеет техникой гипнотического программирования. Он мог ввести ее в трансовое состояние и под гипнозом дать установку на любое действие, привязанное к слову-триггеру. – Он посмотрел внимательно на Полю и повторил: – На любое, понимаете? То есть кто-то произносит в разговоре с ней или она прочитает в каком-то тексте слово или короткую фразу, впадет в транс, возьмет нож и зарежет всю семью, не понимая, что делает, не находясь в сознании в этот момент. Ну или сотворит что-то иное, не менее страшное. Фарух известен как специалист высокого уровня в гипнотическом программировании.

Полина смотрела на него обескураженно и никак не могла взять в толк и разум, что этот человек пытается ей втолковать. Что Настя может кого-то убить? Вот так встать и, как сомнамбула, взять ножик и порезать… Бред какой-то!

– Это не бред, – словно услышав ее мысли, объяснял фээсбэшник. – К сожалению, это реалии современных войн, которые по большей части ведутся не стрельбой из пушек, хотя и ею тоже. А отчего, вы думаете, русские и европейские женщины уезжают добровольно в террористические организации, выходят за их членов замуж и становятся верными и преданными последователями религиозных сект и организаций?

– Я не думаю, – устало-раздраженно ответила Поля. – Я не могу уже ничего думать. Я просто не понимаю, как это может быть. С Настей? С нашей Настей?

– Я не утверждаю, что это непременно так и есть, но проверить мы обязаны. Да и показания снять надо. И лучше это делать под медицинским присмотром, потому что она настрадалась и все эти месяцы находилась в тяжелой стрессовой ситуации.

В этот момент Настя застонала тихонько, видимо, приходя в себя. К ней тут же склонился медик и стал о чем-то тихо спрашивать.

– А как вы проверите, есть у нее этот… как его там… – обеспокоенно глядя в сторону дивана, спросила Полина.

– Есть специальные методики, – уклончиво ответил майор.

– И эти методики смогут убрать из нее запрограммированность, если что?

– Нет. К сожалению, убрать установку может только тот, кто ее поставил. Но у нас разработаны очень качественные и действенные программы, нейтрализующие навсегда возможность этого воздействия на человека.

– И как надолго вы ее заберете? – уже смирившись с тем, что Настю увезут, уточнила Полина.

– Не знаю, как долго ее будут обследовать медики, но уже завтра вы и ваши близкие сможете навестить Анастасию и Савву. Никто их держать под замком не собирается. Конечно, просто так в нашу больницу не попасть, но завтра утром на всех вас будут выписаны специальные пропуска. Да и звонить можно мне и московским товарищам, курировавшим вас все это время.

– Где эта больница? И номер вашего телефона? – потребовала Полина.

А когда записала адрес и номер, которые он продиктовал, вдруг вспомнила.

– Близкие. Вы сказали: близкие… – И потерла лицо ладонью отчаянно-уставшим жестом. – Надо позвонить Васе и маме…

– Не надо, – сочувственно посмотрев на девушку, отговорил ее майор, – сейчас совсем поздно, вы только переполошите всех. Позвоните утром, пусть они поспят спокойно эту ночь, а то ваш брат кинется сюда посреди ночи.

– Да-да, – растерянно согласилась она, – вы правы… лучше уж утром.

– Вот и договорились, – кивнул тот. И посмотрел как-то по-особенному на нее. – Вы хотя бы понимаете, Полина, что сделали?

– Что? – недоуменно переспросила она.

– Вы смогли задержать преступника такого уровня и навыков, с которым далеко не каждый специалист мог бы справиться, – не удержался майор от восхищенного взгляда. – Уровень его подготовки и те навыки, которыми он обладает… – Покрутив пораженно головой, он хмыкнул-хохотнул: – Вот правду говорят: на любого крутого спеца когда-нибудь да найдется профан с кувалдой!

– Не, – внесла уточнение Полина, – с лопатой.

А Андрей Иванович, посмотрев на нее изумленно пару секунд, вдруг запрокинул голову и расхохотался от души.

Фээсбэшники составили протоколы об изъятии оружия и осмотре места происшествия, взяли с Ярыгина подписку о неразглашении гостайны, а Полю уведомили, что завтра ей надлежит явиться для дачи показаний. И, прихватив с собой Настю и Саввушку, не дав толком попрощаться Полине с невесткой, отбыли всем своим деловым составом.

Хлопнула дверь веранды-сеней, закрываясь за последним вышедшим, и в доме неожиданно повисла какая-то звенящая, необычайная тишина.

– Прохор Ильич, – спросила Полина, наблюдая в окно, как за последним оперативником закрывается калитка, – ты где лопату-то взял?

– Стояла в сенях. – Ярыгин подошел и встал рядом с ней у окна. – Удобно так стояла, у самой двери в прихожую, только руку протяни. Ну я и протянул.

– Наверное, Марина забыла. Она сегодня в огороде возилась днем, потом куда-то заспешила, вот и оставила в доме, не пошла в сарай…

– Да, – согласился Ярыгин, – удачно получилось. И предложил: – Полин Пална, пошли ко мне.

– Зачем? – все смотрела невидящим, застывшим взглядом за окно Полина.

– Не зачем, а почему, – разъяснил Прохор. – Там в прихожей на полу набежало с того Фаруха… – Не договорив, он кинул быстрый изучающий взгляд на девушку. – Ты его все-таки хорошо так продырявила, как он ни хорохорился. Мы с парнями, пока ты тут с их начальством беседовала, немного затерли, что смогли. Но надо мыть всерьез, а жара… В общем, пованивать наверняка к утру станет.

– Пованивать?.. – оторопело-пораженно переспросила Полина, посмотрев на него ошалевшим взглядом.

– Тш-ш-ш… – Ярыгин с ходу понял, что с ней происходит, и, приобняв за плечи, прижал к своему боку и повел через прихожую, загораживая своим телом обзор на ту самую лужу, заговаривая словами: – У меня наливочка хорошая, не такая ядреная, как у Василисы Макаровны, но тоже очень даже лечебная. Вот кваса нет, «молот предков» не получится. Поэтому мы с тобой, Полин Пална, сейчас наливочки, что называется, натуралес, как вдарим за мир во всем мире…

И, продолжая что-то рассказывать-забалтывать, вывел несопротивлявшуюся, обезволевшую как-то в один момент Полю из дома, увлек за собой через калитку на свой участок, а через него и в дом.

– Ну вот, – усадив девушку за так понравившийся ей обеденный стол, все бодрил тоном Ярыгин, – сейчас мы с тобой чайку наладим с наливочкой. Хочешь чайку, Полина Павловна? – спросил он с оптимизмом, тоном, которым обычно разговаривают с тяжелобольными людьми.

– Нет, – пустым, не окрашенным никакими эмоциями голосом отказалась она и спросила: – Есть у тебя что-нибудь крепкое?

– Коньяк подойдет? – посмотрел на нее изучающе Ярыгин, пытаясь оценить на взгляд состояние девушки.

– Давай, – вяло махнула она рукой.

Прохор достал коньяк из бара и два пузатых бокала, все поглядывая настороженно на нее, налил в оба на глазок грамм по пятьдесят, поставил один перед девушкой, а со вторым в руке сел напротив нее за стол.

– Ну что… – хотел предложить тост.

– Не… – покачала Полина отрицательно головой, останавливая его порыв. – Просто пьем, и всё. – Но тут же передумала: – Хотя нет, за то, что мы перешли на «ты», как боевые товарищи, сплоченные роковым боем.

И не чокаясь, не дожидаясь его, одним махом выпила весь коньяк. И застыла, сморщившись, прижав ладошку к губам, пережидая шоковый эффект, а после нескольких секунд с шумом втянула в себя воздух:

– Тщи-и-и-и…

И поинтересовалась придушенно, смахивая выступившую от крепости коньячной слезинку:

– Может, напиться, Прохор Ильич, как считаешь?

– В стрессовой ситуации не поможет, а только усугубит, – поделился житейской мудростью Ярыгин. – Испытав сильное потрясение, выпивать можно и даже рекомендуется, но без усердия. – И попытался переключить девушку на иную тему: – Ты мне лучше скажи, Полина Павловна, ты чего в него палить-то стала?

– Для профилактики, – пояснила Полина.

– А где стрелять научилась? Снова дедушка постарался? – поинтересовался Прохор.

– А кто еще, – пожала она плечами, – дед Егор был мужчина во всех отношениях ладный и основательный: и тебе гармонист, и охотник, и рыбак. Имел охотничий билет и добывал дичь, все как и положено. Он обучал всякой мужской житейской науке Васю, а я постоянно с ними рядом крутилась, любопытно мне было ужасно. Вот он меня за компанию и научил и стрелять, и в оружии разбираться, и рыбачить. У него лодка была, так мы часто на дикий берег и острова с ночевкой втроем уплывали и там рыбачили. Здорово было. Мне очень нравилось – костер горит, а за его кругом темнота страшная, рыба, слышно, плещет в реке, дедушка что-то рассказывает, все небо в звездах, и так хорошо, так спокойно и торжественно…

– Искусствовед, говоришь? Хм! – подражая известному персонажу, громко хмыкнул и крутнул иронично головой Ярыгин.

