Павел Николаев

Рождённый в блуде. Жизнь и деяния первого российского царя Ивана Васильевича Грозного

© Николаев П. Ф., 2021

© Оформление. Издательство

«У Никитских ворот», 2021

Глава I

«Начали бояре бояться»

Летающие звёзды

Так называли на Руси ставшие привычными для современного человека НЛО. Впервые неопознанный летающий объект был зафиксирован в летописи под 1065 годом: «В сие же времена бысть знамение на западе, звезда превелика, луча имущи кровави, всходящи с вечера на заходе солнечном и пребысть за семь дни». То есть на протяжении недели каждый раз при заходе солнца на небе появлялась большая яркая звезда, которая испускала лучи кроваво-красного цвета.

Появление загадочных объектов в просторах воздушного океана фиксировалось летописями и позднее: в 1088,1204,1214, 1230,1281,1288 и других годах. Под 1533 годом читаем: «Тоя же осени, охтеврия месяца в 24 день в нощи с пятницы на субботу, во граде Москве видеша мнози людие: звёзды на небеси притягахуся, якоже верви и летяху с востока на зимний запад».

Здесь речь идёт о появлении на ночном небосводе светящихся звездоподобных объектов или аморфных облакоподобных, но тоже светящихся. По наблюдениям художника Виктора Михайловича Королёва, профессионально занимающегося изучением НЛО, подобное явление наблюдалось над столицей и в наши дни, зимой 1969 года. Тогда по ночному небу проплыла группа из девяти небольших облаков серебристого цвета. Все они были одного размера и формы, при своём прохождении над городом не меняли ни скорости, ни расстояния друг от друга.

Конечно, всякие необъяснимые явления связывались в средневековой Руси с ожиданием каких-либо бедствий – неурожаев, голода, эпидемий. Так было и в 1533 году Буквально через месяц после появления таинственных звёзд преставился великий князь Василий III, человек отнюдь не старческого возраста, и началось правление Ивана IV (сначала формальное за его малолетством), вошедшего в историю под именем Грозного.

Великий князь Василий III прожил с женой Соломонией Юрьевной Сабуровой в любви и согласии более четверти века. Всё бы хорошо, да не давал им Бог детей. Это удручало и заботило самодержца.

Великий князь Василий III

Тенденциозные летописи так передают жалобы и скорбь князя: с завистью смотрел Василий Иванович на птиц, сидевших в своих гнёздах, на рыб, стаями гулявших в глубине вод. Наблюдая за этим трепетанием жизни, где всё волновалось, цвело и пело, князь с тоской вопрошал небо: за что он один лишён радости отцовства?

На самом деле всё было прозаично и буднично, а вопрос, действительно угнетавший правителя, разрешён грубым насилием. Великую княгиню обвинили в колдовстве, к которому она прибегла, чтобы сохранить привязанность государя.

До нашего времени дошла «сказка» (показания) родного брата княгини Ивана Юрьевича. По его словам, после визита одной из знахарок Соломония Юрьевна говорила:

– Присылал ты ко мне Стефаниду, а она у меня смотрела, а сказывала, что у меня детям не бывать; а наговаривала мне воду и смачивать ею велела – для того чтобы князь великий меня любил. А наговаривала мне Стефанида воду в рукомойнике, а велела мне тою водою смачиваться; а коли понесут к великому князю сорочку или порты, велела мне тою водою из рукомойника руку смочить и обхватить сорочку или иное какое платье.

Были и другие показания такого рода. Это дало Василию III повод для расправы и с женой, и с её ближайшими родственниками. 28 ноября 1525 года летописец записал: «Великая княгиня Соломония постриглась в монахини по болезни. И отпустил её великий князь в девичий монастырь в Суздаль».

Здесь всё ложь. Василий III не «отпустил» жену, а просто вытолкал её из кремлёвских покоев. Соломония не постриглась, а её принудили к этому, совершив священный обряд насильно.

Вчерашняя великая княгиня отчаянно сопротивлялась: билась в руках монашек, кричала, монашеский куколь бросала на землю и топтала его. Это вывело из терпения Шигоню Поджогина, ближайшего боярина великого князя, присматривавшего за процедурой пострижения. Он ударил Соломонию, обращённую в старицу Софию, езжалой плетью, и разжалованная княгиня утихла, но не смирилась со своей участью.

Как известно, шила в мешке не утаишь. Участь низвергнутой великой княгини стала известна в народе и вызывала сочувствие к Соломонии:

Уж что это у нас в Москве приуныло,

Заунывно в большой колокол звонили?

Уж как царь на царицу прогневался,

Он ссылает царицу с очей дале,

Как в тот ли город во Суздаль,

Как в тот ли монастырь во Покровский.

Вскоре после пострижения великой княгини по Москве стали распространяться слухи, что старица София родила сына Василия III, названного ею Георгием. Великий князь срочно нарядил в Суздаль следствие, в результате которого было установлено, что Соломония, чтобы спасти ребёнка, якобы отдала его кому-то на воспитание за пределы монастыря.

Но этой версии следствия противоречили упорные разговоры о том, что ребёнок, рождённый Соломонией, умер и был захоронен на территории монастыря. На вскрытие погребения великий князь не решился и приказал услать бывшую супругу подальше от Москвы – в Каргополь, а сам поспешил жениться на Елене.

Появление на свет Ивана Грозного окутано легендами весьма мрачных тонов. И многие из них восходят не к годам правления царя-деспота, а именно к его рождению, которое связывалось с аморальным поступком его отца. Осуждение Василия III за расправу с Соломонией и сегодня звучит в устах некоторых исследователей.

«Оставляя в стороне всякие юридические формальности, – пишет, например, учёный патер Пирлинг, – нужно признать, что новый „порфирородный", в сущности, не является ни законным наследником трона, ни подлинным потомком Рюрика. Плод прелюбодейского союза, Иван рождён был ещё при жизни первой супруги великого князя. Таким образом, на нём лежала двойная печать греха и отвержения».

* * *

Осуждая второй брак Василия III, народная молва создала легенду об атамане Кудеяре. По ней Соломония похоронила не сына, а деревянную куклу, заговорённую ведуньей, которая и воспитала маленького Гришу в лесной избушке под Волоколамском.

Вырос Григорий и стал разбойничать, взяв себе прозвище Кудеяр («кудь» означает жестокую расправу, «яр» – крутой берег, обрыв). Царь Иван Васильевич знал о своём сводном брате и всячески оберегал его, не раз останавливал погони за грозным атаманом: только выйдут государевы люди на след разбойников, приказывал поворачивать коней.

Такая снисходительность младшего «брата» позволила Кудеяру создать под Шатурой Воруй-городок. Там он прятал награбленные сокровища и гулял-веселился со товарищами. Переждав опасность, вновь выходил на разбойничью тропу.

А. Ножкин. «Атаман Кудияр». Лубок

По изысканиям краеведа Маргариты Троицыной, о судьбе знаменитого разбойника ходят разноречивые слухи. Одни говорят, что перед смертью он раскаялся в своих грехах и принял монашеский постриг. Другие – что на старости лет позабыл он, где прятал свои сокровища, и до самой кончины бродил в одежде странника по России в поиске зарытых им кладов.

Рассказывают, что и по сей день на Шатурских болотах встречают старика в лохмотьях, который обращается к каждому встречному со словами: «А скажи-ка, мил человек, где мой Воруй-городок?»

И надо сказать, что легенда о Кудеяре получила материальное подтверждение через четыре столетия. В 1934 году в Покровском монастыре Суздаля под полом собора было вскрыто маленькое белокаменное надгробие XVI века. Внутри его находилась выдолбленная колода – гробик; в нём лежал истлевший свёрток тряпок без всяких признаков детского костяка. Это был муляж, кукла, погребённая рядом с гробницей Соломонии, которую вернули из Каргополя после рождения у Василия III сына.

* * *

Фигура первого русского царя весьма значима, но и противоречива, а потому крайне полярны взгляды учёных на значение и роль Ивана IV в истории Русского государства. Это ведёт к тому, что каждый подбирает к характеристике Грозного те факты, которые отвечают его концепции, его личным взглядам. Так, А. А. Зимин утверждал о разводе отца Ивана IV следующее: «В кругах митрополита Даниила писали, что сама Соломония, „видя неплодство из чрева своего“, просила разрешить ей принять постриг. Василий долго сопротивлялся этому, но после того, как Соломония обратилась к митрополиту, вынужден был согласиться на её просьбу».

Эта весьма сомнительная ссылка на круги митрополита Даниила сподобила современную исследовательницу Н. М. Пронину на следующий лирический пассаж: «Предельно строгие, тысячи раз выверенные монахами-летописцами строчки открывают нам живых людей, любящих, преданных, сознающих свой долг перед Богом и перед друг другом.

Именно эти святые во все времена человеческие чувства подвигли великую княгиню Соломонию совершить шаг благородный и сильный, в мельчайших своих чертах так совпадающий с извечным образом русской женщины, всегда готовой к боли и самопожертвованию. Она решила уйти сама, чтобы освободить место той, которая могла дать больше. Которая могла дать сына великому князю, а значит – будущее Русской земле».

Конечно, всё это лирика, вызванная некритическим отношением к государю, отнюдь не случайно вошедшего в историю под именем Грозного.

Новобрачные

Елена – вторая жена великого князя Василия III. Её отцом был литовский князь Василий Львович Слепой. Он вёл свою родословную от татарского темника Мамая. После разгрома последнего на Куликовом поле предки Василия Львовича бежали в Литву. По материнской линии родство прослеживается до прославленного сербского воеводы Петра Петровича, служившего королю Яношу Запольне. В Москве Елена появилась в 1522 году, было ей 12 лет, и вскоре великий князь углядел её.

По понятиям того времени Глинская была вполне зрелой девушкой. Она отличалась не только красотой, но и весёлым нравом. На праздниках не стеснялась прелюдно танцевать, умела поддержать беседу, была игрива и кокетлива. Словом, вскружила седеющую голову русского правителя. Чтобы выглядеть моложе, он сбрил бороду, остриг волосы, сменил полутатарскую одежду на польский кунтуш и переобулся в красные сафьяновые сапоги. Это вызвало многочисленные нарекания со стороны придворных. Пришлось оправдываться: «Царям подобает обновлятиси и украшатися всячески».

Глинские были хорошо известны великому князю: в 1514 году Михаил Васильевич, дядя Елены, положил к его ногам Смоленск, освобождённый от литовских захватчиков, что указывает на прямую связь Василия III с этой семьёй. Так или иначе, но 21 января 1526 года в Успенском соборе Кремля состоялось пышное бракосочетание. Его роскошью и торжественностью великий князь пытался компенсировать сомнительную законность уз Гименея.

Надежды на быстрое рождение наследника не оправдались. Начались паломничества по святым местам с просьбой о даровании сына. Во время одной из таких поездок Василий побеспокоил молодую супругу: «От великого князя Василия Ивановича всея Руси жене моей Елене. Я здесь, дал Бог, милостию Божиею и пречистыя Его Матери и чудотворца Николы, жив до Божьей воли, здоров совсем, не болит у меня, даст Бог, ничто. А ты б ко мне и вперёд о своём здоровье отписывала, и о своём здоровье без вести мене не держала, и о своей болезни отписывала, как тебя там Бог милует, чтоб мне про тебя было ведомо».

Великому князю было 50 лет. Для начала XVI столетия это старость. Супруга на 30 лет моложе, но это не помогало зачать ребёнка. Отсюда забота о здоровье и переживание тщеты этого.

Но 25 августа 1530 года наконец появился «молитвенный плод» – сын Иван. Радость престарелого родителя была велика, но тревожна. Вот дошло до великого князя, что на шее у ребёнка появился чирышек. И весь в волнении он пенял жене: «Ты мне прежде об этом зачем не писала? И ты б ко мне теперь отписала, как Ивана сына Бог милует, и что у него такое на шее явилось, и каким образом явилось и бывает ли это у детей малых? Если бывает, то отчего бывает: с роду ли или от иного чего? О всём бы об этом ты с боярынями поговорила и их выспросила да ко мне отписала подлинно, чтоб мне всё знать, и как ныне тебя Бог милует, сына Ивана как Бог милует, об всём отпиши».

Но вот нарыв на шее ребёнка прорвался – и опять заботливое письмо великого князя: «И ты б ко мне отписала, теперь что идёт у сына Ивана из больного места, или ничего не идёт? И каково у него это больное место, опало или ещё не опало и каково теперь? Да и о том ко мне отпиши, как тебя Бог милует и как Бог милует сына Ивана.

Да побаливает у тебя полголовы, и ухо, и сторона[1]: так ты бы ко мне отписала, как тебя Бог миловал не баливало ли у тебя полголовы, и ухо, и стороны, и как тебя Бог милует? Обо всём этом отпиши ко мне подлинно».

Но Елена не баловала супруга семейными новостями, и он раз за разом повторял ей в своих посланиях: «Ты б и вперёд о своём здоровье и о здоровье сына Ивана без вести меня не держала, но и о Юрье сыне ко мне отписывай, как его станет вперёд Бог миловать».

Престарелого и не очень здорового правителя Руси волновало её будущее, которое полностью зависело от того, кто унаследует великокняжеский престол. Поэтому особую заботу он проявлял о первом из своих сыновей: «Да и о кушанье сына Ивана вперёд ко мне отписывай: что Иван сын покушает, чтоб мне было ведомо».

На беду великокняжеского дома, скоро эти заботы кончились – Василий III внезапно заболел. В день из открывшейся раны вытекало по полтаза гноя, и ничем нельзя было его остановить. Василий III понял, что это конец, и продиктовал завещание.

Власть Василий Иванович передавал своим верным боярам, обязуя их печься о вдове и малых детях.

3 декабря 1533 года он попрощался с женой и детьми:

– Благославляю я сына своего, Ивана, государством и великим княжением, а другого своего сына, Юрия, городом Угличем, а тебя, как и прежде то бывало… вдовий твой удел.

4 декабря Василий III скончался[2], а уже 6-го в Успенском соборе митрополит Даниил венчал на великое княжение трёхлетнего Ивана (в это время его отца отпевали в соседнем Архангельском соборе). Соборная площадь Кремля содрогалась от неведомого сочетания звуков – радостного венчания и панихиды. Венчание на царство под погребальный звон и заупокойные молитвы предвещало Руси неведомые страдания и беды.

Елена Русская

Куда так спешили новые власти? 23-летняя вдовушка оказалась женщиной волевой и амбициозной. Регентский совет, назначенный покойным супругом, она не признала и сразу начала расчищать себе путь к власти. Не прошло и девяти дней со смерти Василия III, как его родной брат Дмитрий был обвинён в измене. За ним в узилище последовали братья Шуйские – Андрей и Иван. Не пощадила Елена даже родного дядю М. В. Елинского. По приказу «сирой вдовицы» в тюрьме были уморены Андрей Старицкий (второй брат её мужа) и бояре, поддерживавшие его: Бельские и Воронцов.

Довольно быстро Глинской удалось уверить подданных в том, что именно её муж назначил правительницей при малолетнем сыне. В официальных документах стала утверждаться версия о передаче Василием III своего скипетра до возмужания Ивана супруге, обладающей множеством замечательных достоинств: боголюбивая, милостивая, тихая, справедливая, мудрая, мужественная. Вообще – женщина с поистине царским разумом, во всём напоминающая знаменитую византийскую императрицу Елену. Придворные льстецы так и стали называть Глинскую – «Великая Елена Русская».

Из всех эпитетов, которыми царедворцы награждали вдову Василия III, наиболее соответствовавшими действительности оказались «мудрая» и «мужественная». Тихой сапой, не спеша, молодая женщина избавилась от регентского совета и всю полноту власти прибрала к своим рукам. А вернее, разделила её с любовником И. Ф. Овчиной Телепнёвым, первым фаворитом, известным в русской истории.

Но среди любовных утех правительница не забывала о деле, показав себя рачительной хозяйкой и весьма дельным политиком. Правление Елены отмечено борьбой с сепаратизмом удельных князей и сопротивлением монастырскому землевладению. При ней проведена денежная реформа (1535), в итоге которой в государстве была введена единая монетная система. В результате ряда побед над Литвой удалось добиться перемирия с ней и нейтрализовать Швецию.

Одновременно велось крупное строительство в Москве и укрепление многих городов великого княжества. В 1535–1538 годах торговая часть Москвы, лежавшая к востоку от Кремля, была обнесена кирпичной стеной с 14 башнями. Эта часть столицы получила название Китай-города.

На границе с Казанским ханством появились городки Мокшан, Буй-городок, Балахна. Заново были отстроены стены в Новгороде Великом, Пронске, Владимире, Ярославле, Твери, Темникове, Вологде и Перми. Но самым важным стратегическим объектом стал Иван-город, поставленный при впадении реки Нарвы в Балтийское море. Со временем его превратили в опорный пункт в борьбе Русского государства за освоение Балтики и в крупный торговый порт.

При всех издержках характера правительницы (властолюбие, беспринципность, аморальность, лживость и прочее) она обладала одним замечательным качеством – радела не только о государстве, но и о его людях, заявляя: «Душа человеческая дороже денег». Следуя этому принципу, Глинская не жалела казны на выкуп русских людей, попавших в плен к крымским или казанским татарам. Заставляла монастыри и иерархов церкви платить особый налог – «полонянные деньги».

Словом, это была сильная женщина, многое из характера которой унаследовал её старший сын Иван, воспитанию которого суровая правительница уделяла немало внимания, приучая ребёнка быть государем: сажала его на трон, а на заседаниях Боярской думы приказывала вникать в обсуждавшиеся вопросы.

Думу не удовлетворял правитель Казанского ханства. Решили заменить его Шиг-Алеем, который сидел в белозерской тюрьме. Встречал «гостя» шестилетний Иван. Он обратился к Шиг-Алею на татарском языке, чем удивил и растрогал его, а затем подвёл недавнего узника к матери, которая зачитала указ о помиловании.

На следующий день был приём в честь будущего хана. Елена с боярынями сидела за одним столом, а Иван и Шиг-Алей с боярами – за другим. Столы ломились от яств и изысканных вин. Но особенно поразило гостей, что малолетний государь мог формулировать свои мысли по-татарски.

Будущий самодержец подавал большие надежды.

* * *

1533. В Москве открыт первый «царёв кабак». Сибирский царь Едигей прислал в Москву чиновников с подарками и обязался платить дань. То есть за полстолетия до похода Ермака Сибирь уже входила в сферу влияния Московского государства.

1534. В Немецкой слободе открыт книжный магазин – первый в Москве.

Город на острове

Ещё в конце XVI века посад, примыкавший к Кремлю, обнесли земляным валом. Через полтора столетия его окружили стеной. Сделано это было в период правления матери Ивана Грозного Елены Глинской.

Работы начались 20 мая 1534 года с выкапывания рва. В этом принимали участие все жители города. В следующее лето приступили к строительству стены и башен. При их закладке присутствовал глава русской церкви. Летописец записал тогда: «Митрополит Даниил ходил с крестами вдоль всего рва Временного города, и молебны пел, и место освятил. И по завершении молебна заложил Петрок Малый, новообращённый фрязин, стрельницу с вратами Сретенскими на Никольской улице, и другую стрельницу с Троицкими воротами на той же улице к Пушечному двору, и третьи ворота, Всесвятские, на Варварской улице, и четвёртые ворота, Космодемьянские, на Великой улице».

Китайгородская стена была построена за четыре года. Она имела 14 стрельниц (башен), шесть из них являлись проездными. Стены протянулись на два с половиной километра. Начиналась она от Угловой Арсенальной башни Кремля и шла через современные площади Революции, Театральную, Лубянскую, Новую и Старую, по Китайгородскому проезду и Москворецкой набережной до Беклемишевской башни Кремля.

Высота стены была свыше шести метров, ширина – около шести. Сложена она из кирпича с внутренней каменной забутовкой на белокаменном цоколе, опиравшемся на свайный фундамент. По верху стены шёл боевой ход, прикрытый с внешней стороны парапетом с бойницами. С внутренней стороны он опирался на аркаду, ниши которой имели бойницы «подошвенного боя».

При строительстве нового укрепления использовалась «кита» – связки жердей, применявшихся при работе. Это название легло в основу наименования территории, обнесённой новой стеной – Китай-город.

Стены и ров, заполненный водой, превратили Китай-город в остров, отделённый (как и Кремль) от остальных территорий Москвы. Но если Кремль был центром сосредоточения власти, то Китай-город являлся местом оживлённой торговли, и не только внутренней. Жизнь здесь била ключом, наглядно отражая экономическое состояние государства.

Изворотливость московских купцов и изощрённость их торговых приёмов повергали иностранцев в транс. Павел Алеппский, сын Антиохийского патриарха, писал в своих воспоминаниях о путешествии в Московию: «Один еврей, родом из Солоник, состоявший переводчиком по греческому и турецкому языкам при врачах царя, говорил нам, что евреи превосходят все народы хитростью и изворотливостью, но что московиты и их превосходят и берут над ними верх в хитрости и ловкости».

Павлу Алеппскому вторили другие путешественники, которые тоже делали упор на коварстве и непредсказуемости московитов. Хитрее и лукавее людей они якобы не встречали. При этом московиты, зная о своей репутации у иностранцев, частенько выдавали себя за представителей других национальностей, желая внушить к себе больше доверия.

Словом, знали наши далёкие предки себе цену и перед заморскими гостями не пасовали, на их «радение» о Руси не полагались, оценивали иноземных соперников по достоинству, на их приёмы хитрости отвечали адекватно, что, конечно, мало кому нравилось. Но конкуренция есть конкуренция, слабых и простофиль она не терпит.

Копейка

После смерти Василия III его вдова обрела опору и поддержку в лице князя И. Ф. Овчины Телепнёва. Современники укоряли великую княгиню за распутство, но для страны её незаконная связь оказалась весьма благотворной. Близость с формальной правительницей дала возможность фавориту использовать свою власть без оглядки на то, как к его действиям отнесутся бояре. Три с половиной года (1533–1537) правления Глинской были продуктивны для правительства и благодатны для народа.

Правительство Ивана Телепнёва сделало решительный шаг против владения церковью вотчинами, отдав распоряжение, чтобы на будущее монастыри ни под каким видом не приобретали вотчины – ни посредством покупки, ни как вклад по душам. В городах Московского княжества строились крепости.

В 1535 году правительство провело денежную реформу, необходимость которой назрела уже давно. Во-первых, княжество располагало очень ограниченными запасами драгоценных металлов для чеканки монет. Во-вторых, в обращении находилось много поддельных денег. И в-третьих, существовал разнобой между московской и новгородской чеканкой.

Поэтому из обращения была изъята разновесная монета, которую перечеканили по единому образцу. Основной денежной единицей с этого времени стала полновесная новгородская серебряная деньга, на которой стали чеканить изображение всадника с копьём. Так правительство Телепнёва дало жизнь «копейке», благополучно дошедшей до нашего времени.

Успех сопутствовал князю Телепнёву и во внешнеполитических делах. В 1537 году окончилась война с Литвой. По перемирию, заключённому на пять лет, Москва получила две крепости – Себеж и Заволочье. Были успешно отражены нападения татар. Оживились торговля и ремёсла. Современный историк М. И. Зарезин сделал по этому поводу следующий вывод: «Всё это говорит о том, что отсутствие твёрдой единодержавной власти само по себе не угрожало благополучию Московской Руси, не тормозило её развития».

Кстати. На протяжении XVI – начала XX столетий копейка представляла собой денежную единицу, которую ценили и берегли, так как на неё можно было что-то купить. Так, во время страшного голода 1601–1603 годов четверть (4 пуда) ржи стоила в Москве от 12 денег до трёх рублей. То есть в начале голода на одну копейку (12 денег = 6 копейкам) можно было купить десять килограммов ржи, в конце этого трагического периода – четыре с половиной килограмма (64: 300).

Чем ближе к XX столетию, тем менее полновесной и ценной становилась копейка, но тем не менее ею не разбрасывались. Вот рассказ отца советского поэта М. В. Исаковского о случае с сельским батюшкой: «Было это, когда наш поп Евгений строил себе новый дом. Каждую неделю, перед тем как ехать на станцию за почтой, я заходил к нему и спрашивал: мол, не нужно ли, батюшка, что привезти? И вот однажды привёз я ему не помню уж что именно, отнёс покупку и говорю:

– Истратил я батюшка, столько-то и столько-то ваших денег, и осталась у меня всего лишь одна ваша копейка.

А поп мне отвечает:

– Копейка, Василий, – это пустяк. Сочтёмся.

Так я и ушёл, не вернувши попу его копейки. Долго после этого случая поп не давал мне никаких поручений. Но вот однажды попросил привезти ему дрожжей.

– Вот тебе, Василий, тридцать копеек на дрожжи, – сказал поп и вручил мне столбик медных копеечек, завёрнутый в белую бумагу.

Я положил этот столбик в карман и деньги пересчитал лишь тогда, когда стал расплачиваться за дрожжи. И что ж бы ты думал? Оказалось, что поп дал мне не тридцать копеек, а только двадцать девять».

…Мечтой всех правителей было сделать копейку полновесной монетой. Небезызвестный первый секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв, проводя денежную реформу 1960 года, похвалялся тем, что за обронённой копейкой люди будут наклоняться. Не вышло! Ну а к чему мы пришли сегодня, можно, по-видимому, и не говорить: сейчас люди не подбирают и обронённый рубль, на который нельзя купить даже коробку спичек[3].

Железная маска

В один из серых, пасмурных дней сентября 1698 года перед подъёмным мостом Бастилии остановилось с десяток вооружённых всадников. Капитан Сен-Мар, командир отряда, вызвал стражу, предъявил ордер, и мушкетёры, окружавшие портшез с чёрными занавесками, вступили во внутренний двор главной королевской тюрьмы.

Узник, доставленный в закрытом портшезе, казался немым. Его лицо закрывала маска, выкованная из железа и отделанная чёрным бархатом. Согласно предписанию короля, его заключили в один из самых глухих казематов Бастилии.

О человеке в железной маске тюремное начальство знало только то, что прибыл он с острова Сен-Маргерит, а до этого содержался в крепости Пиньероль, на юго-восточной границе Франции. С новоприбывшим запрещалось разговаривать и выполнять какие-либо его просьбы. В полном безмолвии заключённый провёл долгие пять лет и умер в феврале 1703 года. Его похоронили на тюремном кладбище Сен-Поль. В камере расковыряли стены и разобрали полы, чтобы не осталось каких-либо надписей или спрятанных записок.

Со временем судьба таинственного узника породила массу легенд. О «железной маске» написан не один десяток книг.

Самой известной из них стал роман А. Дюма «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя». Кто из русских читателей не знаком с ним? Но мало кто подозревает, что Франция эпохи Людовика XIV не была оригинальна в одном из жесточайших изобретений изощрённого человеческого ума.

…Великому русскому князю Василию III наследовал его сын Иван, получивший позднее прозвище Грозный. Но у Василия Ивановича имелись братья – Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий, которые были не прочь похозяйничать в Московском государстве вместо малолетнего Ивана IV. Предвидя это, Василий III назначил регентшей мать его Елену Глинскую, которая должна была опираться на совет из семи бояр, получивший название «Седьмочисленная комиссия».

Противники этого совета и регентши всячески подталкивали братьев Василия III на борьбу за престол, но те были довольно пассивны, опасаясь ввязываться в междоусобицу. Тем не менее отношения между центральной властью и удельными князьями оставались довольно напряжёнными. Поэтому, когда Юрий Дмитровский умер (1537), окружение Елены Глинской вздохнуло с видимым облегчением.

Андрей, оставшись без брата, сразу почувствовал, что соотношение сил резко изменилось не в его пользу. Боясь опалы, он заперся в Старице. По совету ближайшего к ней человека, конюшего И. Ф. Овчины, Елена велела вызвать Андрея в Москву, чтобы расправиться с ним.

Удельный князь понял манёвр правительницы и отказался явиться в столицу, но при этом сделал непростительную ошибку. Чтобы убедить Елену в своей лояльности, Андрей отправил на государеву службу почти все свои войска. Центральное правительство тотчас воспользовалось оплошностью конкурента.

К Старице скрытно двинулась московская рать. Известие об этом Андрей получил ночью и опрометью бросился в Торжок. Оттуда он мог уйти в Литву, но вместо этого повернул к Новгороду. С помощью новгородцев Андрей надеялся одолеть Овчину и покончить с его влиянием на Елену.

«Князь великий мал, – писал беглец новгородцам, – держат государство бояре, и яз вас рад жаловати».

Не получив решительной поддержки Великого Новгорода, Андрей не решился вступить в схватку с московской ратью. Положившись на обещания Овчины, он отправился в Москву, чтобы испросить прощения у невестки. Но как только удельный князь явился в столицу, его схватили и «посадили в заточение на смерть».

По всей дороге от Москвы до Новгорода были расставлены виселицы, на которых вешали дворян, принявших сторону «бунтовщика». На самого Андрея Старицкого надели «шляпу железную», тяжёлую и громоздкую, и за полгода уморили в тюрьме. Так узник и умер в железной маске, более чем на полтора столетия опередив этим новшеством безымянного французского собрата. Молодое московское государство оказалось в этом отношении впереди Европы всей.

Но коварная правительница ненадолго пережила своего главного соперника. Её ненавидели за узурпацию власти. О ней распространяли всякие байки, вплоть до того, что она отравила своего мужа. За связь с Овчиной Телепнёвым Елену называли блудницей и прелюбодейкой. Говорили о том, что правительница своим поведением порочит власть и подрывает доверие к престолу. Словом, не на своём месте она сидит.

Кончились эти разговоры и пересуды тем, что в ночь с 3 на 4 апреля 1538 года Глинская скоротечно умерла. Правительницу в этот же день (!) отпели и погребли в Вознесенском монастыре Кремля. Такая поспешность с захоронением Елены Русской вызвала вопросы как у её современников, так и у потомков. В середине XX столетия было установлено, что её медленно травили парами ртути (в останках владычицы было обнаружено ртути сверх всякой меры).

Правила Глинская пять лет. Её старший сын – в десять раз больше. Но конец был тот же – последних Рюриковичей травили систематически и беспощадно.

Кстати. Интересная деталь. Русские современники Ивана IV об отравлении Елены не знали (конечно, кроме тех, кто это сделал). А за границей об этом были хорошо осведомлены: об убийстве великой княгини писал С. Герберштейн, автор «Записок о Московии», дважды посещавший русскую столицу. Но в 1538 году он находился в Вене. А это свидетельствует о том, что российская оппозиция имела связи с Западом, заинтересованным в ослаблении восточного соседа. Неслучайно тот же Герберштейн назвал умерщвление Елены «справедливой местью».

Пророк

В миниатюре «Елена Русская» упоминалось о некоем Василии Немчине, объявившем новгородцам о рождении великого князя Василия III сына Ивана и предрёкшем трагическую судьбу Новгорода. Этот прорицатель жил в последней трети XV и первой XVI столетий. Значительную часть этого периода провёл на территории современной Белоруссии, входившей в состав Великого княжества Литовского, поэтому на Руси получил прозвище Немчин – то есть из немцев, иностранец.

Известность прорицателя Немчин приобрёл в Московской Руси, и это неслучайно: большинство его предсказаний касалось будущего России, при этом весьма отдалённого будущего. Что же сулил этот провидец нашей стране?

«Страшная бесовская сила возникает под красными стягами». Руководить этой силой будет человек с «непокрытой головой», который потом «долго будет лежать в хрустальном гробу между небом и землёй». Этот человек заменит собой молитвы и иконы. С ним в страну придут резня и кровопролитие, страшные и бессмысленные. После «семи десятков лет мерзости и запустения бесы побегут с Руси, хотя и будут переодеваться в овечьи шкуры, оставаясь хищными волками».

Немчин утверждал, что «сатанинская империя» будет существовать до тех пор, пока будут живы три старца, которые «держат её, как Кощеи». Как только последний из них умрёт, держава сразу развалится.

Кто же эти старцы? Гадать долго не приходится – они всегда были на виду: В. М. Молотов (1890–1986), Г. М. Маленков (1902–1988), Л. М. Каганович (1893–1991). Последний скончался в июле указанного года, а уже в августе произошёл путч ГКЧП, который стал отправной точкой развала СССР.

Указал Немчин и на несчастья, которые должны были предшествовать распаду великой державы: трёхкратное столкновение русского народа с «чёрными бедами». И мы пережили их. Это взрыв в 1986 году на Чернобыльской АЭС («Чернобыль» – «Чёрная быль»), конфликт в 1988 году в Нагорном Карабахе («Карабах» – «Чёрные холмы»), эпидемия загадочных детских болезней в Черновцах (1989).

Свои пророчества Немчин записывал в «книгу». В ней неоднократно упоминается о горцах, которые принесут России страшные разрушения, а также о «большой войне креста с полумесяцами». Последнее нам, по-видимому, ещё предстоит.

Предсказания Немчина, к нашему несчастью, оказались настолько точными, что рукопись его до сего дня находится под запретом – доступ к ней закрыт духовными властями, допускаются к ней немногие (например, Павел Глоба). Поэтому в печать просачиваются сведения только об уже сбывшихся предсказаниях Василия Немчина. О том, что напророчествовал Немчин XXI веку, молчок.

Отсюда можно заключить, что властям (духовным и светским) есть что скрывать. И это укрывательство «книги» великого пророка началось не сегодня, а с царя Ивана IV, запретившего распространение рукописи Василия Немчина. С тех пор минуло более четырёх с половиной столетий, а запрет действует.

Вот это царь! Вот это Грозный!

Что же, перейдём непосредственно к нему, к его деяниям и его жизни.

«Шуйское царство»

После смерти Елены Глинской власть в стране захватили бояре, среди них главенствовали Шуйские. Первое, что они сделали, – арестовали любовника погибшей государыни И. Ф. Телепнёва-Оболенского и уморили его голодом. После этого Василий Васильевич Шуйский принял титул наместника Московского. К двум представителям в Думе рода Шуйских было добавлено ещё столько же, и расправа над сторонниками восьмилетнего великого князя была продолжена.

Осенью 1538 года взяли под стражу князя И. Ф. Бельского, а свиту его разослали «по сёлам». Выслали из Москвы боярина М. В. Тучкова, а дьяка Фёдора Мишурина обезглавили. Позднее царь с содроганием вспоминал об этом периоде своей жизни: «Князья Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и так воцарились. Нас же с единокровным братом моим, свято почившим в боге Георгием, начали воспитывать как чужеземцев или последних бедняков. Тогда натерпелись мы лишений и в одежде, и в пище. Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Ни в чём нам воли не было, но всё делали не по своей воле и не так, как обычно поступают дети.

Припомню одно: бывало, мы играли в детские игры, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, опершись локтем о постель нашего отца и положив ногу на стул, а на нас не взглянет – ни как родитель, ни как опекун и уж совсем ни как раб на господ».

Ни политика, ни хозяйственная деятельность И. В. Шуйского не интересовали, «прославился» он… воровством, которое проходило на глазах десятилетнего подростка: «Что сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе, а их жаловали не за дело, назначили не по достоинству. Бесчисленную казну деда нашего и отца нашего забрали себе и на деньги те наковали для себя золотые и серебряные сосуды и начертали на них имена своих родителей, будто это их наследственное достояние. А известно всем людям, что при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояровая зелёная на куницах, да к тому же потёртая. Это и было их наследство».

Бояре

Конечно, сирот не баловали, но едва ли держали в чёрном теле и морили голодом – чего-чего, а снеди в кремлёвских закромах всегда было с избытком. Царь с присущей ему лживостью явно преувеличивал тяготы детства. Ивана, как натуру крайне самолюбивую и эгоистичную, больше угнетало другое – сдерживание его рано проявившегося своеволия и амбициозное представление о своей значимости, о чём он и проговаривается в своих сетованиях: «Кто же может перенести такую гордыню? Как исчислить подобные бессчётные страдания, перенесённые мною в детстве?» А главное – от кого? От его же рабов! (Мать успела внушить ребёнку эту «непреложную» истину.)

…Дорвавшись до власти, бояре разворовали казну великих князей, захватили имущество и земли (с крестьянами) арестованных и казнённых, покушались на владения бывших правителей. Жадность и беспринципность новых хозяев страны вызвали внутренние свары, пагубно отражавшиеся на общем состоянии государства. В Москве стало неуютно даже иностранцам, находившимся на привилегированном положении. От «великого насилия бояр» бежал из страны итальянский архитектор Петрок Малый. А Никоновская летопись так подвела итоги четырёхлетнего правления Шуйских: «И многу мятежу и нестроению в те времена быша в христианьской земле, грех ради наших…»

Великого князя-отрока поддерживала церковь. В 1539 году Шуйские добрались и до неё, отстранив от митрополичьей кафедры святителя Даниила – блистательного книжника, неутомимого борца с ересями, человека, способствовавшего появлению на свет Никоновской летописи, фундаментального памятника русской истории.