– Ты тоже товарища Сухова уважаешь! – обрадовалась необычайно Полина и принялась торопливо и как-то чересчур эмоционально-восторженно рассказывать: – У меня есть большой друг. Во всех отношениях большой: сам такой здоровый, как богатырь былинный, и великий художник, так он постоянно хмыкает по-суховски и головой вот так же, как ты, крутит, – показала она как, – и посмеивается. Я вас познакомлю, он тебе понравится! Он, знаешь…

Но Прохор уже не слушал, что она там говорит, моментально сообразив, что у нее началась истерика – такая вот запоздалая реакция на сильнейший стресс, следующей стадией которой обязательно будут бурные рыдания…

Резко поднявшись с места, в два широких шага Прохор обошел стол и, оказавшись рядом, подхватил под мышки, выдернул девушку с места. Помедлив с полсекунды, только оттого что увидел так близко расширившиеся от удивления ярко-зеленые глазищи, он наклонился и накрыл ее губы поцелуем.

И целовал, продлевая и продлевая этот внезапный, незапланированный поцелуй, перехватив ее поудобней – прижал одной рукой к себе, второй поддерживал голову под затылком. А в какой-то момент остро, всем нутром почувствовал, как она, отойдя от растерянности и легкого шока, ответила на его поцелуй.

И как ответила! Господи боже мой!

Словно выпустила на свободу заточенную и спрятанную где-то в глубине огненную сексуальность, полыхнувшую, обдавшую жаром-напалмом такого накала, в котором моментально сгорели разом все его мысли-рассуждения, вместе с побудительным мотивом, толкнувшим Прохора в этот поцелуй, – желанием помочь девушке расслабиться и остановить накрывавшую ее истерику…

Все это оказалось пылью и ничего не значащей ерундой – их двоих уже несло куда-то, неотвратимо и безысходно, в одном порыве, в одном устремлении: соединиться, прорастая, растворяясь друг в друге, как в смерти и воскресении – только вдвоем…

И они не могли оторваться друг от друга и остановить-прекратить этот сумасшедший поцелуй, не выпадая из которого куда-то двигались-перемещались, ведомые исключительно памятью и неосознанным устремлением Прохора. Добрались до того места, где можно было упасть-рухнуть в горизонталь, и их выбросило на следующий виток страсти, поднявший обоих еще выше…

Как растворилась и сгорела, исчезнув куда-то, их одежда, оба не поняли, да и не заметили вовсе, сливаясь телами, вздохами-всхлипами, стонами и вскриками, взглядами, обмениваясь бурлящими в них желаниями и энергией, – и он вошел в нее, соединив их взаимное устремление в одно целое, в ослепившее их обоих солнце, и они понеслись вперед, вперед…

И, выскочив на вершину, взлетели еще выше, куда-то во встретившую яркой синью неизвестность…

А вернувшись немного в осознанность, Прохор понял, что Полина спит в его объятиях. И спит настолько глубоким и беспробудным сном, что не реагирует ни на какие призывы и движения.

«Это хорошо, что ее выключило, – порадовался Ярыгин и осторожно-нежно погладил Полину по щеке. Пусть поспит, для нее сейчас сон исцеляющий лучшее лекарство… после секса, разумеется! Но тоже жизненно необходим, если вспомнить, что ей пришлось пережить и кому противостоять.

Раскинувшись в одной позе, в которой захватил ее сон, полностью расслабленная, Полина ровно и спокойно дышала, а Прохор смотрел на нее, спящую, и размышлял.

Как легко и непринужденно мы даем оценку людям, навешивая на них ярлыки принадлежности к тому или иному типажу, полагая себя сведущими и умудренными, отлично разбирающимися в человеческой натуре и характерах.

Прохор хоть и ворчал на девушку, несправедливо обвиняя ту в столичной заносчивости, на самом деле больше сетовал на себя за то, что принялся поучать и раздавать советы, все-таки отлично понимая, что не совсем справедлив в своей оценке. Понятно же, что Полина личность неординарная и сильная, просто девочка растерялась под прессом навалившихся на ее семью и на нее лично ситуаций, не видя выхода и не понимая, как быть дальше, вот и ощетинилась против любого его высказывания. Да, скорее всего, не только его, Прохора, но и всякого другого человека, который бы принялся с умным видом в тот момент объяснять ей, что делать и куда следует двигаться.

Прохор честно признавался себе, что зацепила она его чем-то конкретно, но иронизировал над этим своим чисто мужским интересом к соседской внучке, понимая, что все это не имеет ровно никакого значения и серьезности.

Но когда увидел, как она играет на гармошке, и услышал, как поет, перемежая пение легкой ироничной шуткой-прибауткой и едкой самоиронией, – был поражен до глубины души! Да что там поражен – попросту конкретно офигел… Вот наповал!

И пропустил тот момент, когда простой мужской интерес эротической направленности и несомненный интерес к личности девочки переросли в нечто гораздо более весомое и глубокое.

Прохор осознал сей факт, только когда поймал себя на том, что постоянно думает о ней, вспоминает, как она играла и пела. Что каждый вечер обязательным порядком поднимается на второй этаж и, порой не включая света, стоит у окна, из которого отлично виден кусок соседского участка, где на газоне стоит кресло-качалка и небольшой кофейный столик, куда каждый вечер приходит Полина и сидит какое-то время, провожая день.

Стоял он вот так в темноте, смотрел на нее и думал: живешь себе спокойно и ровно в привычной размеренности и вроде бы не ждешь уже ничего судьбоносного от жизни, а оно раз – и «вот те приветик крупным калибром», как обозначает неожиданные перемены дед Борис. И ты не то что заметить, чихнуть не успел, а уже в каком-то серьезе по самую макушку. И что-то встрепенулось, ожило в тебе, взбодрило молодой дерзостью и желанием, и думается что-то там про возможности и будущее…

М-да. Как там у Розенбаума?

«Вот и воля, всё… Но под распахнутым окном машет мне рукой дочь».

Вот именно – воля, и что-то такое впереди, обязательно чудесное, не такое рутинное и трудное, как было раньше, и ты уже вылетел в то окно, и расправил крылья-мечты-надежды, и вздохнул всей грудью… но «машет мне рукой дочь».

М-да. А предмет, возбудивший в тебе все эти волнения, – внучка соседки Василисы Макаровны, которую уважаешь и к которой относишься почти как к родной бабушке.

Жизнь, сука, умеет закрутить и к стенке прижать! Как там Поля ругалась?

Ержин Попаданыч? Вот-вот, он самый.

Всю неделю Прохор держался от Полины на расстоянии, приняв единственно верное для себя решение: свести к минимуму их общение. Зачем? Пустое-ретивое все это, да и ни к чему. Видел, как она возится с мальчонкой лет пяти-шести, ровесником его Марьяши (племянник, сделал вывод Ярыгин), посматривал на нее вечерами из окна второго этажа или мансарды третьего, да и все на этом.

А этим вечером Прохор приехал с работы и, едва заглушив двигатель, привычно напрягся, можно сказать, уже по традиции, приобретающей настораживающую регулярность. Ведь обязательно что-то да происходит, когда он выбирается из-за руля: то дикий крик, то дождь, принесший девушку, то звуки гармони… Сегодня вот, заставив вздрогнуть, его остановил резкий, громкий и очень конкретный звук ружейного выстрела. Даже не удивило, что раздался он из соседнего дома.

– Вот ведь блин, – пробурчал Ярыгин, – то играем, то стреляем…

И, не раздумывая и не сомневаясь ни на секунду, побежал к соседям, резонно рассудив, что вряд ли вполне себе благоразумная девушка Полина Павловна просто так, ни с того ни с сего, взялась бы палить из ружьишка.

Вошел и увидел.

Сказать, что обалдел, – ничего не сказать.

На всю оставшуюся жизнь в памяти Ярыгина запечатлелась стоп-кадром картина: Полина, стоя в правильной позиции для стрельбы, с холодной, спокойной уверенностью и решимостью на лице держит на прицеле опустившегося на одно колено мужчину, а тот зажимает рукой рану на бедре второй ноги… И скапливается лужицей на полу стекающая через его пальцы кровь.

Он никогда не забудет ни этой картины, ни того ясного и четкого понимания, накрывшего его, что она выстрелит, не парясь никакими сомнениями, угрызениями совести и рефлексией, – выстрелит на поражение.

Это было сильно. Ошеломляюще сильно и, пожалуй… красиво. Да, была в холодной решимости этой хрупкой девочки какая-то поразительная красота.

А потом ее начинающаяся истерика и его желание оградить и защитить ее еще и от этого нового испытания и переживания…

Но то, во что это вылилось, что случилось дальше… Ярыгин в жизни не испытывал эмоций и ощущений такой мощи и накала, никогда не переживал ничего подобного! Никогда!