Следующим митрополитом стал Иоасаф, человек кроткий и добрый, но с «изюминкой». Уже на следующий год после избрания он устроил бескровный переворот. Митрополит и бояре, верные молодому государю, явились к нему с ходатайством о прощении Ивана Бельского. Получив согласие, они двинулись в тюрьму. С освобождённым узником заговорщики явились в Думу и усадили Бельского на высшее место.

В Думе в это время главенствовал Иван Шуйский. Ошеломлённый дерзостью противников, он отказался участвовать в дальнейшем заседании. Получилось, что он добровольно уступил власть. Тут же было сформировано новое правительство во главе с И. Ф. Бельским.

Весной 1541 года перед этим правительством встала задача очередного отражения набега крымского хана Сахиб-Гирея, поднявшего в поход всех боеспособных мужчин. В нашествии участвовали турки с пушками и пищалями.

Сахиб-Гирей ставил своей задачей не просто пограбить русские земли и взять полон, но «потребите христианство». Малолетнему великому князю Ивану крымский владыка писал «с великим возношением»: «Приду на тя, и стану под Москвою, и роспущу войско твоё и пленю землю твою».

Угроза нашествия была настолько высока, что летописец сравнивал её с вторжением в пределы Руси полчищ Тимура. Но правительство Бельского не растерялось. Москва начала деятельно готовиться к схватке с противником.

Нарушая сложившуюся «традицию», великий князь не бросил Москву, не отъехал на север, что осудили многие, привыкнув уже к противному. Бояре говорили, что во время подобной опасности «великие князи в городе не сиживали». Напоминали о бегстве Василия Дмитриевича от Едигея и вопрошали:

– А нынеча государь наш князь великий мал, а с малыми детьми как скоро ездити?

С боярами не согласился митрополит Иоасаф, напомнив о другом случае – нашествии Тохтамыша:

– Князь велики Дмитрий с Москвы съехал, а брата своего и крепких воевод не оставил, и над Москвою каково сталося?

А далее (согласно Воскресенской летописи) случилось следующее: «Князь велики, выслушав речи у отца своего Иоасафа митрополита и у бояр, и призвал к себе прикащики городовые и велел запасы градские запасати, пушки и пищали по местам ставите, и по воротам, и по стрельницам, и по стенам люди расписати, и у посада по улицам надолбы делати. Людие же градские с великим хотением начаша прилежно делати, а меж себя завещаша за святые церкви, и за государя великого князя и за свои домы крепко стояти и головы своя класти».

Конечно, одиннадцатилетний князь не мог руководить обороной города, не мог отдавать конкретных распоряжений, но сам факт его присутствия в Москве вдохновлял горожан, вселял уверенность в своих силах. Решимость властей защищаться передалась жителям столицы, которые энергично готовились к отпору противнику.

Ситуация в сравнении с 1382 годом разительно изменилась: власти не пасовали перед надвигавшейся угрозой, москвичи не бунтовали, не метались в панике, а с воодушевлением готовились к встрече с вражескими ордами. Войсками командовали князь Дмитрий Бельский и дьяк Иван Фёдорович Курицын. К ним доставили письмо великого князя, который призывал ратников постоять за Москву и Русь. Одиннадцатилетний подросток обещал вписать имена всех, кто не вернётся с полей сражений, в поминальные книги, и тогда жёны и дети погибших будут его ближними.

Письмо Ивана Васильевича зачитывалось по полкам и оказало небывалое воздействие на воинов. Видавшие виды бойцы, слушая его, плакали и кричали:

– Мы не бессмертны, умрём за Отечество! Хотим пить чашу смертную с татарами за государя!

Это был первый опыт агитации такого рода и первое письмо из известных историкам литературных произведений Ивана Грозного.

Нашествие Сахиб-Гирея отразили. Но пока И. Ф. Бельский был поглощён заботами о сбережении территории великого княжества, Иван Шуйский подготовил антиправительственный заговор. Среди ночи 3 января 1542 года Иван Фёдорович был арестован. Затем заговорщики пошли в подворье Троицкого монастыря, где находился Иоасаф, и «мало его не убиша». Главу церкви спас игумен Алексей, прикрыв митрополита иконой чудотворного Сергия. Заговорщики дважды врывались в опочивальню великого князя в поисках его сторонников.

Днём проходила расправа. Бельского выслали в Белоозеро. Но, учитывая опыт противостояния с ним, Иван Шуйский направил следом убийц. И вчерашнего победителя татар без суда и следствия удавили в тюрьме. Митрополит Иоасаф был лишён сана и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь.

Волчонок

Мужал княжич быстро. В 12 лет он ещё пугается толпы, которая в поисках митрополита Иоасафа ворвалась в его спальню. Но уже с группой сверстников разъезжает по московским улицам и с тайным сладострастием давит лошадью зазевавшихся прохожих. Любит издеваться над животными, выбрасывая их из окон теремов или обваривая кипятком.

Бояре на «шалости» великого князя смотрели сквозь пальцы: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы им не мешало оспаривать власть друг у друга. Как сообщает летопись, Иоасаф был избит сторонниками Шуйских. Его лишили сана и выслали в отдалённый монастырь. Причиной столь дерзких действий в отношении главы Русской церкви было то, что митрополит был ставленником Бельских и находился в «приближении» и «в первосоветниках» у государя. То есть просто по-отечески относился к подростку.

С удалением Иоасафа встал вопрос о новом главе церкви. На исходе зимы 1541/42 годов в Москву был приглашён архиепископ Новгородский Макарий. 16 марта его избрали митрополитом всея Руси. За Макарием в столицу явились те, с кем он собирал великие Четьи-Минеи, в том числе Сильвестр. Оба сыграли в дальнейшем большую роль в воспитании и образовании Ивана, особенно первый их них.

Четьи-Минеи – 19 фолиантов огромного размера, общее число их страниц – 13 528. Это первая на Руси духовная, литературная и историческая энциклопедия. Кроме того, святитель Макарий был безоговорочным сторонником твёрдой верховной власти. Ещё в 1537 году он поддержал Елену Глинскую, возглавив оборону Новгорода от войск Андрея Старицкого. Так что с кандидатурой Макария на митрополичий престол Шуйские здорово просчитались, но поняли это поздно.

9 сентября 1543 года на заседании Думы в присутствии Ивана был избит и изгнан из дворца Фёдор Воронцов, к которому отрок был очень привязан. По мольбе Ивана к Шуйским отправился митрополит просить, чтобы не убивали любимца великого князя. Воронцова пощадили, но с самим Макарием обошлись весьма непочтительно: «Фома Петров, сын Головина, на манатью[4] наступил и манатью на митрополите подрал» (ПСРЛ. Т. 13, с. 443).

Псари по приказанию Иоанна хватают князя А. Шуйского. Рисунок Дмитриева-Оренбургского

В ответ на это показное оскорбление Макарий спровадил великого князя из Московии. Официально Иван ехал на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. С 16 сентября до конца декабря великий князь кружил по окрестностям столицы, питаемый нравоучениями лиц, подобранных с этой целью митрополитом. Князь М. М. Щербатов писал об этом продолжительном «турне»: «Сие время, имея при себе некоторое число бояр, употребил он для открытия туги сердца своего. Не невероятно, чтобы и сами бояре, терпящие от самовластия Шуйских, не побудили его к оказанию своей власти и к наказанию Шуйских».

И действительно, вернувшись из длительной поездки, Иван впервые показал зубы. Подобострастный летописец записал в конце 1543 года: «Той же зимой, 29 декабря, великий князь всея Руси Иван Васильевич не смог больше терпеть того, что бояре бесчиние и самовольство творят, что без воли великого князя, с совета единомышленников и советчиков своих, по своему хотению многие убийства совершают и, по молодости государей, многие неправды земле учиняют. И повелел схватить первосоветника их, Андрея Шуйского, и выдать его на расправу псарям. И схватили его псари, и убили в Кремле, напротив Ризоположенских (Троицких) ворот».

Повеление об аресте Андрея Шуйского князь-отрок отдал на заседании Думы. Его исполнение было поручено псарям (по-видимому тем, с которыми Иван был на охоте). То есть это «мероприятие» было обговорено заранее. Псари не повели боярина в тюрьму для разбора его провинностей, а прикончили по дороге к ней.

После расправы с А. М. Шуйским задним числом были оглашены его вины: ограбление дворян, насилие над крестьянами и горожанами, бесчинства его слуг. Не избежало наказания и ближайшее окружение Андрея Михайловича: кто-то поплатился тюрьмой, кто-то отделался ссылкой, а Афанасию Бутурлину за поносные слова в адрес государя урезали язык. Подводя итоги этим расправам, летописец писал: «И от тех мест[5] начали бояре боитися от государя, страх имети и послушание». «Шуйское царство» кончилось, но боярское правление продолжалось – великий князь был ещё слишком молод, чтобы твёрдо взять власть в свои руки.

…В декабре 1544 года по явным противникам великого князя был нанесён второй удар: сослали князя Ивана Кубинского, его домочадцев и родственников. Сторонникам боярского беспредела давали понять: прежнего влияния на государственные дела им не возвратить и лучше держаться скромнее и тише. Но ослушников государевой воли ещё хватало.

В декабре 1544 года крымский царевич Иминь вторгся в Белевский и Одоевский уезды южных территорий Руси. На ликвидацию набега были направлены Пётр Щенятев, Константин Курлятев и Михаил Воротынский. На встречу с противником воеводы не спешили, погрязнув в спорах по поводу старшинства. Пока они выясняли, чей род древнее и кому руководить походом, татары, разграбив городки и сёла уездов, ушли с большим полоном восвояси.

На следующий год Иван Васильевич решил предпринять поход на Казань. Командующим русскими войсками он назначил князя Микулинского. Тот порученное ему предприятие воспринял как наказание и спрашивал великого князя: за что ему такая опала? в чём его вина? Поход он сорвал, ограничившись «лёгким делом» на лодках.

Да что воеводы! Самые низшие служители ещё дерзали перечить государю-юнцу. В мае Иван предпринял большое путешествие по святым местам. Посетил Переславль, Ростов, Белоозеро, Кирилло-Белозерский, Ферапонтов, Корнильево-Комельский и Павло-Обнорский монастыри. В Кириллове из-за долгого северного дня великий князь ошибся во времени и опоздал к ужину. Подкеларник отказался кормить его, заявив:

– Государя боюся, а Бога надобе больше бояться.

Словом, до полного послушания подданных великому князю было ещё далеко, хотя он уже и показал свои коготки.

* * *

Мы уже оговаривались, что отношение историков к царю Ивану IV диаметрально противоположно: одни видят в нём выдающегося государственного деятеля, другие – тирана, маньяка и убийцу. Отсюда противоречия в оценках тех или иных его поступков. О данном В. Г. Манягин пишет, например: «Историки безосновательно обвиняют государя в расправе над Шуйским без суда и следствия. Источники свидетельствуют о том, что виноваты „переусердствовавшие" слуги. Желая угодить царю, они задушили ненавистного всем боярина вместо того, чтобы отправить его в темницу».

Источников, на которые ссылается Вячеслав Геннадьевич, он не указывает, а потому его утверждение равнозначно извечному: стрелочник виноват. Со дня случившегося минуло уже более 475 лет, и попробуй найди здесь концы. Но остаётся неоспоримым самый факт расправы над «первосоветником» царя Андреем Шуйским, и он обыгрывается каждым автором в зависимости от симпатий или антипатий к царю Грозному.

«И государя не пропустили»

На тринадцатый год формального правления Ивана IV, по весне, в Москву пришло известие о предстоящем набеге крымского хана Сахиб-Гирея. Великому князю было уже 15 лет. Поэтому опекуны решили поставить его во главе рати. В мае 1546 года русское войско выступило навстречу врагу и остановилось у южного рубежа московских земель, в Коломне. По сообщению Пискарёвского летописца, молодой царь, томясь бездельем, скрашивал свои дни разными забавами: «И тут была у него потеха: пашню пахал вешнюю и с боярами сеял гречиху. И иные потехи: на ходулях ходил и в саван наряжался». Последняя игра представляла собой пародию на обряд церковных похорон – устанавливался гроб с покойником и проходило отпевание, состоявшее из самой отборной брани.

Однажды Иван Васильевич отправился охотиться. При возвращении великий князь и сопровождавшая его свита встретились с новгородскими пищальниками. Было их человек пятьдесят. Новгородцы просили за своих опальных людей. Князь приказал гнать их.

Новгородцы забросали посланцев Ивана IV грязью. Те пустили в ход оружие. И тогда «пищальники все стали на бой и почали ис пищалей стреляти, а дворяне из луков и саблями. И бысть бой велик, и мёртвых по пяти, по шести на обе стороны. И государя не пропустили тем же местом к своему стану проехати, но объеха государь иным местом».

Это взбесило номинального владыку Московского княжества. Велено было произвести розыск и выяснить: кто напустил Пищальников на великого князя и его людей? Как осмелились новгородцы преградить путь государю и применить оружие?

Подозрительный и трусливый, Иван IV и мысли не допускал о случайности происшедшего: «Государь о сём бысть в сумнении, и повеле о сём проведати, по чьему науку бысть сие съпротивство, а без науку сему быти не можно». В случившемся царь видел заговор, а раз так, надо было искать злоумышленников в своих рядах. Поручено это было дьяку Василию Захарову.

Дьяк давно присмотрелся к молодому правителю и знал, как угодить ему. Иван IV уже дважды подвергал опале бояр, Ф. С. и В. М. Воронцовых, дворецкого И. П. Фёдорова и князя И. И. Кубенского. На них и указал догадливый дьяк.

Фёдор Семёнович Воронцов был вторым воеводой передового полка, Василий Михайлович Воронцов – вторым воеводой полка левой руки, Иван Петрович Фёдоров – конюшим, Иван Иванович Кубенский – вторым воеводой большого полка и троюродным братом великого князя по материнской линии. В застенок бросили фактическое руководство войска.

И вот в преддверии нашествия крымцев дьяк Захаров «неведомо каким обычаем извести государю сие дело на бояр». Летописец, конечно, лукавил – методы принуждения к нужным владыкам показаниям хорошо и давно известны: дыба, кнут, вода, огонь и тиски разного рода.

Все (кроме Фёдорова) выдержали пытку и вины своей не признали. Поэтому обвинительное заключение было весьма туманным: «За некоторое их к государю неисправление». То есть не за мнимый заговор, а за какие-то попущения по службе.

Тем не менее приговор был суров – смертная казнь. Постниковский летописец рассказывает: «И июля в 21 день на завтрее Ильина дня велел князь великий на Коломне у своего стану перед своим шатры казнити бояр своих. И казнили их, всем трём головы посекли, а отцов их духовных у них перед их концом не было. А боярина Фёдорова о те же поры ободрана нага держали. Но государь его не велел казнити за то, что он ся виноват чинил. А сослал его на Белоозеро. А животы их и вотчины их велел князь великий поймать на себя».

Отрок мужал, и его игры переходили в садизм зарвавшегося владыки.

* * *

Совсем иначе смотрит на описанное выше автор исследования «Иван Грозный без лжи» Н. М. Пронина: «А ведь цвела весна, май месяц, и ввиду отсутствия неприятеля (крымцы, прознав о выступлении русских войск к южным границам, отложили свой поход на Русь) Иван просто взялся вместе с окрестными жителями пахать вешнюю пашню, сеять гречиху. А ещё… ещё он, смеясь, вышагивал с гурьбой деревенских парней на высоких ходулях, шутил, „обряжаясь в саван", дабы в какой-нибудь потехе изобразить привидение.

И как не понять из этих кратких штрихов, переданных летописцем, сколь далёк был юный Иван от кровавых разборок своей аристократии. Что, вероятно, вырвавшейся из холодных кремлёвских покоев душе его, душе сироты, было теплее среди людей простых, в глазах которых пусть угадывалось и почтение, и даже страх, но они были искренними, как и улыбки их, и крепкое крестьянское словцо, напрочь лишённое показного боярского подобострастия. И он оценил и запомнил это. Запомнил на всю жизнь».

Словом, в мае – июле 1546 года под Коломной резвился отрок, ещё не вошедший в разум, а через полгода это уже царь, муж могучего интеллекта, дерзнувший на то, на что не решились его более зрелые и умудрённые жизненным опытом предшественники. Но, как говорится, свежо предание об отроческой непосредственности и невинности завтрашнего царя, но что-то не верится автору, которая дала своей книге симптоматический подзаголовок «Мученик власти». Хорош мученик, не только казнивший людей, ложно оклеветанных (ПСРЛ. Т. 13, с. 448), но и не позабывший отписать себе их вотчины.

Великий князь тешится

Кстати. На подростковое недомыслие сваливал царь свои грехи, накопившиеся к 1554 году. Обращаясь к церковному собору, он говорил, что, уйдя от заповедей Господа, «заблудился душевне и телесне» по причине «юности и неведения». О царской короне ведал, а о том, как подобает государю держать себя, – ни сном, ни духом!

«Домострой»

Это – своеобразная энциклопедия русского домашнего быта, свод житейских правил и представлений, сложившихся к середине XVI столетия. Книга сохранилась в трёх редакциях – двух основных и одной дополнительной. Ряд рукописных списков 2-й редакции заканчивается «Поучением и наказанием» Сильвестра своему сыну Анфиму. В «Домострое» имеются и заимствования из более ранних памятников письменности – «Пролога», «Стословца», «Измарагды», «Златоуста» и других. Книга состоит из трёх частей и 63 глав.

Первая часть (главы 1-15) трактует вопросы религиозной жизни: правила перстосложения при крестном знамении; необходимость творить Иисусову молитву; обязанность мирянина посещать церковь, молиться дома, слушать наставления своего духовного отца, быть милостивым к странноприимным. Вот один из фрагментов первой части: «Каждому христианину следует знать, как по-божески жить в православной вере христианской. Прежде всего, всею душой веровать в Отца и Сына и Святого Духа – в нераздельную Троицу. В воплощение Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия, веруй. Называй Богородицей мать, его родившую. И Кресту Христову с верою поклоняйся, ибо на нём совершил Господь спасение всех людей. Потому и иконе Христа, и Его Пречистой Матери, и святым небесным бесплотным силам, и всем святым честь воздавай, ибо Сам Он – Любовь».

Вторая часть посвящена семейной жизни. Главой семьи был муж. На нём лежала забота о материальном и духовном благополучии жены, родителей, детей, слуг. Семейные отношения подразумевали чёткое разделение обязанностей. При этом жена, как хозяйка дома, пользовалась большими правами и уважением: «Если дарует Бог хорошую жену – это дороже камня драгоценного. Блажен муж, если у него хорошая жена, число дней его жизни удвоится. Хорошая жена радует мужа своего и наполнит миром лета его. Жена добрая, терпеливая и молчаливая – венец своему мужу. Блажен муж такой жены, и жизнь свою проживут они в добром мире».

При ослушании и серьёзной провинности жену полагалось наказывать, но без злобы, с любовью: «А за любую вину ни по уху, ни по глазам не бить, ни под дых кулаком, ни пинком, ни палкой не колотить. Бить плетью – бережно, с поучением. Оно и вразумительно, и больно, и страшно, и здорово. И только за большую вину и огорчение, за серьёзное и страшное ослушание и нерадение».

Третья часть (главы 30–63) состоит из практических советов по домоводству – чистота в доме, умеренность во всём, знание правил поведения дома и в гостях: «И есть бы, и пить нам во славу Божию, а не объедаться, не упиваться, не пустотой заниматься.

А к этому добавь ещё: когда пригласят тебя на пир, не упивайся до страшного опьянения и не сиди допоздна, потому что во многом питии и в долгом сидении рождаются брань, и свара, и драка, а то и кровопролитие. И ты, если здесь находишься, хотя не бранишься и не задираешься, в той брани и драке не будешь последний, но первый: ведь долго сидишь, дожидаешься этой драки.

Не говорю: не следует пить – такого не надо; но говорю: не упивайтесь допьяна. А дара Божьего не порицаю, но порицаю тех, кто пьёт без удержу. Многие люди лишаются пьянством и земного богатства.

Если случится приветить приезжих людей, торговых ли или иноземцев, иных гостей, званых ли, Богом ли данных: богатых или бедных, священников или монахов, – то хозяину и хозяйке следует быть приветливыми и должную честь воздавать по чину и по достоинству каждого человека».

Создание «Домостроя» было связано с необходимостью регламентации быта состоятельных горожан. К ним в основном и обращены поучения сборника: «Кто с запасом живёт, у хозяйственной жены и закуска всегда запасена, никогда перед гостем не стыдно: хотя бы даже и пир – разве чего нужного прикупить, а то Бог дал – и дома всего много.

Во всём своём обиходе: в лавочном, и в любом товаре, и в казне, и в жилище, и в дворовом всяком припасе, деревенском и ремесленном, и в приходе и в расходе, и в займах и в долгах – во всём знать меру; по мере достатка и живёшь, хозяйство держишь. По приходу и расход.

Всякому человеку: богатому и бедному, большому и малому – должно всё рассчитывать и размерять, исходя из ремесла и доходов, а также и по имуществу.

Надобно каждому человеку избегать тщеславия, и похвальбы, и неправедной наживы. Жить по силе своей и по достатку, и расчётливо на прибыль от законных средств. Ибо такая жизнь благоприятна, и богоугодна, и похвальна от людей, и надёжна и себе и детям».

Эта мысль – достаток угоден Богу, если нажит честным путем, – была главной в «Домострое», ставшем настольной книгой для многих поколений русских людей.

Всему своё время

Почти два столетия назад великий русский поэт высказал мысль, которая для многих стала аксиомой: гений и злодейство несовместны. К сожалению, история человечества начисто опровергает этот постулат. Не применим он и к герою данной книги. Все, кто серьёзно занимался изучением жизни и деяний Ивана Грозного (и его хулители, и его аллилуйщики), сходятся в одном: царь был необычайно начитан и являлся одним из образованнейших людей XVI столетия.

Когда же Иван Васильевич почерпнул свои немалые знания и кто руководил образованием отрока, пребывавшего в полной заброшенности и отчуждённости от безразличного (а порой и враждебного) к нему окружения? Ни одна придворная роспись не упоминает, что у Ивана и его младшего брата Юрия были воспитатели и учителя. А между тем известно, что в Новгороде юным государем была заказана копия Софийского свода Великих Миней, только-только законченных архиепископом Макарием.

Этот документированный факт наталкивает на мысль, что первым учителем и наставником Ивана был митрополит Иоасаф, вскоре низложенный Иваном Шуйским. В марте 1542 года новым владыкой церкви был поставлен Макарий; он и взял под своё покровительство отчуждаемого высшим боярством отрока.

Митрополит Макарий был человеком гуманным и просвещённым. Получив высшую духовную власть, он начал собирать по городам и весям Руси памятники православной литературы. За десять лет Макарий создал ещё более полный Успенский свод Великих Миней. Это настоящая энциклопедия, в которой собраны все святые книги, обретавшиеся на Руси 1540-х годов. Неудивительно поэтому, что подопечный митрополита был особенно начитан в религиозной литературе.

Иван IV великолепно разбирался в богословии, целыми абзацами наизусть цитировал Святое Писание. Кроме Псалтири (книги для всех) он знал Новый и Ветхий Завет, труды отцов церкви, постановления Вселенских соборов. Свободно ориентировался в ересях, безошибочно классифицируя их основные признаки.

Обладая уникальной памятью, Иван IV не всегда прибегал к помощи первоисточника, что видно по мелким и несущественным неточностям, которые он допускал в диктовавшихся им документах и письмах (сам царь не писал). А это лишний раз указывает на обширность и основательность его знаний.

Иван IV прекрасно знал как отечественную, так и зарубежную историю. Знал работы античных философов и греко-римскую мифологию, любил ссылаться на мифологических персонажей, и всегда к месту. В своих работах царь приводил примеры из истории древнего Вавилона, Персии, Греции, Рима, даже королевств вандалов и готов. Досконально знал генеалогию всех европейских (и ряда азиатских) династий; освоил искусство риторики, поэзии, музыки и военного дела; имел определённый багаж знаний по математике, архитектуре и медицине. Словом, вопреки обстоятельствам, оказался на высоте занимаемого положения и многое мог бы дать своему народу, если бы… Но об этом чуть позже.

Глава II

Боговенчанный царь и самодержец

Венец и бармы

Московские князья рано стали претендовать на царский титул, означавший высший предел власти земных владык. Уже повесть о житии великого князя Дмитрия Ивановича Донского, помещённая в Московском летописном своде конца XV столетия, говорит о нём как о царе и самодержце всей русской земли: «царский сан держаще». В повести несколько раз упоминается венец князя, который вошёл в историю под названием «Шапки Мономаха»: «На престоле царском сидя, царскую багряницу и венец нося…»

Та же мысль проводилась в сочинении старца Ферапонтова монастыря Спиридона-Саввы «Послание о Мономаховом венце». В ней великий князь Василий III назывался царём, а всё сочинение обосновывало законность этого титула.

И вот, на что не решились мужи опытные в правлении и умудрённые жизнью, сделал юнец. 13 декабря 1546 года Иван IV заявил митрополиту (конечно, не без соответствующей подготовки с его стороны) о своём намерении венчаться на царство. Святитель, приложивший немало усилий, чтобы сделать это желание собственной мыслью вчерашнего отрока, рьяно взялся за дело.

Во вторник 14 декабря у митрополита собралась Боярская дума. На её заседании присутствовали даже те, кто находился на тот момент в опале. Самого Ивана IV не было, а это указывает на то, что ни великий князь, ни митрополит не были уверены в положительном решении поднятого ими вопроса. Но Макарию всё же удалось убедить Думу в важности и необходимости предложенного им шага. Согласие Думы было получено. В этот же день состоялось её второе заседание, но уже не в резиденции митрополита, а в царском дворце.

17 декабря проходила торжественная церемония официального объявления о венчании государя. На ней Иван произнёс две проникновенные речи, которые, по словам летописца, повергли всех присутствовавших в слёзы радости и гордости за столь раннюю мудрость молодого государя (Ивану IV было в этот день 16 лет, три месяца и три недели).

Венчание на царство проходило 16 января 1547 года. В «Летописце начала царства» читаем: «В воскресенье венчан был на царство Русское благоверный великий князь всея Руси Иван Васильевич преосвящённым Макарием, митрополитом всея Руси, и архиепископами, и епископами, и архимандритами, и всем освящённым собором Русской митрополии. А венчан был животворящим крестом, и царским венцом, и бармами, которыми на царство Русское прародитель его Владимир Мономах».

Митрополит Макарий обратился к Ивану с речью, содержавшей мысль о высоте царского служения:

– Вас бо Господь Бог в Себе место избра на земли, и на Свой Престол вознёс, милость и живот посади у вас. И нарекаешься князь великий Иван Васильевич, боговенчанный царь и самодержец всея Великой Руси.

После молебна митрополит совершил помазание: великому князю давалась благодать Божья на служение Руси. На Ивана возложили знаки власти: Честной Животворящий Крест, бармы и шапку Мономаха. После этого митрополит Макарий благословил молодого царя укреплять «суд и правду» в родной земле, оборонять её от врагов, быть милостивым к подданным и строго карать зло, строго блюсти православную веру и всячески оберегать мать-церковь.

Из всего церемониала венчания Ивана IV на царство особое значение в глазах русского человека имел акт миропомазания, так как средневековый обыватель был фанатично религиозен и не знал никаких других учений мировоззренческого характера. Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн так объяснял смысл акта миропомазания: «Помазание царей святым миром[6] имеет своё основание в прямом повелении Божием. Об этом часто говорит Священное Писание, сообщая о помазании пророками и первосвященниками ветхозаветных царей в знак дарования им особой благодати Божией для богоугодного управления народом и царством. Православный катехизис свидетельствует, что „миропомазание есть таинство, в котором верующему при помазании священным миром частей тела во имя Святаго Духа, подаются дары Святаго Духа, возвращающие и укрепляющие в жизни духовной“.

Над каждым верующим это таинство совершается лишь единожды – сразу после крещения. Начиная с Иоанна Грозного, русский царь был единственным человеком на земле, над кем Святая церковь совершала это таинство дважды – свидетельствуя о благодатном даровании ему способностей, необходимых для нелёгкого царского служения.

Иван Грозный стал первым помазанником Божьим на русском престоле. Воцарение Грозного стало переломным моментом русской истории, завершив пятивековой процесс формирования русского народа как народа-богоносца, русской государственности как религиозно осмысленной верозащитной структуры, русского самосознания как осознания богослужебного долга, русского «воцерковленного» мироощущения как молитвенного чувства промыслительности всего происходящего. Соборность народа и его державность слились воедино, воплотившись в личность русского православного царя».

Действо коронации и акт миропомазания произвели на юного государя, психически не слишком уравновешенного, очень сильное впечатление. На несколько дней он скрылся в уединении, отмаливая накопившиеся грехи, а затем приказал собрать в Москве людей всякого чина и состояния, избранных всенародно, для важного государственного дела.

В один из воскресных дней (на исходе зимы) у лобного места собрался народ. После обедни царь вышел из Кремля с духовенством, с крестами, с боярами и охраной. Люди стояли в глубоком молчании.

Отслужили молебен, и Иоанн обратился к митрополиту:

– Святый владыко! Знаю усердие твоё ко благу и любовь к отечеству – будь же мне поборником в моих благих намерениях. Рано Бог лишил меня отца и матери; а вельможи не радели обо мне: хотели быть самовластными; моим именем похитили саны и чести, богатели неправдою, теснили народ – и никто не претил им. В жалком детстве своём я казался глухим и немым: не внимал стенанию бедных и не было обличения в устах моих! Вы, вы делали что хотели, злые крамольники, судии неправедные! Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слёз, сколько крови от вас пролилося? Я чист от сея крови! А вы ждите суда небесного!

Тут царь поклонился на все стороны и продолжил:

– Люди божии и нам Богом дарованные! Молю вашу веру к Нему и любовь ко мне: будьте великодушны! Нельзя исправить минувшего зла: могу только впредь спасать вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет; оставьте ненависть, вражду; соединимся все любовию христианскою. Отныне я судия ваш и защитник.

Так началось самостоятельное правление государя, дела и пороки которого до сего дня остаются предметом разногласий и острых дискуссий среди учёных самых разных исторических школ и мировоззрений.

* * *

Принятие царского титула Иваном IV стало своеобразным (и пока формальным) переворотом в отношениях государя с наиболее знатной и влиятельной частью русского общества. Известный публицист В. Ф. Иванов писал по этому поводу: «Святой митрополит Макарий защитил самодержавие Грозного против преступной попытки бояр его расшатать. Великий святой предвидел, что в лице Грозного он обретает великого царя».

Ещё более радикальна в своих выводах Н. М. Пронина: «Вместе с Иваном венчалась и сама Русь, во всеуслышание принимая на себя высокое духовное наследие Византии, равно как с „бармами Мономаха" приняла она и наследие древнего Киева».

В отношении «всеуслышания» исследовательница несколько переборщила: иностранные государства были извещены об акте венчания русского государя только через… два года. Польские послы, например, с удивлением узнали, что Иван IV «царём венчался» по примеру прародителя своего Владимира Мономаха и имя (титул) «не чужое взял». Узнали официальным путём – через Посольский приказ. Не удовлетворившись устным сообщением, потребовали письменных доказательств. На что получили категорический отказ – хитроумные чинуши иностранного ведомства боялись, что, получив письменный ответ, поляки смогут обдумать свои возражения, а это породит спор. Но это привело к тому, что Речь Посполитая отказывалась признать новый титул российского правителя вплоть до петровского времени, то есть более полутора столетий.

Елей на душу молодого царя первой пролила братия Хиландарского монастыря. В послании Ивану IV 1548 года она титуловала его «единым правым государем, белым царём восточных и северных стран, святым, великим благочестивым царством, солнцем христианским, утверждением седми соборных столпов». Сербские хроники называли Ивана IV «надеждой всего Нового Израиля», «солнцем Православия», царём всех православных христиан.

Но только в 1562 году патриарх Иоасаф прислал Ивану IV грамоту, которая узаконивала его царский титул. Основанием для этого послужила легенда о вручении константинопольским императором Константином царских регалий киевскому князю Владимиру: «Венчали на царство благочестивейшого великого князя Владимира и даровали ему тогда царский венец на главу с диадемою и иные знаменья и одежды царские».

Светские государи Европы и Рим оказались менее сговорчивыми. Первой признала (1555 год) новый титул Ивана IV протестантская Англия.

Кстати. Весьма симптоматично, что венчание Ивана IV на царство проходило в год 400-летия летописного основания Москвы. Любители астрологии и оккультных наук наверняка найдут в этом совпадении нечто мистическое.

Скрепы земные и небесные

Не слишком-то полагаясь на поддержку западноевропейских государств, митрополит Макарий призвал на помощь юному государю не только земную, но и небесную церковь в лице святых защитников Руси. С этой целью в начале февраля 1547 года в Москве был созван Освящённый собор.

В ходе своих многолетних трудов по составлению Четьи-Миней Макарий собрал сведения о жизни и подвигах святых, которые почитались на различных территориях страны. Настало время канонизировать их для общероссийского почитания.

В ходе работы, в которой царь принял участие, собор канонизировал 23 святых: великого воина и устроителя Руси Александра Невского, крестителя Муромской земли князя Константина с сыновьями Михаилом и Фёдором, митрополита московского Иону, известных подвижников Панфутия Боровского, Макария Калязинского, Александра Свирского, Савватия и Зосима Соловецких, Михаила Клопского, ученика Сергия Радонежского Никона и других.

Через неделю с небольшим в столице состоялось ещё одно торжество – царская свадьба. Женитьба должна была повысить статус юного государя как человека самостоятельного – хозяина, входящего во все дела родительской отчины.

В средневековой Руси супругу для молодого человека искали родители. У Ивана не было в живых ни отца, ни матери. Решающую роль в этом вопросе, конечно, сыграла его духовная мать – церковь. Вне всякого сомнения, Иван советовался с митрополитом Макарием и со своим духовником, протоиреем Благовещенского собора Фёдором Барминым.

Выбор пал на Анастасию Романову, которая славилась красотой, умом и благочестием. Бралась в расчёт и её родословная – происхождение от одного из потомков Захария Ивановича Кошкина, начавшего службу московским князьям уже в XIV столетии. Захарьины-Юрьевы были связаны родственными узами с другими семейными кланами, поэтому брак укреплял опору царя во всём старомосковском боярстве. Немаловажным было и то обстоятельство, что Захарьины-Юрьевы никогда не участвовали ни в каких заговорах и не принадлежали ни к каким оппозициям. Это был один из самых верных правителям родов аристократии.

Изображение Анастасии Романовой на памятнике «Тысячелетия России» в Новгороде

Венчал молодых сам митрополит. Торжество проходило в Успенском соборе Кремля.

– Днесь таинством Церкви, – говорил Макарий, – соединены вы навеки, да вместе поклоняетесь Всевышнему и живёте в добродетели, а добродетель ваша есть правда и милость…

Первый брак Ивана IV был на редкость удачным – Анастасия оказалась «христолюбивой царицей», достойной супругой и правительницей. Она постоянно появлялась перед народом, вместе с мужем стояла в храмах на богослужениях. В частых паломничествах они шли пешком рука об руку.

Занимаясь благотворительностью, Анастасия ездила с собственной свитой раздавать милостыню, выкупала должников, посещала монастырские больницы. По русским обычаям она заведовала хозяйством мужа, в которое входили прислуга дворца и многочисленные царские сёла. Царица отдавала распоряжения, проверяла доходы и расходы. У неё был свой аппарат дьяков и подьячих.

Весьма показательно, что, отправляясь в казанский поход, Иван Васильевич номинально оставил за себя в Москве брата Юрия, но и жене дал немалые полномочия – «волю царскую». Вряд ли это случилось бы, будь Анастасия только добродетельной, смиренной и набожной, как характеризуют её летописи. Англичанин Горсей отмечал, например, что первая жена Грозного была мудрой и влиятельной, её любили и почитали подданные, но боялись. Конечно, боялись не простолюдины, а ближайшее окружение царя, у многих из которого имелись веские основания для переживаний за себя любимых.

Литературный портрет Анастасии нашёл отражение в «Житии Муромских чудотворцев святых благоверных князей Петра и Февронии» – великолепном памятнике, созданном псковским монахом Ермолаем-Еразмом и воспевающем идеал семьи и брака.

«И вошёл страх в душу мою»

Провозглашение Ивана IV царём ознаменовалось тяжелейшими бедствиями для Москвы – весной начались пожары. Сначала выгорел Китай-город. При этом в башне у Москвы-реки вспыхнул порох, и башню размело так, что кирпичи падали на другой берег. Через короткое время – новый пожар. На этот раз горело Заяузье.