Находясь в состоянии абсолютной раскрепощенной искренности, честности в каждом своем порыве и вздохе, в беззащитной открытости, она отдавалась его поцелую, его мужскому устремлению с такой полнотой, с такой эмоциональной силой, что он чувствовал единение с ней не только телесное, но и душевное и духовное – одним порывом, одной на двоих нежностью и страстью, одним сердцебиением!

А оргазм, который они не просто испытали и прочувствовали, а пережили вместе, вдвоем, потряс Прохора своей силой и наполненностью чувством.

И что теперь с этим делать, он не знал.

Ержин все-таки Попаданыч…

За размышлениями и нелегкими думами Ярыгин не уловил, как его сморил сон. Да, честно сказать, он его и не морил, а вырубил в один момент – вот вроде бы он еще размышляет о том, что дальше и как теперь со всем этим обходиться и управиться, а в следующий момент уже спит, обняв и прижав к себе потерявшуюся немногим раньше его где-то далеко в Морфеевом царстве Полину.

Он проснулся так же странно, как и заснул, – от поразительного, теплого какого-то предчувствия, что девушка, которую он обнимает, сейчас проснется, и открыл глаза за пару секунд до пробуждения Полины.

– Привет, – произнес шепотом Прохор, когда немного растерянная со сна девушка посмотрела на него удивленно.

И не ответила сразу, даже не улыбнулась, а долго, внимательно и вдумчиво смотрела на него, изучая, а потом спросила, указав неопределенным жестом на пространство вокруг кровати.

– Что это было?

– Ну-у-у… – начал подбирать слова для лучшего объяснения Ярыгин, – в некоторых ситуациях хорошее настроение передается исключительно половым путем, а секс является единственным действенным средством исцеления.

Она снова не сразу заговорила – все всматривалась в его лицо, лишенное четкой детализации и мельчайших подробностей в полусумраке раннего утра, в комнате, не залитой пока беспощадно-беспристрастными в своей правдивости дневными солнечными лучами.

– Разовым применением или курсом? – с максимальной серьезностью уточнила Полина.

– В особенно тяжелых случаях рекомендуется, конечно, курсовая терапия, – в тон ей самым серьезным образом ответил Ярыгин.

– А в моей ситуации каковы будут ваши рекомендации, доктор? – попросила консультации специалиста «пациентка».

– У вас, Полина Павловна, случай весьма запущенный, поэтому рекомендовал бы все-таки пройти полный терапевтический курс, – выписал назначение «доктор» Ярыгин.

– С чего надо начинать? – поинтересовалась ходом лечения «больная»

– С поцелуя, – порекомендовал Прохор, притянул девушку к себе и, заглянув в ее глаза, потемневшие зеленью в утреннем полумраке, прошептал у самых губ: – Доброе утро.

– Доброе… – согласилась она шепотом, принимая улыбкой его губы.

Какой же это был поцелуй! Господи боже ты мой!

Полина не знала, не подозревала и даже представить себе не могла, что поцелуй может быть таким… ошеломляющим, сводящим с ума и одновременно нежным, таким страстным, зовущим и требующим идти вперед… и полным сладости и неги…

Она таяла, растворялась в этом поцелуе и сильных объятиях мужчины и стонала, понуждая и призывая его двигаться вперед, – она то плыла, улетая куда-то сознанием, то требовала дать выход ее страсти.

И он услышал и почувствовал все ее порывы и, усилив, углубив поцелуй, повел дальше и выше, лаская и шепча на ушко жаркие, сводящие с ума обещания…

И она шла за ним и вырывалась вперед, перехватывала инициативу и вела уже за собой, но тут же снова передавала ведущую партию ему, и летела за ним, и вскрикнула от наслаждения, когда, войдя в нее, он соединил их тела… и летела, неслась вместе с ним к их новой вершине…

И они выскочили на свой пик и вздохнули одним пораженным вдохом и поднялись еще выше… и на какой-то краткий миг им обоим показалось, почудилось, что они сливаются в одно целое и видят свои собственные силуэты где-то там, там…

Они долго лежали, не двигаясь и не произнося ни слова, постепенно отпуская остроту испытанных чувств и эмоций и уравновешивая дыхание.

– Вам не кажется, доктор, – прошептала обессиленно Полина, – что я прошла весь курс за один прием?

– Это обманчивое ощущение, – выговорил, еле произнося слова, Ярыгин, – просто новая методика. Я бы все-таки настаивал на длительном курсе. – Помолчал и внес уточнение: – Или на добавочном применении.

– Боюсь, что добавочного мне не перенести, – смогла даже хохотнуть Полина. И вдруг всполошилась от неожиданно пришедшей в голову мысли: – Вася! Надо срочно позвонить брату!

– А сколько времени? – уточнил Прохор.

– Да какая разница! – отмахнулась Полина, выбираясь с кровати, и тормознула, сообразив: – А где мой телефон?

– Наверное, остался в кухне на столе, – предположил Ярыгин, садясь и спуская ноги с кровати.

– А одежда? – озадачилась новой заботой Полина.

– С этим сложнее, – сообщил он, осмотрев комнату, по которой были разбросаны вещи, словно их разметало взрывом.

Вдвоем им удалось отыскать футболку и шорты Полины, а вот с бельем поиск как-то не задался – хрен знает, куда оно улетело и задевалось, требовался более тщательный осмотр.

– Да и бог с ним, – отмахнулась Поля.

Натянула на голое тело шорты с футболкой и побежала в кухню.

Смартфон обнаружился именно там, где и предположил Прохор: на обеденном столе.

– Вася… – произнесла она, когда брат ответил на звонок, и запнулась, не зная, как и что ему объяснять, посмотрев растерянно на Прохора, словно ожидала от того подсказки.

– Поля, что случилось? – тревожно спросил Василий. – Что-то с Саввой?

– Нет-нет, – заспешила успокоить его Полина, – с Саввушкой все в порядке.

– С бабушкой? – выдвинул следующую гипотезу очередного постигшего их несчастья Василий.

– Да нет, со всеми все в порядке! – Поля расстроилась в момент от этой его готовности и постоянного ожидания наступления какой-нибудь новой неприятности.

– Полька, ну и чего ты тогда звонишь в такую рань? – проворчал он и, видимо посмотрев время, возмутился: – Блин, полседьмого утра!

– Вася… – начала она вторую попытку. – Настя нашлась.

Он ничего не сказал – молчал и дышал в трубку какое-то время. А потом спросил враз осипшим голосом:

– Где нашлась?

– Да здесь, здесь, Васенька, – совершенно неожиданно вдруг заплакала Полина и заспешила объяснить: – С ней все в порядке, она жива и здорова. Ее привел в бабушкин дом этот козел, хотел, видимо, Саввушку забрать. Но его удалось схватить и арестовать. Я просто не могу тебе все сейчас объяснить и рассказать. Ты позвони Вадиму Юрьевичу, он все тебе подробно объяснит. И приезжай. Бери билет на ближайший рейс и приезжай. Только не садись за руль, пожалуйста.

– За какой руль?! – закричал вдруг Вася, – Что ты несешь?! Объясни толком, где сейчас Настя?! Что у вас там происходит?!

– Не ори на меня! – оборвала она его резким, холодным окриком, вдруг в один миг успокоившись и перестав плакать. И спокойным, деловым тоном объяснила: – Вася, все закончилось. Все плохое закончилось! Настя снова с нами, только ее забрали в больницу для обследования, на всякий случай, чтобы проверить, не пичкал ли он ее психотропными препаратами. И Саввушку забрали вместе с ней, чтобы не разлучать мать с ребенком. – Помолчала и добавила: – Это все, что я могу объяснить тебе по телефону.

– Я понял, – остыл Василий и извинился: – Прости. Ты же понимаешь.

– Я понимаю, – холодно ответила Полина и повторила: – За руль не садись, езжай на поезде. И маме позвони.

И прервала разговор, не дожидаясь его ответа и не прощаясь.

– Строго ты с ним, – прокомментировал ее отповедь Ярыгин.

– Да, – согласилась она и честно призналась: – Так меня что-то достала вся эта канитель. Кажется, я просто устала до отупения, близкого к безразличию, от переживаний и трагедий, от несчастий и постоянного ощущения беды. Слава богу, что все закончилось.

– Так бывает, – кивнул он. Подошел, встал рядом и обнял, поддерживая, по-человечески, без ноток эротики или сексуальной направленности: по-дружески. – Особенно на войне. Когда кончается долгий, тяжелый бой, вымотавший физически и душевно до дна, без остатка, человек словно черствеет душой, не способен эмоционально реагировать больше ни на какой кошмар и ужас вокруг. А ты вышла вчера из боя. – Он поцеловал ее в лоб и пообещал: – Это пройдет. Очень скоро пройдет.

– Надеюсь, – со вздохом, обняв его двумя руками за талию, прижалась Поля щекой к его груди, – а то такое ощущение, что внутри пустота: ни боли, ни страха. – И вдруг отклонилась, посмотрела в лицо и совершенно неожиданно спросила, резко меняя тему: – Ты мне лучше скажи: где твоя жена и ребенок?

– О как? – оторопел от столь неожиданного поворота беседы Ярыгин. Помолчал, посмотрел изучающе на девушку и спросил: – Кофе будешь?

– И кофе, и бутерброд или что-нибудь другое, чем ты можешь меня накормить, – огласила список пожеланий Полина и напомнила: – Только ты не отвлекайся, готовь и рассказывай.

– Рассказывать… – протянул задумчиво Ярыгин.

Собственно, рассказывать особенно-то и нечего.

Никаких страстей-мордастей в их с Евгенией романе не бушевало, и прекрасно-романтической истории не случилось, а все было почти что буднично.

После первой своей неудачной женитьбы Прохор обзаводиться семьей не спешил, сильно охладев к институту брака как таковому. Думал, может, когда-то в будущем у него и получится, но сразу же уточнял, что для того, чтобы он решился на такой шаг, понадобится какая-нибудь совершенно особенная девушка и, разумеется, настоящие, сильные чувства.

Так-то «планочку» себе задал высоковатую, держа в уме дедову присказку: «Жена – это то, что ты заслужил». А посему Ярыгин, пока на тех «поприщах» что-то там себе заслуживал да зарабатывал, прекрасно жил-поживал и в статусе холостяка, романясь в удовольствие и за милую душу. Была парочка серьезных отношений, с одной девушкой так и вовсе прожили больше года вместе в гражданском браке, но расстались – не сложилось, перегорели страстями оба и остыли, и как-то сразу все стало неинтересно.

Наверное, прошло около года, как он открыл свой бизнес, когда Прохору дозвонилась бывшая одногруппница, раздобывшая у кого-то номер его сотового телефона. Впрочем, Евгения барышня такая – если ей что-то понадобилось или приспичила какая «хотелка», она достанет всех и вся, найдет входы-выходы, людей и возможности, но добьется того, что задумала и возжелала, даже если к тому моменту это ей уж больше не нужно ни за каким надом и вообще перестало быть интересно. Такой вот человек упертый.

А позвонила она Ярыгину с одной-единственной целью: к ней приехали друзья из Англии, которые изъявили горячее желание посетить старинный русский город, познакомиться с истоками российской государственности, приобщиться, так сказать. И Евгения попросила Прохора организовать для нее и ее друзей познавательное ознакомительное и желательно интересное и насыщенное пребывание в этом городе.

– Самохина, – развеселился Прохор столь откровенному наезду требованием, – я тебе не экскурсбюро, чтобы выгуливать твоих англичан. – И посоветовал: – Открываешь поисковик в интернете, выбираешь компанию, заказываешь тур и программу – и вперед.

– Это было грубо, Прохор, – выступила Евгения. – Не можешь сам заняться этим вопросом, так хотя бы порекомендуй, к кому обратиться, ты же там наверняка всех знаешь.

Ну что делать – порекомендовал, понимая, что Женечка от него не отстанет. Скинул ей ссылку, координаты и телефон, пожелал удачи, да и забыл напрочь и о бывшей одногруппнице, и о ее просьбе.

И совершенно случайно встретился с ней и ее английскими друзьями в одном ресторане, куда зашел пообедать. Женечка была чуть подвыпивши, отчего чрезмерно весела и очень активна: ухватила Ярыгина за руку и буквально затащила за их столик – знакомиться. Познакомился, куда ж деваться, не устраивать же прилюдный скандал, пытаясь от нее отделаться. Пообедал, поговорил и уж было собрался откланяться и отправляться дальше по своим делам, но Евгения его просто так не отпустила, уговорив поужинать вместе с ними вечером, поскольку это их прощальный ужин в городе, а завтра они уезжают обратно в Питер.

Ну ладно, Ярыгин нехотя согласился, только чтоб отделаться поскорей от не совсем трезвой Евгении.

Ужин прошел в дружеской, приятной и легкой атмосфере и закончился тем, что англичане напились и потащились за какими-то двумя девицами, а Прохор повел Женю пройтись по набережной. И так они как-то с ней прошлись-прогулялись аж до самой его постели. Исключительно по личной и настойчивой инициативе девушки.

А утром Евгения решила, что ну этих англичан, она их проводит и, пожалуй, останется на недельку с Прохором. Ну пусть остается, решил Ярыгин, тем более в данный момент он был свободен от каких-либо иных отношений.

Они провели вместе неделю, вполне приятную и страстную, и Самохина уехала обратно в Питер. И стала частенько приезжать, в одностороннем порядке назначив Прохора своим бойфрендом, а их отношения обозначив как «любовь на расстоянии». Он особо не возражал, убежденный, что все это временно и совершенно несерьезно, просто очередная Женькина прихоть.

Серьезно стало, когда она сообщила, что ждет ребенка. Сомневаться, что Евгения беременна от него, Ярыгину в голову не приходило – была у Женьки такая черта характера: если она признавалась в чем-то по-настоящему важном и значимом, можно не сомневаться ни на секунду, что это чистейшая правда. Зато Самохина безбожно привирала и самозабвенно могла брехать по всякой ерунде.

Раздумывать и рефлексировать Прохор не стал, сразу же предложив Евгении выйти за него замуж, поскольку, по его глубокому убеждению, у ребенка должен быть любящий отец, а что касается чувств того отца к его матери, то будем полагаться на привычную народную мудрость про «стерпится – слюбится».

Которая вполне могла бы и сработать, учитывая один весьма немаловажный фактор: Прохор и Евгения были архитекторами не просто по профессии, а по призванию, по таланту и Судьбе, и оба не мыслили себя вне этого занятия. Так что по большей части в том, что касалось их профессионализма и творчества, они оказались отличными соратниками, понимающими, уважающими и поддерживающими друг друга.

Потому и стерпеться-то у них получилось, а вот слюбиться не особенно. Оба понимали это, но не придавали трагичности данному обстоятельству. И, как ни странно, довольно неплохо жили, сплоченные общностью интересов, уважая взгляды и талант друг друга, частенько увлеченно споря и обсуждая профессиональные темы.

Зато родившуюся дочь Марьяну Ярыгин полюбил с первой секундочки, как только взял на руки, и обожал до слезы и восторженного трепета, особенно пока та была крохой грудной. Сейчас-то, когда его барышне аж целых шесть лет, отцовская любовь Ярыгина проросла в самые глубины его сердца, перестав вызывать постоянный восторг и умиление, что, собственно, нормально и естественно.

А Женя? Женя, помаявшись и кое-как выдержав в провинции чуть больше двух лет после рождения Марьяши, рванула обратно в Питер при первой же возможности, как только таковая подвернулась. Все это время она не просто так сидела дома и занималась с ребенком, а усиленно училась на удаленке дизайну интерьеров. И сделала отличный дипломный проект по окончании курса, которым заинтересовался ее преподаватель, предложив тот одному интересному клиенту.

Клиент посмотрел, обсудил детали с Евгенией по видео и решил, что хочет иметь в своей квартире дизайн, сделанный именно этим автором. А квартира у этого заказчика… правильно – в Питере, а там у Женечки папа-мама, оба художники, и дедушка, известный журналист, и бабушка-историк, то есть сплошной бомонд. А еще подруги-друзья немереным числом и бывшие коллеги в архитектурном бюро – и, главное, ее любимый город.

Понимая и чувствуя, что дело идет к побегу жены, когда Марьяше еще не исполнился годик, Прохор предпринял попытку как-то заинтересовать Евгению – приобрел участок земли со старым покосившимся домиком, недалеко от центра города, в отличном месте с открывающимся прекрасным видом на реку. Привез, показал и предложил:

– Делай проект, строители есть, твори.

А она походила по участку, повздыхала и отказалась:

– Не хочу. Жизнь «на земле», в доме, это не мое. Я урбанист до мозга костей. Может, когда-нибудь.

Когда-нибудь не случилось. Ей нужен был только Питер.

А здесь… здесь, конечно, особая, неповторимая ретростилистика, реконструкция без всякого закоса под старину – чистый, натуральный и сплошной винтаж. И да-да: вода мокрее, деревья зеленее, воздух чище, Бельведер вообще сказочный, и можно припадать к истокам, закусывая щепоткой родной земли – все очень всерьез, совершенно прекрасный, неповторимый город, но… Прости-извини, только даже такая роскошная историческая провинция – это все-таки не ее.

И, подхватив Марьяшу, Евгения удрала в Северную столицу.

Поскольку они все-таки были супругами и, в общем-то, не собирались разводиться, то все эти четыре года так и мотались друг к другу – то Женя с Марьяной приедут к Прохору на пару месяцев, то он к ним в Питер, так и катались туда-сюда. Но постепенно и незаметно амплитуда этих «покатушек» становилась все более редкой и менее продолжительной, у каждого имелись свои дела, заказы, работы-заботы. И если жена с дочкой и приезжали к Ярыгину, то теперь не дольше чем на пару недель, а он в Питер катался все больше по делам, и тоже не задерживаясь больше двух недель. Раз в году вместе ездили куда-нибудь к морю, отлично проводили время, а возвращаясь в страну, разъезжались каждый по своим городам.