Но всё это были цветочки по сравнению с тем, что случилось 21 июня. Летопись отмечала: «В десять часов дня загорелся храм Воздвижения Честного Креста на Арбатской улице. И была тогда великая буря, и потёк огонь, словно молния, и пронёсся в одночасье через всё Занеглименье». Скоро горел весь город. В огне погибло 1700 человек. Летописец печалился: «Прежде такого пожара в Москве не было, с тех пор как Москва стала. Ибо прежде не была Москва столь многолюдна, как ныне».

Пожары в Москве были не редкостью, а буднями, но этот за свою исключительность получил название «Великий». Его прямым последствием стало первое народное восстание в столице, спровоцированное противниками Глинских, родственников царя. Летопись рассказывает: «На пятый день после пожара, в воскресенье, приехали бояре к Успенскому собору на площадь, собрали чёрных людей и начали спрашивать их:

– Кто Москву зажёг?

Те же начали отвечать, что-де княгиня Анна Глинская с детьми своими волховала: вынимала сердца человеческие да клала в воду, кропила – и оттого-де Москва выгорела».

А говорили так чёрные люди потому, что были в ту пору Глинские у царя в приближении и люди их творили москвичам насилия и грабежи.

Анна Глинская – это бабка царя по матери, дети её, Михаил и Юрий, – его родные дяди, братья матери. Взбунтовавшимся москвичам удалось разыскать только князя Юрия. Его приволокли на Торг, там и порешили. После этого начался грабёж богатых людей.

Царь во время пожара убежал в Воробьёво. Восставшие направились туда на третий день после убийства Юрия. Здесь они потребовали выдачи Анны Глинской, ссылаясь на то, что та «сорокою летала да поджигала» дворы обывателей. Иван применил силу. «Царственная книга» повествует: «Царь же и великий князь повеле тех людей имати и казнити; о них же мнози разбегошася по иным градам, видяще свою вину, яко безумием своим сие сотвориша».

Это был первый опыт молодого государя по расправе с безоружными людьми. Поэтому многим удалось убежать, скрыться от царской мести. В дальнейшем Иван IV таких оплошностей уже не допускал.

Грандиозный пожар и появление в загородной резиденции царя разъярённых толп простолюдинов до смерти напугали трусливого правителя. Позднее он вспоминал: «Бог наслал великие пожары, и вошёл страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой, умилился я и познал свои согрешения».

Иван не скоро пришёл в себя. И этот период его заторможенности стал золотым временем царствования Ивана IV Васильевича.

* * *

Великий пожар и народное волнение потрясли молодого государя (ему ещё не было 17 лет) и навсегда остались в его памяти. В июле 1564 года он запечатлел эти события в письме к А. М. Курбскому: «Наши изменники-бояре, улучив благоприятное время для своей измены, убедили скудоумных людей, что будто наша бабка, княгиня Анна Глинская, со своими детьми и слугами вынимала человеческие сердца и колдовала, и таким образом спалила Москву, и что будто мы знали об этом замысле.

И по наущению наших изменников народ, собравшись по обычаю судейскому, с криками захватил в приделе церкви великомученика Христова Димитрия Солунского, нашего боярина, князя Юрия Васильевича Глинского. Втащили его в соборную и великую церковь и бесчеловечно убили напротив митрополичьего места, залив церковь кровью, и, вытащив его тело через передние церковные двери, положили его на торжище, как осуждённого преступника.

Мы жили тогда в своём селе Воробьёве, и те же изменники подговорили народ и нас убить за то, что мы будто бы прячем от них у себя мать князя Юрия, княгиню Анну, и его брата, князя Михаила. Как же не посмеяться таким измышлениям? Чего ради нам самим жечь своё царство? Сколько ведь ценных вещей из родительского благословения у нас сгорело, каких во всей вселенной не сыщешь. Кто же может быть так безумен и злобен, чтобы, гневаясь на своих рабов, спалить своё собственное имущество? Он бы тогда поджёг их дома, а себя бы поберёг!»

В приводимой нами эпистоле царь писал о своём окружении: «В этом ли состоит достойная служба нам наших бояр и воевод, что они, собираясь без нашего ведома в собачьи стаи, убивают наших бояр, да ещё наших родственников? И так ли душу свою за нас полагают, что всегда жаждут отправить душу нашу из мира сего в вечную жизнь? Нам велят свято чтить закон, а сами нам в этом последовать не хотят!»

Ивану IV пришлось пережить немало разочарований в своих «верных» рабах. Он настолько разуверился в людях, что стал подозревать всех и каждого в злонамеренных помышлениях против него. Детские страхи и ужас, пережитый в 1547 году, стали тем фундаментом, на котором сформировались деспотизм и изуверство Ивана Васильевича, предпоследнего царя из династии Рюриковичей.

«Кто ни буди»

После июньского восстания 1547 года перед правительством Ивана IV встала задача по умиротворению посадского населения Москвы, вообще создание хотя бы видимости некой демократизации общества. Наглядным шагом к этому стал Челобитный приказ – символический мост между царём и народом.

Главой нового учреждения царь назначил окольничего Алексея Адашева, одного из страстных сторонников государственных реформ. По воспоминаниям современника, Иван Васильевич так обрисовал задачи Адашева на его ответственном посту:

– Поручаю тебе принимать челобитные от бедных и обиженных и разбирать их внимательно. Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных. Не смотри и на слёзы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящего быть правым, но всё рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь лишь суда божия, обеливая судей правдивых от бояр и вельмож.

Человек широкого государственного ума, Адашев старался удовлетворить многочисленные жалобы и претензии, поступившие к нему, – всех, «кто ни буди». Во всяком случае, в одной из летописей его деятельность на посту главы Челобитного приказа оценивалась как вполне положительная: «В те годы Русская земля была в великой тишине и во благоденствии и в управе. А кому из челобитчиков откажет, тот в другой раз не бей челом. А кой боярин челобитной волочит – тому боярину не пробудет без кручины от государя».

То есть исполнение решений Челобитного приказа контролировалось. В крайних случаях дело доходило до царя, и тогда своевольному боярину или чиновнику приходилось плохо.

Немец Генрих Штаден свидетельствует: «Всё, что ни прикажет он, – всё исполняется, и всё, что запретит, – действительно остаётся под запретом».

К сожалению, добраться до всех злоупотреблявших своим положением и властью ещё не удавалось ни одному правительству, ни одному деспоту. Неслучайно именно во второй половине XVI столетия родилась сатирическая молитва – образец покаяния для брюхатых мздоимцев и «чиноначальных людей».

«О, горе мне, грешному!

Како меня земля не пожрёт за мои окаянные грехи, преступившему заповедь божию и закон, и суд божий, и от государя своего заповеданное слово. И богатство насильством и кривым судом приобретал. А ещё и свою челядь насильством и неправдою казнил, и наготою, и гладом, и босотою озлобил. Отче, прости мя.

Согрешил перед Богом и перед государем, перед великим князем – русским царём. Заповеданное мне им нигде же по его слову как следует не сотворил, но всё преступил и солгал и не исправил. Волости и грады держал от государя и суд, но не право, а по мзде и по посулу. Правого в вине доспел, а виноватого правым доспел. А государю суд неправо сказал – всё по мзде и по посулу. И в том, отче, прости мя».

Да, взяточничество и произвол чиновничества, бушующие пышным разноцветьем в наши дни, родились не сегодня. Наши далёкие предки страдали от них и на заре становления Русского государства. Высокое и низкое (более того – низменное) – две стороны одного явления, название которому жизнь.

Окно в Европу

Имя Ивана Грозного, как правило, положительных эмоций не вызывает. Злодеяния этого государя чаще всего заслоняют то хорошее, что было совершено за годы его правления, которое начиналось с весьма многообещающих преобразований: реформы правительства Адашева, Судебник 1550 года, покорение Казанского ханства и Астрахани. Были и более скромные предприятия. Наш рассказ об одном из них.

В 1547 году Иван IV поручил послу Гансу Шлитте завербовать в Европе и привезти в Москву лиц следующих профессий: книжников, понимающих латинскую и немецкую грамоту, бумажных мастеров, а также докторов, умеющих ходить за больными и лечить их.

Молодому государю требовались мастера, умеющие изготовлять броню и панцири; мастера горных дел, знающие методы обработки золотоносной, серебряной, оловянной и свинцовой руд. Нелишними считал царь людей, умеющих находить жемчуг и драгоценные камни. Желал привлечь на Русь мастеров золотых дел, ружейников, строителей церквей, кремлей и отдельных каменных зданий, людей, умеющих провести воду в крепость. Особенно заботили Ивана Васильевича полевые врачи, умеющие лечить свежие раны и сведущие в лекарствах. То есть это была допетровская программа приобщения Руси к передовой науке и культуре.

Но не тут-то было: западные цивилизаторы имели свои планы в отношении «северных варваров». Руководство Девонского ордена, преграждавшего все пути на Запад, потребовали от государей Европы сорвать опасные замыслы «москалей». Шлитте, набравший 123 специалиста, был арестован в Любеке и посажен в тюрьму. Мастера, завербованные им, разошлись. Один из них попытался самостоятельно пробраться на Русь, но на границе был схвачен и казнён (!).

Не лучше оказалась судьба и другой группы, набранной для работы в Московии. Её возглавляли доктор права Иоганн Цегендер фон Россенек и Вольф из Страсбурга. Их захватили в Вендене и продержали в заключении пять лет. Судьба Вольфа неизвестна. Цегендера освободили с условием: не пытаться «работать» на Московию.

В своей попытке получить с Запада нужных Руси мастеров Иван IV руководствовался элементарным желанием мирного сотрудничества и дружеских отношений с христианскими государствами. Молодой царь жаждал открыть для своей страны «морское плавание, чтобы гости и купцы отчин великого государя, которые захотят торговать в Шведской земле, и те б торговали в Шведской земле, а которые захотят идти из Шведской земли в Любок и Антроп**, в Испанскую землю, [7] Англию, Францию – тем были бы воля и бережение, и корабли были бы им готовы».

Но за время боярского правления западные соседи Руси почувствовали себя в силе и потеряли всякое чувство меры: в городах Прибалтики разоряли русские церкви, русские «концы» и подворья. Русским запрещали торговать – они могли только заключать сделки с местными купцами, которые назначали свои цены и наживались на посредничестве.

Руководство Ливонского ордена наложило запрет на доставку в Россию меди, свинца, олова, серы и селитры. Германскому императору ливонцы писали, что «Россия опасна», поставка ей военных товаров и допуск в неё ремесленников «умножит силы нашего природного врага».

Враждебные выходки против русских нарастали как снежный ком. Под вымышленными предлогами грабили купцов, бросали их в тюрьмы, из которых не каждому повезло вырваться. Михалон Литвин, автор записок о том времени, сообщает: «У ливонцев их [русских] убивают, хотя москвитяне и не заняли у них никаких областей, будучи соединены с ними союзом мира и соседства. Сверх того, убивший московитянина кроме добычи с убитого получает ещё от правительства известную сумму денег».

Запад панически боялся поднимавшейся «варварской» Руси, а потому правители Литвы и Польши жёстко проводили курс на её изоляцию от «цивилизованного» мира. Случай с набором мастеров Гансом Шлитте наглядно показал Ивану IV, что «окно в Европу» придётся пробивать с оружием в руках. Правда, никто ещё не предполагал, насколько это будет трудно. Впрочем, Грозный был не из тех, кого смущали какие бы то ни было препятствия.

«Открытие» России

Первые достоверные (и достаточно объективные) сведения о Москве образованные европейцы почерпнули из трудов С. Герберштейна. Австрийский дипломат барон Сигизмунд Герберштейн (1486–1566) получил образование в Венском университете, участвовал в военных походах Австрии против Венгрии и Венеции. Довольно рано он был посвящён в рыцари и поступил на службу при дворе императора Максимилиана I.

Герберштейн много путешествовал. С дипломатическими миссиями он побывал в Дании, Швейцарии, Нидерландах, Италии, Испании, Франции, Польше и различных городах Германии. Дважды приезжал в Россию (1517, 1526), где провёл в общей сложности полтора года. Здесь он добивался поддержки Российским государством Австрии в борьбе с Венгрией и участия её в антитурецкой коалиции европейских держав.

Находясь в России, Герберштейн вёл дневник, который позднее стал для него основным источником при работе над «Записками о московитских делах» (1549). Будучи человеком широко образованным и наблюдательным, австрийский дипломат сумел собрать массу материалов о России. Основные сведения о стране пребывания Герберштейн получил от великого князя Василия III, его советника Г. Траханиота и воеводы И. Челяднина. Но он не пренебрегал и беседами с купцами, подёнщиками-землекопами, немцами-артиллеристами, находившимися на русской службе. Владея одним из славянских диалектов, Герберштейн мог читать русские летописи, Судебник Ивана III, церковные правила митрополита Иоанна II и «Вопрошание Кирика», посвящённое проблемам догматически-канонического характера.

Первая печатная карта Руси, 1525

В «Записках…» даны описания политического устройства Русского государства, присоединения к Москве Новгорода, Пскова, Рязани; география Русского государства и сопредельных с ним земель; пути через бассейн Печоры и Урал; маршрут плавания по Ледовитому океану в Норвегию, составленный со слов его участника Г. Истомы. Герберштейн кратко изложил историю государства, начиная с Киевской Руси, дал описание различных обрядов, в том числе возведения на престол великого князя, и, конечно, немало страниц посвятил столице Московии: «Самый город деревянный и довольно обширен, а издали он кажется ещё обширнее, чем на самом деле, ибо большую прибавку к городу делают пространные сады и дворы при каждом доме. Ещё более увеличивается он от растянувшихся длинным рядом в конце его домов кузнецов и других ремесленников, действующих огнём. К тому же между этими домами находятся луга и поля.

Обширное протяжение города производит то, что он не заключён ни в какие определённые границы и не укреплён достаточно ни стеною, ни рвом, ни раскатами. Часть его омывает Москва, в которую под самым городом впадает река Яуза. И вот эти-то реки до известной степени как бы укрепляют город, который весь деревянный, за исключением немногих каменных домов, храмов и монастырей.

Недалеко от города находится несколько монастырей, каждый из которых, если на него смотреть издали, представляется чем-то вроде отдельного города».

Герберштейну, хорошо знакомому с городами Западной Европы, ещё во многом носившими черты Средневековья, странно было видеть огромный город, лишённый внешних укреплений (в Москве ещё не было ни стен Китай-города, ни стен Белого, ни земляного вала). Поэтому он с видимым удовольствием отмечал, что столица Московии не совсем уж беззащитна.

«В городе есть крепость, выстроенная из кирпича, которую с одной стороны омывает река Москва, а с другой Неглинная. Крепость настолько велика, что кроме весьма обширных и великолепно выстроенных из камня хором государевых в ней находятся хоромы митрополита, а также братьев государевых, вельмож и других весьма многих лиц. К тому же в крепости много церквей, так что своей обширностью она почти как бы напоминает вид города.

Укрепления и башни этой крепости, вместе с дворцом государя, выстроены из кирпича на итальянский лад итальянскими мастерами, которых государь за большие деньги вызвал из Италии. Как я сказал, в этой крепости много церквей, почти все они деревянные, за исключением двух, более замечательных, которые выстроены из кирпича».

Герберштейн дал в своём труде сведения о многих территориях европейской части Московской Руси, описал состояние её вооружённых сил, политическое положение и торговлю, коснулся быта населения. Конечно, всё это под углом зрения «западника», то есть человека предубеждённого и враждебного стране своего временного пребывания. Вот его мнение о русских купцах. «Иностранцам любую вещь они продают дороже и за то, что при других обстоятельствах можно купить за дукат, запрашивают пять, восемь, десять, иногда двадцать дукатов», – жалуется барон. Тут же добавляет: «Впрочем, и сами они в свою очередь иногда покупают у иностранцев за десять или пятнадцать флоринов редкую вещь, которая на самом деле вряд ли стоит один или два».

Обратите внимание – в первом случае сказано: продают. Русские продают иностранцам вещи втридорога. Коварно, не так ли? Во втором – стороны как будто сквитались. Нет! Русские покупают втридорога. Не иностранцев тут вина – самих московитов. В первом случае – коварны, во втором – глупы. Один и тот же поступок оценивается по-разному, в зависимости от того, кто его совершил.

Русский дипломат не желает первым слезть с лошади – гордец. Барону удалось обмануть русского: сделав вид, что слезает, он в последний момент задержался, так что русский, повторивший движение Герберштейна, всё-таки ступил на землю первым – блестящая уловка, демонстрирующая преимущество европейского ума. И такой двойной счёт во всём.

Первым из иноземцев Герберштейн заговорил о склонности русских к покорности и слепому подчинению: «Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе».

На основании чего сделан этот вывод? «…По большей части господа перед смертью отпускают иных своих рабов на волю, но эти последние тотчас отдают себя за деньги в рабство другим господам». Естественно, возникает вопрос: много ли подобных случаев наблюдал Герберштейн во время своего пребывания в России? Наверное, не так много знатных людей умерло при нём. Несомненно, что свой глобальный вывод, отказывающий целому народу едва ли не в коренном человеческом качестве – стремлении к свободе, автор «Записок…» основывает на считаных примерах.

Что касается войск великого князя (напоминаем: Герберштейн был в Москве при Василии III), то они вообще недееспособны. А как же территориальные приобретения? Возвращение Смоленска? Оказывается, этим русские обязаны иностранцам, служащим у них.

И эта точка зрения не наивное германофильство, как могут подумать некоторые читатели, а стремление убедить западноевропейцев в том, что русский человек лишён по своей сути волевого начала. В любой ситуации «московит» выглядит не субъектом, а объектом чьей-то чужой воли. Словом, иди и владей ими.

И Запад, в лице его правящих элит, охотно принял эту точку зрения на Россию. Уже через четыре года после выхода в свет «Записок…» Герберштейна на «освоение» России отправились англичане, прикрыв экспедицию по северным морям поиском пути в Индию.

Кстати. «Записки о московитских делах», при всей их тенденциозности, донесли до нас не только много ценной информации, но порой и весьма неожиданной. Так, Герберштейн первый из иностранцев упоминает о выращивании в царских садах и во владениях крупных бояр роз. Путь царицы цветов в суровую Московию был долог: Индия, Иран, Передняя Азия, страны античного мира, средневековая Европа. Путешествие это заняло тысячелетия.

Начатки землемерия

Для составления «Стоглавого собора» указом царя предлагалось «писцов послати во всю землю писати». А именно: земли митрополичии и владычные, монастырские и церковные, княжеские, боярские, вотчинные и поместные, чёрные и оброчные, починки, пустоши и селища. Наряду с описью этих земель предписывалось произвести их измерение: «а мерити пашенная земля и не пашенная, и луги, и лес, и всякие угодья». А кроме этого – все реки и озёра, пруды, оброчные ловли, мосты и перевозы, торжища и огороды, погостья и церковные земли.

В это время в Московии уже имелись определённые понятия о вычислении площадей и о производстве различных измерений. В. Н. Татищев сообщает, что в наказе писцам 1556 года говорилось, что описание городов Русского государства производилось согласно «землемерных правил».

При Иване IV была составлена первая русская геометрия – «книга, именуемая геометрия, или землемерие радиксом и циркулем, глубокомудрая, дающая лёгкий способ измерять места самые недоступные, плоскости, дебри».

Конечно, эти возможности широко использовались русскими людьми, почитавшимися Западом варварами.

«Судия и защитник»

27 февраля 1549 года в Кремле начал свою работу Земский собор, который (на первых порах) представлял собой расширенное совещание митрополита, бояр и наиболее знатных дворян под предводительством самого царя. То есть он мало напоминал собой последующие собрания такого рода, но был первым из них.

Необычным оказалось его начало: Иван IV вышел на Пожар (торг)[8] и с лобного места стал каяться перед народом. Признал произвол бояр, правивших в его малолетство. Сказал, что сам в те годы был глух к нуждам простых людей, «не внимал стенанию бедных». И вдруг принародно обратился к этим самым боярам:

– Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слёз, сколько крови от вас пролилось? Я чист от сей крови, а вы ждите суда небесного.

Надо полагать, что низшие слои населения с удовлетворением восприняли угрозы молодого царя по адресу его окружения. В умах многих мелькнула заветная мысль о наказании всесильных обидчиков, а то и о стихийной расправе с ними. Но Иван тут же погасил робкие надежды простолюдинов:

– Люди божие и нам богом дарованные. Молю вашу веру к нему и любовь ко мне, будьте великодушны! Нельзя исправить минувшего зла, могу только спасать вас от подобных притеснений и грабительств. Забудьте, чего уже нет и не будет! Оставьте ненависть, вражду, соединимся все любовью христианскою! Отныне я судия вам и защитник!

С покаянием и признанием своих грехов царь обратился также к митрополиту и священнослужителям – и их призвал к забвению прошлого и сотрудничеству в настоящем.

Первое Земское собрание получило название «Собор примирения». Летописец писал о нём: «[царь] видя государство в великия тузе и печали от насилья сильных и от неправды, умысли смирити всех в любовь; и советовав со отцом своим Макарием митрополитом како бы оуставити[9] крамолы и вражду оутолити, повеле собрати всякого чину людей».

Выполняя своё обещание о защите простых людей, царь уже на следующий день после открытия Земского собора издал указ о новых формах суда. Этим указом резко ограничивалось влияние старой аристократии. Под особое покровительство Иван IV взял мелких помещиков – детей боярских и небогатых дворян, составлявших костяк вооружённых сил страны, основу её безопасности. По этому указу судить дворян мог только царь, боярский суд для них отменялся.

Чтобы государственное управление не замыкалось на узкой группе лиц, Боярская дума была увеличена с 18 до 41 человека. Были созданы также первые в России правительственные учреждения – «избы» (в дальнейшем – «приказы»), Челобитная и Посольская. Во главе первой из них царь поставил своего «добродетельного» друга Адашева, которому полностью доверял. Посольской избой управлял Иван Висковатый, вчерашний подьячий, в одночасье ставший (по современной градации) министром иностранных дел.

Земский собор работал несколько месяцев, царь в это время находился в войсках, шедших на Казань. От него долго не было никаких вестей, и в Москве встревожились. Современник писал: «Вся земля была в велицей печали и скорби». В народе говорили:

– Един государь был во всей Русской земли, како такого государя из земли выпустили. Ох, горе земле нашей!

Обращение Ивана IV ко «всей земле» породило в народе надежды на лучшее, вызвало симпатии к молодому государю. На имя царя стали поступать не только жалобы, но и предложения по улучшению жизни народа и усилению государства. До наших дней сохранились «рекомендации» Максима Грека, Ивана Пересветова и Ермолая-Еразма.

В рассуждениях о судьбах византийских царей, которые презирали своих «бояр», и в притче о юном царе, подпавшим под власть своих порочных страстей, сказывалась явная ориентация М. Грека на княжеско-боярские круги, недовольные политикой молодого государя.

Пересветов предлагал укрепление самодержавной власти путём введения порядков, господствовавших в Османской империи: строгой справедливости; выдвижения на государственные посты не по знатности фамилий, а по личным качествам; заботы о «воинниках», которыми держатся все царства. А что касается православия, полагал Пересветов, так «Бог не веру любит, а правду».

Псковский монах Ермолай-Еразм представил царю совсем другой проект. Обращая главное внимание на крестьянство, он писал: «Вся земля от царя и до простых людей тех трудов питаема». Описывая бедственное положение простых земледельцев, разоряемых большими податями и произволом начальства, он предлагал реформы в налогообложении.

…Отходчив и доверчив русский человек, веками живущий верой в доброго царя и с надеждой откликающийся на благие обещания своих правителей. Обещания, как правило, не подкрепляются практическими шагами: 27 февраля 1549 года москвичи стали свидетелями талантливо разыгранной царём одноактной пьесы под названием «Отныне я судия вам и защитник». Словом, театр на Пожаре!

Впереди Европы

В июне 1550 года Земский собор принял новый Судебник. В него вошли указы Василия III и Елены Глинской, но не только – в законодательство было внесено и много нового.

Прежде всего урезывались права наместников и волостелей. Теперь они могли собирать налоги на кормление себя любимых не по собственному хотению, а строго по доходным спискам, общим для всей страны.

Из ведения наместников изымался уголовный розыск. С этой целью была проведена губная реформа. По ней в городах и волостях из детей боярских избирались губные старосты; они должны были бороться с татями (разбойниками) и расследовать уголовные дела.

В городах начали избирать земских старост и целовальников, которые должны были участвовать в судебных разбирательствах, ведшихся наместниками. Отменялось «поле» – судебные поединки, так как этот обычай был выгоден богатым людям, имевшим возможность нанимать вместо себя хороших бойцов. Впервые вводилась уголовная ответственность за взятку (этого не было даже на Западе).

Более того, впервые в Европе Судебник обеспечивал неприкосновенность личности[10]. Отныне наместник не имел права арестовать человека, не предъявив доказательств его вины земскому старосте и двум целовальникам. Если случалось обратное, староста мог освободить арестованного и по суду взыскать с администрации наместника штраф «за бесчечье». Появилась возможность освобождения от наказания при надёжном поручительстве.

Лишались наместники и другого права: продать, казнить или отпустить на волю по своему усмотрению «татя и душегубца и всякого лихого человека». Отныне это стало прерогативой государя. При этом наказания за тяжёлые преступления были менее суровыми, чем, например, в Англии. По этому поводу путешественник Р. Ченслер писал: «По их законам они не могут повесить человека за первое преступление, но могут держать его в тюрьме, часто бить его плетями и налагать на него другие наказания. И он будет сидеть в тюрьме, пока его друзья не возьмут его на поруки.

Если это вор или мошенник, каких здесь очень много, то, если он попадётся во второй раз, ему отрезают кусок носа, выжигают клеймо на лбу и держат в тюрьме, пока он не найдёт поручителей о своём добром поведении. А если его поймают в третий раз, то его вешают.

Но и в первый раз его наказывают жестоко и не выпускают, разве только у него найдутся добрые друзья или какой-нибудь дворянин пожелает взять его с собой на войну, но при этом последний принимает на себя большие обязательства».

Судебником была введена налоговая реформа: вместо подворного обложения устанавливалось посошное – по количеству земли. Аннулировались тарханы (освобождение от налогов). Феодалы-вотчинники лишались права свободной торговли и права сбора торговых пошлин в их владениях.

Знакомясь с указами своих предшественников по трону, Иван IV обратил внимание на практику централизованного выкупа пленных, введённую его матерью Еленой Глинской. Эту практику царь перевёл на постоянную основу. С этой целью им был введён особый налог для спасения людей, попавших в неволю, – «полоничные деньги».

Были пересмотрены повинности крестьян. Самыми тяжёлыми из них являлись ямская и «посоха». Крестьяне обязывались поставлять лошадей и подводы для почтовых и армейских перевозок в любое время года, отрывая их от работы. Вместо этого была организована регулярная почта, а саму повинность сделали денежной. Налогом заменили «посоху» (сборы с сохи).

Принятие Судебника 1550 года стало эпохальным событием в развитии русского права. В Западной Европе ничего подобного ещё долго не было. В Англии судьи изнывали под тяжестью запутанных, не приведённых в систему правовых положений разного времени. Судопроизводство там было построено на прецедентах из старых решений, хранившихся в архивах.

Не лучше обстояло с этим и во Франции. Вольтер говорил о средневековом судопроизводстве своей страны: «Законы меняют, меняя почтовых лошадей, проигрывая по ту сторону процесс, который выигрывается на этом берегу. Если же и существует некоторое единообразие, то это единообразие варварства».

Факт принятия Судебника 1550 года, плохо согласующегося с широко распространёнными представлениями об Иване Грозном как о деспоте и тиране, погрязшем в разнузданных оргиях, вызвал следующую сентенцию известного писателя Александра Бушкова: «До выборов американских шерифов и суда присяжных оставалось ещё более двухсот лет, а в России они уже существовали, пусть и под другими названиями: губные старосты и земские судьи».

Постепенно к работе соборов стало привлекаться посадское население (купечество и богатые горожане), что тоже было сделано задолго до «передовой» Европы. Поэтому вполне справедливо другое замечание того же Бушкова: «Во многих западноевропейских странах, которые нам сегодня представляют старейшим оплотом демократии, подобное появилось худо-бедно к девятнадцатому веку». Вот так-то!

Кстати, об упоминавшемся выше «поле». Многие помнят поэму М. Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». Их поединок и был этим самым «полем», то есть решением на кулаках, кто прав. Правда, Михаил Юрьевич несколько сместил временные рамки: опричнина была введена в 1564 году, на 14 лет позже постановления первого Земского собора.

«Поле» уже не застал англичанин Ричард Ченслер, побывавший в Москве в самом начале 1550-х годов. Но по рассказам ближайшего окружения царя он смог описать только что канувший в Лету судебный обычай: «Если истец не может доказать ничего, то ответчик целует крест в том, что он прав. Тогда спрашивают истца, не может ли он предоставить какие-либо иные доказательства. Если нет, то он может иногда сказать:

– Я могу доказать свою правоту своим телом и руками или телом моего бойца, – и таким образом просит „поля“.

После того как противная сторона принесёт присягу, „поле“ даётся и той и другой стороне.

Перед тем как стать на поле, оба целуют крест, что они правы и что каждый заставит другого признать истину, прежде чем они уйдут с поля. Итак, оба выходят в поле с оружием, обычно употребляемым в этой стране. Они всегда сражаются пешими. Сами стороны бьются редко, если только они не из дворян. Последние очень стоят за свою честь и желают сражаться только с лицами, происходящими из столь же благородного дома, как они сами.

Как только одна сторона одержит победу, она требует уплаты долга, ответчика же отправляют в тюрьму, где подвергают его самому позорному обращению, пока он не примет своих мер».

Конечно, это был весьма ненадёжный способ установить истину, рассчитанный на то, что Бог правду любит и, конечно, поддержит того, за кем она пребывает.

У истоков регулярной армии

С 1544 по 1549 год русские войска совершили три зимних похода на Казанское ханство. В последнем из них участвовал царь, который сразу пришёл к выводу о необходимости преобразования русской воинской силы. А потому летом весьма хлопотливого для него 1550 года провёл в армии ряд реформ.

Приговором государя и Боярской думы было упорядочено и ограничено местничество. В полках (большом, правой и левой руки, передовом и сторожевом) установили чёткую иерархию воеводских мест. Порядок старшинства стал учитываться только в прямом подчинении, а между теми, кто не был подчинён друг другу, местничество не допускалось. Запрещалось оно и в период ведения боевых действий.

Из этих правил исключалась молодёжь. Юные аристократы начинали служить в 15–16 лет; командовать они ещё не могли, а идти под чьё-то начало считали для себя унижением. Было установлено, что подчинение менее родовитым воеводам – их непререкаемая обязанность и «в том их отечеству порухи нет».

Слабым местом русской армии была пехота, которая собиралась из городских ополчений. Поэтому по указу царя в России впервые начали формироваться регулярные части – стрельцы. В оные было записано три тысячи «выборных», то есть лучших, отборных Пищальников.

Стрелецкое войско набиралось из посадского населения Москвы и её пригородов; попали в него и казаки, изъявившие на это желание. Пребывание в стрельцах было пожизненным. Поселили их в Воробьёве, недалеко от летней резиденции государя.

Стрельцы охраняли Кремль, несли службу в городе (караульную и полицейскую), участвовали в походах. За это получали от казны по четыре рубля в год, то есть чуть больше копейки в день (вот это была копейка!). Правда, они не порывали со своим хозяйством – занимались ремёслами, торговлей и огородничеством. То есть во внеслужебное время жили привычным укладом посадского населения.

Стрелецкие полки состояли из 500 человек. Во главе их стояли стрелецкие головы (из дворян). Они за свою службу получали деревни.

Стрельцы

Полки имели знамёна, однотипное вооружение (холодное и огнестрельное оружие) и единую форму одежды. Последнее получилось случайно. Так как стрельцы участвовали в торжественных выездах царя и встрече иностранных послов, для них закупали сукно и шили нарядные кафтаны. Закупки, естественно, делались большими партиями, и каждая – разных цветов; получилось красиво.

Ивану IV удалось значительно преобразовать русские войска. Вот что писал по этому поводу венецианский посол Марко Фоскарино, посетивший Москву в 1557 году: «Войско своё он устроил по примеру французов, из Татарии выписал превосходных скакунов, которые по величине и дикости не уступают лошадям других стран.

Когда был произведён смотр войск, то оказалось, что в них насчитывается в настоящее время 3 тысячи тяжеловооружённых и 10 тысяч лёгкой кавалерии, что представляется крайне удивительным; 20 тысяч конных стрелков на саксонский образец, из них особенно выделяются стрелки из мушкетов, которых хочется обозвать убийцами; 30 тысяч стрельцов по образцу швейцарских…

Солдаты, получающие даже небольшое жалование, называются наёмными, хотя бы они и совсем не заключали письменных условий. Юношей, способных сражаться, у них много, так что московитяне превосходят всех других численностью людей и лошадей. Я непродолжительное время своего пребывания здесь видел два конных войска, каждое в 100 тысяч человек.

Император обладает многочисленной артиллерией на итальянский образец, которая ежедневно пополняется немецкими служащими, выписанными сюда на жалование. Она в достаточном количестве снабжена бомбардирами, превосходно устроена, обучена и постоянно упражняется. Наконец, она снабжена всевозможными боевыми снарядами…»

Это – характеристика вооружённых сил Московского государства, сделанная за год до начала Ливонской войны. Характеристика человека опытного (упоминает французские войска, швейцарских стрелков, конных саксонских стрелков

и артиллерию итальянского образца), поездившего по Европе и много изведавшего. У него было с чем сравнивать увиденное в России.

Но всё же цифровым данным Фоскарино доверять не стоит – дипломат явно пугал современников угрозой Московии, главу которой именовал даже императором. При всей лояльности по отношению к нашей стране, она пугала его своими возможностями как в настоящем, так и в перспективе.

«Всё царство заложилось за вельмож»

8 сентября 1549 года Ивану IV был подан проект реформ И. С. Пересветова.

Иван Семёнович родился в Великом княжестве Литовском. Много лет служил в различных европейских армиях, был дипломатом. За десять лет до передачи своего проекта царю перебрался в Москву. По его словам, сделал это потому, что услышал пророчества многих мудрецов, что царь будет вводить в царстве своём правду великую. О последней говорил:

– Правду Бог любит, и сильнее всего правда. Коли правды нет, то ничего нет. Вера христианская добра, всем полна, и красота церковная велика, а правды нет. Бог не веру любит – правду.

Москва 1540-х годов была во власти боярских группировок, боровшихся за своё преобладание. Положение страны в это время нашло отражение в «Сказании о Константине» Пересветова. Он писал, что вельможи – виновники всех неправд в государстве: хищений, взяточничества, неправых судов и междоусобиц. А для борьбы со злом, царящим в стране, нужен меч – «царёва гроза», «ибо начальник есть слуга Божий, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое».

Как человек, немало послуживший, Пересветов советовал молодому царю создать регулярную армию. Но её нужно содержать. Где взять для этого деньги? Пересветов рекомендует «веселить» армию из казны: «Годится со всего царства своего доходы себе в казну имати, а не казны своея воинникам сердца веселити».

То есть для содержания регулярной армии необходимо ввести специальный налог.

Пересветов считал, что служебная карьера должна определяться не знатностью рода, а личными заслугами и храбростью. Армия должна держаться на дисциплине и постоянном обучении воинской науке, а воинские начальники обязаны следить, чтобы в армии не было хищений, разбоя, азартных игр и пьянства.

Предложения Пересветова были шагом вперёд по сравнению с дворянским ополчением, которое перебивалось на «подножном корму» и не удовлетворяло потребности формировавшейся православной империи, вынужденной защищаться от многочисленных врагов. Регулярная армия освобождала крестьян от участия в военных походах, отрывавших их от хлебопашества.

Кроме военной реформы Пересветов предлагал реорганизацию торговли, судов и финансовой системы государства. Конечно, все новшества, как правило, встречаются в штыки, и Иван Семёнович немало пострадал от сильных мира сего, но остался верен России и своим идеалам: «В котором царстве правда, в том и Бог пребывает, и помощь свою великую подаёт, и гнев Божий не воздвигается на царство».

«Гладко было на бумаге…»

Восхищаясь судопроизводством, введённым Иваном IV, Ричард Ченслер писал: «Жалоба подаётся в форме челобитной на имя великокняжеской милости. Она подаётся в его собственные руки и содержит просьбу о правосудии, сообразно тому, как изложено в жалобе. Великий князь постановляет решения по всем вопросам права. Конечно, достойно похвалы, что такой государь берёт на себя труд отправления правосудия».

Конечно, это было в теории или в исключительных случаях. Жалобы попадали сначала в Челобитную избу, во главе которой стоял «добродетельный» друг государя Алексей Адашев. Рядом с ним тут же оказался вездесущий поп Сильвестр, совсем недавно (летом 1547 года, во время грандиозного пожара в Москве) до смерти напугавший царя своими пророчествами.