Семья, не семья, хрен поймешь.

Но все изменилось, когда началась специальная военная операция. Ярыгин, разумеется, знал, что семья Евгении, их друзья и окружение, в котором они вращались, придерживаются либеральных взглядов и относятся к числу так называемых «западников». Но сей факт его как-то не парил, и значения ему Прохор не придавал, снисходительно пожимая плечами – бомонд, что с них возьмешь. Вступал иногда в политический спор с тестем и дедом жены, всегда заканчивавшийся одинаково: каждый оставался при своем мнении и убеждениях, ничего друг другу не доказав. Да и только.

А оказалось, что не только, и все эти их незлобивые перепалки и обмены мнениями «выстрелили» вдруг чуть ли не открытой ненавистью к зятю и его родным и непримиримой, агрессивной позицией семьи жены, когда они собрались уезжать всем семейством в Испанию. Там у них имелся миленький домик, а Ярыгин отказался давать разрешение на то, чтобы они увезли с собой Марьяшу.

– Почему? – увлеченная его рассказом, расспрашивала с интересом Полина.

– Потому что если ее увезут, то, скорее всего, я вряд ли когда-нибудь увижу дочь, – пояснил Прохор и спросил: – Еще кофе?

– Давай, – кивнув, согласилась Поля. – Почему ты так думаешь? Тебе что, жена грозит запретом на общение с ребенком?

– Нет, не грозит, – пересыпая из мельницы в большую медную турку размолотый кофе, продолжил объяснения Прохор. – Евгения не совсем понимает всю серьезность происходящего. Ей кажется, что они там пересидят лето и, может, осень, отлично проведут время на море, отдохнут-поплавают-позагорают, съездят поживут в Англии у друзей, а за это время на Украине повоюют, наваляют всем Евросоюзом русским, и все вернется на круги своя, и они вернутся и продолжат жить, как и жили раньше. И ее родители думают так же, только дед понимает и видит настоящие реалии. Вот он собрался эмигрировать всерьез и всерьез намерен увезти Марьяшу.

И, поставив перед Полиной на стол чашку с дымящимся ароматным кофе, Прохор закончил:

– А я не позволю ему это сделать.

– Но почему? – повторила вопрос Полина. – Что плохого, если твой ребенок будет расти в европейской стране?

– Много плохого, – сделав большой глоток, заявил Ярыгин. – Потому что уже через год Марьяна будет ненавидеть своего отца только за то, что он русский, и потому, что он четко гендерно ориентированный мужчина, не признающий никаких разнообразий полов, кроме мужского и женского. Потому что он считает основными и базовыми человеческими ценностями традиционную семью, понятия чести, совести, устои морали и нравственности и простой патриотизм и уверен, что есть вещи, которые святы и которые нельзя предавать просто потому, что нельзя, и всё, без всяких объяснений. И я не хочу, чтобы моему ребенку объяснили, что тот, кто не любит негров, – это расист, тот, кто не любит евреев, – антисемит, а тот, кто не любит русских, – это правозащитник. Не желаю, чтобы моя дочь отказалась и отреклась от своей национальности и начала стыдиться, что она русская. И не желаю, чтобы в десять лет ее поставили перед выбором, кем она хочет быть – мальчиком или девочкой, объясняя, что мальчиком в ее случае все-таки выгоднее и правильнее. Не желаю, чтобы в детском саду ей читали книжки про маму и папу одного пола и показывали рисунки, как это происходит…

– Все, все! – остановила его пламенную речь Полина и посочувствовала: – Непросто, да, Прохор Ильич?

– Да, извини, – усмехнулся он, – это не с тобой спор, Полина Пална, как ты понимаешь.

– Наболело, – кивнула она, – я понимаю. То есть лично ты никуда уезжать не собираешься и поддерживаешь СВО и решение президента воевать на Донбассе? Я верно уловила твой месседж?

– Мой дед – профессиональный военный, ребенок войны, чудом выживший в блокадном Ленинграде. Отец – военный, с которым мы промотались по гарнизонам по всей стране. Старший брат – военный вертолетчик. Такая вот династия. Я воспитан на четком, здоровом патриотизме, без всякого «квасного» налета и тупой слащавости. Отчизна для меня не пустое слово, а наполненное глубоким смыслом понятие, и я просто люблю свою страну. Но я не топлю за ура-патриотизм направо и налево, никого ни за что не агитирую и не тычу своей позицией ни в укор, ни в призыв – все взрослые люди и выбирают свой путь сами. Просто делаю то, что считаю правильным и нужным, и так, как считаю верным.

– Помогаешь Донбассу? – уточнила Полина.

– Не в этом дело, – ушел от прямого ответа Ярыгин. – Мы же говорили о Марьяше. Я объяснил Евгении, что не дам разрешение на выезд ребенка из страны, и по этой причине у нас возникли трудности общения и взаимопонимания. Мало того, мой отец через свои знакомства сделал так, что на всех пограничных контролях теперь есть фотографии Марьяны с предупреждением о возможной попытке нелегального вывоза этого ребенка.

– Жестко, – не одобрила такой метод Полина. – Понятно, почему с родней жены у тебя разладились отношения.

– Они разладились не поэтому, об ориентировке никто не знает, кроме нас с отцом, а потому, что они придерживаются прозападных убеждений и считают европейскую цивилизацию единственно возможной и правильной, а исторический путь России, ее устройство и государственность – отстоем, отсталым захолустьем. Или что-то в этом роде, я особо не вслушивался в рассуждения, которыми они меня грузили.

– То есть получается, из-за тебя они не могут уехать?

– Почему? – удивился вопросу Прохор. – Дед с бабушкой и родители Евгении уже уехали. Велком, как говорится, Евросоюз.

– А вы ведете с ней войну за ребенка, я правильно понимаю?

– Да нет, не ведем, – покачал устало головой Прохор. – Она пока заканчивает работу над одним своим долгосрочным проектом. Евгения очень талантливый архитектор, у нее своеобразное художественное ви́дение и эстетика и интересный творческий стиль, немного странноватый, но определенно сильный. Уже год строится дом по ее проекту для одного богатого заказчика, и она же делает там дизайн интерьера. Мне очень нравится то, что она делает, стильно получается. Так что мы не воюем, а занимаемся каждый своим делом.

– Понятно, – выдохнула Полина, поняв, что болезненную для него тему он закрыл.

– А вот скажи, Полин Пална, если бы не удерживало тебя в стране происшествие, случившееся с твоей невесткой, ты бы уехала? – спросил Ярыгин.

– Эм-м-м… – протянула задумчиво Полина. Помолчала, обдумывая его вопрос, и призналась: – Мне бы хотелось съездить куда-нибудь к морю на пару недель, отдохнуть, поплавать. Но уезжать надолго или насовсем по каким-то идейным соображениям или от страха, что в России все будет плохо, настанет полный трындец свободам и наступит сплошная диктатура… я этого не понимаю. Мне повезло, у меня была возможность часто и много ездить по Европе. Я люблю Европу, восхищаюсь ее искусством, картинами, музыкой, архитектурой, литературой, но жить там… Не знаю, – покрутила она с сомнением головой. – Я простой человек, очень далека и не разбираюсь в геополитике, что, безусловно, изобличает во мне человека ограниченного, – улыбнулась она Прохору. – Надо будет исправить этот недостаток, хотя бы потому, что сегодня все такие продвинутые в политике, и каждый берется судить и утверждать, надо или не надо было воевать, и как следует правильно воевать, и как будут развиваться события, и кто победит, и что Европа с Америкой ответят, и когда нам всем придет Ержин Попаданыч… Какую программу ни посмотри, какие новости ни почитай – сплошные специалисты, а «всякий суслик теперь у нас агроном» и «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Я совершенно ничегошеньки не понимаю в том, что происходит, и в тех причинах, из-за которых все началось, но у меня есть друг, который с четырнадцатого года находится там, на Донбассе, воюет вместе с ополченцами и рисует. Если бы ты видел его картины и портреты, Прохор Ильич, ты бы понял, что вот там, именно там сейчас настоящая жизнь. Настоящие, а не поддельные и придуманные страдания, боль, страх, ужас и погибшие дети. Не знаю, затеваются ли из-за этого войны и достаточно ли это веская причина, чтобы Россия начала СВО, но то, что в мирное время там, между прочим, в цивилизованной проевропейской стране, каждый день бомбили города и убивали детей – это чудовищно, это выговорить невозможно какая дикость.

Полина помолчала, задумавшись, и продолжила:

– Я никуда не поеду, по крайней мере пока. Я задумала и сделаю выставку работ Званного и других художников. Для начала в этом городе, а там посмотрим, как жить дальше. – И, решительно вдохнув-выдохнув, отбрасывая задумчивость, сообщила: – Поэтому дождусь сегодня Васю и завтра уеду в Москву.