Этот дуумвират (по сообщению летописи, «вместе сидели») и решал, какие жалобы доводить до сведения царя, а какие попридержать, отложить в долгий ящик. Сильвестр внушал Ивану хранить правду и нелицеприятный суд и по-прежнему имел на него большое влияние.

Сильвестр и Адашев создали группу единомышленников – Избранную раду. Конечно, они привлекли в неё многих бояр, а по Судебнику за Боярской думой были закреплены права, которые она присвоила себе при малолетстве царя, – её решения становились законом и без его утверждения. Поэтому боярская верхушка по-прежнему своевольничала.

В октябре 1550 года приговором Ивана IV «Об испомещении в Московском и окружающих уездах избранной тысячи лучших людей» начала создаваться царская гвардия. Она формировалась из детей боярских, должна была постоянно находиться при государе, охранять его и выполнять экстренные поручения. Будущей гвардии предназначалась роль военного училища, из которого можно было бы черпать командные кадры.

Не получилось. Для «лучшей тысячи» набрали 1078 человек, но ни в одном из уездов, близких к Москве, не нашлось земли для их содержания. Указ царя благополучно похоронили.

В практику управления десятью миллионами подданных вернулись поборы, вымогательства и штрафы.

За 1547–1555 годы налоги выросли в четыре с половиной раза. Собирали их наместники и волостели, которые перекладывали основную тяжесть податей на простых людей, освобождая от оных родных и друзей, также тех, кто откупался взяткой. Не уплативших налогов обращали в холопов. Впрочем, простолюдинов ввергали в неволю и без долгов.

Крестьяне стали бросать свои деревни: приходили во владения монастырей, шли к боярам и дворянам, находившимся в силе, бежали на юг и в Поволжье. Умножились разбои. В Москве произошло несколько бунтов – люди возмущались «оскудением жизни». Бунты подавили, активных участников сопротивления казнили. Но тут же последовали беспорядки в Новгороде, Владимире и Рязани.

Ричард Ченслер так определял положение дел России: «По моему мнению, нет другого народа под солнцем, который вёл бы такую суровую жизнь».

Тяжёлая борьба за существование подталкивала людей, потерявших надежду на лучшее, к пьянству.

«Что касается пьянства и разврата*, то нет в мире подобного. Ни в одной стране не бывает такого пьянства», – утверждал Ченслер. Ему вторил товарищ по путешествию в Россию Адамс Климент: «Когда я был там, я слышал о мужчинах и женщинах, которые пропивали в царском кабаке своих детей и всё своё добро. Когда кто-нибудь заложит самого себя и не в состоянии бывает заплатить, то кабатчик выводит его на проезжую дорогу и бьёт по ногам. Если прохожие, узнав в чём дело, почему-либо пожалеют такого человека, то они платят за него деньги, и тогда его отпускают».

Первый кабак появился в Москве в год созыва первого Земского собора. К концу 1550-х годов эта зараза распространилась по всей центральной России. «В каждом значительном городе, – свидетельствует А. Климент, – есть распивочная таверна, называемая корчмой, которую царь отдаёт на откуп, а иногда жалует на год или два какому-нибудь князю или дворянину в награду за его заслуги. Тогда последний на весь этот срок становится господином всего города, грабя и расхищая и делая всё, что ему угодно».

За взятки наместники и волостели закрывали глаза на подпольные корчмы, действовавшие там, где не было царских. Законы, выработанные первым Земским собором, не работали. Кому жаловаться? До неба высоко, до царя далеко.

Бояре не стеснялись и грабили простых людей. В холопы часто обращали не за долги, а по своему хотению, увеличивая тем самым свои владения и население в них. «Смиренный и благочестивый» Адашев, когда-то простаивавший на молитвах сутками и ухаживавший за больными нищими, превратился в могущественного сатрапа. Он сажал людей в тюрьмы,

В отношении разврата мемуарист явно ошибался. Вот свидетельство его современника: «Прелюбодеяние, насилие и публичное распутство весьма редки, противоестественные пороки совершенно неизвестны, а о клятвопреступлении и богохульстве не слышно». давал назначения и снимал с должностей, налагал на вельмож опалы и даже выдавал жалованные грамоты. Нагло вписал своё имя в «Государев родословец» (1555), на что не имел ни малейшего права, но высшая аристократия страны проглотила и эту пилюлю.

Сильвестр, напарник Адашева, по сообщениям современников, правил «аки царь», разве что не сидел на троне и не держал в руках государственных регалий. Не забывал, конечно, о своих материальных интересах – сына поставил во главе Таможенной избы.

Редко собиралась Боярская дума, Избранная рада узурпировала и её власть. Законы, принятые первым Земским собором, не действовали. Словом, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги» в лице скрытой оппозиции молодому и неопытному государю, о начале самостоятельного правления которого Р. Ченслер писал: «Русские люди находятся в великом страхе».

Трон в храме

Знать (а тем более великие князья и цари) не смешивались в церквях с простыми смертными. Обычным её местонахождением были хоры, но в главном храме Руси их нет. Чтобы выделить место государя в нём, в 1551 году московские мастера соорудили «Мономахов трон».

Он изготовлен из дерева (липы). В нижней части имеет форму куба, в верхней – шатра. Боковые стенки трона украшают рельефные композиции, повествующие о походах киевского князя Владимира Мономаха и полученных им от византийского императора царских регалиях – шапке и бармах (оплечьях). На рельефах изображены сцены сборов в поход, битв и приёма послов. Резчик тонко использовал физические свойства дерева как материала, требующего большой простоты и лаконичности форм.

Царское место поставлено на фигуры четырёх фантастических зверей, вырезанных из одного куска дерева. Шатровый верх с прорезными кокошниками и орнаментированными фронтонами у основания завершается двуглавым орлом на шпиле. По подзору карниза шатра и на дверцах вырезан вязью текст, иллюстрированный в клеймах. Все выпуклые части рельефа покрывала золотая краска, а фон – синяя и красная.

На царское место возводились все русские государи, правившие после Ивана Грозного. Здесь находились они во время церемониальных служб. В 1724 году при подготовке к коронации Екатерины I трон хотели убрать. Петр I пресёк это намерение:

– Я сие место почитаю драгоценнее золотого за его древность, да и потому, что все державные предки Российского государства на нём стояли.

И до сего дня «Мономахов трон» возвышается у южного входа в собор, на самом почётном месте храма.

* * *

Трон в храме – это, конечно, нонсенс. Чтобы не вызывать нежелательных пересудов, его сооружали как моленное место для государя. Образцом для его создания стал трон Константинополя. В Соборе Святой Софии на него всходили византийские императоры. Правда, было и существенное отличие между ними – византийский трон был двухместным. На его левой части восседал басилевс, правая была пустая – на ней незримо присутствовал Иисус Христос.

Устройство моленного места византийских императоров полностью соответствовало словам «Откровения» апостола Иоанна Богослова: «Побеждающему дам сесть со мною на престоле Моём, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его». Молодой русский царь в своих амбициях не дерзнул «разделить» трон с Христом, но практически считал себя наместником Бога на земле: «А жаловать если своих холопей вольны, а и казнить их вольны же есмя. Царское управление [требует] страха, запрещения и обуздания, конечного запрещения».

* * *

1550 год. Утверждены новые придворные чины – сокольничего и ловчего. К этому же времени относится создание Сокольнического приказа.

Легенда о Трифоне

Недалеко от Рижского вокзала находится Трифоновская улица. Названа она по церкви мученика Трифона в Напрудном (дом 38). Старое название этой местности – Напрудская слобода – происходит от села Напрудского. А раз было село, значит, была и церковь (этим и отличается село от деревни). Вот что рассказывает легенда о её основании.

Охотился как-то царь Иван Грозный неподалёку от этих мест. Славно шла охота, натешился государь, да… Впрочем, предоставим слово А. К. Толстому, описавшему случившееся в романе «Князь Серебряный»: «Всех славнее и удивительнее выказал себя царский кречет по прозванию Адраган. Два раза напускал его царь, и два раза он долго оставался в воздухе, бил без промаху всякую птицу и, натешившись вдоволь, спускался опять на золотую рукавицу царя. В третий раз Адраган пришёл в такую ярость, что начал бить не только полевую птицу, но и самих соколов, которые неосторожно пролетали мимо него. Сокол Смышляй и соколиный челиг Кружок упали на землю с подрезанными крыльями. Тщетно царь и все бывшие при нём сокольники манили Адрагана на красное сукно и на птичьи крылья. Белый кречет чертил в небе широкие круги, подымался на высоту невидимую и подобно молнии стремился на добычу; но, вместо того чтоб опускаться за нею на землю, Адраган после каждой новой победы опять взмывал кверху и улетал далеко.

Сокольничий, потеряв надежду достать Адрагана, поспешил подать царю другого кречета. Но царь любил Адрагана и припечалился, что пропала его лучшая птица. Он спросил у сокольничего, кому из рядовых указано держать Адрагана. Сокольничий отвечал, что указано рядовому Тришке.

Иоанн велел позвать Тришку. Тришка, чуя беду, явился бледный.

– Человече, – сказал ему царь, – так ли ты блюдёшь честника? Слушай, Тришка, отдаю в твои руки долю твою: коли достанешь Адрагана, пожалую тебя так, что никому из вас такого времени не будет; а коли пропадёт честник, велю, не прогневайся, голову с тебя снять, – и то будет всем за страх; а я давно замечаю, что нет меж сокольников доброго настроения и гибнет птичья потеха!

При последних словах Иоанн покосился на самого сокольничего, который, в свою очередь, побледнел, ибо знал, что царь ни на кого не косился даром».

Выслушав повеление великого государя, Трифон опрометью бросился по полям и перелескам тогдашнего Подмосковья. Измучился в поисках злополучной птицы. Присел у раскидистого дуба и заснул. И приснился несчастному его ангел-хранитель, святой Трифон, который указал место, где находился Адраган. И – о чудо! – именно там нашёл его Тришка.

В честь этого чуда, в честь своего святого покровителя воздвиг сокольник храм Трифона в Напрудном.

Красивая легенда! И жаль, что здесь концы с концами не сходятся.

Село Напрудское впервые упоминается в 1328 году, а царствование Ивана Грозного приходится на 1547–1584 годы. То есть никак не мог сокольник Трифон быть строителем первого сельского храма. Не был он основателем и следующего. Вот что писал по этому поводу один из знатоков (М. Ильин) московской старины: «Обычно исследователи относили храм Трифона к XVI веку, но обнаруженный во время реставрации на южной стороне фрагмент надгробной надписи, как и материал, из которого выстроена церковь (белый камень), позволили датировать его концом XV столетия».

Скромный однокупольный храм Трифона и сегодня радует глаз своей изящной простотой и непритязательностью. И у людей, даже знающих его подлинную историю, невольно ассоциируется с именем сокольника Трифона. Вопреки фактам и логике легенда живёт и торжествует.

Кстати. Великие князья и цари давали своим соколам клички. Память об этом хранится в современных названиях московских улиц: Ширяево поле, Большая и Малая Ширяевские в Сокольниках названы по кличке Ширяй, которой был наречён любимый сокол царя Алексея Михайловича.

Собор слуг Божиих

Церковный собор открылся в феврале 1550 года и работал до следующего. Выступая на его первом заседании, царь опять каялся за те безобразия, которые творились на Руси в его юные годы, и просил иерархов церкви:

– Не щадите меня в преступлениях, смело упрекайте мою слабость; гремите словом Божиим, да жива будет душа моя!

На одном из заседаний собора молодой царь подверг жестокой критике внутреннее состояние церкви: невежество, пьянство, воровство и разврат, в которых погрязли многие её служители и на что указывали в своих обличениях нестяжатели. Последние выступали против церковного землевладения и за опрощение церковного быта.

Не молчали и представители церкви. Отмечалось, например, что «в банях муж и жена, и чернцы и черницы в одном месте моются без зазору». Это было признано неподобающим нормам христианской морали и строго запрещено.

Конечно, к собранию иерархов церкви, продолжавшемуся несколько месяцев, готовились обе стороны – и светская, и духовная. Царя не слишком занимали вопросы канонического характера, насущным для него был вопрос о церковном землевладении, которое перешло пределы необходимого и вызывало справедливые нарекания отнюдь не одних «заволжских старцев» (нестяжателей). Именно этот вопрос Иван IV обсуждал наедине с митрополитом Макарием.

Итогом продолжительных бесед со святителем стал общий приговор царя, митрополита и других архиереев от 1 мая 1551 года. Как постановление Стоглавого собора, он обязывал архиепископов, епископов и монастыри передать государственной казне все земли, которые они получили после смерти великого князя Василия III, то есть во время беззаконий боярского правления. Кроме того, они должны были вернуть дворянам и крестьянам земли, отнятые за долги или «насильством». Впредь церкви запрещалось приобретать новые земли «без доклада», то есть без согласования с властями.

Конечно, царь не собирался разорять церковь, поэтому всем остававшимся у неё земельным владениям гарантировалась неприкосновенность. На указанные ограничения монастырей и иерархов Иван IV пошёл из острейшей необходимости обеспечить землёй будущий командный состав русской армии.

Наряду с проблемами монастырского землевладения собор рассмотрел и утвердил Судебник. По нему простонародье защищалось от произвола знати, но и знать не осталась в накладе: она сумела использовать эти же законы, чтобы оградить себя от наказаний. Более того, Судебник юридически закрепил права Боярской думы (присвоенные ею при Шуйских), по которым её решения становились законами без утверждения царя.

Одним из важнейших постановлений собора стало учреждение в епархиях и в крупных монастырях школ для обучения наряду со священниками и светских лиц.

Интересна форма работы собора: царь формулировал вопросы, которые требовалось решить (опасность лжепророков и ересей, ростовщичество, пьянство…), а духовенство обсуждало их. Решения собора были так и озаглавлены: «Царские вопросы и соборные ответы о многоразличных церковных чинах». Все постановления собора 1550–1551 годов составили 100 глав, поэтому в историю он вошёл как Стоглавый.

Общая чаша

Татарские ханства (Крымское и Казанское) были постоянной угрозой Русскому государству. Первое из них, защищённое бескрайними степями, эффективно пользовалось этим, оставаясь для северных соседей почти недосягаемым. Поэтому Иван IV решил сосредоточить все силы на решении вопроса с восточным недругом.

Командный состав русского войска в основном состоял из землевладельцев разной степени зажиточности. Именно к ним обращался царь перед выступлением в поход:

– Не удивительно ли, что мы долго терпели у себя под пазухой такую подрайскую землицу и кручину от неё великую принимаем. Хотя бы такая землица угодная и в дружбе была – всё равно не мочно её терпеть за такое угодие.

В августе 1552 года русские войска подошли к Казани и начали её осаду. С трёх сторон город окружали естественные водные преграды, с четвёртой – ров. Над ними возвышались стены, представлявшие собой ряд деревянных срубов, заполненных землёй вперемежку с камнем.

Началась осада города, в котором находилось до 60 тысяч воинов. В защите его участвовало и гражданское население. С тыла русские войска беспокоила конница князя Япанча. Осаждённым трижды предлагали сдаться, но каждый раз следовал отказ. Для лучшего вразумления противника осаждающие построили пятнадцатиметровую башню и с неё обстреливали внутреннюю территорию города.

Несколько попыток взять Казань успеха не принесли. Наконец 1 октября, в праздник Покрова Пресвятой Богородицы, царь объявил, чтобы воины готовились «пить общую чашу крови». Все исповедались и причастились. На следующий день был назначен штурм города.

При русских войсках была походная церковь. Утром 2 октября Иван IV слушал литургию. Когда прозвучали слова Евангелия «да будет едино и един пастырь», прогремел страшный взрыв. А на словах «Ещё молимся Господу Богу нашему помиловати государя нашего, царя Иоанна Васильевича, и покорити под нозе его всякаго врага и супостата» – громыхнул второй.

Над Казанью поднялась туча обломков крепостной стены. Всё заволокло дымом и пылью. В проломы ринулись осаждавшие, всё круша на своём пути. Растекаясь по городу, воины занялись грабежом. Защитники его воспользовались рассредоточением русских и начали гнать их из города. Спасая положение, воеводы воздвигли у ворот большую христианскую хоругвь и… Впрочем, читайте свидетельство современника: видя беглецов, царь «не только лицом изменился, но и сердце у него сокрушилось при мысли, что всё войско христианское басурманы изгнали уже из города. Мудрые и опытные его сенаторы, видя это, взяв за узду коня его, – волей или неволей – у хоругви поставили».

Увидав царя, бегущие стали останавливаться, а затем, подкреплённые свежими силами, вновь бросились на врага. Победа была полной, и Иван IV поспешил в столицу, хотя воеводы противились этому. Но царь пошёл на конфликт с ними.

Покорение Казани

С побеждёнными обошлись мягко. На второй день торжества русского оружия в городе были прекращены грабежи. Казанцам гарантировали безопасность и мир. Налоги с населения оставили такими же, как при прежних правителях. Детей, потерявших родителей, распределили по русским семьям[11], а их опекунам назначили пособие от царской казны.

В Казани оказалось 60 тысяч русских полоняников. Все они были тотчас освобождены.

Москва встречала царя как героя, как освободителя от постоянных набегов казанцев, более столетия терзавших восточные земли Русского государства. В память об этом событии в 1561 году на Красной площади был воздвигнут Покровский собор, что на рву, более известный как храм Василия Блаженного.

…Опыт похода на Казань, осады и взятия города показал, что военная аристократия без энтузиазма приняла государя в свои ряды: пусть, мол, тешится – не помешает. Ну а в случае чего есть достойный наследник престола – князь Владимир Андреевич Старицкий. Отношения государя с воеводами были далеки от идеальных – особенно ему распоряжаться не давали, и он не был полновластным командующим армией (к счастью для неё). Не царь руководил, а им руководили. Тем не менее в историю вошёл он, а не его воеводы. С. М. Соловьёв писал по этому поводу: «Завоевание Казанского царства было первым завоеванием, и, что всего важнее, завоеванием Татарского царства. После многих веков страдания и унижения явился наконец царь на Руси, который возвратил ей счастливое время первых князей-завоевателей. Понятно отсюда, почему Иван IV стал так высоко над своими предшественниками, почему для русских людей XVII века это был самый величественный образ в русской истории, загораживающий собою все другие образы».

* * *

1552 г. Иван Грозный распорядился измерить все земли и «чертёж государства сделать». Это первое свидетельство о подготовке планов страны.

В Москве открыт первый кабак. Он находился на Балчуге за Живым мостом, между позднейшими Москворецким и Чугунным.

Казанские торжества в Москве

2 октября 1552 года пала столица Казанского ханства. Царь приказал перебить в городе всех мужчин, и русские воины упились кровью. Мстили за матерей, отцов, жён и детей, иссечённых кривой татарской саблей, за вековое глумление над беззащитным населением городов и всей Московской Руси, за сотни тысяч русских людей, уведённых в плен и проданных в рабство.

Летописец писал: «Побитых во граде такое множество лежаше, яко по всему городу не бе, где ступати не на мёртвых». А за ханским двором груды мёртвых лежали вровень со стенами. «Рвы же на той стороне града полны мёртвых лежаще и по Казань-реку, и в реке, и за рекою по всему лугу мёртвые поганые лежаща».

…После взятия Казани Иван Васильевич заспешил в Москву – ждал рождения сына. 29 октября на подступе к столице он увидел несметные толпы народа.

От Яузы до Сретенского монастыря царь ехал по узкому проходу между двумя рядами горожан, приветствовавших его:

– Многие лета царю благочестивому, победителю поганых, избавителю христиан!

У монастыря государя встречал митрополит с духовенством, крестами и иконами. Здесь же Иоанн переоделся: снял воинские доспехи и надел на голову шапку Мономаха, на плечи – бармы, на грудь – крест. От Страстного монастыря до Успенского собора в Кремле царь шёл пешком.

8-10 ноября у Иоанна были столы (торжественные обеды) для высшего духовенства, вельмож и военачальников. Раздавались награды: вотчины и поместья, сосуды, доспехи и лошади. На всё было потрачено 48 тысяч рублей – громадная по тем временам сумма.

Покорение Казани стало самым выдающимся событием в жизни Грозного, ибо свершилось небывалое: впервые было повержено независимое татарское ханство. Историк С. М. Соловьёв так оценивал это событие: «Завоевание Казанского ханства было подвигом необходимым и священным в глазах каждого русского человека. Подвиг этот совершался для защиты христианства от бусурманства, для охранения русских областей, опустошаемых варварами, для освобождения пленников христианских».

Сам Иван IV приравнивал взятие Казани к победе на Куликовом поле и при крещении сына назвал его Дмитрием.

Падение Казанского ханства позволило создать новую христианскую епархию. Этому придавалось большое значение. Первым занял казанскую кафедру архиепископ Гурий. Впервые русский духовный владыка ехал распространять христианство в мусульманское ханство. Гурия провожали царь и всё духовенство, так как его миссия рассматривалась как торжество христианства над бусурманством и язычеством.

Военный инженер

Первым известным нам военным инженером Московской Руси считается дьяк И. Г. Выродков, живший в непредсказуемые годы правления Ивана Грозного. Происходил Иван Григорьевич из среды служилых людей. Первый раз его имя упомянуто в письменных источниках в 1538 году. Тогда по приказу правительницы Елены Глинской Выродков был отправлен в Ногайскую Орду к Кошум-Мурзе. В качестве дьяка Иван Григорьевич присутствовал на первом Земском соборе (1549), с которого начались реформы Ивана IV.

В это время был совершён поход против Казани, закончившийся неудачей. Молодой царь не желал мириться с фактическим поражением и начал готовиться к реваншу. Царские воеводы, проанализировав итоги всех столкновений с Казанью, пришли к выводу о необходимости создания опорного центра неподалёку от столицы татарского ханства. Эта задача была возложена на Ивана Выродкова.

Предстояло возвести в непосредственной близости от Казани крепость, способную вместить достаточное количество войск. Конечно, противник не позволил бы строить никаких укреплений вблизи себя, поэтому это надо было сделать буквально за считаные дни.

В связи с этим вспомнили о древней русской традиции сборки в чистом поле так называемых гуляй-городов. Задача Ивана Выродкова осложнялась тем, что строить предстояло крупную цитадель. Но дьяк успешно справился с порученным делом.

Почти всю зиму 1550/51 годов под Угличем звучали топоры дровосеков, заготавливавших огромное количество брёвен. Затем началась сборка срубов. Брёвна в них нумеровали. Затем разобранные срубы отвозили к судам и в сопровождении охраны спускали вниз по Волге.

При впадении в Волгу её правого притока Свияги расчистили и спланировали место для будущей крепости, территория которой составляла 150 гектаров (то есть почти в шесть раз больше территории Московского кремля). Затем на глазах изумлённых татар, не успевших уразуметь, чем занимаются русы, напротив Казани начали стремительно расти стены и башни цитадели.

Так возник город Свияжск. Пискарёвский летописец в повествовании «О поставлении Новагорода Свиязково» под 7059 (1551) годом отмечал: «Не стерпя царь и великий князь козанских татар измену, посылает дияка Ивана Вырыдкова на Волгу, в Углецкой уезд, в Ушатых вотчину, церкви и города рубити».

После окончания работ по сборке крепости внутри неё построили храмы, подсобные помещения для хранения воинских припасов и погреба для пороха. Так буквально на пустом месте за неделю с небольшим в двадцати верстах от Казани вырос опорный пункт русской армии, в котором сразу же разместился большой гарнизон под командованием воеводы С. И. Микулинского.

А Иван Выродков, успешно справившийся с личным заданием царя, в августе отправился в Казань как доверенное лицо государя. Его задачей было посадить на ханский престол ставленника Москвы Шигалея и освободить русских пленников. Но в Казанском ханстве взяла верх антимосковская группировка. Поход русских сил стал неизбежен.

Летом 1552 года огромное русское войско во главе с Иваном Грозным двинулось на Казань. В походе участвовал и дьяк-фортификатор И. Г. Выродков. Как и раньше, Иван Григорьевич выполнял функции военного инженера. При подготовке штурма Казани он прославился сооружением туров – передвижных деревянных башен. Под его началом находилась и часть русской артиллерии.

Чем только не приходилось заниматься дьяку на государевой службе: и дипломатическими переговорами, и сбором налогов, и организацией ямской гоньбы, и набором в дворянское ополчение. Но больше всего он был всё же связан с военным делом и строительством. В 1557 году Выродков возвёл крепость в устье реки Нарвы. Разрядная книга сообщает об этом так: «Велено быть на Наровском устье у моря поставити город. А город делал Иван Выротков». В том же году под его началом была построена крепость в Галиче.

В период своего наместничества в Астрахани (1558–1560) Иван Григорьевич построил деревянную крепость на западной оконечности острова Белого (Заячьего) у устья Волги, у впадения в неё реки Кутумия. Во время похода русской армии на Полоцк (1563) Выродков командовал артиллерией и сапёрами.

Карьера талантливого русского инженера неожиданно оборвалась летом следующего года – попал в опалу. Осенью 1568-го Иван Григорьевич был арестован по навету Митки Нелидова. А вскоре его казнили. Безвинно погибли и все домочадцы Выродкова: три сына, дочь, внук, две внучки, сестра, два брата, пять племянников, племянница и внучатая племянница. Всего 17 человек. Так оголтелый самодержец расплачивался за верную службу Русскому государству.

Кстати. В Государственном Историческом музее хранится байдана (кольчуга с плоскими широкими кольцами) И. Г. Выродкова. В музей байдана поступила из Виленского музея древностей в 1915 году, накануне захвата немецкими войсками Литвы. А в Виленский музей кольчуга попала из Орши, где была обнаружена при ремонте построек Оршанского монастыря.

В последнем байдана находилась, по-видимому, три столетия, с января 1564 года. Именно тогда русские войска шли к Орше, но потерпели поражение. Их доспехи и другой служебный наряд находились в санях, которые застряли в глубоком снегу и были брошены.

На кольцах байданы, поступившей в Исторический музей, учёные обнаружили три надписи: «Мати Божия, буди с нами», «Бог с нами, никто же на ны» и «Иван Григорьевич Выродков».

Это довольно редкий случай, когда вооружение воина так безоговорочно идентифицируется с конкретным лицом.

«Потщимся о своей отчине»

По поводу пьянства, ставшего бичом для россиян наших дней, вспоминается анекдот времён Великой французской революции: «Под струями уличного фонтана плещутся две женщины, одна в купальном костюме, другая голая. Полицейский галантно попросил их выйти из бассейна и следовать за ним.

Вскоре очаровательные нарушительницы общепринятой этики предстали перед Комитетом общественной безопасности, вынесшим следующий вердикт: голую купальщицу помиловать, одетую – казнить. Зеваки, присутствовавшие на заседании грозного судилища, встретили его решение недовольными криками. Председатель счёл необходимым дать пояснения самым свободным гражданам Европы:

– Вторая обвиняемая присуждена к гильотированию[12] за сокрытие предметов первой необходимости».

Итак, у каждого народа свой предмет первой необходимости. Почему же у русских им стала водка?

Отвечая на этот вопрос, исследователи начинают обычно с идиллических времён Киевской Руси. И. Г. Прыжков, автор «Истории кабаков в России», писал, например: «Ни мужиков, ни крестьян тогда ещё не было, а были люди – имя, которое доселе живёт ещё в южной Руси, – был народ, владевший землёю и состоявший из мужей и пахарей (ратай, оратай). Почтённый всеобщим уважением, ратай имел возможность мирно заниматься трудом, братски протягивая руку князю и княжому мужу, и вместе о ними устрояя землю».

Всякое значительное событие или дело наши далёкие предки отмечали пиром, который носил общественный характер и имел немалое культурное значение. Пили напитки, приготовлявшиеся из естественных продуктов. Это были хмельная брага, бархатное пиво, стоялые меды и медвяные квасы. Эти напитки оставались самыми характерными в течение нескольких столетий. Ещё в начале XVIII века И. Т. Посошков горделиво заявлял: «А нас, россиян, благословляя, благословил Бог хлебом и мёдом и всяких питей довольством; водок (настоек) у нас такое довольство, что и числа им нет; пиво у нас предорогие (по качеству), и меды у нас преславные варёные, самые чистые, ничем не хуже рейнского, а плохого рейнского и гораздо лучше».

Пьянства в домосковской Руси как порока, разъедающего народный организм, не было. Употребление алкогольных напитков состовляло веселье, удовольствие. Отсюда известное выражение, приписываемое великому князю Владимиру: «Руси есть веселье пити, не можем без того быти».

До середины XVI века на Руси свободно варили различные питья, платя за это определённую пошлину. Изготовленные напитки употреблялись в семье или на братчинах. Местом последних обычно были корчмы, широко распространявшиеся в южных и западных районах. Оттуда эти заведения постепенно перешли в глубинку. Суздаль, Владимир и Москва долго отставали в этом плане.

Московские князья на первых порах стремились предотвратить распространение пьянства. Свидетельства об этом оставили иностранцы, побывавшие в городе. Альберт Кампензе писал в 1523 году: «Эта народная слабость принудила государя их [хмельные напитки] запретить навсегда, под опасением строжайшего взыскания, употребление пива и другого рода хмельных напитков, исключая одних только праздничных дней. Повеление сие, несмотря на всю тягость онаго, исполняется московитянами, как и все прочие, с необычайною покорностию».

Кстати, пагубное влияние на москвичей оказывали именно иностранцы. Князь Василий III, чтобы оградить своих подданных от опасного поветрия, поселил иноземцев за Москвой-рекой, в южной части города. Эта территория была огорожена высоким деревянным забором и получила характерное название Налей (Налейка, Наливайка). Адам Олеарий так объяснял его: «Это название произошло оттого, что иностранцы, проживавшие в Москве, гораздо больше предаются пьянству».

Но сын Василия, Иван Грозный, опустошивший и разоривший землю, которую обязан был боготворить, не только развязал открытую войну против собственного народа, но и положил краеугольный камень в развращение его. Не довольствуясь открытым насилием, Иван IV прибегнул к скрытному – он отменил свободное изготовление напитков, сделав это монополией государства.

Вернувшись в 1552 году из покорённой Казани в столицу, Грозный приказал построить на Балчуге (местность у современного Москворецкого моста) первый кабак, постоялый двор для продажи напитков. Это заведение так полюбилось царю-растлителю, что из Москвы последовали предписания наместникам областей повсюду пресекать свободную торговлю питьями (кормчество) и заводить царские кабаки. С появлением кабаков возникла и откупная система на продажу питий, ещё более усугубившая бедствия трудового народа.

Вот характерное свидетельство того времени. «Бога ради, государь, – обращался к царю новгородский владыка, – потщися и помысли о своей отчине, о Великом Новгороде, что ся ныне в ней чинить. В корчмах беспрестанно души почивают без покаяния и причастия, в домах и на путях и торжищах убийства и грабления, прохода и проезда нет».

Сегодня, из нашего далёка, отчётливо сознаёшь, что никакие так называемые «заслуги» Грозного не искупают его преступлений перед русским народом, самым страшным из которых оказалось его нравственное и физическое растление. Оценивая деятельность Ивана IV на питийном поприще, И. Г. Прыжков с горечью отмечал: «Мы знаем, что у греков и римлян, у германцев и даже у татар – везде питейные дома были в то время и съестными домами. Такова была и древнеславянская корчма, где народ кормился. Теперь на Руси возникают дома, где можно только пить. Чудовищное появление таких питейных домов отзывается на всей последующей истории народа».

Учреждение царских кабаков означало фактическое введение государственной монополии на производство и продажу спиртных напитков. Поэтому кабаки начали быстро распространяться. В конце 1580-х годов Флетчер отмечал, что уже в каждом большом городе стоял кабак. К счастью для Руси, она ещё не изобиловала крупными населёнными пунктами и зараза алкоголизации страны росла сравнительно медленно, но… неуклонно. Своим нововведением Иван IV, ставший вскоре Грозным, оказал пагубную услугу своей отчине.

«Мятеж у царской постели»

В начале весны 1553 года Иван IV внезапно заболел. «Огненный недуг» жёг и мучил царя десять дней. 11 марта дьяк И. М. Висковатый (иностранцы называли его русским канцлером), считая состояние царя безнадёжным, предложил ему подписать завещание, по которому русский престол передавался царевичу Дмитрию, четырёхмесячному сыну государя.

Преодолевая немощь, Иван дал согласие. Подписанное завещание надо было утвердить целованием креста. Из 12 членов Боярской думы 10 присягнули младенцу безоговорочно.

Церемонию принятия присяги вели И. М. Висковатый и В. И. Воротынский. Это дало повод Д. И. Шуйскому отказаться от целования креста. Боярин заявил, что князь Воротынский и дьяк Висковатый слишком худородны, чтобы принимать у него присягу. Другие бояре не захотели присягать «пелёночнику», потребовав передать престол двоюродному брату царя Владимиру Андреевичу Старицкому

Последний вёл себя вызывающе. На уговоры Воротынского вскричал:

– Как ты смеешь ругаться со мной?!

– Тебе служить не хочу – ответил князь, – а за них, за государей своих, с тобой говорю, а будет где доведётся по их повелению и драться с тобою готов.

Воротынский интуитивно почувствовал: дело идёт к захвату власти Старицким, что и подтвердил позднее князь Семён Лобанов-Ростовский на учинённом царём следствии:

– Как государь недомогал, и мы все думали, как нам быти. А ко мне на подворье приезживал ото княгини Офросиньи[13] и от князя Володимера Ондреевича, чтобы я поехал ко князю Володимеру служити, да и людей перезывал.

Словом, у постели умиравшего (как казалось многим) Ивана IV схватились две враждебные друг другу группировки бояр. Но именно в этот момент царь превозмог «огненный недуг» и бросил схватившимся в непримиримом споре:

– Измена будет на ваших душах!

Сказал это твёрдо и осознанно. Не ожидавшие такого чуда (выздоровления государя), «оппозиционеры» сразу сникли и принялись наперебой присягать Дмитрию. Летописец отмечал: «Бояре все от того государского жестокого слова поустрашилися и пошли целовать крест».

Выздоровление Ивана IV было таким же неожиданным, как и сама болезнь. У противников Грозного это всегда вызывало подозрение, и они обвиняли царя в лицедействе. Их позиция вполне объяснима: авторство летописного рассказа о «мятеже у царской постели» принадлежит самому Ивану IV – это одна из его вставок в Царственную книгу, в которой описывается его правление.

Сомнительно и повествование летописи о внезапном выздоровлении царя. «Железный» аргумент по этому поводу приводит И. М. Пронина: «Со смертного одра Ивана мог поднять только Бог, только его долг перед ним… И Иван встал».

К этой смелой сентенции можно добавить только одно: встал на горе земле русской.

Царские дети

Каждый смертный жаждет продлить себя в потомках. Это естественное стремление особенно характерно было для коронованных особ, стремившихся сохранить трон за своими наследниками.

У царя Ивана IV было шесть детей от первой жены – его «юницы» Анастасии: три девочки (Анна, Мария, Евдокия) и три мальчика (Дмитрий, Иван, Фёдор). Дмитрий родился в ноябре 1552 года, при возвращении царя из Казани. Анна и Мария к этому времени умерли (последняя, как показали современные исследования, была отравлена), Евдокия ещё не родилась.

Во время своей болезни Иван IV дал обет: если оправится, то совершит паломничество по святым местам. В мае 1553 года царь отправился в путь с женой и сыном и, конечно, в сопровождении немалой свиты. Первым на его пути был Троице-Сергиев монастырь, где царь беседовал с престарелым Максимом Греком, крупным церковным деятелем.

Когда паломники оставили монастырь, Адашев и Курбский, близкие к государю люди, вдруг стали усиленно уговаривать его вернуться в Москву. При этом они нагло солгали, что так советовал преподобный Максим, который напророчил гибель царевича. Царь не поверил своим доброхотам, так как понимал, что такое личностное предупреждение монах мог сделать при их свидании один на один.

Направились в Дмитров, побывали в Николаево-Пешношском монастыре. От него по рекам отплыли в Кирилло-Белозерскую обитель. И предсказание вдруг (как по заказу) исполнилось. На одной из стоянок, поднимаясь по сходням в струг, кормилица умудрилась выронить из рук семимесячного ребёнка. И что примечательно: никто не кинулся за ним в воду. Царевич утонул.

История не сохранила для нас ни имени няньки, ни последствий за содеянное ею, ни протоколов расследования явного злодеяния (неутешные родители не верили в совпадение мнимого предсказания с совершённым на глазах всех преступлением).

Иван IV с Анастасией и наследником Дмитрием

Адашев, Сильвестр и иже с ними теряли власть над молодым царём, а потому не исключено, что трагический случай был искусно подстроен. Сильвестр, обладавший магией внушения, использовал кормилицу как орудие воздействия на Ивана. Однажды (в 1547 году) ему удалось запугать его и подчинить своей воле, и он решил повторить прежний опыт. Последовательная смерть двух дочерей и сына должна была деморализовать царя, заставить его комплексовать, выискивать за собой грехи.

Но двадцать три года не семнадцать, и Иван Васильевич выдюжил. Встала над своим горем и Анастасия. Оба решили: наследнику быть! трона российского недоброжелателям не оставлять!

На обратном пути в Москву, в Переяславле, паломники остановились в крохотном монастыре Святого Никиты Столпника (в нём жило всего шесть монахов) и зачали ребёнка. Грех! Крамола! Но вот мнение на этот счёт знатока человеческих душ писателя Валерия Шамбарова: «Это было никак не легкомыслие, не бездушный порыв плоти, это был высший долг. В XVI веке менталитет русского человека очень отличался от нашего и такие вещи оценивали совсем иначе. Царь и царица уединились, приложившись к мощам святого Никиты, а в это время шесть монахов монастыря молились о даровании им сына. Ради державы, ради будущего!»

И ровно через девять месяцев, 28 марта 1554 года, Анастасия родила сына, названного Иваном; через три года у царской четы появился второй сын – Фёдор, которому судьбой было предназначено стать последним царём из династии Рюриковичей.

…При всей своей занятости и неуравновешенности характера Иван IV следил за воспитанием сыновей и их образованием. На первое место из всех наук он ставил ратное дело, к которому Ивана и Фёдора приучали с детства. После взятия Полоцка (1563) во время Ливонской войны он наказал старшему сыну встречать его в Иосифо-Волоколамском монастыре, младшему – в Крылацком. Сыновья должны были разделить радость победы с отцом. Ивану было тогда девять лет, Фёдору – шесть.

Иван IV нацеливал сыновей на овладение самыми различными отраслями знаний, чтобы разбираться в любых сложных вопросах управления, а не ждать ни от кого подсказки. При этом в воспитании и образовании Ивана и Фёдора не было упора на то, что первому из них предназначался трон, а второму – удел, то есть небольшая территория с самостоятельным управлением. Нет никаких упоминаний и о какой-либо ущербности младшего из братьев. Напротив, в Польше дважды лелеяли надежду видеть своим королём Фёдора, в первый раз – когда царевичу было семь лет.

В 1572 году Грозный написал наставление сыновьям. В нём подчёркивалось, что царский трон и все регалии власти должен получить царевич Иван; Фёдору выделялся удел из 14 городов с центром с Суздале. Царь советовал сыновьям жить в мире и дружбе, не спешить разделяться, поскольку вместе жить прибыльнее. Он наказывал Ивану беречь Фёдора, как себя, чтобы он «всем был доволен… везде был с ним один человек, и в худе, и в добре, а если в чём перед тобой провинился, то наказал и пожаловал, а до конца б его не разорил».

Фёдору был оставлен такой наказ: «А ты бы, Фёдор сын, пока устраиваетесь, у своего старшего брата удела и казны не просил, живи в своём обиходе, смекаясь, как бы Ивану сыну тебя без убытка можно было прокормить… Держи сына моего Ивана в моё место, отца своего, и слушайся его во всём, как меня, и покорен будь… Если, даст Бог, будет он на государстве, а ты на уделе, то ты государства под ним не подыскивай, на его лихо не ссылайся ни с кем… с его изменниками и лиходеями не ссылайся. Если станут прельщать тебя славою, богатством, честию, станут на государство звать, то ты отнюдь их не слушай, из Ивановой воли не выходи… а где Иван сын пошлёт тебя на службу или людей твоих велит тебе на свою службу послать, то ты на его службу ходи». В случае ссоры Фёдору полагалось бить брату челом и не поднимать на него рать.

Познавший боярское своеволие, царь опасался междоусобиц и стремился воспитывать сыновей в братской любви, взаимопомощи и единении. Место каждого определялось заранее, и нарушать волю отца было нельзя.

Глава III

«В тишине и управе»

Англичане в Москве

11 мая 1553 года три английских корабля с многообещающими названиями «Благая надежда», «Благое упование», «Эдуард – благое предприятие» и экипажем в 116 человек, одетых в небесно-голубые суконные костюмы, вышли из устья Темзы, взяв курс к берегам Шотландии. Экспедиция была организована «Обществом купцов, предпринимателей, искателей открытия стран, земель, островов, государств и владений неизвестных и доселе не посещаемых морским путём». Во главе общества стояли известные в Англии люди: мэр города Лондона Джорж Барне, видный финансист Томас Грешем, основавший впоследствии первую лондонскую биржу, знаменитый путешественник Себастьян Кабот и другие.

Уменьшившийся спрос на английские товары вынудил лондонских купцов искать новые рынки сбыта. Они поставили перед экспедицией цель: обнаружить северо-восточный проход и богатейшие страны Востока – Индию и Китай. Названия судов выражали и всю дерзновенность нового дела, и страх перед неизбежностью, и надежду на благополучный исход. Во главе всего предприятия был поставлен знатный дворянин, сэр Хью Уиллоуби, обладавший «представительной наружностью и известностью в делах военных». В главные кормчие был избран опытный моряк Ричард Ченслер, «знаток механики и астрономии»; И участников экспедиции были купцами.

В начале августа английские корабли обогнули северные берега Норвегии. Но здесь экспедицию постигла неудача. Страшная буря разбросала суда в разные стороны, «Добрая надежда» и «Благое упование» были оттёрты льдами к берегам Лапландии, их экипажи погибли. Спустя полгода рыбаки нашли тело Хью Уиллоуби склонённым над путевым журналом.

24 августа корабль Р. Ченслера, к великому удивлению экипажа, оказался в устье Северной Двины, в неведомой Московии. Вот как описывал это событие К. Адамс: «После пользования непрерывным солнечным светом в течение нескольких дней Богу было угодно привести их в большой залив длиной в сто миль или больше. Они вошли в него и бросили якорь, далеко зайдя вглубь. Оглядываясь вокруг и ища пути, они заметили вдалеке рыбачью лодку. Капитан Ченслер с несколькими людьми отправился к ней, чтоб завязать сношения с бывшими в ней рыбаками и узнать от них, какая здесь страна, какой народ и какой их образ жизни. Однако рыбаки, поражённые странным видом и величиной его корабля, тотчас же обратились в бегство; он всё же следовал за ними и, наконец, догнал их. Когда Ченслер подъехал к ним, рыбаки, помертвев от страха, пали перед ним ниц и собирались целовать его ноги».

Корабль «Эдуард – благое предприятие» бросил якорь у монастыря Святого Николая (вблизи будущего Архангельска), места отнюдь не дикого. И страх поморов едва ли объяснён правильно. Ключ к пониманию их поведения находим в другом: «Вслед за этим простые люди начали приезжать к кораблю. Они добровольно предлагали новоприезжим гостям съестные припасы и не отказывались бы от торговых сношений, если бы не чувствовали себя связанными религиозно соблюдаемым обычаем не покупать иностранных товаров без ведома и согласия своего короля».

Итак, казалось бы, дорогостоящая экспедиция потерпела полную неудачу, попав вместо индийского Эльдорадо в Московию. Верховным правителем государства являлся в то время Иван Васильевич Грозный, а шутки с ним были плохи. Но Ричард Ченслер проявил себя не только опытным моряком, но и способным дипломатом. Он объявил себя послом английского короля, благодаря чему получил приглашение русского государя посетить Москву.

Гонец, посланный Иваном IV навстречу посольству, передал Ченслеру царские грамоты, «написанные со всей возможной вежливостью и благосклонностью». Посольство сразу поступило под государственную опеку, и Ченслер и его спутники могли оценить все преимущества, вытекавшие из их нового положения.

«Русские, – вспоминал капитан, – везли наших так охотно, что ссорились и дрались, споря между собой, кто заложит почтовых лошадей в сани».

Членов посольства (как это было принято в России XVI столетия) изолировали от местного населения. Тем не менее англичане многое увидели и немало узнали. Инструкция английской кампании, данная Ченслеру перед отплытием, гласила: «Названия народов каждого острова должны записываться, равно продукты и отрицательные черты страны; следует отмечать характер, качества и обычаи населения, местность, где они живут, какие предметы они более всего желают получить, и с какими продуктами они наиболее охотно расстанутся, и какие металлы имеются у них в холмах, горах, потоках, реках, на поверхности земли или в земле». Выполняя это указание, Ченслер тщательно отмечал всё, что могло представлять интерес для Англии.

Сухопутное путешествие продолжалось полтора месяца. Дорога была тяжёлой. Ченслер отмечал: «Все там ездят на санях, народ почти не знает других повозок вследствие чрезвычайной твёрдости земли, замерзающей зимой от холода. Последний в этой стране ужасен и достигает крайних размеров».

По пути следования Ченслер сделал ряд интересных записей, в которых нашли отражение различные стороны быта населения, положения городов, состояния внутренних ресурсов, мощь армии. В записках на первый план выступает непосредственность человека, впервые увидевшего диковинную страну. В них скрупулезно отмечались все особенности территорий, через которые следовало посольство, всё, что могло быть предметом особого интереса английского купечества: «Русские – отличные ловцы сёмги и трески; у них много масла, называемого нами ворванью, которая большею частью изготавливается у реки, называемой Двиной. Они производят её и в других местах, но не в таком количестве, как на Двине. Они ведут также крупную торговлю вываренной из воды солью. В северной части страны находятся места, где водится пушнина – соболя, куницы, молодые бобры, белые, чёрные и рыжие лисицы, выдры, горностаи и олени. Там добывают рыбий зуб; рыба эта называется морж. К западу от Колмогор есть Город Гратанове, по-нашему Новгород, где растёт много хорошего льна и конопли, а также имеется очень много воска и мёда. Там также очень много кож, равно как и в городе, называемом Псковом. Есть там город, называемый Вологда; тамошние товары – сало, воск и лён, но там их не так много, как в Новгороде».

Вступление иностранных посольств в Москву всегда обставлялось очень торжественно. На последний стан перед столицей послам присылались лошади, на которых они должны были прибыть к месту официальной встречи. Лошади были породистые, в дорогом убранстве, под роскошными сёдлами, нередко с парчовыми нашейниками и поводьями, сделанными в виде серебряных или позолоченных цепочек. За движением чинной процессии наблюдали тысячи москвичей, оживлённо делясь своими впечатлениями. День для этого выбирался специально солнечный, яркий.

В конце декабря Ченслер и его спутники вступили в столицу Московии. Город произвёл на них вполне благоприятное впечатление. «Сама Москва, – отмечал Ченслер, – очень велика. Я считаю, что город в целом больше, чем Лондон с предместьями».

В ожидании приёма самозваный посол тщательно готовился к встрече. Что это значит, можно понять из заметок Жана де Лабрюйера, дипломата той эпохи: «Он принимает в расчёт всё – место, время, собственную силу или слабость, особенности тех наций, с которыми ведёт переговоры, нрав и характер лиц, с которыми общается. Все его замыслы, нравственные правила, политические хитрости служат одной задаче – не даться в обман самому и обмануть других».

Приём посольства

Англичане были приглашены на приём к царю через 12 дней после прибытия. Он проходил в Грановитой палате.

– Дворец царя или великого князя как по постройке, так и по внешнему виду и по внутреннему устройству далеко не так роскошен, как те, которые я видел раньше, – вспоминал Ченслер. – Это очень низкая постройка из камня, обтёсанного гранями, очень похожая во всех отношениях на старинные английские замки.

Приёма ждали во внешних покоях. Когда царь занял своё место, посольство было приглашено в зал. Иван Грозный сидел на троне в окружении великолепной свиты, размещавшейся вдоль стен. Одежда его была отделана листовым золотом, на голове – корона, в правой руке – жезл из золота и хрусталя.

Ченслер вручил Грозному грамоты Эдуарда VI, написанные ко всем северным и восточным государям. Царь благосклонно принял их, справился о здоровье английского короля, а затем пригласил посла на обед в Золотую палату дворца. Приём был окончен. «Мне предложили удалиться, – записал вечером Ченслер. – Мне было сказано, что я не могу сам обращаться к великому князю, а только отвечать ему, если он говорит со мной».

Результаты этой неожиданной миссии оказались самыми благоприятными для англичан. Иван Грозный, готовясь к войне с Ливонией за Балтийское побережье, был заинтересован в установлении постоянных торговых сношений с одним из крупнейших государств Западной Европы, откуда можно было получить предметы вооружения и мастеров.

В марте 1554 года Ченслер и сопровождавшие его лица отправились в обратный путь, увозя с собой грамоту Ивана IV на право свободной торговли с Московским государством и богатые дары, довести которые, однако, не удалось. По пути корабль был подчистую ограблен голландцами. Английские моряки, с трудом добравшиеся до Лондона, уже не могли представить доказательств своей успешной деятельности.

Тем не менее информация Ченслера о вновь открытых возможностях для английской торговли, поданная с надлежащим усердием, была настолько убедительной, что предприимчивые купцы создали акционерное общество «Московская компания», сыгравшее огромную роль в русско-английских отношениях XVI–XVII веков.

«Ведать свой чин»

Русская православная церковь не раз и не два отлучала и проклинала своих врагов. Но 14 января 1554 года случилось необычное: от церкви отлучили «правую руку царя» дьяка И. М. Висковатого.

Иван Михайлович возглавлял Посольский приказ, но не был слепым орудием в руках Ивана Грозного. Самостоятельно мыслил и действовал и на иных поприщах. Конфликт с церковью продолжался три года. Связан он был с росписями Благовещенского собора Кремля.

Во время пожара 1547 года собор сильно пострадал. Для восстановления его росписей пригласили мастеров из Новгорода и Пскова. Иконы и фрески, созданные по образцам северо-западной школы, казались многим ревнителям старины слишком вольными, далеко отходящими от канонов, сложившихся в Московской земле.

И всё время, пока работали псковичи и новгородцы, Висковатов приходил в Благовещенский собор и обращался к находившимся в нём людям с обличениями, стараясь как можно сильнее возбудить общественное мнение против «еретиков». В определении церковного собора, данном «диаку Ивану Михайловичу к его душевному исправлению», о действиях Висковатого говорилось так: «От своего мнения о тех святых честных иконах сомнение имел, и вопил, и возмущал народ в соблазн и поношение многим».

Отлучили дьяка Посольского приказа, правда, временно – на три года. В первый год он должен был стоять у храма, каяться и просить входящих в собор помолиться за него. На второй разрешался вход в церковь для слушания Божественного писания. На третий было позволено находиться в храме, но без права принимать причастие. Довольно грубо в определении собора Висковатому предписывалось «ведать свой чин» и не воображать себя головой, будучи ногой. Но что удивительно: Иван Михайлович не смирился с этим уничижительным приговором и продолжал отстаивать свои взгляды на искусство северо-западных мастеров. В итоге церковный собор согласился с рядом его замечаний, в соответствии с которыми иконы были исправлены. Не пошатнулась и служебная карьера Висковатого.

Словом, явление в российской действительности уникальное: одной рукой церковь наказывала ослушника и противленца, а другой исправляла по его указанию «святые» иконы и не менее ценные фрески.

* * *

1555 г. В январе в Москву прибыли Тягруп и Панчады, послы сибирского хана Едигера. Их целью было бить челом царю Ивану IV, чтобы он «всю землю Сибирскую взял под своё имя и от сторон ото всех заступил[14], и дань свою на них положил, и человека своего прислал, кому дань собрать».

Первый английский посол

Вернувшись на родину, Ченслер постарался закрепить свой успех – вскоре на прилавках лондонских торговцев появилась его книга «О великом и могущественном царе Русском и великом князе Московском». Не

зная русского языка, кормчий ухитрился собрать много ценных сведений о России, её рынках, образе жизни русских и их обычаях. В книге скрупулёзно отмечались все особенности территорий, через которые проехал англичанин со своим экипажем, вообще всё, что могло быть предметом интересов лондонского купечества.

Многому не поверил бы первый английский посол в Московии (как самозванно именовал себя этот путешественник), если бы не увидел собственными глазами. И как ни странно, его записки удивительно современны, ибо лейтмотив их – всего много, но ничего нет.

В стране, где и летом привычнее было ездить на санях, столько родилось хлеба, что ежедневно доставлялось в столицу от 700 до 800 подвод. И тем не менее Ченслер отмечал: «Бедняков здесь неисчислимое количество, и живут они самым жалким образом. Я видел, как они едят селёдочный рассол и всякую вонючую рыбу. Да и нет такой вонючей и тухлой рыбы, которую бы они не ели и не похваливали».

Бедность народа резко диссонировала с роскошью царского двора. Эта роскошь обеспечивалась и защищалась небывалой для Европы воинской силой – до 300 тысяч человек. Но и вооружённые массы не могли похвастаться особыми привилегиями. Скудность и суровость их быта являлись правилом, а не исключением:

– Нет под солнцем людей, столь привычных к суровой жизни, как русские, – утверждал Ченслер. – Простой солдат не имеет палатки, ни чего-либо иного, чтобы защитить свою голову. Сам он живёт овсяной мукой, смешанной с холодной водой, и пьёт воду.

Ченслер и его спутники жили на посольском дворе, лишённые права свободного передвижения по городу. Однако наблюдательный чужестранец сумел заметить главное – подданные самодержавного государя низведены до положения бессловесной скотины. Никаких прав на имущество и землю, всё под юрисдикцией царя, всё зависит от его злой воли. Произвол и насилие возведены в принцип. «Можно сказать, – констатировал Ченслер, – что русские люди находятся в великом страхе и повиновении и каждый должен добровольно отдать своё имение, которое он собирал по клочкам и нацарапывал всю жизнь».

Отсюда беспробудное пьянство, отчаяние и апатия. Не сегодня, не вчера и не в один день родилась у русского народа пословица: «Трудом праведным не наживёшь палат каменных». Отсюда такая форма сопротивления властям предержащим, как тюрьма, самозаключение. «Я слышал, – свидетельствует Ченслер, – как один русский говорил, что гораздо веселее жить в тюрьме, чем на воле. Там они получают пищу и питьё без всякой работы, да ещё пользуются благотворительностью добрых людей».

Вывод путешественника о положении народа одной из обширнейших и богатейших стран мира грустен и сегодня вызывает невесёлые думы и ассоциации: «По моему мнению, нет другого народа под солнцем, который вёл бы такую суровую жизнь».

…Ченслер покидал Англию при короле Эдуарде VI, а вернулся в неё в начале правления его дочери Марии. Рассказы кормчего о Московии произвели на королеву и купцов огромное впечатление, и в начале 1555 года в Лондоне было учреждено специальное общество для торговли с Россией, Персией и северными странами – «Московская компания».

В Вестминстерском дворце королева Мария утвердила устав компании. В её правление вошло 28 «правительственных членов», то есть лиц самого высокого ранга. Председателем общества стал Себастьян Кабот – известный путешественник, участвовавший в экспедиции, открывшей наиболее удобный путь в Новый Свет.

Королева и её супруг решили вновь направить Ченслера в Московию, на этот раз на корабле, названном их именами, – «Филипп и Мария». В Англии не нашлось людей, знавших русский язык. Королева сомневалась и в том, что в Москве кто-то знает английский. Поэтому грамоты к Ивану IV написали на трёх языках: греческом, польском и итальянском, так как знали о связях Московии с этими странами.

Первые личные послания английской королевы к русскому государю были проникнуты горячим желанием установить с «открытой страной» самые дружественные и тесные отношения. О чём наш современник пишет: «В те далёкие времена связи между странами зависели прежде всего от отношений монархов. Королева, хорошо понимая это, восхваляя государственную мудрость русского царя, „просила и молила“ его оказать милость английским деловым людям, обещая предоставить на основе взаимности такие же привилегии русским купцам».

В избытке восторга от удачи Ченслера Ивана IV титуловали не просто «императором», а аж «великим императором». Правда, это не помешало Марии внести в устав «Московской компании» тайный пункт о запрете продавать русским оружие.

Кстати. Королева Мария Тюдор была достойной парой русскому царю. За жестокое преследование сторонников Реформации её прозвали Кровавой. К счастью для англичан, правление её оказалось недолгим (1553–1558).

Храм Покрова

В первый летний месяц 1555 года на будущем Васильевском спуске, на краю рва, защищавшего Кремль с Торга, началось необычное для Москвы строительство – повелением государя Ивана IV и митрополита Макария возводился Покровский собор. Он был заложен в память о взятии Казани и посвящён празднику Покрова Божьей Матери. Задумывался собор как соединение нескольких церквей, которые ставились на одно основание и должны были служить приделами к основному храму. Церквей намечалось воздвигнуть восемь, но… Вот что случилось согласно «Сказанию о построении собора»: «Даровал Бог благоверному царю Ивану Васильевичу двух мастеров русских, по имени Постник и Барма, и были они премудры и обучены таковому чудному делу. И по совету святительскому повелел им царь строить церкви каменные заветные – восемь престолов. Мастера же, Божием промыслом, основали девять престолов – но так, как Богом дано было им уразуметь…»

Словом, проявили зодчие инициативу. А инициатива, как известно, наказуема на Руси. И повелел «благодарный» царь за создание шедевра архитектуры ослепить мастеров. Заодно обезопасил себя от возможности постройки ими где-либо ещё чего-то подобного.

Собор Василия Блаженного

Это, конечно, легенда. Достоверных данных о строительстве собора нет, а те, что дошли до нас, крайне противоречивы. В одном из дореволюционных описаний храма Василия Блаженного говорится: «Это сфинксовая загадка, которая не нашла ещё своего Эдипа». Почему? Дело в том, что долгое время никто не знал имени зодчего, создавшего это «чудо в камне». Только в 1896 году в «Чтениях в императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете» было опубликовано сенсационное сообщение настоятеля Покровского собора Ивана Кузнецова. Просматривая рукописи, хранящиеся в Румянцевском музее, он нашёл в коллекции Д. В. Пискарёва отрывок из какой-то неизвестной летописи. В ней указано, что «повелением царя и государя и великого князя Ивана зачата делать церковь обетная еже обещался в взятие Казанское Троицу и Покров и семь приделов еже именуется на рву, а мастер был Барма с товарищи».

Выходило, что собор строил зодчий Барма. Вскоре там же И. Кузнецовым был найден другой исторический источник. В нём уже говорилось о «двух мастерах русских, по реклу Постник и Барма быша премудрии и удобни таковому еюдному делу». Так появились разночтения исторического документа, которые вызывают споры и среди современных историков.

Одни утверждают, что собор был построен Бармой Постником, другие считают Барму и Постника разными людьми. Но как бы то ни было, в Москве был создан такой памятник, который не подавил своим величием знаменитые кремлёвские соборы, а лишь дополнил их.

Главная церковь собора, центральная, во имя Покрова. Была освящена в 1561 году. Храмы, возведённые вокруг неё, – 1 октября 1559 года. Это церкви Живоначальной Троицы, Входа Господня в Иерусалим, Николая Великорецкого, Святых Киприана и Иустины, Трёх патриархов Константинопольских, Варлаама Хутынского, Александра Свирского и Григория Великой Армении. Эти церкви символизировали наиболее важные события казанской войны. Освящал их лично митрополит Макарий.

Собор построен в стиле деревянного зодчества Древней Руси. Твёрдый камень, подчиняясь мастерству строителей, покорно перенял мягкость и причудливость дерева. Изукрашенный, пёстрый и свободный, храм стал архитектурным символом Москвы. Это – великое творение, которое своей затейливой декоративностью, всем своим ярким и жизнерадостным обликом восхищает уже не один десяток поколений москвичей и невольно заставляет каждого задуматься о характере и душе народа, создавшего этот шедевр.

Покровский собор занимает особое место среди архитектурных памятников Москвы. Явление это уникальное. Ни один мастер за последующие столетия ничего подобного не создал. Зато попытки уничтожить древнее творение были.

По генеральному плану столицы (1935) через Красную площадь предполагалось провести широкую магистраль Север – Юг (Сокол – завод имени Сталина). Рассказывают, что при одном обсуждении проекта плана в Кремле докладчик убрал для наглядности с карты города макет Покровского собора.

Вождь сухо обронил, указывая на игрушку:

– А это поставьте на место.

По другим преданиям, собор уцелел благодаря активному противлению намерениям властей архитектора-реставратора П. Д. Барановского.

* * *

Большинству москвичей Покровский собор больше известен как храм Василия Блаженного. Это название связано с юродивым, долгое время обитавшим в Москве.

Василий родился близ столицы в 1464 году. Юродствовать начал с 13 лет. Не имея крова, он постоянно бродил Москве, едва одетый и зимой и летом. Ночевал обычно на паперти какой-либо церкви. Ни друзей, ни знакомых у него не было. Над странным бродяжкой насмехались, нередко били. Кормился Василий подаяниями. Носил вериги. Говорил мало – только в преддверии какой-либо беды.

Внимание на его предсказания и реплики начали обращать довольно поздно. В основном они связаны с пожарами – главным бедствием русских городов, строившихся из дерева. Именно с Василием Блаженным связывала летопись первый московский пожар 1547 года: «Прииде в монастырь Воздвижения и став перед церковью, плакал безутешно, и люди, видя это, удивлялись». На следующий день выгорели Кремль и Китай-город.

О Блаженном знали митрополит Макарий и молодой Иван Грозный. Одна из встреч царя и юродивого произошла на богослужении, во время которого Грозный думал об обустройстве дворца, воздвигавшегося на Воробьёвых горах.

Случайно узрев юродивого после службы, царь спросил:

– Где ты был, тебя я не видел.

– А я видел тебя, только не в церкви, а на Воробьёвых горах, – к удивлению Ивана, ответил Блаженный.

Конечно, царь запомнил этот случай и как-то велел привести юродивого на свои именины. Василию трижды подносили от имени государя ковш с вином, но он каждый раз выплёскивал его содержимое.

Разгневанный владыка уже готов был вспылить, но Блаженный успокоил его:

– Не кипятись, Иванушка, надобно залить пожар в Новгороде, и он уже залит.

Самодержец успокоился, но, привыкнув никому не доверять, послал в Новгород нарочного. Сказанное юродивым оказалось правдой – там был пожар, но его погасили.

Без угла и приюта, неухоженный, никому не нужный, Василий тем не менее прожил 88 лет, что для Средневековья само по себе уже было чудом. Умер он 2 августа 1552 года и был погребён на кладбище Троицкой церкви во Рву. Когда там возвели Покровский собор, церковь соединили с ним. Поскольку в сознании москвичей это место связывалось с памятью о юродивом, Покровский собор получил в народе название храма Василия Блаженного.

Русская церковь причислила Василия к лику святых. В день кончины юродивого празднуется его память. Его имя ежедневно поминается за всенощной и во время освящения воды в числе великих русских святых.

Старейшее торговое здание города

В 1555 году английской «Московской компании» были предоставлены в России большие права – не только беспошлинно торговать во всех городах государства, иметь дома и лавки, нанимать слуг и работников, но и отвечать за свои действия только перед государем. А тот мог отнять у преступника честь и жизнь, но не трогать его имения.

Наряду с этими привилегиями англичане получили в Москве, вблизи Кремля, на древней улице за Торгом, каменные палаты (Варварка, 4а). Жилые каменные постройки в средневековой Москве были большой редкостью и стоили очень дорого. Палаты принадлежали ранее богатому купцу, выходцу из генуэзской колонии Сурожа Ивану Бобрищеву (Юшке), а после его смерти перешли в казну. О пожаловании палат англичанам упоминается в Патриаршей летописи под 1556 годом.

Занесённые северными ветрами к берегам Московии англичане прочно, почти на столетие, обосновались на Большом посаде, в доме на Варварке. Усадьбу вокруг каменных палат обнесли прочным забором, поставили баньку, вырыли колодец, построили конюшни, развели огород и сад с яблонями, грушами, сливами и вишнями, поставили «палаты и амбары для своего товарного бережения».

Но основным сооружением усадьбы оставался дом Юшки. Здесь, в главной Казённой палате, украшенной большой русской изразцовой печью, за мощной металлической дверью хранилась казна английской «Московской компании». Здесь проходили торжественные встречи.

Подвал и чердак здания по обычаю купеческих домов Западной Европы были оборудованы подъёмным устройством, облегчавшим транспортировку товара. В фундаментальном каменном строении держали наиболее ценный товар. Агенты «Московской компании» проживали на Варварке семьями. Здесь останавливались английские дипломаты. Купец Томас Смит писал в Лондоне, что это был «лучший дом во всей Москве».

При Иване Грозном «Московская компания» достигла пика своего процветания. Это было связано с обширными планами царя, которые простирались до женитьбы на королеве Елизавете. Но здесь у самолюбивого самодержца вышла осечка. Скрывая уязвлённое самолюбие, русский тиран писал английской королеве в октябре 1570 года, что в её державе правит не она, а «торговые мужики», а сама королева пребывает «в своём девическом чину как есть пошлая девица».

В XVII веке «Московская компания» продолжала успешную торговлю с Россией. В 1636 году англичане купили в Москве новую усадьбу, так называемый дом Дия, за Ильинскими воротами Белого города. С этого времени владение в Зарядье стали называть Старым Английским двором.

Старый Английский двор

Торговая экспансия англичан вызвала недовольство русских купцов, неоднократно обращавшихся к царю с просьбой выгнать заморских конкурентов. Удобный повод для этого представился после казни короля Карла I. Самодержавная Россия должна была как-то отреагировать на это событие. Тишайший царь Алексей Михайлович издал указ о выдворении английских купцов из пределов своего государства: «Англичане всей землёй учинили большое злое дело, государя своего Карлуса короля убили до смерти, и за такое злое дело в Московском государстве вам быти не довелось».

Старый Английский двор был конфискован. Здание перешло к боярину И. А. Милославскому, а затем его передали Посольскому приказу. С 1676 года в нём размещалось Нижегородское подворье, в начале XVIII столетия – Арифметическая школа. Затем на протяжении почти полутора столетий здание принадлежало различным купеческим родам. В результате многочисленных перестроек оно не только утратило свой первоначальный архитектурный облик, но и оказалось встроенным в четырёхэтажный доходный дом позднего времени.

Московскому архитектору П. Д. Барановскому удалось теоретически определить точное местонахождение Старого Английского двора. Реставраторам потребовалось затратить немало сил и времени, чтобы освободить здание от поздних наслоений и приблизить его к первозданному виду. Под руководством архитекторов И. И. Казакевича и Е. П. Жаворонковой в 1968–1973 годах были восстановлены белокаменный подклет с двумя палатами XV–XVI веков, Казённая палата (парадный приёмный зал) и другие помещения XVII столетия.

Старый Английский двор – уникальный памятник гражданской архитектуры эпохи Ивана Грозного, времени, от которого построек такого рода практически не сохранилось. Это памятник политической истории Русского государства XVI–XVII веков, по своей значимости не имеющий аналогов, пожалуй, не только в нашей стране. И неслучайно при своём визите в Россию в октябре 1994 года здание посетила королева Великобритании Елизавета II. Принимала Её Величество «королева Английского двора», как прозвали музейные работники Инну Рощину, приложившую немало сил, чтобы довести это многострадальное здание «до ума».

Кстати И. С. Рощина несколько лет вела все дела по реставрации Старого Английского двора совершенно одна, числясь научным сотрудником. И только перед приездом высокой гостьи её «возвысили» в должности до заведующей филиалом Музея истории города Москвы. Инна любила «свой» Английский двор и посвятила ему следующее стихотворение:

Есть Английский двор с обрубком крыльца,

С ростком тополиным на крыше.

Кто строил? Кто жил в нём? Века.

Они здесь сквозили по каменным нишам.

В распалубках залы звенели шаги,

А сильные люди, сгружая тюки,

Косяк задевали плечами,

И люстры слезились свечами.

Матросы, торговцы, послы, знахари —

Такие далёкие речи —

Любили погреться у русской печи,

Болтая на странном наречье.

Их море носило из дальней земли,

А с морем не всякий поспорит.

Строители, дел золотых мудрецы

Знавали, что мужество стоит.

И что мне до них? Почему не могу

Не думать, как жили, что пели?

Россия, тебе поверяли судьбу

В те давние годы Горсеи.

И льстили тебе, и бранили тебя,

Дивились, страшась, разоряли.

А всё-таки деток родили

И язык твой учить наставляли.

Пожары – татары, поляки – война,

Опалы, лихие годины.

Людины, людины – чужая страна,

Врозь веры – а беды едины.

Да, многое помнит тот англицкий дом,

Тот – русский, за частым забором.

* * *

1556 г. Уложение о службе. С выходом этого документа военная служба для дворян стала обязательной. За свои ратные труды дворяне получали земельные наделы размером от 150 до 3000 гектаров, а также жалованье от 4 до 120 рублей. Последнее выдавалось перед очередным походом или перед каждым третьим годом службы.

За каждые 50 гектаров выделенной земли дворяне выставляли одного воина в доспехах и на коне. За перевыполнение этой разнарядки полагалось вознаграждение, за уклонение от службы – строгое наказание.

Поместье, выделенное дворянину за службу, являлось (как и сама служебная должность) наследственным. С 15 лет дворянин зачислялся в служебный список, после чего был обязан являться на регулярно проводившиеся смотры. Такая организация военного дела позволяла иметь до 50 тысяч неплохо подготовленной дворянской конницы, составлявшей костяк царской армии.

Герберштейнов план

В 1549 году вышла книга австрийского дипломата Сигизмунда Герберштейна «Записки о московитских делах». Книга произвела подлинный фурор в культурной среде Западной Европы. Только при жизни автора она издавалась шесть раз. «Записки…» стали подлинной энциклопедией русской жизни первой четверти XVI столетия. Эта книга оказала немалое влияние на организацию экспедиции Р. Ченслера в Индию, что привело к открытию англичанами морского пути в Россию.

Для нас особый интерес представляет базельское издание (1556) «Записок…», так как в нём был впервые помещён печатный план Москвы. Конечно, «план» по понятиям того времени. Для нас это скорее художественная иллюстрация к книге.

Итак, что же мы находим в иллюстрации, за которой в науке закрепилось название «Герберштейнов план»? Прежде всего, точное указание автора на объект изображения – Moscavw. Это слово помещено в картуше у верхнего края листа. Кроме того, на плане есть и другие надписи, которые не оставляют сомнения в том, что изображено на нём.

Но, строго говоря, Герберштейн дал план не города, а только его центральной части – Кремля. Изображение это весьма условно. Крепость при слиянии Москвы-реки и Неглинной опоясана стенами и башнями, которые замыкают в себе пространство почти правильной прямоугольной формы. Внутри Кремля четырёхэтажный великокняжеский дворец, соединённый лестницей с Успенским собором, который изображён в виде приземистой башни.

Почти в центре крепости колокольня «Иван Великий», рядом с ней – башня, которую можно было бы считать звонницей, но во время пребывания Герберштейна в Москве её ещё не было. Кроме этих построек на плане помещено ещё четыре отдельно стоящих культовых здания. Вся остальная территория Кремля заполнена кварталами домов, тесно прижатых друг к другу, чего в действительности никогда не было (такие же кварталы домов изображены и за стенами крепости).

В правом нижнем углу плана в картуше помещена надпись на латыни: «Московия, город, столица страны с тем же названием, вдвое больше, чем Прага в Богемии, имеет деревянные здания, множество улиц, но беспорядочных, широкие поля вклиниваются в город; стоит на Москве-реке».

Под изображением Кремля – рисунки, к которым сделаны соответствующие подписи: «Бизон, у поляков зубр, у немцев бизон или дамтир, невежественными называется аурокс», «Дикий бык, у поляков тур, у немцев аурокс, также до сих пор невежественными назывался бизоном».

В этих надписях находим явное противоречие: если москвичи невежественны только потому, что быка называют ауроксом, то как назвать немцев, так же называвших это животное? Промашек такого рода в издании 1556 года немало. Они вызваны тем, что для популяризации своего труда Герберштейн внёс в него много сведений анекдотического характера.

Но вернёмся к другим надписям, сделанным по нижней кромке плана. Их две, и они коротки: «Походное военное снаряжение московитов», «Езда на санях северных народов».

Рисунки, помещённые под планом Герберштейна, очень реалистичны и до сего дня используются в качестве иллюстраций как в учебной, так и в научной литературе. Сам план, как уже об этом говорилось, весьма условен, но интересен как первая попытка дать графическое изображение нашего города.

Посольство на Альбион

Р. Ченслер покидал Московию на четырёх кораблях, нагруженных товарами. На одном из судов находилось русское посольство, которое возглавлял царский посланник Осип Непея. Ему сопутствовали купцы Фофан Макаров и Михайло Григорьев. В Лебединской летописи это событие освещалось так: «Отпустил государь Филиппова короля Английского посланников Рыцерта да Юрья, а с ними послал своего посланника Непею Вологженина з грамотою, а писал королю о любви и о ссылке. И людям его царь и великий князь пожаловал в своих государствах: велел учините пристанище на Двине и торг по всему государству поволной дал, также и на Москве двором устроил».