– Если понадобится помощь, помогу с удовольствием, я в твоем распоряжении, обращайся, – предложил Прохор свои возможности и поддержку.

– Так и сделаю. Но думаю, что справлюсь самостоятельно. – И спросила: – Ну а у тебя какие планы?

– Тоже уеду, но уже сегодня и в Питер, – ответил он и пояснил: – Надо налаживать отношения с Евгенией и договариваться о мире. Марьяша очень переживает, что мы не ладим.

– Понятно, – кивнула Полина с преувеличенным спокойствием и встала из-за стола. – Ладно, мне надо домой. Спасибо тебе за все, Прохор Ильич, – поблагодарила она бодрым прощальным тоном. – За помощь, доброту и внимание. Ты меня просто спас, – выдохнула она и улыбнулась. – Пойду я. Надо Марину вызвать, полы отдраить, съездить к бабуле и в больницу к Насте, купить продукты, в общем…

– Полин Пална, ты чего? – удивился он столь резкому переходу от их плавно текущей беседы на неожиданное активное, деловое прощание.

– Мне просто действительно пора, Прохор Ильич, – пожала она беспечно плечами и поблагодарила еще раз: – Спасибо тебе за все, от души! – И отмахнулась, когда он поднялся из-за стола. – Не надо провожать, я побегу.

И убежала. Реально.

Вот так вдруг ни с того ни с сего подхватилась и убежала. Он стоял, смотрел с высокого крыльца веранды, как она, торопливо пробежав по тропинке, прошла на свой участок и закрыла за собой калитку, и откровенно недоумевал, с чего она вдруг подорвалась? И попрощалась словно насовсем, да еще таким тоном? Как будто все, что произошло между ними, было чем-то легким, пустым и незначимым – на самом деле просто вынужденной терапией, не более.

Да что такое-то? Расстроился Ярыгин ужасно, откровенно недоумевая, что могло случиться… И вдруг вспомнил – четко, почти дословно, что он ответил ей про мир и налаживание отношений с женой.

Ну да, ну да. Понятно.

А, собственно, чего он ожидал? Чего хотел?

«Ты сам-то определись, товарищ», – с досадой, от которой показался необычно горьким остывший кофе, выговорил Прохор себе.

Только оказавшись дома, Полина вспомнила про позабытое в спальне соседа нижнее белье. Ну и ладно, отмахнулась она, останется ему на память, хотя пусть лучше его выбросит или сожжет в печке, а то жена найдет, неприятно будет.

И отмахнулась, запретив себе плакать, – хватит! Наплакалась уже за эти месяцы на жизнь вперед. Всё! Он женат, у него прекрасная дочь Марьяна, а у Полины выставка – и вообще пора возвращаться в Москву и налаживать свою жизнь.

Всё!

И позвонила Марине, призывая верную домработницу на помощь.

На вечер следующего дня у Полины был билет до Москвы на поезд, свою машину она оставляла здесь Васе и Насте, а в Москве будет ездить на машине брата – все решено, договорено и продумано.

Утром спешным порядком – прямо из аэропорта после прилета из Пекина и на поезд – приехала мама. Настю с Саввушкой из больницы, после завершившихся обследований жены, привез Вася. Полина с Мариной и подключившаяся к ним сразу же, как только вошла в дом, Настя приготовили торжественный, праздничный обед по случаю благополучно закончившихся для их семьи неприятностей и бед.

Елизавета Егоровна долго обнималась и целовалась с невесткой, не в состоянии отпустить ее. Конечно, плакала, и смотреть на это равнодушно не было совершенно никакой возможности и сил. Вскоре все уже обнимались, целовались и плакали, даже маленький Саввушка, пока громогласная Марина не пророкотала сообщением, что горячее горит в духовке.

Посмеялись все над своей повальной слезливостью – господи боже мой! Как хорошо-то первый раз за столько месяцев, легко и свободно, без затаенной сердечной тяжести смеяться от радости долгожданной встречи и простого житейского счастья!

Выпили вина за окончание всех бед, обсуждали планы на ближайшие месяцы. Полина увлеченно рассказывала о новом проекте, который задумала, о выставке, которую готовит, объясняла для чего едет в Москву. Вася обещал всяческую помощь сестре и программное сопровождение. Обсудили здоровье бабули и что Настя с Васей решили пожить пока здесь с бабушкой и взять на себя уход за ней. Говорили, улыбались, смеялись – и было так звонко-радостно от этого их единения и так пронзительно светло на душе.

В какой-то момент, откинувшись на спинку стула, Полина словно выпала из общего разговора, наблюдая за родными со стороны, – смотрела на просветлевшие радостью лица, с которых не сходили улыбки, слушала, как музыку, их беззаботный смех и поражалась, насколько пережитые испытания, выпавшие на их долю, изменили их всех, открыв какие-то новые черты и качества характера, словно закалив, что ли.

Вот Вася – Полина никогда не думала и не подозревала, что он способен настолько сильно любить, что в нем сокрыта преданность и смелость такой глубины и силы. Что-то неуловимо изменилось в нем, его взгляд и движения, манера говорить, улыбка, словно из молодого человека, айтишника, вечно погруженного в свои проги, всего за несколько месяцев он превратился в серьезного, основательного мужчину.

А мама? Раньше, до Беды, она не рискнула бы менять что-то в своем бизнесе, предпочитая привычный уклад. Налажен и налажен, дает стабильный доход – и нечего трогать, а то мало ли. А тут вдруг решилась на расширение и привлечение новых партнеров, пусть даже и вынужденно, и по необходимости, но какие перемены! Она словно наполнилась какой-то мощной энергией новой движухи, как возродилась, что ли, даже помолодела как-то – глаза горят, улыбается, светится. И замуж за Юрия Александровича собралась. Здорово!

А она, Полина?

Мы все живем в некоем обманчивом представлении о самих себе, в том, которое придумали за нас сначала взрослые, дававшие оценку нам в детстве, потом преподаватели, друзья и знакомые. Мы прочно приладили его к нашему сознанию и дополнили нашим личным представлением о своей натуре, характере, способностях и возможностях.

Человек не имеет понятия об истинных, сокрытых в нем возможностях и даже не представляет, на что способен в ситуациях, требующих сильных решений. Никто не может предсказать наперед, что сделает и как среагирует, когда Судьба выкинет «на кон» его жизнь и жизнь родных и близких – испугается и замрет, или сбежит, или пожертвует собой, проявив отчаянный героизм?

Мы не знаем, какие мы, пока не окажемся перед смертельной опасностью и выбором. И дай бог, чтобы ни у кого не возникала в жизни необходимость такого вот выбора, дающего понимание, каков ты на самом деле.

Если бы полгода назад кто-то сказал Полине, что она, не мучаясь сомнениями, размышлениями и невротической интеллигентной рефлексией, выстрелит в человека на поражение и будет держать его на мушке, готовая убить в любой момент… она бы решила, что человек бредит, и прекратила бы с ним всякое общение.

А она ведь готова была убить, готова…

И, если честно, это до сих пор ужасно ее пугало. Пугало до такой степени, что ну его, понимаешь, нахты это вынужденное знакомство с самой собой!

Что теперь с ним делать и как жить? Обратно не засунешь ведь?

На этом моменте непростые размышления, в которые погрузилась Поля, были прерваны появлением неожиданного гостя.

– Добрый день, хозяева, гостей принимаете? – спросил, заходя в гостиную, Вадим Юрьевич.

– Только если с хорошими новостями, – выставила условия мама.

– С ними, с ними, Елизавета Егоровна, – пообещал следователь, или кто он там по должности-званию, а не важно.

За стол гостя усадили «со всем нашим почтением», как и полагается, попотчевали с душой, принимая с щедрым радушием, и винца вместе выпили. А чуть позже Елизавета Егоровна, обменявшись многозначительным взглядом с гостем, инициировала отправку на такси Марины с Саввушкой навестить бабулю Василису Макаровну в больнице.

А после их отъезда, когда основные посвященные снова вернулись и расселись за столом, Вадим Юрьевич приступил, можно сказать, к официальной части в форме непринужденного разговора.

– Ну что, результаты всех анализов и обследования Анастасии Викторовны получены, и можно с уверенностью утверждать, что никаких наркотических и психотропных препаратов она не принимала, а состояние ее здоровья в полном порядке. Кстати, отличное здоровье, что нынче большая редкость, – порадовался он за Настю и протянул (почему-то Василию) прозрачный файл с бумагами, видимо с результатами обследований. – Что же касается гипнотического воздействия, то и тут Анастасии Викторовне необычайно повезло: проведя специальные исследования и погрузив ее в транс, нашим специалистам удалось установить, что ее сознание такого рода воздействию не подвергалось, что подтвердил на допросе и сам Фарух.

– Зачем она ему все-таки понадобилась? – задал Василий самый важный вопрос. – Ну не из-за квартиры же?

– И из-за нее в том числе, – усмехнулся невесело контрразведчик. – Начну со вступительной части. Все руководство террористических организаций, начиная со среднего и нижнего звена, по сути своей, действует весьма рационально и продуманно и никогда ничего не делает просто так – у них всё про деньги и про выгоду. Любой теракт кем-то заказан и очень хорошо оплачивается, как и его подготовка. Любые «волнения масс» и смена власти, провоцируемые ими, любое заказное убийство и любая война – это все исключительно коммерческие предприятия, с просчитанными на годы вперед эффектами. И при всем том, что они получают баснословные суммы на свою деятельность, они не гнушаются никакой «малой» копейкой и никаким дополнительным доходом, если имеется возможность у кого-то что-то отжать или забрать. Фарух приехал в Россию с конкретным заданием по работе с ячейками их организации и увеличением количества готовящихся террористических акций, в том числе и в Москве. Но когда он отправлялся в Россию, то получил необычный заказ от одного высокопоставленного руководителя своей организации: добыть и привезти тому женщину в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, натуральную блондинку со светлыми глазами, русскую по отцу и матери в нескольких поколениях, желательно без примесей крови других народностей, уже рожавшую, идеально если только одного ребенка, и обязательно вместе с этим ребенком. Для чего понадобилась именно такая женщина, Фаруху не объяснили, но обещали весьма щедро заплатить за исполнение этого заказа. У него, конечно, имелись предположения на тему использования такой женщины, да и мы имеем кое-какие версии…

Он обвел взглядом слушавшую его компанию.

– Но, пожалуй, я не стану их озвучивать. Скажу лишь, что Анастасии и Савве невероятно повезло, что их не доставили заказчику. Так вот, получив заказ, Фарух сразу же вспомнил про бывшую жену, родословную которой специально изучал, когда находился с ней в браке. Ну и, разумеется, квартира, а как же, эту недвижимость он собирался прибрать себе и, замечу, имел возможность это сделать. Он проследил за Настей, узнал, как она и с кем теперь живет, порадовался наличию у нее сына. Для него она оказалась просто подарком, теперь ему не надо было искать другую женщину и разрабатывать сложную операцию по ее похищению: вот тебе искомая барышня «на тарелочке с голубой каемочкой». И, знаете, у него бы все отлично получилось, если бы дважды не вмешалась Полина Павловна.

Все дружно посмотрели на Полю.

– А что я? – отговорилась она от такого внимания. – Просто пришла к Насте…

– Да не просто вы пришли, – перебил ее следователь, – вы подняли шум, не отдали племянника, и самое неприятное: вы запомнили похитителя. Если бы не вы, Полина, то что бы получилось?

– Что? – переспросила Поля.

– Анастасия с сыном просто исчезли бы, и всё, – объяснил он.

– Мы бы обратились в полицию и начали ее искать сразу же, – возразил Василий.

– Да? – усмехнулся иронично Вадим Юрьевич. – И что полиция? Представьте: вы приходите с работы, в доме полный порядок, всё как обычно, даже ужин стоит на плите, двери не взломаны, а жены и сына нет. И телефон Анастасии вне доступа.

– Ужас, – расстроилась Елизавета Егоровна, от переживаний прижав пальцы к губам и чуть не плача.

– Да, – согласился с ней Вадим Юрьевич. – Ну написали бы вы заявление, а толку? Кому, что предъявлять? Где искать? Фарух прекрасно ориентировался в нашей системе опознавания лиц и прошел по всем «слепым зонам» видеонаблюдения. Связать исчезновение Анастасии с бывшим мужем никто бы и не подумал, по крайней мере по горячим следам: по нашим сведениям, он погиб. И вообще тут явно что-то бытовое. И всё, понимаете? – обвел он их многозначительным взглядом. – Пока бы информация дошла до нашего отдела, они бы давно выехали из страны. Он бы ее загримировал и вывез спокойно, а ребенка вывезла бы другая группа. Всё.

– То есть это Полина нас спасла? – спросила Настюшка.

– По большому счету да, – подтвердил Вадим Юрьевич и, хмыкнув, расширил свой ответ: – Ну и сосед ваш помог немного при помощи шанцевого инструмента.

– И что теперь нам делать? – спросила Елизавета Егоровна. – А если кто-нибудь снова захочет Настю украсть? Не получилось у этой сволочи, получится у другого.

– На этот счет можете быть спокойны, – уверил Вадим Юрьевич. – Никто, кроме Фаруха, не знает, кто такая Анастасия и для чего он везде таскал ее с собой. А наверх, руководству, об Анастасии он не докладывал, прекрасно понимая, что, пока не доставит «товар» заказчику, говорить не о чем. К тому же за одну Настю, без ребенка, он бы получил только половину, вот и стремился забрать Савву вашего. Все это время его сообщник следил за вами в Москве, только возможность выкрасть малыша не предоставлялась: мальчик постоянно находился под присмотром. А когда соглядатай доложил Фаруху о том, что Савву увезли и куда увезли, он решил воспользоваться шансом. Ваш город – не Москва с ее тотальным Fine Face, распознаванием лиц, здесь ему не составило никакого труда не попасть ни на одну видеокамеру. Поэтому, кстати, они и крались так близко к забору, когда их заметила Полина, поскольку там слепая зона. Ну и, надо признать честно, он сумел нас почти убедить, что покинул страну, – усмехнулся следователь и повторил со значением: – Почти. Так что про Настю и Савву организации террористов неизвестно, живите спокойно, для вас весь кошмар закончился, – подытожил он свое разъяснение.

– Ну, спокойно – это в другой жизни, – вздохнула Полина, – а мне на поезд пора.

Поезд из Москвы прибывал ранним утром.

Стоя в проходе вагона, Полина смотрела в окно, выискивая взглядом Василия, который должен был ее встречать, и в какой-то момент с удивлением обнаружила, что испытывает теплую радость и какой-то бравурный душевный подъем оттого, что приехала. Оказывается, она соскучилась по этому городу.

Ну надо же! Даже не думала, что так к нему привязалась и прикипела, хоть он и был для нее дорогим и родным в детстве, но как-то во взрослой жизни ностальгии по малой родине она не испытывала. А тут так вдруг хорошо на душе стало оттого, что вернулась, приехала. Сколько ее не было? Месяц? Нет, поменьше, двадцать пять дней.

Да, двадцать пять дней бесконечной деловой занятости – открытие счета и оформление статуса индивидуального предпринимателя, прохождение всех необходимых инстанций и процедур, а параллельно бесконечные встречи, обсуждения и переговоры-разговоры.

А еще паковка-сортировка и перевоз вещей в их с мамой квартиру, подготовка и сдача внаем своей прекрасной квартирки, в которой так и не пожила толком, заказ специального контейнера для перевоза отобранных на выставку картин…

Сплошная суета и кутерьма.

И ведь чтобы ничего не забыть и не пропустить что-нибудь важное, Полина постоянно составляла списки по каждому вопросу и сверялась с ними по нескольку раз, но, разумеется, все равно забыла то самое важное. И пришлось складывать и запихивать в свой багаж все, что позабыла, в последнюю минуту и, самое главное, еще и прихватить с собой пять картин, которые ей передали прямо перед отъездом.

Так что Юрию Александровичу, провожавшему Полину на вокзал, пришлось, отдуваясь и пыхтя, тащить ее тяжеленный чемодан, а ей самой – связку картин, старательно оберегая их от соприкосновения с суетящейся толпой пассажиров и провожающих, снующих в вокзальной неразберихе.

Полина вынужденно отступила назад в купе, пропуская выходивших пассажиров. Так, где Василий, хотелось бы знать? Вон уже практически все приехавшие покинули вагон, встречающие всех, кого хотели, встретили, а его все нет? Где его носит?

– Что, не пришли встречать? – с сочувствием в голосе спросила Полину милая, приветливая проводница Верочка.

– Да придут, – уверила больше себя, чем ее, Полина и вышла на перрон.

Посмотрела тревожно в конец поезда – народ торопливо покидал платформу, таща свои чемоданы и сумки, а Василия не наблюдалось ни в какой перспективе.

Придется, наверное, просить милую проводницу помочь вынести чемодан и вызвать носильщика…

– А это не за вами? – отвлекла ее от нерадостных раздумий проводница.

Поля повернулась, посмотрела, куда указала Верочка, и увидела, как по перрону несется… Сердце колотнуло-шибануло ударом, и перехватило дыхание…

С огромным букетом белых роз в руке бежал к ней вдоль поезда Прохор Ильич Ярыгин.

Подбежал, запыхавшийся, раскрасневшийся, шумно дыша, весь еще в стремительной энергии движения.

– Здравствуй, Полина Павловна, – выдохнул он весело, наклонился и поцеловал ее в щеку.

А Полина вдруг почувствовала что-то вроде толчка, словно кто-то мягкой, но настойчивой рукой подтолкнул ее в спину к нему, и ее накрыло таким потрясающим ощущением бесконечной близости к этому мужчине и бесконечному родству с ним…

Чувство было настолько сильным, ясным и поразительным, что она задохнулась на какое-то мгновение, глядя в его удивленные, восторженные глаза.