Первый русский посол в Англии Осип Григорьевич Непея добрался до Лондона (1557) с большими трудностями, так как корабль «Благое предприятие», войдя в Шотландскую губу, разбился о скалы. Вместе со многими членами экипажа погибли Ричард Ченслер и его сын. Товары потонули или были растащены. Непея чудом спасся и с уцелевшими членами посольства вскоре прибыл в Лондон.

Принимали русского посла с редким для Англии почётом. За двенадцать миль от Лондона ему была организована пышная встреча. Восемьдесят английских купцов, одетых в богатые костюмы и с золотыми цепями на груди, приветствовали Непея. В самом Лондоне его встречали лорд-мэр города и более ста членов Общества московитов.

Король Филипп был в отъезде, и королева Мария, желая оказать русскому послу больше почестей, отложила его приём. До возвращения Филиппа Непея знакомили с Лондоном: показали церковь Святого Павла, Вестминстер, королевские дворцы, ратушу.

В торжественный день ордена Подвязки Непея был приглашён в церковь, где сидел на возвышенном месте, близ королевы. Общество купцов «Московской компании» поднесло послу золотую цепь, сто фунтов стерлингов и пять драгоценных сосудов.

Осип Непея впервые в русско-английских отношениях вручил свои «верительные грамоты». В них царь просил выслушать рассказ посла и «дать веру тому, что он скажет». Непея произвёл на королевскую чету самое благоприятное впечатление, и 28 апреля 1557 года была подписана грамота к русскому царю, выдержанная в самых дружественных тонах. Иван Грозный назывался в грамоте «величайшим и могущественным», ему предлагались «братская любовь и дружба», а русскому купечеству – ряд привилегий. Русским купцам была дозволена беспошлинная торговля в Англии, обещано назначить в Лондоне и других торговых городах «домы для складки товаров и других произведений». Гарантировалось, что для большего спокойствия и лучшей защиты «русские купцы и подданные во всех спорных и сомнительных делах будут судиться верховным канцлером Англии и при том со всевозможной милостью и скоростью».

Крушение корабля Р. Ченслора

Наконец было дано разрешение английским мастерам, художникам, лекарям и прочим посещать Россию и жить в ней: «Да отпустили с Непеею мастеров многих, дохтуров, и злату и серебру искателей, и делателей, и иных многих мастеров».

Возникавший союз с Россией, дававший так много выгод, англичане постарались скрепить богатыми дарами: «в поминках прислали царю и великому князю лва и лвицу живы, да доспех, да постав скарлатов, да другой фряжского сукна, да два поставца атласу с золотом».

Хотя, как явствует из приведённого выше текста, русские получили те же привилегии в Англии, что и англичане в России, в том числе и собственное подворье («дарован двор им в большом своём городе Лунском»), но Россия не смогла воспользоваться всеми выгодами этих новых сношений. Русским не доставало ещё средств для активной морской торговли, тогда как судоходство англичан было уже достаточно развито и позволяло вести бойкую торговлю. Английские корабли могли доставлять товары прямо из европейских гаваней без перегрузки в пути.

До прибытия корабля Ченслера в устье Северной Двины русские люди пользовались Беломорским путём лишь изредка, для сношений с Данией. Из Белого моря они плыли вдоль Мурманского берега до норвежского Дронтгейма или Бергена, а оттуда направлялись сушею до Копенгагена. Но эта дорога была сложна и неудобна; ею можно было пользоваться лишь в исключительных случаях, и притом не для торговли, не для перевозки товаров. С появлением англичан Беломорский путь создавал возможность прямых сношений с Западом морем до английских гаваней совершенно независимо от враждебных соседей (Швеции, Ливонии, Дании).

За короткий срок англичане довольно прочно обосновались на русской земле. У Николо-Карельского монастыря на острове Ягры в устье Двины они устроили свою пристань и посёлок. Остров, где росло много диких красных роз, был назван Розовым. На нём были возведены английские дома и амбары с товарами. Здесь происходила разгрузка кораблей; отсюда на мелких судах, «дощаниках» и «насадах», товар шёл в Холмогоры и на Вологду. Сюда же доставлялись русские товары для отправки в Англию. На всём пути между Холмогорами и Москвой, в главнейших городах, англичане получили усадебные места, построили дома и склады.

Русско-английские связи оказались прочными и долговременными. Неслучайно современники называли Ивана Грозного «английским царём».

* * *

С установлением торговых отношений с Англией начался завоз табака в Россию. Борьба русских государей с курением оказалась тщетной, хотя меры принимались строжайшие. По указу царя Алексея Михайловича (1649) курильщиков били кнутом, им вырывали ноздри, ссылали с Сибирь.

В настоящее время курит половина мужчин и треть женщин Российской Федерации. На табачные изделия тратится в год 23,5 миллиарда долларов. Это больше совместных затрат США и Западной Европы на космос (17,1 + 4,1 миллиарда долларов). В год граждане России выкуривают 372,3 миллиарда сигарет и 484 миллиарда сигар. «Человек разумный» вступил на тропу самоистребления.

* * *

1558 г. Начало 25-летней Ливонской войны.

1559 г. Кремль. Датским послам возвращены замысловатые часы, украшенные движущимися изображениями небесных планет. Послам было заявлено:

– Для христианского царя, который верует в Бога и которому нет дела до планет и знаков небесных, подарок непригоден.

1560 г., 7 августа. Скончалась царица Анастасия. Царь счёл, что её отравили. Подозрение пало на его ближайших советников из Избранной рады – Адашева и Сильвестра, а также на княгиню Ефросинию Старицкую.

Для разбора дела был созван специальный собор бояр и духовных лиц, который вынес обвинительный приговор. Адашева сослали в Дерпт, Сильвестра – в Соловки. Этим актом Иван IV покончил с боярским правлением.

1561 г., 3 февраля. Старая («меньшая») великокняжеская печать заменена большой печатью, которая была украшена символом самодержавия – «орёл двуеглавый, а среди его человек на коне, а на другой стороне орёл же двуеглавый, а среди его инрог[15]».

1562 г. Князь Антон Михайлович Ромодановский выехал на учёбу в Данию. Это первое известие о направлении россиян с такой целью за границу.

1562 г., 12 августа. Из Москвы выехало посольство в Данию. Это было необычное посольство – впервые его возглавлял руководитель внешнеполитического ведомства России дьяк И. М. Висковатый. В итоге переговоров был заключён союзный договор с Данией и достигнуто 20-летнее перемирие со Швецией. Заграничная поездка главы Посольского приказа способствовала дальнейшему развитию и совершенствованию посольской службы.

1563 г. Духовник царя Андрей (позднее митрополит Афанасий) закончил работу над «Степенной книгой», в которой русская история изложена от Владимира Святого до Ивана IV включительно.

Царские степени

Иван Грозный, будучи личностью незаурядной, но далеко не безупречной, очень заботился о формировании (как сказали бы теперь) своего имиджа. С этой целью рискнул даже переиначить русскую историю. В 1550-х годах по заказу царя его духовник (а позднее митрополит Афанасий) создал «Степенную книгу».

Полное название этого памятника – «Книга степенная царского родословия». Это своеобразная литературная пирамида, состоящая из 17 степеней, или ступеней. Первая степень – правление в Киеве великого князя Владимира Святославича, крестившего Русь. Затем описываются одно за другим «царствования» его потомков. На вершине этой пирамиды, на последней, семнадцатой ступени, – царь и великий князь всея Руси Иван IV Васильевич.

«Степенная книга» изображает всю русскую историю как смену «царств» внутри династии Рюриковичей, которая продолжала род Владимира Святого и к которой принадлежал Иван Грозный. Начисто игнорируя действительность периода XII–XV веков, о которой «вопияли» все летописи, «Степенная книга» представляет весь период феодальной раздробленности как строго централизованный, в который единовластно правили потомки Владимира. Согласно этой интерпретации Иван IV принял царскую власть, которая «издревле» господствовала на Руси.

Конечно, это была грубая фальсификация, рассчитанная на сиюминутное потребление. Царь был слишком умён и великолепно образован, чтобы возлагать большие надежды на сознательное извращение прошлого страны в угоду своей династии и своему апломбу. Спрятать прошлое Руси XII–XV веков в схему «Степенной книги» первому фальсификатору отечественной истории, к счастью, не удалось.

* * *

1563 г. Царь повелел, а митрополит Макарий благословил учреждение Печатного двора.

Человек, не убоявшийся подвига

Сегодня личность русского первопечатника Ивана Фёдорова представляется легендарной, характерной больше для эпохи европейского Возрождения, чем для мрачных страниц царствования Ивана Грозного. Фёдоров – мастер на все руки: он типограф и художник, редактор и издатель, учёный и писатель, изобретатель и организатор. У многих учёных вызывало недоумение: откуда у дьякона кремлёвской церкви Николая Чудотворца Гостунского обнаружились такие знания, такие профессиональные навыки, что позволили создать типографию и напечатать первые книги в Москве?

При этом забывают, что этот дьяк находился в непосредственной близости к высокообразованным людям, окружавшим царя в первый период его правления. Писатель Сергей Наровчатов полагал, например, что определённое влияние оказал на Фёдорова Максим Грек, немало послуживший русской образованности. В молодости он слушал проповеди Савонаролы, жил при дворе Лоренцо Медичи, учился у главы греческих книжников Иоанна Ласкариса.

В начале деятельности Ивана Фёдорова Максим Грек жил в Троицкой лавре, и дни его подходили к концу, но его ореол по-прежнему бросал свой свет на наиболее просвещённые фигуры русского общества, оставаясь для них источником знаний. «И для нас нет сомнения, – писал Наровчатов, – что Иван Фёдоров прильнул к их животворной влаге, и пленительная сладость Возрождения была почувствована им через годы и версты».

Что касается профессиональных навыков, то они были получены Иваном Фёдоровым от своего напарника Петра Мстиславца, ставшего соединительным звеном между преемниками белорусского первопечатника Франциска Скорины и Иваном Фёдоровым. Ну а главным в успехе русского первопечатника были, конечно, огромнейший интерес к этому делу и страстная тяга к просветительской деятельности.

Характерен такой факт. На закате дней Ивана Фёдорова один из его покровителей предложил мастеру усадьбу, чтобы тот мог заняться земледелием. Печатник увидел в этом кощунство над своим призванием и ответил своему доброжелателю, что ему «не пристало в пахании да в сеянии жизнь свою коротать и вместо сосудов с духовными семенами, которые следует по миру раздавать, рассевать хлебные семена».

…Первая государственная типография была основана в Москве в 1553 году. Она упоминается в записках Генриха Штадена, который описал улицу, идущую от Никольских ворот, и друкарню (печатню) возле Судного двора и Цейхгауза. Здесь были изданы Триодь постная, Триодь цветная, Евангелия, Псалтырь и другие книги, не имевшие выходных данных. Возможно здесь работал Иван Фёдоров. Во всяком случае, у него была возможность познакомиться с деятельностью Печатного двора.

«Апостол»

А 19 апреля 1563 года Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец приступили к работе над «Апостолом». 1 марта следующего года тяжкая миссия, взятая ими на себя, завершилась триумфальным успехом: первая строго датированная и имевшая выходные данные книга вышла в свет.

«Апостол» заключает в себе 267 листов – 534 страницы по 25 строк в каждой. Книга напечатана первоклассным шрифтом, образцом которого был тогдашний московский полуустав, предназначавшийся для праздничных рукописей. Строгость и аккуратность строк оживляются многочисленными заставками, выдержанными в национальном русском стиле. «Но самое замечательное, – восхищался один русский книжник, – это украшения „Апостола". Их описать невозможно, а следует просто насладиться непосредственным зрелищем».

К украшениям книги относятся инициалы, заставки и гравюры. Изучая заставки, концовки, буквицы – инициалы (первые буквы глав) и рисунки букв, учёные пришли к выводу, что Иван Фёдоров прекрасно знал итальянские и немецкие издания своего времени и знания эти обогащал традициями русского художественного творчества.

Из огромного запаса орнаментов печатной книги середины XVI столетия Фёдоров остановился на лиственном орнаменте. Почему? Да потому, конечно, что он даёт ощущение выпуклости, объёмности. Благодаря этому качеству печатный орнамент оказался не менее нарядным, чем многоцветный рукописный. И ещё одна деталь – орнамент напечатан не красной краской, что было естественно для древнерусских книжников, привыкших к цветным украшениям, а чёрной. Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец тонко почувствовали красоту чёрной типографской краски, и это замечательно сказалось на их первом детище.

Другая примечательная особенность, также свидетельствующая об отменном вкусе первопечатника, – выходная миниатюра. В древнерусских рукописных книгах выходные миниатюры обычно изображали «авторов», сидящих и пишущих свои книги. Иван Фёдоров счёл в данном случае эту традицию неуместной. В его «Апостоле» на выходной миниатюре Лука не пишет книгу, а держит её в руках. Письменные же принадлежности лежат на столике (это знак проделанной работы), а книга в руках автора.

И ещё одна особенность «Апостола», которую с удивлением отмечал академик Д. С. Лихачёв: «В московских изданиях Ивана Фёдорова нет ни одной типографской погрешности – в виде плохих ли оттисков, непрочно закреплённых строк или нестойкой типографской краски. Нет и ни одной опечатки в собственном смысле этого слова, хотя, как хорошо известно, без них не только в России, но и в Западной Европе не обходилось во все последующие века книгопечатания ни одно издание» (один этот факт говорит о высокой филологической образованности и высокой культуре умственного труда первопечатника).

«Апостол» вышел тиражом около двух тысяч экземпляров. Из них сохранилось до наших дней 55 книг, то есть книгу ценили и берегли. Уже в 1638 году в послесловии к «Трефологиону», изданному в Москве, отмечалось значение события, которому положила начало эта книга: «Некий хитрии мастеры явишася печатному сему делу, званием Иван Диакон да Пётр Мстиславец. И от того убо времени начашася быти печатный книги и пойде книжное исправление в Русстей нашей земли. И многи книги напечатаны быша».

Следом за «Апостолом» Иван Фёдоров выпустил «Часовник» и «Напрестольное Евангелие». А затем случилось непредвиденное – разгром Московского печатного двора. Трагедия разыгралась около 1568 года.

– Нами устроена была в Москве книгопечатня, – вспоминал мастер позднее, – но часто мы стали подвергаться жесточайшему озлоблению не со стороны самого царя, а со стороны многих начальников, священноначальников и учителей, которые, по зависти к нам, заподозревая нас в разных ересях, желая благое во зло превратить и дело божие в конец погубить, не потому чтобы они были очень учёны и исполнены духовного разума, а так понапрасну пронесли о нас злое слово. Эта зависть и ненависть принудили нас покинуть нашу землю, род и отечество и бежать в стороны чуждые, незнакомые.

Итак, за десятилетие – полтора в Москве напечатали девять книг религиозного содержания (шесть без выходных данных и три И. Фёдорова) и те, кто имел непосредственное отношение к образованию (священнослужители, учителя), заволновались, испугались конкуренции печатного станка. Особенно порадели духовные лица.

Английский путешественник Джильс Флетчер писал о них: «Будучи сами невеждами во всём, они стараются всеми средствами воспрепятствовать распространению просвещения, как бы опасаясь, чтобы не обнаружилось их собственное невежество и нечестие. По этой причине они уверили царей, что всякий успех в образовании может произвести переворот в государстве и, следовательно, должен быть опасным для их власти». Описав поджог типографии И. Фёдорова, Флетчер заключал, что об этом «как полагают, постаралось духовенство».

Из Москвы Иван Фёдоров и Пётр Мстиславец подались в Литву. Там их приютил гетман Ходкевич. В его имении Заблудово Гродненской губернии Белостокского уезда беглецы напечатали «Учительское Евангелие». После этого их пути разошлись – Пётр Мстиславец уехал в Вильно, а Иван Фёдоров, напечатав «Псалтырь с Часословцем», перебрался во Львов.

В 1573 году Иван Фёдоров основал первую на Украине типографию и уже 15 февраля выпустил первую украинскую точно датированную книгу – новое издание «Апостола».

Вскоре Иван Фёдоров получил приглашение украинского магната князя К. К. Острожского и перебрался в его замок Острог. Здесь его первенцем стала «Азбука» (1574) – первый русский печатный учебник. Книга состояла из 79 страниц и содержала собственно азбуку сокращённую грамматику и материал для чтения. До нашего времени сохранилось всего два экземпляра этой книги. Оба находятся за рубежом – в Германии (город Гота) и в Дании (Копенгаген).

В 1580–1581 годах Иван Фёдоров напечатал в Остроге Новый Завет с Псалтырью и первую славянскую Библию кирилловского шрифта, так называемую Острожскую Библию. Это был колоссальный труд. Книга, содержащая более 1200 страниц, является замечательным памятником восточнославянской культуры.

За два десятилетия своей деятельности (1563–1583) на ниве просвещения Иван Фёдоров выпустил 12 изданий книг, и все они выделяются своей откровенной «светскостью» – если не по содержанию, то по назначению: они хороши и для индивидуального чтения, и для обучения, и для справок, они и книги учёные.

В настоящее время известно местонахождение 500 экземпляров книг, издававшихся Иваном Фёдоровым. Почти половина из них находится за границей – книги осели там, где была в них потребность. Но кому понадобились книги, напечатанные своеобразным кириллическим шрифтом? Оказывается, по своему содержанию все они были родственны книжности нескольких народов Европы – болгарского, сербского, румынского, молдавского и, конечно же, украинского и белорусского. Эти культуры связывает общий литературный язык того времени и большое число общих литературных памятников. Неудивительно поэтому, что книги, изданные русским первопечатником, были распространены от солнечной Сербии до заснеженных просторов Сибири.

– Многи скорби и беды обретоша мя на своём пути, – говорил Иван Фёдоров о страдной дороге просветителя.

Да, к сожалению, в мире больше косного и враждебного разуму, что крайне осложняет жизнь людей, опережающих в чём-то своих современников.

Так случилось с Иваном Фёдоровым в Москве 1568 года. Но разгром Печатного двора не только исковеркал судьбу великого человека, но и самым негативным образом сказался на истории Московской Руси, которая в очередной раз была отброшена с магистрального пути, по которому Западная Европа шла уже целое столетие (только за вторую половину XVI века там было выпущено около 25–30 тысяч изданий общим тиражом в 8-10 миллионов томов).

Кстати. Иван Фёдоров прославился как русский первопечатник, издания которого отличались высоким полиграфическим исполнением. Но мы уже упоминали, что это был человек разносторонних знаний и умений. Известно, например, что ему принадлежит часть изобретения органа – скорострельной пушки.

В сохранившемся письме, датированном 1593 годом, Иван Фёдоров описывал пушку, которая разбиралась на 200 частей. Судя по письму, это было многоствольное орудие, в котором отдельные стволы соединялись общей рамой. После воспламенения заряда первого ствола огонь быстро передавался к последующим, и происходила стрельба, близкая к залповой.

Предшественники первопечатника

Широко известно, что первая печатная книга в России вышла в Москве и издана Иваном Фёдоровым. Эта традиционная точка зрения закреплена и увековечена памятником, который стоит в Театральном проезде.

Однако в Российской государственной библиотеке хранится шесть церковно-славянских книг, представляющих загадку для историков. Все они не имеют выходных данных. Язык этих изданий, бумага, на которой они напечатаны, характер шрифтов и украшений заставляют относить их к XVI столетию. Некоторые признаки указывают на их московское происхождение. Но в какой типографии они напечатаны, какими мастерами и когда именно? Загадка.

В 1930-е годы за решение этих вопросов взялась сотрудница библиотеки А. С. Зернова. Путём кропотливого исследования шрифтов, бумаги и украшений анонимных книг и сличения их с московскими, львовскими и острожскими изданиями Фёдорова она доказала, что все эти книги были отпечатаны в одной типографии.

Она была основана в Москве лет за восемь до фёдоровской и после 1564 года действовала одновременно с ней. Кто работал в этой печатне, пока не установлено. Но вполне возможно, что это был Маруша Нефедьев или Василий Никифоров, ибо известно, что в 1550-х годах Иван Грозный настойчиво искал людей, обученных типографскому делу. В это время в Москве появился «печатных книг мастер» Маруша Нефедьев. О деятельности его никаких сведений не сохранилось. Известно только, что царь посылал его в Новгород. Оттуда Нефедьев вернулся с В. Никифоровым, который умел «резать резь всякую», то есть был специалистом по гравёрному делу или искусству вырезания литер.

Первая дофёдоровская книга (Евангелие) появилась в Москве около 1556 года.

* * *

1557 г. В июле по приказу царя Иван Выродков строит на правом берегу Наровы «город для бусного[16] приходу заморским людям». Это был первый русский порт на Балтийском море. Тогда же новгородским и псковским купцам было строго запрещено торговать в городах Ливонии Нарве и Риге. Отныне они должны были ждать «немцев» в своей земле.

«Для своей братии Руси»

В сознании довольно широкого круга читателей появление первых печатных книг на Руси связывается с именем Ивана Фёдорова, которого и называют первопечатником. Но это не совсем так. Действительно, в 1564 году в Москве вышла первая датированная русская книга «Апостол». В то же время известно, что за предшествующее десятилетие в той же Москве в доме священника Сильвестра было отпечатано семь книг! То есть «Апостол» отнюдь не первая печатная книга, появившаяся в российской столице. Но это ещё не всё.

Франциско Скорина

В 1491 году (за три четверти столетия до И. Фёдорова) печатник Швайпольт Феоль издал «Часословец» и «Осмогласник». Это и были первые русские печатные книги, рождённые в католической Польше на потребу православной церкви. Несколько экземпляров этих изданий до сего дня хранятся в Российской государственной библиотеке.

Более того, начиная с 1517 года белорусский просветитель Франциск Скорина печатает в Праге, а затем в Вильно книги для «своей братии Руси». Первым он выпустил Псалтырь. До нашего времени дошло два экземпляра этой книги, напечатанной на славянском языке. Один из них хранится в Государственном Историческом музее в Москве.

За 1517–1519 годы Скорина издал 19 отдельных книг Библии. В одной из них помещён титульный лист ко всем книгам. Это первый титульный лист славянской книги кирилловского шрифта. В 1525 году Скорина выпустил «Апостол» на славянском языке.

Словом, типография Ивана Фёдорова возникла не на пустом месте. Русские книжники были знакомы с печатной продукцией за семь десятилетий до выхода его «Апостола». Конечно, это не умаляет значения труда русского первопечатника, но существенно меняет наше представление об уровне просвещения россиян.

Чужими глазами

На исходе XV столетия Западная Европа была буквально ошеломлена неожиданным появлением у её восточных пределов огромного государства, которое по инерции ещё долго называли Московией. На Русь, стряхнувшую трёхвековое татаро-монгольское иго, устремились посланцы западных государей, скрытые и откровенные её недоброжелатели, резиденты. Русь измерялась и изучалась, её неисчислимые богатства брались на учёт рачительными гостями. Бдительное иноземное око не упускало ни малейших подробностей.

Сегодня дневники, записки, справки, доносы и мемории чужеземцев являются ценным источником для познания прошлого нашей страны. Русь чужими глазами! Не всегда бескорыстными, часто недобрыми, но, как правило, заинтересованными в объекте изучения, особенно с точки зрения торговли, обмена товарами с восточными «варварами».

Московиты

Отмечая физическую силу, необычайную выносливость и поразительную неприхотливость русских, иностранцы, как правило, с удивлением констатировали два порока: пьянство и лживость. Иосафат Барбаро, посещавший Русь в 1436–1452 годах, отмечал: «Нельзя обойти молчанием одного предусмотрительного действия великого князя: видя, что люди из-за пьянства бросают работу и многое другое, он издал запрещение изготовлять брагу и мёд и употреблять цветы хмеля в чём бы то ни было. Таким образом, он обратил их к хорошей жизни».

Не обратил, к сожалению. Через четверть века после этого сообщения другой путешественник, Амброджо Контарини, писал: «Они величайшие пьяницы и весьма этим похваляются. У них нет никаких вин, но они употребляют напитки из мёда, которые они приготовляют с листьями хмеля».

Сентенции подобного рода можно найти в записках иностранцев и всех последующих этапов нашей истории. Правда, периодически московские государи пытались противостоять алкогольной стихии. И, как ни странно, к их числу относился Иван Грозный, фигура крайне противоречивая.

«В Московии же нет нигде шинков, – с удивлением констатировал Михалон Литвин, – и если у какого-нибудь домохозяина найдут хоть каплю вина, то весь его дом разоряется, имения конфискуются, а сам хозяин навсегда сажается в тюрьму».

Но проходил пяток лет, и всё возвращалось на круги своя: государственная казна оскудевала, а самым надёжным и быстрым средством пополнять её была винная монополия.

Читая характеристики московитов иностранцами, следует учитывать известную долю преувеличений, присущую им. Особенно заметно это при наделении русских таким качеством, как хитрость. Здесь иноземные гости исходили скорее не из собственной практики, а из общего понятия о населении Руси как об азиатах, которые, конечно же, должны отличаться изощрённостью ума. Вот, например, что писал по этому поводу Павел Алеппский, сын антиохийского патриарха: «Один еврей, родом из Салоник, состоявший переводчиком по греческому и турецкому языкам при врачах царя, говорил нам, что евреи превосходят все народы хитростью и изворотливостью, но что московиты и их превосходят и берут над ними верх в хитрости и ловкости».

Павлу Алеппскому вторили другие путешественники, которые тоже делали упор на коварство и непредсказуемость московитов. Хитрее и лукавее людей они якобы не встречали. При этом московиты, зная о своей репутации у иностранцев, часто выдавали себя за представителей других национальностей, желая внушить к себе больше доверия.

Поскольку контакты с иностранцами на Руси никогда не поощрялись, можно полагать, что речь в их записках идёт о представителях правящей элиты и купечества. То есть иноземцы, выражавшие своё неудовлетворение нравственным обликом московитов, сталкивались с ними на дипломатическом поприще или в торговле. Не получая полного удовлетворения своим непомерным притязанием и амбициям, они переносили это неудовольствие на всех московитов вообще.

До океанов Скифского и Северного

Для европейцев XVI века Русь была молодым, только что возникшим государством. Венецианский посол Марко Фоскарино, посетивший её столицу в 1557 году, писал: «Названная Московия и московитяне недавнего происхождения. Московия – огромная, почти беспредельная страна. Расположена между Польшей и Татарией и простирается до жертвенника Александра Великого, что у истоков Танаиса, у самого края земли».

Московия поражала иностранцев своими размерами, обилием рек, лютыми зимами и бездорожьем. В этих не слишком благоприятных условиях удивляло обилие зверей, дичи, рыбы, мёда.

Путешественники тщательно отмечали все крупные населённые пункты, которые им приходилось видеть, фиксировали расстояния между ними, вычисляя их в санных путях. В Московии их привлекали меха (соболя, куницы, горностаи, белки, бобра, лисицы), мёд, воск, соль, дёготь, войлок, моржовые клыки, рыба.

Наибольшим спросом пользовался мех, который почти полностью вывозился за границу. Михалон Литвин отмечал: «Хотя московитяне одни только изобилуют соболями, но дорогих соболей запросто не носят, а посылают их в Литву – нежные нежным – получают на них золото».

Страна изобиловала мёдом, который давали дикие пчёлы. Марко Фоскарино с удивлением отмечал: «У них водится множество животных, имеются леса, прекрасного качества и богатые травой пастбища, воск и в большом изобилии мёд, ибо он не только обильно собирается пчёлами в ульи, но им полны в лесу деревья, в дуплах которых очень часто находят весьма значительное количество мёда».

Из Московии вывозились в большом количестве: воск, смола, ворвань (сало морских животных), икра, рыбий клей, соль, лён, конопля, слюда, кожа и рыба. На последних предметах экспорта следует остановиться особо.

Михалон Литвин писал о необычайном обилии и разнообразии животных. При этом отмечал, что дикие волы, ослы и олени убиваются только ради кожи, мясо за ненадобностью выбрасывается. На коз и кабанов вообще не обращают внимания. Газелей каждый крестьянин убивает тысячами. Великое множество птицы. Реки до невероятности обильны рыбой, поэтому некоторые из них называют золотыми. Как пример, Литвин ссылается на Припять. «Река наполняется ежегодно около 1 марта таким количеством рыбы, что копьё, брошенное в середину, останавливается твёрдо, как в земле, так густа рыба! Я не поверил бы этому, – пишет Литвин, – если бы сам не был свидетелем, как черпали там рыбу беспрерывно и наполняли в один день около тысячи телег, принадлежащих приезжим купцам, которые нарочно съезжались к этому времени».

Столица

Иностранные наблюдатели, приезжавшие большей частью из Западной Европы, в первую очередь отмечали, что город был деревянным. Он раскинулся на большой территории, почти при каждом доме сады и огороды. Улицы перемежались незастроенными пространствами – лугами и пустошами. Сигизмунд Герберштейн, дважды побывавший в Москве в первой четверти XVI века отмечал в своём дневнике: «Приводимое ими [русскими] число домов в этом городе вряд ли вероятно. Именно они утверждали, что за шесть лет до нашего приезда в Москву по повелению государя были переписаны все дома, число их превзошло 41 500!»

В русской столице иностранцев привлекал прежде всего Кремль, затем её торговая часть – Китай-город и Красная площадь, удивляло обилие церквей.

Москва являлась для иностранцев главным и почти единственным городом, в который они допускались, в котором протекала их деловая жизнь, завязывались те или иные связи. Этот город олицетворял для них всю страну, её безбрежные просторы, природные богатства, военную мощь, бесправие и нищету народа.

«Это могущественный город, – писал Стефан Гейс в 1593 году, – куда приезжают в большом числе туземные и иностранные купцы из очень далёких краёв: из Турции, Татарии, Персии, Туркмении, Кабардинской, Грузинской, Сибирской, Черкасской и других земель – и ведут большую торговлю многими и превосходными товарами».

Все другие населённые пункты для иноземных гостей являлись транзитными. Москва – вожделенной целью, концом длительных и трудных путешествий. Здесь иностранные купцы и дипломаты оседали надолго, поэтому могли наблюдать жизнь москвичей. Те в свою очередь, имея возможность общения с «басурманами», узнавали их привычки, обычаи, приёмы торговли, различные уловки и хитрости. Это не были периферийные простачки, которых дурили за милую душу, обмеривая, обвешивая и обсчитывая без зазрения совести. Москвичи знали истинную цену простецки улыбавшимся заморским негоциантам и на их уловки отвечали своими. Поэтому вывод иностранных наблюдателей о жителях столицы был однозначен. «Народ в Москве, – отмечал Герберштейн, – гораздо хитрее и лукавее всех прочих и в особенности вероломен при исполнении обязательств». Ему вторит Эльзевир из Лейдена: «Полагают, что жители Московской области хитрее прочих русских и потому удобнее других обманывают иностранцев».

Первым и самым богатым покупателем был верховный владетель страны. С его личностью иностранцы напрямую соединяли значение города: «Это столица, то есть место пребывания самого великого князя», – заключал А. Контарини.

По обычаю всё, что привозилось в Москву подлежало предварительно досмотру на предмет выделения наиболее ценного в сокровищницу великого князя. Без этого ни один иностранный купец не мог начать торговлю. Нарушение обычая вело к тяжелейшим последствиям. «Если обнаружится, что продали или утаили, прежде чем предъявить, то весь остаток конфискуется, хотя бы они даже уже заплатили пошлину и все налоги», – свидетельствует современник.

Главная площадь

Торговля в Москве проходила в основном в Китай-городе. Там находилось несколько гостиных дворов, купеческие и церковные подворья, множество лавок. О последних Самуил Москевич писал: «Трудно вообразить, какое множество там лавок; их считается до сорока тысяч; везде порядок; для каждого ремесленника, самого ничтожного, есть особый ряд лавок».

Речь здесь, несомненно, идёт о том месте, которое позднее получило название торговых рядов: Верхние, Средние и Нижние. То есть о территории, примыкавшей к современной Красной площади, которую до конца XV столетия называли «Торг», так как именно она служила главным местом торговли в городе.

Кремль, великокняжеские и царские приёмы, храмы и монастыри – всё это привлекало внимание иностранцев, но никак не отвлекало от главного, ради чего они чаще всего устремлялись в далёкую Московию, – торговых рядов Китай-города. Их описание – это поэмы торгашеского мира, гимн Меркурию. «На каждой улице [ряду] встречаются особенные и разные товары, так что на одной из них совсем не те, какие на других. На одной можно покупать разные пряности, благовония; на другой – разное сукно и полотно всяких цветов и красок, какие только можно назвать, на четвёртой – серебряные и золотые вещи; на пятой – жемчуг, драгоценности и разные украшения…» Здесь продавались узорчатые, шитые шелками сапоги и башмаки, драгоценные ткани, тесьма, рубашки, вышитые золотом, серебром и шёлком, сабли, ружья, порох и дробь, узды и другие принадлежности конного войска, суконные, полотняные и шёлковые платья, съестные припасы, начиная от мяса и рыбы и заканчивая фруктами.

Московский торг был переполнен товарами, которые надо было продать сейчас, сегодня, ибо завтра привозились новые, а за ними следовали другие. Августин Мейерберг, подводя итоги своим наблюдениям, констатировал как непреложный факт: «В Москве такое изобилие всех вещей, необходимых для жизни, удобства и роскоши, да ещё покупаемых по умеренной цене, что ей нечего завидовать никакой стране в мире, хоть бы и с лучшим климатом, с плодороднейшими пашнями, с обильнейшими земными недрами или с более промышленным духом жителей».

В Китай-городе находились три обширнейших двора, о которых Якоб Рейтенфельс замечал: «Вернее сказать, три укреплённых замка иностранных купцов».

Под Москвой существовали специальные территории, отведённые для иноземных поселенцев. «На север от города есть

село по имени Кукуй, – писал Ст. Немоевский, – где живут немцы. Построено около полутораста хат московским способом, с чёрными избами над рекою Яузою. На запад, в одной миле от города, другое село – Красное. В этом месте живут агенты английских купцов и некоторых голландских городов. Им не вольно отъезжать по своему желанию, а всегда с дозволения государева, причём они его получают лишь по прибытии на их место других».

Иностранцы были стеснены в своих передвижениях по городу, по стране. Тем не менее многие из них сумели отразить в дневниках и записках быт простого народа: жизнь в курных избах, теснота и грязь, грубая и некалорийная пища, задавленность нуждой, запуганность светской и церковной властями. Уровень жизни простых людей иностранцы называли обычно скотским, более интеллигентные – рабским. В этом они, кстати, видели основную причину тяги населения к алкоголю. А. Контарини, сообщая о запрете Ивана IV на свободное изготовление напитков из мёда и хмеля, пояснял: «Если бы они пользовались подобной свободой, то ежедневно были бы пьяны и убивали бы друг друга, как звери».

Иностранцев удивляло терпение и смирение народа перед властями предержащими. Они были единодушны в мнении о том, что русские самые неприхотливые, самые нетребовательные, а потому самые выносливые и боеспособные люди. Это именно тот материал, из которого готовятся лучшие в мире воины, а потому главный вывод: «Не ходи на Русь!»

Застывшее время

Странное ощущение вызывает сегодня чтение меморий иностранцев XV–XVI веков. Время будто остановилось, будто не минуло пяти столетий с последних представителей Рюриковичей. Вопиющая бедность большинства и вызывающая роскошь немногих. Огромнейшая страна с неисчислимыми природными богатствами и непонятная скудность государства. На ум невольно приходят слова великого Гоголя, обращённые к родине: «Русь, куда несёшься ты? Дай ответ! Не даёт ответа».

«В тишине и в управе»

Фактическое правление Ивана IV началось в 1546 году когда он наложил опалу на бояр Воронцовых и И. И. Кубинского. Тогда же началась подготовка к торжественному акту венчания на царство.

Царствование Ивана IV делится, таким образом, на два равных периода по 19 лет каждый: 1546–1564 и 1565–1584 годы. О первом из них летописец XVII столетия писал: «И в те поры была Русская земля в великой тишине, и во благоденствии, и в управе». По второму периоду своего царствования Иван IV получил прозвище Грозный.

Что касается «великой тишины», о которой говорит летописец, то она характерна только для внутреннего положения государства, которое не омрачалось усобицами сильных мира сего и не отягощалось дикими расправам над подданными.

Но вот 23-летний царь заболел, заболел тяжело. Приближённые государя со дня на день ждали его кончины. У изголовья умиравшего начались споры за власть. Царские наперсники Сильвестр и Адашев отказались присягать законному наследнику престола, малолетнему царевичу Дмитрию. Вместо него в преемники Иоанну прочили его двоюродного брата князя Владимира Андреевича.

Страна оказалась на грани нового междоусобия. Но молодость взяла своё – царь выздоровел и, что удивительно, всех простил. Этот жест государя осудили многие современники; один из них писал: «Не мочно царю без грозы быти. Как конь под царём без узды, тако и царство без грозы».