– Я думала о тебе все время, Прохор Ильич, – призналась Полина, словно это было самым естественным, что надо обязательно сделать, и повторила: – Все время.

– Я тоже все время, Полина Пална, – выдохнул он свое признание и заспешил со следующим: – Я развожусь, Женя решила уезжать на какое-то время, а Марьяша будет жить с нами. То есть мы будем жить с тобой, а Марьяша с нами. Пока не знаю, как долго.

– Это сумасшествие, Прохор Ильич, – рассмеялась счастливо Полина.

– Ну да, – согласился Прохор, – наверное. Ну и пусть.

– Пусть, – согласилась она.

И, сминая прекрасные белые розы, они качнулись друг к другу и ухнули в поцелуй.

А наблюдавшая за ними во все глаза проводница смахивала слезинки с глаз, немного завидуя, немного радуясь и восхищаясь, что так все-таки бывает в жизни – когда он думал о ней все время, а она думала о нем, и оба скучали ужасно. И вот ведь бывает такой большой букет роз и как он бежал к ней по перрону и смотрел на нее влюбленно восторженно светящимися глазами…

А-а-ах… Бывает же.

Эпилог

Что-то ему снилось такое хорошее – море, теплый бриз, каменный пляж… и что-то еще, радостное, светлое – не запомнил. Пляж запомнил, а то, что принесло ощущение светлой радости, ускользнуло, исчезнув совсем, стоило Прохору открыть глаза.

Жаль, что не вспомнить, с легкой прозрачной грустью подумалось ему, и, потянувшись после сна до хруста в плечах, он сел, опустив ноги с кровати, и посмотрел на электронные часы, стоявшие на тумбочке.

Разоспался он что-то, однако. Хотя выходной, так что приемлемо и даже желательно никуда не спешить и полениться.

Поднялся и подошел к окну.

Сентябрь выдался жарким, словно лето объявило бойкот, не намереваясь уступать место и права осени и оставлять свои позиции. Солнце такие интересные тени отбрасывает через листву – словно золотая паутина, красиво и всего лишь несколько мгновений, сместится светило на небосводе – и пропадет удивительный эффект.

Досадно, что не с кем поделиться впечатлением и понаблюдать вместе за мимолетной красотой. Ярыгин вздохнул, решительно отошел от окна и отправился в душ – смывать позабытый сон и легкое сожаление.

Спустившись на первый этаж, в кухне-гостиной Прохор обнаружил сидевших за большим столом Званного и Марьяшу, с азартом и увлечением резавшихся в карты.

– Ярослав Антонович, – напомнил Ярыгин, усмехнувшись, – Марьяше всего шесть лет, не рановато ли ей играть в карты?

– Да ты что, Прохор Ильич, – преувеличенно наигранно возмутился Званный, с довольным видом погладив привычным жестом бороду ладонью. – Самое время девочке учиться мухлевать в карты и манипулировать мужчинами. Она из меня тут веревки вьет, только держись!

– Папочка! – соскочив со стула, кинулась к отцу, радостно улыбаясь, Марьяна.

Прохор привычно поймал дочь на бегу и подкинул пару раз в воздухе.

– А нас с Саввой дедушка Антоныч и тетя Настя поведут сейчас в Старый город на урок рисования! – доложила она все свои важные планы отцу.

– Отлично! – порадовался Прохор, поставив дочь на пол. – Может, из тебя или Саввы выйдет художник.

– Дедушка Антоныч говорит, что сомнительно, но пробовать надо, – сдала по ходу Званного Марьяша.

– Ну, ему видней, – резонно заметил Прохор, старательно сдерживая улыбку, – он у нас великий художник. – И поинтересовался: – А что у нас на завтрак?

– А на завтрак у нас с тобой пирог, все остальные уже поели, а я решила тебя подождать, – вошла в комнату Полина, неся объявленный в меню пирог на подносе. – Настюшка испекла рано утром специально для нас, – объяснила она, с осторожностью опуская пирог на столешницу, – с какой-то там сильно замысловатой начинкой из какой-то не менее сильно правильной муки. Красота!

– Красота! – солидаризировался с ее оценкой Ярыгин.

– Ярослав Антонович, Марьяш, вас Настя с Саввой уже ждут у машины на бабушкином участке.

– Все, – сложив торопливо карты в кучку, поднялся из-за стола Званный, – побежали, Марьяш.

И, взяв кончиками пальцев протянутую ему ладошку девочки, поспешил к выходу.

– Пока! – помахала на ходу отцу и Полине свободной ручкой Марьяша.

– Порисуйте там от души! – напутствовала ее Полина.

И повернулась к Прохору, когда за огромным мужчиной и маленькой девочкой закрылась дверь.

– Ну, что, – спросила она, – пирог?

– Обязательно, но сначала… – Обняв рукой за талию, Ярыгин притянул к себе девушку и поцеловал легким утренним поцелуйчиком, с намеком, но без обещания немедленного продолжения, и прошептал: – Здравствуй, Полина Павловна.

– Здравствуй, Прохор Ильич, – ответила, усмехнувшись, Полина и на приветствие, и на поцелуй.

– Ну что, я варю кофе, а ты режешь пирог, – распределил обязанности Прохор.

– Я поражаюсь, насколько сильно дети сдружились между собой и, главное, с Ярославом Антоновичем. Прямо дедушка родной, не иначе, – поделилась мыслями Полина, наблюдая в окно, как проходят через калитку между участками, давно уже не закрывающуюся даже на ночь, Званный с Марьяной.

– Отлично! Я за то, чтобы у детей было как можно больше любящих и талантливых родных и близких, – высказал свое мнение Ярыгин.

– Это да, – покивала Полина, соглашаясь, – определенно, Ярослав Антонович великий художник. От такого дедушки не откажемся ни за что.

– Кофе готов, – позвал Прохор, поставив чашки с исходящим ароматом напитком на стол. – Тем более у него такая дружба-любовь с детьми, что прямо не разлей вода, – поддержал он заявление Полины.

Да, так вот у них получилось.

Полина таки организовала и сделала выставку картин Званного и еще троих художников из числа опекаемых ею талантов. Выставка стала настоящим событием и прогремела не только в городе и области, а, можно сказать, и в масштабе страны, поскольку о ней написали известные столичные критики, а телевизионщики показали репортажи о необыкновенной выставке в федеральных новостных программах на нескольких телевизионных каналах. Вот так.

Одним словом – успех и победа!

Многие картины приобрели в собственность как частные лица, так и государственные организации, с условием неизъятия работ из экспозиции до завершения сроков выставки. А поскольку Полина организовала показ еще и в Москве, то, видимо, свои картины покупатели получат нескоро, так как за это время поступили заявки на проведение выставки в Питере и Ярославле, и еще какие-то города вышли с Полиной на связь.

В городе же выставка закрылась несколько дней назад, и Полина получила заказ от Министерства культуры на проведение следующей, в новой экспозиции, а пока все картины были упакованы и отправлены в Москву специальным транспортом.

– Слушай, – поделился впечатлениями Прохор, – офигенно вкусный пирог. Просто обалденный.

– А когда у Насти было иначе, – посмеялась Поля.

– Ну что, Полина Павловна, – обратился Ярыгин к ней со значением. – Завтра в Москву. Не волнуешься?

– Нет, – запив пирог глотком кофе, ответила она. – Не волнуюсь, мне нельзя, я беременная… – И ойкнула, приложив пальцы к губам: – Я же планировала сообщить новость совсем в другой обстановке, романтично, со значением! – расстроилась она чуть ли не до слез.

– А по-моему, все очень романтично! – Ярыгин, довольно улыбаясь, поднялся со своего места и двинулся к ней. – Такое прекрасное сентябрьское утро, тишина, деревья словно в золоте от солнечных лучей…

Потянув Полину за локоток, он поднял ее со стула и обнял за талию двумя руками.

– Аромат кофе и обалденный пирог, уровня шикарного парижского ресторана, и ты в легком платье и такая красавица. Романтика!

– Да? – посмотрела на него с улыбкой Поля и, легко вздохнув, махнула рукой: – Ну пусть так. Тоже неплохо.

– И когда ждем пополнение, Полина Павловна? – уточнил сроки Прохор.

– В марте, Прохор Ильич, – оповестила Полина.

– Это выходит… – быстро посчитал он и посмотрел на нее удивленно, распахнув глаза.

– Да, Прохор Ильич, – нежно улыбнулась ему Поля, – в ту самую ночь, когда ты лечил меня от стресса…

– В ту незабываемую ночь, – внес он уточнение.

И, наклонившись, поцеловал ее в улыбку благодарным, нежным поцелуем.

Ах, как жаль, что не видела их в этот момент Верочка, милая проводница того поезда, что привез Полину в город! Она бы всплакнула, немного завидуя и восхищаясь, и повздыхала романтично – бывает же вот так.

Бывает же…

Content

Алюшина Татьяна Александровна Вынужденное знакомство