Но царя в это время увлекали внешние успехи: установление торговых и дипломатических отношений с Англией и борьба за Поволжье. В 1556 году русские войска взяли Астрахань, разрушив тем самым надежды татар на восстановление их владычества на Востоке.

Успехи русского оружия внушали уважение иностранцам. Англичане писали: «Иоанн затмил своих предков и могуществом, и добродетелью; имеет многих врагов и смиряет их. Литва, Польша, Швеция, Дания, Ливония, Крым, ногаи ужасаются русского имени. В отношении к подданным он удивительно снисходителен, приветлив, любит разговаривать с ними, часто даёт им обеды во дворце и, несмотря на то, умеет быть повелительным; скажет боярину: „Иди!" – и боярин бежит; изъявит досаду вельможе – и вельможа в отчаянии; скрывается, тоскует в уединении, отпускает волосы в знак горести, пока царь не объявит ему прощения.

Одним словом, нет народа в Европе, более россиян преданного своему государю, коего они равно и страшатся и любят. Непрестанно готовый слушать жалобы и помогать, Иоанн во всё входит, всё решит; не скучает делами и не веселится ни звериною ловлей, ни музыкою, занимаясь единственно двумя мыслями: как служить Богу и как истреблять врагов России!»

…Ободрённый успехом русского оружия на Востоке, Иван Грозный обратил свои помыслы к Западу. Но ближайшее окружение царя (Избранная рада) не разделяло его замыслов по завоеванию Прибалтики. Сильвестр и Адашев подталкивали Грозного на борьбу с Крымом, игнорируя факт его практической недосягаемости для русских войск. Это вызвало разрыв с Избранной радой. Адашева царь направил в действующую армию, а Сильвестра – в Кирилло-Белозерский монастырь.

Будучи человеком мнительным и крайне неуравновешенным, Грозный тяжело воспринял «измену» близких ему людей. Вспоминая позднее о случившемся, говорил:

– Ради спасения души моей приблизил я к себе иерея Сильвестра, надеясь, что он по своему сану и разуму будет мне поспешником во благе; но сей лукавый лицемер, обольстив меня сладкоречием, думал единственно о мирской власти и сдружился с Адашевым, чтобы управлять царством без царя, им презираемого. Они снова вселили дух своевольства в бояр, раздали единомышленникам города и волости; сажали, кого хотели, в Думу; заняли все места своими угодниками… [Царю] запрещают ездить по святым обителям; не дозволяют карать немцев… К сим беззакониям присоединяется измена: когда я страдал в тяжкой болезни, они, забыв верность и клятву, в упоении самовластия хотели, мимо сына моего, взять себе иного царя, и не тронутые, не исправленные нашим великодушием, в жестокости сердец своих чем платили нам за оное? Новыми оскорблениями: ненавидели, злословили царицу Анастасию и во всём доброхотствовали князю Владимиру Андреевичу И так удивительно ли, что я решился наконец не быть младенцем в летах мужества и свергнуть иго, возложенное на царство лукавым попом и неблагодарным слугою Алексием?

Освободившись от порядочно надоевших ему опекунов, царь начал войну, получившую название Ливонской. И тут пошли прямые измены. Князь Дмитрий Вышневицкий, воевода юга России, бросив войска, бежал к польскому королю Сигизмунду. В 1564 году новый удар – ушёл к литовцам Андрей Курбский. Оправдывая свою измену, князь писал царю о «горести сердечной» и смятении духа, подвигших его на разрыв со своим бывшим повелителем, обвинял Иоанна в «мучительстве» близких ему людей.

Убеждённый в святости своей власти, в своём праве судить и миловать, казнить и прощать, Грозный не замедлил ответить на послание вчерашнего подданного: «Во имя Бога Всемогущего, того, кем живём и движемся, кем цари царствуют и сильные глаголют, смиренный христианский ответ бывшему российскому боярину, нашему советнику и воеводе, князю Андрею Михайловичу Курбскому…

Почто, несчастный, губишь свою душу изменою, спасая бренное тело бегством? Я читал и разумел твоё послание. Яд аспида в устах изменника – слова его подобны стрелам. Жалуешься на претерпенные тобою гонения; но ты не уехал бы ко врагу нашему, если бы мы не излишне миловали вас, недостойных… Бесстыдная ложь, что говоришь о наших мнимых жестокостях! Не губим „сильных во Израиле"; их кровью не обагряем церквей Божиих; сильные, добродетельные здравствуют и служат нам. Казним одних изменников – и где же щадят их?

Имею нужду в милости Божией, Пречистыя Девы Марии и святых угодников: наставления человеческого не требую. Хвала Всевышнему: Россия благоденствует… Угрожаешь мне судом Христовым на том свете: а разве в сём мире нет власти Божией? Вот ересь манихейская! Вы думаете, что господь царствует только на небесах, диавол – во аде, на земле же властвуют люди: нет, нет! Везде Господня держава, и в сей, и в будущей жизни!.. Положи свою грамоту в могилу с собою: сим докажешь, что и последняя искра христианства в тебе угасла: ибо христианин умирает с любовию, с прощением, а не с злобою».

Противостояние Избранной рады, бегство военачальников и другие измены ожесточили царя, убеждённого в том, что под его властью «Россия благоденствует». Ответом на «неблагодарность» подданных стал опричный террор.

Глава IV

«Всеми ненавидим»

Первый диссидент

В начале 1564 года по приказу Ивана IV были убиты бояре Михаил Репнин, Юрий Кашин и Дмитрий Овчина-Оболенский. Бессудная расправа совершённая в Кремле, подтолкнула князя А. М. Курбского, по-видимому как-то связанного с умерщвлёнными, бежать за рубеж. Сделать это ему было нетрудно, так как в это время он находился в Дерите и являлся наместником Литвы.

…Андрей Михайлович был Рюриковичем в 21-м поколении. Его военная служба началась с неудачного похода русских войск на Казань (1549). При взятии татарской столицы в 1552 году Курбский был вторым воеводой при князе Щенятеве. Там он попал в окружение царя, который оставил его в казанской земле для удержания её за русскими.

С начала Ливонской войны Андрей Михайлович участвовал в ней как подручный опытных командующих. В 1562 году он получил в своё подчинение пятнадцатитысячный отряд и умудрился быть разгромленным втрое (!) слабейшим противником. Понятно, что в Москве это восприняли как нонсенс. Доверие царя к «полководцу» резко пало. Зная мнительность и подозрительность Ивана Васильевича, воевода запаниковал. Помогли «друзья». И в январе 1563 года польский король Сигизмунд II Август уже благодарил гетмана М. Ю. Радзивилла «за старания в отношении Курбского».

Переговоры с князем велись ускоренными темпами, и он начал готовиться к побегу, предварительно заняв большую сумму в золоте у Печерского монастыря. В начале 1564 года Курбский получил два письма – от Радзивилла и Сигизмунда. «Открытые листы» – официальные грамоты с большими печатями – гарантировали Курбскому «королевскую ласку» и солидное денежное вознаграждение.

В апреле князь перешёл русско-литовскую границу где его обобрали до нитки (с собой у перебежчика было 30 золотых дукатов, 300 золотых и 400 серебряных талеров и 44 серебряных рубля). Но в накладе предатель не остался: от короля получил во владение город Ковель с замком (на стыке сегодняшних Украины и Белоруссии), Кревекую Старостин), 10 сёл и 4 тысячи десятин земли в Литве, 28 сёл на Волыни. Это и была королевская ласка. Она дорого обошлась русским.

В январе 1564 года по наводке Курбского был разгромлен полк князя П. Шуйского. Изменник выдал ливонских сторонников Москвы и московских агентов в Польше, Литве и Швеции, планы мест действия русских войск, их количество, состав и пути снабжения, а также сведения о расположении застав и крепостей. Через несколько месяцев изменник участвовал в походе на Полоцк.

Иван Грозный. Гравюра на дереве.

Работа неизвестного западно-европейского мастера, XVI в.

Курбский раскрыл врагу систему обороны южных рубежей России, сообщил, где и как обходить пограничные заставы для внезапных ударов. Поход 1571 года крымчан стоил России сотен тысяч жизней воинов и мирных жителей. А предатель ещё валялся в ногах короля, уговаривая Сигизмунда дать ему 30 тысяч воинов для похода на Москву.

Мало этого, Курбский принял активное участие и в информационной войне Запада против своей родины, послав эпистолу лично Ивану IV. Письмо изменника опубликовали во всех европейских газетах, так как это было на руку нашим недругам: «правдивое» слово о царе из уст одного из его вчерашних военачальников.

Курбский спрашивал своего вчерашнего владыку: «Зачем, царь, сильных во Израиле истребил, и воевод дарованных тебе для борьбы с врагами, различным казням предал, и святую кровь их победоносную в церквях божьих пролил, и кровью мученическою обагрил церковные пороги? И на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, обвиняя невинных православных в изменах, и чародействе, и в ином непотребстве? В чём же провинились перед тобой и чем прогневали тебя христиане – соратники твои? Не они ли разгромили прегордые царства и обратили их в покорные тебе во всём, а у них же прежде в рабстве были предки наши? Не сдались ли тебе крепости немецкие, по мудрости их, им от Бога дарованной? За это ли нам, несчастным, воздал, истребляя нас и со всеми близкими нашими?»

Разоблачения восточного деспота стали бальзамом для западных политиков. К тому же Курбский не ограничился эмоциями, а позднее (в «Истории о великом князе Московском») привёл список его жертв. И их было немало, хотя до массовых репрессий ещё оставалось четыре года.

…Поведав о кровавых деяниях царя, Андрей Михайлович перешёл к тому, что якобы сам изведал от насильника: «Какого только зла и каких гонений от тебя не претерпел! И каких бед и напастей на меня не обрушил! И каких грехов и измен не возвёл на меня! А всех причинённых тобой различных бед не могу не исчислить, ибо множество их и горем ещё объята душа моя. Но обо всём вместе скажу: до конца всего лишён был и из земли божьей тобою без вины изгнан. И воздал ты мне злом за добро моё и за любовь мою непримиримой ненавистью. И кровь моя, которую я, словно воду, проливал за тебя, обличает тебя перед Богом моим.

Бог читает в сердцах: я же в уме своём постоянно размышлял, и совесть моя была моим свидетелем, и искал, и в мыслях своих оглядывался на себя самого, и не понял, и не нашёл, в чём же я перед тобой согрешил. Полки твои водил, и выступал с ними, и никакого тебе бесчестия не принёс, одни лишь победы пресветлые с помощью ангела господня одерживал для твоей же славы, и никогда полков твоих не обратил спиной к врагам, а напротив – преславно одолевал на похвалу тебе. И всё это не один год и не два, а в течение многих лет трудился, и много пота пролил, и много перенёс, так что мало мог видеть родителей своих, и с женой своей не бывал…»

О военных «триумфах» Андрея Михайловича мы упоминали выше. Что касается жены, то любвеобильный муж, убегая к врагам, бросил её и девятилетнего сына в Дерпте. Ни о каких бедах и напастях, якобы понесённых «страдальцем» от царя, и говорить не приходится. Их отношения были почти дружескими, о чём свидетельствует одно из посланий Ивана Васильевича Курбскому. Изливая душу, самодержец писал Курбскому: «Ради спасения души моей приближал я к себе иерея Сильвестра, надеясь, что он по своему сану и разуму будет мне поспешником во благе. Но сей лукавый лицемер, обольстив меня сладкоречием, думал единственно о мирской власти и сдружился с Адашевым, чтобы управлять царством без царя, ими презираемого. Они снова вселили дух своевольства в бояр; раздали единомышленникам города и волости; сажали, кого хотели, в Думу; заняли все места своими угодниками. Я был невольником на троне».

Такие откровения государя перед своим «рабом» дорогого стоили. Чем же ответил на них Курбский? Уже повязанный по рукам и ногам тайным контрактом с врагами Русского государства, он счёл за благо изменить ему, ибо повод для этого был: внутреннее противостояние боярства царю, в котором Андрей Михайлович играл не последнюю роль. На начало расправы Ивана Васильевича с «оппозиционерами» Курбский предупреждал его: «Не думай, царь, и не помышляй в заблуждении своём, что мы уже погибли и истреблены тобою без вины, и заточены, и изгнаны несправедливо, и не радуйся этому, гордясь словно суетной победой. Казнённые тобой, у престола господня стоя, взывают об отмщении тебе, заточённые же и несправедливо изгнанные тобой из страны взываем день и ночь к Богу, обличая тебя. И не надейся, что буду я молчать обо всём: до последнего дня жизни моей буду беспрестанно со слезами обличать тебя перед безначальной Троицей».

Закончил своё письмо Андрей Михайлович оскорбительным напоминанием царю о «незаконности» его рождения и владения российским престолом: «Знаю я из Священного писания, что дьяволом послан на род христианский губитель, в прелюбодеянии зачатый богоборец-антихрист… В законе божьем писано: „Моавитянин, и аммонитянин[17], и незаконнорождённый до десятого колена в церковь божью не входят“».

То есть по факту своего рождения царь не христианин, а дьявол. Этим пассажем Курбский исключал русского государя из сонма европейских правителей, перед которыми Иоанн кичился своей родословной. В подтексте «озарения» изменника звучит явный призыв к продолжению войны с властелином, проклятым самим Богом и отлучённым им от церкви.

Это был сильный ход. Промолчать Иван IV не мог ни по политическим, ни по личным мотивам. И буквально через две-три недели по получении письма бывшего друга он ответил (5 июля 1564 года) и ему, и всей Европе, мусолившей письмо Курбского.

Кстати. В наши дни Курбского объявили первым диссидентом России. По существу это верно: бегали от Ивана IV многие, но Андрей Михайлович был первым, кто громогласно заявил о себе как политический противник режима. И в этом его заслуга перед Историей. Но благостную картину портит «небольшой» нюанс – предательство страны и народа, против которого он поднял руку. Такие пируэты не прощаются, как бы ни были правы их исполнители. Вечное проклятие потомков – достойная награда им.

И ещё. В 2014 году в журнале «Тайны XX века» была дана интересная информация М. Степанова о потомках Курбского. Приводим её полностью: «В польских документах князь значился под фамилией Крупский! Его сын Дмитрий принял католичество, и потомки князя-либерала служили в польской армии.

В 1656 году в бою под Великими Луками к русским попал в плен внук Андрея Курбского, шляхтич Каспар Крупский. В плену он перешёл в православие и остался на службе у царя Алексея Михайловича. Впрочем, буйный нрав деда прорезался и у его внука. Новообращённый потомок беглого князя спустя несколько лет убил жену, за что был сослан навечно в Сибирь. Там следы его затерялись.

На царскую службу позднее перешёл и его старший брат. Вот от него-то и ведёт свой род дворянская фамилия Крупских. Боевая подруга вождя пролетариата Надежда Крупская – одна из представительниц этой фамилии. Примечательно, что её отец, Константин Крупский, поручик царской армии, в своё время был членом Комитета русских офицеров, поддерживающего участников Польского восстания 1863 года. Как не поверить после этого в пословицу „Яблочко от яблоньки недалеко падает"?»

Только повиновение!

Свой ответ князю Курбскому царь назвал (как неразумному дитяти) наставлением и дал ему следующий заголовок: «Благочестивого Великого Государя всея Русии послание во все его Великие России государство на крестопреступников, князя Андрея Михайловича Курбского с товарищи о их измене». То есть, как и письмо беглеца, наставление было обращено к широким слоям населения (и не только Руси). Начинается оно констатацией факта прихода к нашим далёким предкам истинной веры – христианства: «И после того как исполнилась повсюду воля Провидения и божественные слуги слова божьего, словно орлы, облетели всю вселенную, искра благочестия достигла и Российского царства».

После этого своеобразного введения царь счёл полезным для будущих читателей его эпистолы перечислить своих предшественников на российском престоле, начиная с Владимира Святого до себя самого – «до нас, смиренных скипетро-держателей Российского царства». При этом он подчеркнул: «По Божию изволению и по благословению прародителей и родителей своих как родились на царстве, так и воспитались и возмужали, и Божиим повелением воцарились, и взяли нам принадлежащее по благословению прародителей своих и родителей, а чужого не возжелали».

За предуведомлением возможных читателей о том, с чьим творением им выпало счастье познакомиться, Иван Васильевич перешёл к ответам Курбскому, попутно характеризуя его: бывший боярин, царский советник и воевода, а теперь отступник «от честного и животворящего креста господня».

«Пойми же, несчастный, – вещал царь, – с какой высоты в какую пропасть ты низвергся душой и телом! Ты бежал не от смерти, а ради славы в этой кратковременной и скоротекущей жизни и богатства ради. Если же ты, по твоим словам, праведен и благочестив, то почему же испугался безвинно погибнуть, ибо это не смерть, а воздаяние? Если же ты убоялся смертного приговора по навету, поверив злодейской лжи твоих друзей, слуг сатаны, то это и есть явный ваш изменнический умысел, как это бывало в прошлом, так и есть ныне. Почему же ты презрел слова апостола Павла, который вещал: „Всякая душа да повинуется владыке, власть имеющему; нет власти кроме как от Бога: тот, кто противится власти, противится Божьему повелению"».

Философия иудейских рабов первого века оказалась очень удобной для всех христианских владык вплоть до сегодняшнего дня; и Иван Васильевич не смог отказать себе в удовольствии процитировать откровения Павла ещё раз: «Рабы! Слушайтесь своих господ, работая на них не только на глазах, как человекоугодники, но как слуги Бога, повинуйтесь не только добрым, но и злым, не только за страх, но и за совесть».

Примером раболепного исполнения воли господина царь взял Василия Шибанова, который доставил ему письмо Курбского: «Как же ты не стыдишься раба своего Васьки Шибанова? Он ведь сохранил своё благочестие, перед царём и перед всем народом стоя, у порога смерти, не отрёкся от крестного целования тебе, прославляя тебя всячески и вызываясь за тебя умереть. Ты же не захотел сравняться с ним в благочестии: из-за одного какого-то незначительного гневного слова погубил не только свою душу, но и души своих предков, ибо по Божьему изволению Бог отдал их души под власть нашему деду[18], великому государю. И они, отдав свои души, служили до своей смерти и завещали вам, своим детям, служить детям и внукам нашего деда. А ты всё это забыл, собачьей изменой нарушив крестное целование, присоединился к врагу христианства».

После этого внушения изменнику Иван Васильевич перешёл к ответам на его «наветы»:

– Бесстыжая ложь, что говоришь о наших мнимых жестокостях! Не губим сильных во Израиле; их кровию не обогряем церквей Божиих: сильные, добродетельные здравствуют и служат нам. Казним одних изменников – и где же щадят их?

– Кровью же никакой мы церковных порогов не обагряли; мучеников за веру у нас нет.

– А мук, гонений и различных казней мы ни для кого не придумывали. Если же ты говоришь о изменниках и чародеях, так ведь таких собак везде казнят.

– А что по твоим безумным словам, твоя кровь, пролитая руками иноплеменников ради нас, вопиёт на нас к Богу, то раз она не нами пролита, то это достойно смеха. Кровь вопиёт на того, кем она пролита, а мы тут ни при чём.

– А что ты мало видел свою родительницу и мало знал жену, покидал отечество и вечно находился в походе против врагов в дальних городах. Страдал от болезни и многих ран, то ведь всё это происходило тогда, когда господствовали вы с попом и Алексеем[19].

К слову, о воинских муках Андрея Михайловича царь высказал всё, что думал о его полководческих достижениях: «Хвалишься пролитием крови своей в битвах: но ты единственно платил долг отечеству. И велика ли слава твоих подвигов? Когда хан бежал от Тулы, вы пировали на обеде у князя Григория Тёмкина и дали неприятелю время уйти восвояси. Вы были под Невлем с пятнадцатью тысячами и не умели разбить четырёх тысяч литовцев.

Говоришь о царствах Батыевых, будто бы вами покорённых: разумеешь Казанское, но чего нам стоило вести вас к победе? Сами идти не желая, вы безумными словами и в других охлаждали ревность к воинской славе. Когда буря истребила под Казанью суда наши с запасом, вы хотели бежать малодушно – и безвременно требовали решительной битвы, чтобы возвратиться в домы, победителями или побеждёнными, но только скорее. Когда Бог даровал нам город, что вы делали? Грабили!

А Ливониею можете ли хвалиться? Ты жил праздно во Пскове, и мы семь раз писали к тебе, писали к князю Петру Шуйскому: „Идите на немцев!" Вы с малым числом людей взяли тогда более пятидесяти городов; но своим ли умом и мужеством? Нет, только исполнением, хотя и ленивым, нашего распоряжения. Что ж вы сделали после с своим мудрым начальником Алексеем Адашевым, имея у себя войско многочисленное? Едва могли взять Феллин, ушли от Пайды. Если бы не ваша строптивость, то Ливония давно бы вся принадлежала России. Вы побеждали невольно, действуя как рабы, единственно силою понуждения».

Свои ответы Курбскому царь заключил следующим выводом: «Если бы ты был воинственным мужем, то не считал бы своих бранных подвигов, а искал бы новых. Потому ты и перечисляешь свои бранные деяния, что оказался беглецом, не желаешь бранных подвигов и ищешь покоя».

Андрей Михайлович в своём послании Ивану IV пугал его встречей… на том свете: «А письмишко это, слезами омоченное, во гроб с собою прикажу положить, перед тем как идти с тобой на суд Бога моего Иисуса».

Но царь, ещё в детстве насмотревшийся, как «рабы» шпыняют святых владык, представляющих Бога на земле, был спокоен за своё место на небесах и уверенно отвечал беглецу: «А если ты своё писание хочешь с собой в гроб положить, значит, ты уже окончательно отпал от христианства. Господь повелел не противиться злу, ты же и перед смертью не желаешь простить врагам, как обычно поступают невежды. Поэтому над тобой не должно будет совершать и последнего отпевания».

Словом, смертный возлагает свою конечную надежду на Бога, но самодержец «решает» за Всевышнего: не бывать тебя, раб, в кущах небесных! Впрочем, Курбский стал для Ивана IV хорошим поводом, чтобы лишний раз напомнить о себе «варварам». Убеждённый в том, что одиозным рождением он осчастливил мир, завтрашний деспот без зазрения совести оповещал Европу о результатах своих «великих» деяний: «Россия благоденствует».

«И оставил государство своё»

Ноябрь 1564 года выдался необычайно дождливым. Дороги утопали в непролазной осенней грязи, но в Кремле царила необычайная суета – государь собирался в дальний путь. Автор дополнений к Никоновской летописи сообщает: «Подъём же его не таков был, якоже преж того езживал по монастырям молиться или на которые свои потехи в объезды ездил: взял же с собою святость, иконы и кресты, златом и каменьем украшенные, и суды златые и серебряные, и поставцы все всяких сосудов, золотое и серебряное, и платие, и деньги, и всю свою казну повеле взяти с собою. Которым же боярам и дворянам ближним и приказным людям повеле с собою ехати з жёнами и з детьми, а дворянам и детем боярским выбором изо всех городов, которых прибрал государь быти с ним, велел тем всем ехать с собою с людьми и с конями, со всем служебным нарядом».

3 декабря, в воскресенье, царский поезд потянулся из Кремля. С государем ехали царица Марья, царевичи Иван и Фёдор, некоторые бояре и дворяне. Первую остановку сделали в Коломенском, да здесь и задержались из-за распутицы.

Через две недели стали реки, и беглецы продолжили путь. Тайнинское – Троице-Сергиев монастырь – Александровская слобода – таков был маршрут царского поезда. Но москвичи не знали о нём. Автор Александро-Невской летописи отмечал: «И были все в великом недоумении и печали из-за такого необычного государева отъезда, и не ведомо куда было путешествие его». В Пискарёвском летописце отмечалось: «Лета 7072-го попущением божим за грехи наши возъярился царь и великий князь Иван Васильевич всеа Русии на всё православное христианство по злых людей совету Василия Михайлова Юрьева да Олексея Басманова и иных таких же, учиниша опришнину, разделение земли и градом».

3 января вдруг грянуло как гром с ясного неба: митрополит Афанасий получил от царя грамоту, в которой тот жаловался на произвол бояр, но когда? Та же летопись сообщает: «А в той грамоте писана измены боярские, и воевод, и всяких приказных людей государевых – какие измены они совершили и какие убытки государству его причинили до его государева возмужания…» Как говорится, вспомнила бабушка, когда была девушкой. Кстати, сам Иван так говорил о себе того далёкого времени: «Нельзя ни описать, ни языком человеческим пересказать всего того, что я сделал дурного по грехам молодости моей».

И вот вместо того, чтобы покаяться в своих грехах, он решил взыскать за грехи других (20-летней давности, так как более поздних при всей изощрённости своего разрушительного ума не нашёл). Понимая, что возможные ответчики за проступки, которые пришлись ему не по нутру, прибегнут к защите церкви, царь объявлял её пастырям: «А на епископов, и на архимандритов, и на игуменов обида такая: захочет государь кого из бояр своих или из приказных людей за провинности казнить – а они за тех перед государем заступаются».

Бывшее своеволие бояр и заступничество церкви за них подвигли царя на чрезвычайные меры: «Не захотел государь тех изменных дел терпеть и оставил государство своё».

Ситуация сложилась неординарная. Вся предшествующая история была заполнена эпизодами кровавой борьбы за престол, а здесь? А здесь молодой и энергичный государь, перенёсший восточные границы Руси за Волгу и бросивший вызов латинянам, оставлял страну, народ! Для психологии средневекового человека такой ход царя был слишком силён. Остаться без государя? Такое просто не вмещалось в голову обывателя. Москвичи в буквальном смысле слова взвились. Царь явно и рассчитывал на это, прислав московскому купечеству и всем христианам города другую грамоту. «А в той грамоте к ним писано, чтобы они никакого сомнения в себе не держали: гнева на них и опалы никакой нет».

Ну а раз гнева царя на простых людей нет, не оставаться же им с теми, на кого он есть? И повалил народ в Александровскую слободу. Государь «от великой жалости сердечной», как отмечает летописец, допустил челобитчиков пред очи свои и согласился вернуться на царство, правда на своих условиях. «Принял же челобитье государь на том, что ему, государю, изменников своих наказывать, а иных казнить, а имущество их себе брать. Двор ему себе и на весь свой обиход учините особый, а бояр, и окольничих, и дворецкого, и казначеев, и дьяков, и всяких приказных людей, да и дворян, и детей боярских, и стольников, и стряпчих, и жильцов учинити себе особно… и всяких дворовых людей на всякий обиход, да и стрельцов приговорил учинити себе особно».

С этого и началось то, что получило название «опричнина»[20]. Требование опричнины не было, конечно, импульсивным всплеском тёмной души самодура, который давно уже терзался от мысли, что его действия могут как-то ограничиваться и осуждаться. В своём цезарианском представлении о власти царь считал всех своих подданных рабами, над телами и душами которых волен только он: «Жаловать же своих холопов вольны, а и казнить вольны же». Главным в этой формуле была для Ивана её вторая часть – казнить.

Наиболее проницательные люди из царского окружения давно заметили лютость и бесчувственность молодого государя, склонность его к неоправданной жестокости. Свидетельство об этом мы находим в рассказе о митрополите Макарии.

«В некую ночную пору стоял святитель на обычной молитве и возгласил громким голосом:

– Ох, мне, грешному! Грядёт нечестие и разделение земли! Господи, пощади, пощади! Утоли гнев свой. Если не помилуешь нас за грехи наши, то хоть не при мне, после смерти моей! Не дай мне, Господи, видеть этого.

И пролил горькие слёзы. Услышал это келейник его и удивился, думая про себя: „Грядет нечестие, и кровопролитие, и разделение земли".

Так и случилось. Задолго до опричнины видел видение сие».

И вот беда пришла. Правда, немногие ещё догадывались об этом, тем более в среде простых обывателей. Условия царя приняли безоговорочно. А он потребовал: «А на свой обиход повелел государь города и волости брать: Можайск, Вязьму, Козельск, Ярославец, Медынь, Суздаль с Шуей, Галич со всеми пригородами, Вологду, Устюг, Каргополь и иные. Также в Кремле повелел для двора своего особое место расчищать. И на Посаде московском повелел улицы в опричнину брать: Чертольскую улицу, да Арбатскую, да половину Никитской, и до Новодевичьего монастыря, да слободы московские себе в опричнину повелел брать».

Оговорённые территории царь оставлял под своей юрисдикцией, а остальные «отдавал» земщине. Ведать этими землями надлежало князьям Ивану Дмитриевичу Бельскому и Ивану Фёдоровичу Мстиславскому. Конечно, это не значило, что Иван отказывался от большей части территорий России, но он лишал их своего покровительства, своей милости. К чему это вело, россияне поняли позже, а пока с радостью встретили «уступку» государя: «И архиепископы, и епископы все, и весь Освящённый собор, да и бояре, и приказные люди во всём том положились на государеву волю».

Для начала Иван IV приговорил взять с земщины за свой отъезд (!) сто тысяч рублей. Мелочная душонка была у начинающего деспота.

Символ

Ещё за год до введения опричнины иностранцы отмечали, что российский монарх свободно разъезжал по Москве без всякой охраны, в сопровождении лишь одного служителя, который бил в небольшой барабан. Но после того, как пролилась первая боярская кровь, положение изменилось коренным образом.

Опричник

Охранным корпусом царя стала опричная тысяча. Принятию в опричное войско предшествовал строгий отбор: исследовался род, из которого происходил кандидат, семейные связи, имена тех, с кем он был знаком или дружен. Прошедший проверку приносил присягу: «Я клянусь быть верным государю и великому князю и его государству, молодым князьям и великой княгине и не молчать о всём дурном, что я знаю, слыхал или услышу, что замышляется тем или другим против царя или великого князя, его государства, молодых князей и царицы. Я клянусь также не есть и не пить вместе с земщиной и не иметь с ними ничего общего. На этом целую я крест».

После присяги опричник уже не мог общаться ни с кем, кроме опричников. Исключённый из общества остальных людей, именуемых отныне «земщиной», поставленный над ними, он мог их только грабить, убивать, насиловать. Опричника, уличённого в знакомстве или приятельстве с неопричником, убивали без суда, уничтожалась и вся семья того «земца», с кем он был связан.

Лифляндские рыцари Иоганн Таубе и Элерт Крузе, служившие при дворе Ивана IV, так описывали внешний вид опричников: «Избранные (или опричники) должны во время езды иметь известное и заметное отличие, именно следующее: собачьи головы на шее у лошади и метлу на кнутовище. Это обозначает, что они сперва кусают, как собаки, а затем выметают всё лишнее из страны. Пехотинцы все должны ходить в грубых нищенских или монашеских верхних одеяниях на овечьем меху но нижнюю одежду они должны носить из шитого золотом сукна на собольем или куньем меху Великий князь образовал из них над всеми храбрыми, справедливыми, непорочными полками свою особую опричнину, особое братство, которое он составил из пятисот молодых людей, большей частью очень низкого происхождения, всех смелых, дерзких, бесчестных и бездушных парней».

Подобно псам, опричники должны был грызть царских врагов, а метлой выметать измену.

Автор брошюры, вышедшей в 1572 году, так описывал вступление Грозного в Москву. Впереди ехал дворянин на лошади, на груди его была свежеотрубленная голова английской собаки. Царь тоже ехал на лошади, у которой на груди была большая пёсья голова из серебра. Она имела такое устройство, что при каждом шаге лошади пасть пса, открываясь, громко лязгала зубами.

Впрочем, то, что иностранцы воспринимали как метлу, русские называли помелом. «Ходиша и ездиша в чёрном все люди опришницы, – читаем в летописи, – а в саадцах[21] помяла». А помело, конечно, не метла. По толковому словарю В. И. Даля, помело – пук мочал или тряпья, ветоши. Вводя опричнину, Грозный обещал навести порядок и утвердить на Руси правду. Символом его обещаний и стало помело. Не тогда ли русский язык обогатился выражениями «Язык как помело», «Мели Емеля – твоя неделя»? Впрочем, об итогах деятельности Ивана IV мы ещё поговорим подробнее, а пока сообщим читателям, что к концу его царствования население России сократилось на четверть!

Опричный двор

Опричнина была введена в январе 1565 года. Иван Грозный, известный своим ханжеством и лицемерием, не без сарказма употребил этот термин (он означал вдовью долю) в отношении тех земель, которые взял под свою государеву руку. Остальные земли Русского государства стали именоваться земщиной. Они лишались высокого покровительства прогневавшегося царя, становились как бы государством в государстве, отдавались на разграбление опричным людям.

В Москве к опричнине отошли земли по правую сторону реки Неглинной, к земщине – по левую. Центром её стал Опричный двор, построенный напротив Кремля, на расстоянии ружейного выстрела от его стен. Опричный двор возвели на месте многочисленных строений бояр и торговых людей, разрушенных по приказу царя. Территория двора была выровнена белым песком, привезённым с Москвы-реки. В низких местах его слой достигал полуметра («локтя»). Именно по этому насыпному песку было уточнено местоположение Опричного двора, когда строились здания университета.

Со всех сторон двор окружала стена высотой в три сажени (более шести метров): на одну сажень от земли – из тёсаного камня, на две других – из обожжённых кирпичей. Наверху стены были сведены на острый угол. Крыши и бойницы не делались. В стенах было трое ворот: северные, южные и восточные.

Северные ворота покрывали железные полосы. Изнутри (по обе стороны ворот) торчали огромные брёвна, врытые в землю. Брёвна имели отверстия для засова, которым запирались ворота. В центре их украшал двуглавый орёл с распростёртыми крыльями. По сторонам орла стояли два льва. Вместо глаз у них были вставлены зеркала. Один лев «смотрел» в сторону земщины, грозно ощетинив пасть. И орёл, и львы были вырезаны из дерева и раскрашены.

Южные ворота имели небольшие размеры: через них могли проехать только всадник или повозка. Восточные ворота предназначались исключительно для великого князя, его лошадей и саней. Западную сторону двора занимала большая, ничем не застроенная площадь.

В центре Опричного двора высились три монументальных здания. Над каждым из них был шпиц с двуглавым орлом. Орлы, сделанные из дерева и окрашенные в чёрный цвет, грудью были обращены к земщине. Одно из зданий находилось против восточных ворот, это были покои царя. Вокруг них шёл крытый переход, примыкая к стене. Напротив находился маленький помост в виде квадратного стола. С помоста государь садился на коня. Через восточные ворота Иван Грозный выезжал в сопровождении только опричников. Князья и бояре не могли следовать через них ни во двор, ни со двора.

В царские покои и примыкающую к ним палату вели большие крытые лестницы. Под лестницами и переходами находилось 500 стрелков. Они несли ночные караулы в палате и покоях. На южной стороне двора ночные караулы держали князья и бояре.

В северной части двора находились поварни, погреба, хлебни и мыльни (бани). Над погребами, в которых хранили мёд и лёд, возвышались большие сараи. Стены их были набраны из прорезных досок, что создавало в помещениях постоянный ток воздуха и позволяло хранить дичь и рыбу (белугу, осетра, севрюгу и стерлядь).

От главных великокняжеских построек в юго-восточный угол через весь двор шёл ещё один переход. Он вёл к низким хоромам с клетью. Здесь царь завтракал и обедал. Здесь были выстроены все приказы и ставились на правёж должники, которых били батогами или плетьми до тех пор, пока священник не возвестит обеденных даров или не прозвонит колокол. Здесь подписывались челобитные опричников и отсылались в земщину. После подписи челобитные получали силу указа и подлежали беспрекословному исполнению. Справедливым надлежало считать всё, что скреплялось подписью дьяка и государственной печатью.

Власть Ивана Грозного, вступившего в открытую войну с собственными подданными, была безгранична. Один из его современников, Генрих Штаден, отмечал: «Только он один и правит! Всё, что ни прикажет он, – всё исполняется, и всё, что запретит, – действительно остаётся под запретом. Никто ему не перечит: ни духовные, ни миряне. Так жестока и ужасна тирания великого князя, что к нему не чувствуют расположения ни духовные, ни миряне».

Опричный двор, стоивший казне огромных денег, олицетворял для москвичей все крайности правления Ивана Грозного. Естественно, что он был для народных масс бельмом на глазу. Стены его осыпались проклятиями терзаемых жертв, остававшихся вдовами женщин, осиротевших детей и немощных родителей. Москвичи открыто говорили о своём желании видеть Опричный двор преданным огню. Это случилось в 1571 году после большого пожара, вызванного нашествием крымского хана Девлет-Гирея.

…Грозный действовал по выверенному столетиями державному принципу: разделяй и властвуй. Введением опричнины он расколол население страны на две категории – избранных и изгоев. Опричники целовали крест в знак того, что не будут заодно с земскими и «дружбы водить с ними не будут». Впрочем, последнее было явно невыгодно опричным, ибо земские были выданы им с головой. Любой из опричных мог обвинить любого из земских в любых тяжких грехах, и его обвинение безоговорочно принималось местными властями даже в том случае, если заведомо было известно, что ни обвинитель, ни обвиняемый друг друга до этого не только не знали, но и ни разу не виделись. «И тут никому не было пощады: ни духовному, ни мирянину, – отмечал современник. – Опричники устраивали с земскими такие штуки, чтобы получить от них деньги, что и описать невозможно».

Со школьных лет мы помним «Песню про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» М. Ю. Лермонтова. В ней рассказывается о «поле» – поединке, на который вышли царский любимец и сын купеческий. В середине века поединок считался верным и достойным способом защитить свою честь, найти справедливость. При Иване Грозном земским было отказано даже в этом обычае: «И поле здесь не имело силы: все бойцы со стороны земских признавались побитыми; живых их считали как бы мёртвыми, а то и просто не допускали на поле».

Разделение населения на две неравные в правовом отношении категории привело к наушничеству, тотальной слежке друг за другом и доносам. Целью последних, как правило, были имущественные притязания.

«Из-за денег земских оговаривали все, – свидетельствовал Г. Штаден, – и их слуги, работники и служанки, и простолюдин из опричнины – посадский или крестьянин. Я умалчиваю о том, что позволяли себе слуги, служанки и малые опричных князей и дворян! В силу указа всё считалось правильным».

Н. Неврев. «Опричники»

Материальные ценности и деньги вымогали с земских не только рядовые опричники и их добровольные помощники, но и официальные органы власти. Вымогали даже у людей обречённых, после вынесения приговоров, бывших по большей части скорыми и неправыми. «Всех земских, всех тех, кого должны были казнить, били сначала публично на Торгу батогами до тех пора, пока те, у кого было добро или деньги, не передавали их в казну великого князя».

С людьми попроще и победнее вообще не церемонились – убивали сразу. Убивали в домах (во время сна или бодрствования), у церквей, на улице. Эти дикие расправы оформлялись «юридически» – к трупам прикреплялись записки (цидулы), в которых указывались причины казни. Цидулы пришивались к одежде мертвеца, и труп оставляли на улице для острастки живущим.

Не ограничиваясь столицей, Грозный предпринял ряд карательных походов по стране. Предварительно все города, монастыри и слободы от Москвы до Лифляндии занимались опричными заставами. Поэтому о движении царских войск никто и ничего не знал. Страна жила в постоянном напряжении и страхе. Появление опричников всегда было неожиданным и страшным по своим последствиям: «Где великий князь останавливался на ночь, поутру там всё поджигалось и спаливалось».

Для разнузданной царской рати не существовало ничего святого, грабили всё – дома посадских и крестьян, купеческие и дворянские хоромы, церковные строения. Жителей, не успевших вовремя скрыться, безжалостно истребляли. Особенно преследовали иностранцев и породнившихся с ними лиц. Всех, кого заставали в том или ином пункте, рассматривали как врагов.

Разорение и ограбление городов и всей страны сочеталось с периодическими казнями, проводившимися в столице. Им предшествовали самые изощрённые пытки.

«Смерть казалась тогда уже лёгкою, – писал Н. М. Карамзин, – жертвы часто требовали её как милости. Невозможно без трепета читать в записках современников о всех адских вымыслах тиранства, о всех способах терзать человечество. Мы упоминали о сковородах; сверх того были сделаны для мук особенные печи, железные клещи, острые ногти, длинные иглы; разрезывали людей по суставам, перетирали тонкими верёвками надвое, сдирали кожу, выкраивали ремни из спины».

Ужас и оцепенение сковали Русскую землю, парализовав волю народа, который за время существования опричнины не сделал ни одной попытки к сопротивлению. Террористическая диктатура, установленная Грозным, обстановка страха и беспрекословного повиновения власти стали первым шагом к установлению в стране крепостного права, превращению людей в говорящее орудие, на долю которых было оставлено только одно – рабский труд.

Опричный двор Ивана Грозного стал источником многовековых бед русского народа. Но сегодня, спустя четыре с лишним столетия, ничто уже зрительно не напоминает о страшном логове первого из российских правителей, возведшего геноцид в принцип политики. Сгорело дерево, ржа источила железо. Но осталось то, что нетленно, чего больше всего боятся коронованные убийцы, – письменное слово.

Александровская слобода

Этот населённый пункт в Подмосковье стал для Ивана IV вторым прибежищем после Опричного двора. Таубе и Крузе называли его монастырём и так описывали порядки в нём: «Сам царь был игуменом, князь Афанасий Вяземский – келарем, Малюта Скуратов – пономарём; и они вместе с другими распределяли службы монастырской жизни. В колокола звонил царь со своими сыновьями и пономарём. Рано утром в четыре часа должны все братья быть в церкви; все неявившиеся, за исключением тех, кто не явился вследствие телесной слабости, не щадятся, всё равно, высокого ли они или низкого состояния, и приговариваются к восьми дням епитимьи. В этом собрании поёт он сам со своими братьями и подчинёнными попами с четырёх до семи. Когда пробивает восемь часов, идёт он снова в церковь, и каждый должен тотчас же появиться. Там он снова занимается пением, пока не пробьёт десять.

К этому времени уже бывает готова трапеза, и все братья садятся за стол. Он же, как игумен, сам остаётся стоять, пока те едят. Каждый брат должен приносить кружки, сосуды и блюда к столу, и каждому подаются еда и питьё, очень дорогое и состоящее из вина и мёда, и, что не может съесть и выпить, он должен унести в сосудах и блюдах и раздать нищим, и, как большей частью случалось, это приносилось домой. Когда трапеза закончена, идёт сам игумен к столу.

Обед в Александровской слободе

После того как он кончает еду, редко пропускает он день, чтобы не пойти в застенок, в котором постоянно находятся много сот людей; их заставляет он в своём присутствии пытать или даже мучить до смерти безо всякой причины, вид чего вызывает в нём, согласно его природе, особенную радость и весёлость… И после этого каждый из братьев должен явиться в столовую или трапезную, как они называют, на вечернюю молитву, продолжающуюся до девяти часов… Что касается до светских дел, смертоубийств и других тиранств и вообще всего его управления, то отдаёт он приказания в церкви…

Все братья и он прежде всего должны носить длинные чёрные монашеские посохи с острыми наконечниками, которыми можно сбить крестьянина с ног, а также и длинные ножи под верхней одеждой, длиною в один локоть, даже еще длиннее, для того чтобы, когда вздумается убить кого-либо, не нужно было бы посылать за палачами и мечами, но иметь всё приготовленным для мучительства и казней…»

Сведения эти полностью подтверждает Альберт Шлихтинг, слуга и переводчик придворного врача Арнольда Лензея, находившегося при Опричном дворе с 1564 года, благодаря чему он оказался невольным свидетелем тех дворцовых тайн, о которых Таубе и Крузе, опричные дипломаты, могли лишь догадываться. Вот что Шлихтинг писал об Иване IV: «Живя в упомянутом Александровском дворце, словно в каком-нибудь застенке, он обычно надевает куколь, чёрное и мрачное монашеское одеяние, какое носят братья базилиане, но оно всё же отличается от монашеского куколя тем, что подбито козьими мехами.

По примеру тирана также старейшины и все другие принуждены надевать куколи, становиться монахами и выступать в куколях, за исключением убийц из опричнины, которые исполняют обязанность караульных и стражей. И так великий князь встаёт каждый день к утренним молитвам и в куколе отправляется в церковь, держа в руке фонарь, ложку и блюдо. Это же самое делают все остальные, а кто не делает, того бьют палками. Всех их он называет братией, также и они называют великого князя не иным именем, как брат. Между тем он соблюдает образ жизни, вполне одинаковый с монахами. Заняв место игумена, он ест один кушанье на блюде, которое постоянно носит с собою; то же делают все.

По принятии пищи он удаляется в келью, или уединенную комнату. Равным образом и каждый из остальных уходит в свою, взяв с собою блюдо, ножик и фонарь; не уносить всего этого считается грехом. Как только он проделает это в течение нескольких дней и, так сказать, воздаст богу долг благочестия, он выходит из обители и, вернувшись к своему нраву, велит привести на площадь толпы людей и одних обезглавить, других повесить, третьих побить палками, иных поручает рассечь на куски, так что не проходит ни одного дня, в который бы не погибло от удивительных и неслыханных мук несколько десятков человек».

По мнению замечательных русских историков С. Б. Веселовского и И. И. Полосина, опричнина имела характер закрытого ордена с присущими ему символикой и тщательно продуманной системой. Но зачем царю это было нужно? Если отъезд из Москвы и отречение были всего лишь тактическим ходом, то почему современники согласно отмечают, что за время между отъездом в Слободу и возвращением в Москву Иван IV так постарел и изменился, что его не узнавали собственные приближённые? И. Таубе и Э. Крузе пишут, что «от злобы в течение сорока этих дней у него выпали волосы из головы и бороды».

Однако что же было тому причиной? Боязнь, что отречение может быть принято всерьёз? Но в руках Ивана IV было войско, деньги, отрекался он в пользу сыновей, которых сохранял при себе, да и не было вокруг никого, кто бы мог стать претендентом на трон в то время. Чего же боялся Иван IV?

Животный страх преследовал с тех пор московского царя в течение шести-семи лет, вспыхивая с особой силой перед очередной волной массовых репрессий, что дало повод исследователям находить у Ивана IV обострения психического заболевания. Ни братство «кромешников», ни кровавые жертвы тайного следствия, ни опричное войско, как видно, не спасали царя от ожидания какой-то катастрофы.

Царь уезжал в Вологду, начинал строительство на севере новой столицы, куда переводил не только свою, но и государственную казну; он спешно даровал англичанам совершенно исключительные льготы, которых те тщетно добивались несколько лет, завёл через А. Дженкинсона, а потом и Д. Горсея, тайную переписку с английской королевой Елизаветой, прося у неё убежища, «буде придётся ему бежать со всей семьёй». Одновременно с укреплением Вологды царь делал крупные вклады в Кирилло-Белозерский монастырь, готовя в нём кельи для себя и своих сыновей, тут же строил обширную флотилию, чтобы плыть в Англию.

И вдруг – очередной крутой поворот: осенью 1569 года царь бросает строительство Вологды, подготовку к бегству и мчится назад, в свой «орденский замок».

Словом, в истории вряд ли найдётся другое такое явление, породившее столько споров, догадок и гипотез. Для одних исследователей опричнина – порождение чуть ли не душевной болезни царя; для других – своевременный, гениальный, глубоко продуманный политический ход; для третьих – трагическая нелепость, отбросившая Россию на три века назад; для четвёртых – естественное развитие русской государственности…

Сибирские врата

На исходе зимы 1564/65 годов русский летописец записал: «А дворяне и дети боярские, которые дошли до государьские опалы, и на тех царь опалу свою клал и животы их имал на себя». Вместе с семьями репрессиям подверглось 600–700 человек. Это были князья ярославские, ростовские, стародубские и оболенские, многие представители нетитулованных боярских фамилий.

Мерой наказания для опальных стала ссылка в Казань, Свияжск, Чебоксары и окрестности. Делалось это весьма поспешно. Под конвоем опричников опальные покидали родовые гнёзда и следовали на Восток. С собой разрешалось брать только оружие, так как наказуемые оставались на государевой службе, которую несли на менее льготных для них условиях.

Земли и имущество, которые ранее принадлежали опальным, подлежали конфискации. На месте поселения им определялись новые наделы, которые были в несколько раз меньше прежних, отошедших в казну. Тем самым Иван IV получил в своё распоряжение огромный земельный фонд, который использовал для испомещения опричников. Это стало возможно благодаря тому, что царь избавился от опеки Боярской думы, без санкции которой до этого отобрать родовое владение было невозможно. Историк Р. Г. Скрынников замечает по этому поводу: «Опричные мероприятия носили беспрецедентный характер. Никогда ещё правительство не отчуждало у дворян поместий, а тем более вотчин без всякой провинности с их стороны, а главное, в столь широких масштабах».

Ссылка на далёкие восточные окраины владельцев коренных русских земель была очень выгодна царю и многое дала ему. Во-первых, новоявленные «изменники» были сохранены для государевой службы. Во-вторых, казна не несла никаких расходов по размещению ссыльных на новом месте. В-третьих, с помощью переселенцев укреплялись восточные окраины государства, упрочивалось господство России в Среднем и Нижнем Поволжье. И наконец, бескровная расправа с без вины виноватыми несколько успокоила родственников пострадавших, естественно негодовавших на действия царя. Пискарёвский летописец замечает по этому поводу: «И бысть в людех ненависть на царя от всех людей».

Казанское переселение стало первым опытом политической ссылки в России образно говоря – восточными воротами в Сибирь.

* * *

1565 г. В Кремле построена особая «Посольская палатка».

Тихая буря

Режим неограниченной власти, достигнутой Иваном IV посредством опричнины, вызвал крайнее озлобление среди той части населения, которая оказалась в земщине, то есть на территориях, формально отринутых деспотом. Летописец писал: «Бысть в людех ненависть на царя от всех людей».

Первым вызов Грозному бросил князь Пётр Щенятев. Знатность позволяла ему занимать самое высокое положение в Думе, уступая лишь Бельскому и Мстиславскому В октябре 1565 года эта троица стояла во главе земских полков, которые успешно отразили нападение татар на Волхов, за что были награждены золотыми.

После этого успеха Щенятев покинул Думу и удалился в монастырь. Современники расценили его уход из суетного мира как демонстрацию, как пассивный протест против тирании Ивана IV. Андрей Курбский писал: «Муж зело благородный был и богатый и, оставя всё богатство и многое стяжание, мнишествовати был произволил[22]».

В ответ на самовольное пострижение князя власти немедленно конфисковали вотчины П. М. Щенятева. Своё отрицательное отношение к поступку князя они выразили тем, что включили в текст поручных грамот на бояр обязательство «в чернцы не постричися». Но Грозный на этом не успокоился. Вопреки обычаям и традиционному отношению к монашескому житию опричники арестовали старца Тимена (под таким именем был пострижен Щенятев) и привезли в Москву на пыточный двор. Боярину вбивали иглы под ногти, затем изготовили огромную сковороду и начали медленно на ней жечь его. Престарелый воевода не выдержал пыток и скончался 5 августа 1566 года.

Примеру Щенятева последовал глава церкви митрополит Афанасий. Без совета с царём и без его согласия он сложил с себя сан митрополита и удалился в Чудов монастырь. Случилось это 19 мая 1566 года. Стремясь как-то снизить эффект от беспрецедентного поступка Афанасия, власти объявили, что глава церкви покинул свой пост за великими немощами.

Афанасий был составителем «Степенной книги» и «Жития Даниила Переяславского». Он поновлял икону Владимирской Богоматери и являлся автором иконы «Церковь воинствующая». Был духовником царя, то есть находился с Иваном Грозным в довольно близких и неофициальных отношениях. Именно ему было адресовано послание царя о введении опричнины, что Афанасий принять не хотел и не мог. Митрополит многократно «печаловался» царю об «овцах» церкви. Убедившись в тщете своих усилий, предпочёл умыть руки, продемонстрировав своим поступком осуждение террора. Грозный не решился на преследование своего духовника и сорвал гнев на его идейном предшественнике – князе П. М. Щенятеве.

* * *

1569 г. Чума в Москве. Ежедневно умирает до 600 человек.

В Вологде Грозный и английский посол Томас Рэндольф подписали союзный договор. Но посол оговорился, что его должны ещё утвердить королева и парламент. Что значит «утвердить договор», Иван Васильевич не понял и решил, что соглашение уже вступило в силу. А в Лондоне союз не был ратифицирован. Разъярённый царь в письме к Елизавете заявил, что в её отсталом государстве правит не она, а «мужики торговые», а безвластная королева «пребывает в своём девическом чину, как обычная девица». Дипломатические отношения с Англией были разорваны.

Поделились мыслями

В 1549 году в столице прошёл первый Земский собор. На нём была рассмотрена и утверждена реформа местного самоуправления. Этот и следующий соборы формально созывались для совета царя с высшими представителями духовенства, боярства и купечества. Совершенно иная обстановка сложилась после введения в стране опричнины – царь советоваться уже ни с кем не собирался, а только требовал одобрения своих намерений.

Земский собор в стране, разделённой на земщину и опричнину, состоялся в июне 1566 года. Перед собранием был поставлен один вопрос: продолжать войну с Ливонией или нет? Как обычно, заседания собора проходили по сословиям.

К духовенству царь обращался от первого лица:

– Как нам стояти против своего недруга короля польского?

Ответ был дан в самой благожелательной для Грозного форме:

– Ливонская земля от прародителей государя нашего, и государская правда перед королём велика.

Ну а то, как отстаивать эту правду – забота самого государя, а дело духовных пастырей денно и нощно молиться за ниспослание ему здоровья и удачи.

Боярам тот же вопрос задавался от третьего лица:

– На какове мере государю нашему с королём помиритися?

В своём ответе бояре (и представители других сословий) следовали определённой установке, а именно формуле: «и государю нашему наша мысль», «и мы государю своему изъявляем нашу мысль», «и мысль наша то…»

Время, когда следовали формуле «царь указал, а бояре приговорили» кануло в Лету. Теперь высшее сословие России должно было не только слушать, что говорит правитель, но и угадывать его желания. Последнее сделать было нетрудно, и Боярская дума высказалась за продолжение военных действий, «прося у Бога милости, ныне с королём промышляти. А нам всем за государя головы свои класть».

О своей готовности умереть за царя заявили и дворяне: «Что государю нашему пригоже, за то за всё стояти». Помещики пограничных уездов заверяли Грозного: «Ныне на конех сидим, и мы за его государьское с коня помрём».

Столь же решительно высказались за войну приказные люди и купечество. От последних требовалось одно – деньги. На соборе присутствовало 75 торговых людей, которые единодушно заявили, что на завоевание Ливонии потрачены огромные средства, а потому государство не может «отступится» от своих первоначальных намерений. «Мы молим Бога о том, – говорилось в приговоре купцов, – чтобы государева рука была высока; а мы люди неслуживые, службы не знаем, ведает Бог да государь; не стоим не токмо за свои животы, мы и головы свои кладём за государя везде, чтобы государева рука была высока».

2 июня Земский собор утвердил общее решение всех сословий. Члены Боярской думы и духовенство скрепили приговорную грамоту своими подписями. Остальные участники собора принесли присягу с обязательством служить царю «безо всякой хитрости», правдой и верой.

Собор 1566 года проходил в тревожной обстановке укрепления самодержавной власти Ивана IV и начала опричного беспредела. Рядовые массы посадов ничего хорошего от собрания «избранных» не ждали. Официальная летопись передаёт настроение общества с помощью мистических символов – всякого рода знамений и примет. Согласно её сообщению, накануне открытия собора в Москве разразилась страшная буря, «взошла туча тёмная и стала красна, яки огнена, и опосле опять потемнело и гром бысть и трескот великий и дождь, и до четвёртого часу».

Зловещее предзнаменование вызвало у москвичей много толков, в которых не было места надежде на царя и одобрению решений собора. Современный историк пишет по этому поводу: «Самый представительный собор середины XVI века был созван на втором году опричнины, когда опричное правительство стало на путь уступок и поиска компромисса. Этот период оказался слишком кратковременным. Новый взрыв террора положил конец дальнейшему развитию практики Земских соборов».

…Свою работу собор закончил в значительно уменьшившемся составе, что было вызвано следующим обстоятельством. Большая группа земских бояр и дворян во главе с В. Ф. Рыбиным-Пронским обратилась к царю с челобитной, в которой потребовали за содействие в войне отмены опричнины. Челобитчики писали о нестерпимом произволе опричников в отношении земцев.

Царь расценил это обращение как мятеж. Всех, чьи подписи оказались в челобитной, в тот же день арестовали, 50 человек были биты палками на торговой площади, трое обезглавлены – В. Рыбин-Пронский, Н. Карамышев и К. Бундов. Вотчину (Кострома с окрестностями) первого из них взяли в казну.

Расправа с «бунтовщиками» могла быть ещё более жестокой, но этому помешало прибытие в Москву соловецкого игумена Филиппа – кандидата в митрополиты. При восшествии на митрополичью кафедру он потребовал: «Чтоб царь и великий князь оставил опришнину. А не оставит царь и великий князь опришнины, и ему в митрополитех быти невозможно. А хоши его и поставят в митрополиты, и ему за тем митрополья оставити».

Царь уступил требованию своего кандидата на митрополичью кафедру, но оговорился: делает это ради того, чтобы не срамить предстоящие торжества; но на будущее просит Филиппа не вмешиваться в государевы дела. Игумен согласился в надежде на то, что с помощью слова божьего склонит самодержца на путь истины и правды. Летопись гласит: «И царю и великому князю со архиепископы и епископы в том было слово; и архиепископы и епископы царю и великому князю били челом о его царьском гневу. И царь и великий князь гнев свой отложил, а игумену Филиппу велел молвити своё слово архиепископом и епископом, чтобы игумен Филипп то отложил, а в опришнину и в царьской домовой обиход не вступался, а на митрополью бы ставился; а по поставленьи бы, что царь и великий князь опришнину не отставил, и в домовой ему царьский обиход вступаться не велел, и за то бы игумен Филипп митропольи не отставливал, а советывал бы с царём и великим князем, как прежние митрополиты советовали с отцем его великим князем Василием, и с дедом его великим князем Иваном».

«Советовал бы с царём»! Это было для Филиппа главное в договоре с государем. Но ближайшие же дни и недели быстротекущей жизни показали, что правители (светский и духовный) каждый по-своему воспринимают российскую действительность и у Ивана Васильевича это восприятие очень далеко от просто человеческого, где-то на уровне фараонов Ветхого Завета.

* * *

1567 г. Два месяца в Москве и в уезде продолжалась расправа с насельниками бояр, обвинённых в измене. Траубе и Крузе, современники этих событий, писали позднее: «Каждый день опричники, по десять, по двадцать человек и более, в панцирях под плащами, с большими топорами, разъезжали по улицам и переулкам. Каждый отряд имел свои списки бояр, дьяков, князей и видных купцов; никто не знал ни о какой вине, ни о часе смерти, ни о том, что он осуждён. Всякий шёл как ни в чём не бывало по своим обычным делам. Тотчас налетала на них банда убийц на улице, у ворот или на рынке, рубили и душили их без всякой вины и суда и бросали их трупы, и ни один человек не смел их хоронить».

Павших, конечно, никто не считал. Как писали в поминальных синодиках того времени о простонародье, «имена их Бог весть», количество тем более.

Памятник себе

В царствование Ивана Грозного был создан грандиозный труд – многотомная всемирная история. В ней описывается прошлое человечества в виде смены царств. Венцом развития цивилизации изображается правление самого Ивана IV. Летопись эта получила название Лицевой свод, так как её текст иллюстрирован.

Лицевой летописный свод – роскошное творение русских умельцев-летописцев и художников. Свод состоит из десяти томов большого формата. Все они написаны на великолепной бумаге, купленной во Франции. На такой бумаге писали Генрих II, Карл IX, Генрих III и Екатерина Медичи. Свод украшают более 16 тысяч миниатюр (изображений «в лицах» – отсюда «лицевой»). Над созданием Свода на протяжении трёх десятилетий трудились десятки писцов и художников.

Миниатюры занимают примерно две трети объёма этого исторического памятника; они не только украшают Лицевой свод, но и служат для нас своеобразным путеводителем по быту, культуре и природе Руси, а также других стран. Более того, Свод содержит иллюстрации, образцами для которых стали изображения из ещё более древних источников. Так дошли до нас рисунки зданий, одежды, орудий труда и предметов быта, которые соответствуют ранним векам русской истории. Под кистью мастеров летописного свода зарождались новые жанры живописи: исторической, батальной, бытовой, портрет и пейзаж.

Замысел создания этого уникального труда принадлежит, по-видимому, митрополиту Макарию. Свод должен был подчеркнуть богоизбранность Московского государства, доказать преемственность мировой власти от древнейших царей Вавилона и Персии, державы А. Македонского, римских кесарей и византийских басилевсов Российским государством и русскими царями (Рюриковичами), «сродниками Августа-кесаря».

Первоначально было девять томов Свода. В первых трёх описывается «священная» (библейская и древнееврейская) история, падение Трои, история стран Древнего Востока и Македонской державы, Древнего Рима и Византии. Тома 4–8 посвящены русской истории периода 1114–1533 годов; в 9-м томе и найденном позднее 10-м повествуется об истории Московского государства времени Ивана Грозного (события 1535–1542 и 1553–1567 годов). Девятый том летописного свода носит название Синодального, поскольку он долгое время принадлежал библиотеке Священного синода. Роскошная рукопись вся испещрена многочисленными правками, вставками и зачёркиваниями.

Перед позднейшими исследованиями сразу встал вопрос: кто осмелился превратить в черновик многолетний труд составителей, редакторов, писцов, художников? Кто заставил их заново переписывать огромнейший том? Каждое исправление, внесённое в текст, было учтено, забракованные рисунки переделаны. Так появился второй вариант 9-го тома Лицевого свода – Царственная книга.

Казалось бы, неведомый редактор должен был удовлетвориться сделанным. Но не тут-то было – в Царственной книге зачёркиваний и дополнений, приписок и поправок оказалось в десять раз больше. К тому же таинственный редактор перечеркнул ряд своих прежних вставок и заменил их. Так появился второй вариант Царственной книги.

Царственная книга – это редчайший и единственный случай в науке, когда оказалось возможным проследить черновую историю древнего памятника. И свершил это молодой учёный Даниил Натанович Алыпиц.

Первый вывод, который сделал учёный, говорил о том, что два варианта Царственной книги разделял довольно значительный промежуток времени, в который произошло много событий, изменивших прежний взгляд редактора. Самые пространные приписки, растянувшиеся на несколько листов, были вставлены в тех местах, где рассказывалось о наиболее важных периодах царствования Ивана Грозного. Вставки эти делались не просто очевидцем событий, а весьма влиятельным государственным деятелем, который мог позволить себе «портить» своими замечаниями уже готовую роскошную (с тысячами цветных миниатюр!) рукопись, предназначенную для царя и составленную в одном (!) экземпляре.

Обширные вставки порой обрамляли и текст, и рисунок рукописи, а иногда целый лист безнадёжно портила одна незначительная поправка. Безжалостный редактор заставлял художников переделывать рисунки, делая сердитые замечания: «Здесь государь написан не к делу». И это под портретом Ивана Грозного! В повелительном тоне редактор указывал, как именно надо исправить рисунок: «Тут написать у государя стол без доспехов[23], да стол велик» или «Царя писат тут надобет стара». Непонравившееся изображение свадьбы Ивана Грозного он потребовал «росписат на двое – венчание да брак», то есть дать на эту тему две миниатюры.

После автора приписок никто уже не прикасался к книге – на полях её обоих вариантов хозяйничала одна рука. И это была рука человека, облечённого неограниченной властью, присвоившего себе право по своему разумению исправлять и перекраивать официальную московскую летопись. Словом, творить историю Руси. Кто же это мог быть?

В поисках ответа на заданный себе вопрос Алыпиц составил перечень неоспоримых признаков, которыми, судя по характеру приписок, обладал загадочный редактор. Конечно, он должен был жить и находиться при царском дворе после 1564 года, последнего из описываемых в Царственной книге.

Это было лицо весьма значительное, обладавшее неограниченными полномочиями, и в редактировании Свода ему принадлежало последнее слово. Его политические взгляды – суть взглядов самого царя. Ивану Грозному он исключительно предан. Это человек с большим политическим кругозором.

Он был в курсе всех важных событий, происходивших и в Кремле (при участии царя), и на самых отдалённых окраинах государства. Он очевидец взятия Казани. Он подробно знаком с секретным делом князя Лобанова-Ростовского, намеревавшегося бежать в Литву, и с историей боярского брожения 1553 года, не говоря уже о ряде других, более мелких, дел.

Конечно, всеми этими признаками могло обладать только одно лицо – сам государь Иван Васильевич Грозный. Но от царя не сохранилось ни одной написанной им буквы. Все указы и грамоты его времени составлялись дьяками, Иван Грозный лишь прилагал к ним царственный перстень.

Пришлось искать дополнительные факты, подкреплявшие догадку учёного. Несомненной принадлежностью царю были его письма, обращённые к князю Курбскому. Сравнение описания и трактовки ряда событий в этих посланиях и в Царственной книге бесспорно свидетельствовало об их идентичности. Многие факты, о которых Грозный упоминал в своих письмах (например, переживания детских лет), знал только он, и они были почти дословно воспроизведены в летописи.

В описи царского архива Алыпиц обнаружил пометку о том, что 20 июля 1563 года ящик № 174 с находившимся в нём сыскным делом князя Семёна Лобанова-Ростовского был в очередной раз «взят ко государю». А самая большая приписка, сделанная в Царственной книге, как раз касалась измены Лобанова-Ростовского. В ней было приведено много подробностей, неизвестных из других источников: обстоятельные объяснения причины побега князя, имена бояр и дьяков, которые участвовали в расследовании и прочее. Все эти сведения были взяты из сыскного дела.

В описании царского архива нашлась и такая запись: «В 76 (то есть в 1568 году) Летописец и тетради посланы ко государю в слободу». Это уже прямое указание на Ивана Грозного как на автора редакционных приписок к Царственной книге – «Списки, что писати в Летописец», посылались государю для просмотра и одобрения.

Сопоставляя эти пометки о посылке черновиков к царю в Александровскую слободу с другими пометками дьяков на описи архива, Алыпиц заметил, что в августе 1566 года таких пометок было особенно много. Именно в этот год Иван Грозный не только забирал к себе архивные документы целыми ящиками, но и сам часто бывал в оном. За десять дней августа 1566 года он пять раз посетил своё хранилище документов и выбирал из его ящиков главным образом материалы об опальных боярах, и как раз о тех, имена которых упоминаются в приписках.

Наряду с пространными замечаниями на полях Синодального списка и Царственной книги Алыпиц насчитал до пятидесяти мелких поправок, которые могли быть сделаны только автоматически – в процессе чтения летописных сводов. Редактор замечал даже незначительные описки, но при этом иногда ошибался и сам: не дописывал слова, пропускал буквы, забывал поставить мягкий или твёрдый знак. Но эти ошибки не были следствием неграмотности, так как не повторялись. Их причина – стремительность мысли редактора: она угасала раньше, чем он успевал запечатлеть её на бумаге. Замечая малейшие упущения писца, автор поправок забывал следить за собой, позволяя себе писать так, словно над ним не могло уже быть никакого контроля. Писал быстро, не заботясь о красоте почерка – разберутся. Такую небрежность не мог себе позволить ни один переписчик, перебеляя рукопись с царского образца; это мог сделать только сам самодержец.

И, наконец, в 1949 году Алыпиц нашёл предсмертное письмо Ивана Грозного. «Ног ваших касаясь, князь великий Иван Васильевич челом бьёт», – униженно писал царь монахам Кирилло-Белозерского монастыря. Почерки письма и приписок к Лицевому своду были идентичны. В долгих разысканиях учёного была поставлена последняя точка: после этой находки уже не оставалось никаких сомнений, что безжалостная правка первого и второго вариантов Царственной книги принадлежит лично государю Ивану Васильевичу Грозному, создавшему себе этой летописью уникальный памятник.

* * *

Лицевой летописный свод настолько ценен как культурное наследие XVI столетия, что его тома хранятся разрозненно: первый, девятый и десятый – в Государственном Историческом музее (Москва); второй, шестой и седьмой – в библиотеке Академии наук в Петербурге; третий, пятый и восьмой – в Российской национальной библиотеке. На руки они выдаются в исключительных случаях и только специалистам. Поэтому в 2008 году издательство «Актеон» выпустило полное факсимильное издание Свода.

Но и его увидеть трудно: тираж памятника… 50 экземпляров, стоимость – несколько миллионов рублей. И это нормально, учитывая уникальную технологию и ручную работу, которые применялись при изготовлении факсимиле. Лицевой летописный свод – памятник исключительного и художественного значения, не имеющий аналогов в мире. Этот труд венчает эпоху рукописной книги и открывает эру книгопечатания на Руси.

* * *

1566–1567 гг. На восточные окраины Московии снаряжена экспедиция, имевшая в числе прочих задачу выяснить, на каком расстоянии от Москвы находятся различные города, то есть «для проведывания земель соседних царств, и язык орд, и волостей».

«Лицевой свод»

Многочисленные служилые люди, первые землепроходцы, устремились в неизвестные дали. Пешком и на лошадях пересекали они неоглядные просторы Сибири и пустыни Средней Азии. Главное внимание при этом обращалось на измерение расстояний – основы ранней русской картографии. Расстояния измеряются шагами, вёрстами, днями пути. Ориентировка – по странам света: «в нощь» – на север, «на полдень» – на юг.

Первые русские карты-чертежи по манере исполнения представляли собой рисунок, план, не имевший ещё точной ориентировки и координат, рисунок составлялся часто прямо в пути. И однако эти первые чертежи-карты отличались достоверностью и лаконичностью. На них не изображались мифологические рисунки, так часто украшавшие карты западноевропейских картографов, но были даны чёткие подписи, содержащие необходимые путешественнику сведения.

Всё это значительно расширяло сведения о восточных землях и, естественно, получало отражение на составляемых чертежах. А их составлению всегда уделялось большое внимание на Руси. Свидетель тому – архив Ивана Грозного, в котором содержалось девять ящиков чертежей дорог, рек и пограничных районов.

«Подвизаюсь за правду»

Русская православная церковь среди своих святых почитает около 70 епископов, которых называет святыми. Московских святителей пять – Пётр, Алексий, Иона, Филипп, Гермоген.

Филипп (до пострижения Фёдор) происходил из боярского рода Колычевых. Его дед, И. А. Лобан Колычев, был довольно известной личностью: участвовал в переговорах с Крымом, возглавлял передовой полк в войне со шведами, был наместником в Новгороде. В 1537 году многие из Колычевых участвовали в мятеже Андрея Старицкого и были повешены.

Тридцатилетний Фёдор Степанович, спасаясь от расправы, учинённой Еленой Глинской, удалился в Соловецкий монастырь. Скрыв своё происхождение, он принялся за самую тяжёлую и грубую работу; через полтора года принял постриг с именем Филиппа. Кротость, ум и юношеские подвиги снискали ему всеобщее уважение, и после смерти старого настоятеля Филиппа избрали игуменом.

Никогда ещё в Соловецком монастыре не было столь деятельного и хозяйственного настоятеля. При Филиппе были построены два каменных собора с колокольней, трапезной и хлебопекарней, больница, кельи и пристань на Заячьем острове; сделаны кресты-маяки на других островах, устроен кирпичный завод, проведена сеть каналов, соединивших 52 озера и использовавшихся для водяных мельниц.

Но широкую известность игумену принесла не столько его хозяйственная деятельность, сколько его добродетельная жизнь и мудрость. Прослышал о Филиппе и царь, усердный вкладчик Соловецкого монастыря. Как раз в это время митрополит Афанасий, протестуя против опричных казней, оставил митрополичий престол (1566). Иван Грозный вызвал в Москву казанского владыку Германа.

Состоялось соборное избрание. Герман жил уже на митрополичьем дворе, когда к нему пришёл Иван. В разговоре с царём Герман тихим и кротким голосом напомнил царю о страшном суде божием, где с государей взыскивается как и с простых смертных. Эта слабая попытка повлиять на зарвавшегося самодержца кончилась отстранением Германа.

Митрополит Филипп

– Ещё и на митрополию не возведён, а уж связываешь меня неволею! – возмутился Грозный.

Отринув Германа, царь потребовал нового кандидата на митрополичью кафедру. Освящённый собор предложил игумена Филиппа. Тот отказался. Начались уговоры. Иван обещал советоваться с будущим главой церкви. 60-летний старец согласился.

Какое-то время Грозный действительно прислушивался к мнению Филиппа, но вскоре всё вернулось на круги своя, и царь стал избегать личных встреч с духовным пастырем Руси. Но в церкви это делать не удавалось. Считая, что царь страдает «богоуподоблением», Филипп пытался умерить его притязания.

– Если и высок ты саном, то естеством телесным подобен всякому человеку, ибо, хотя и почтён образом Божиим, но и смерти причастен, – напоминал митрополит.

Но эти увещевания только возбуждали гнев владыки, и он начал готовиться к низвержению нового главы церкви.

В Соловецкий монастырь была срочно направлена комиссия для сбора компрометирующих материалов на бывшего игумена. Узнав об этом, Филипп понял, что готовится расправа, но это не остановило его. 22 марта 1568 года произошло его открытое столкновение с царём. Грозный явился в Успенский собор со своими приближёнными в чёрных ризах и высоких «халдейских» шапках.

Филипп отказался благословить его и начал обличать:

– Доколе ты хочешь лить неповинную кровь твоих верных людей и христиан? Доколе неправда будет царить в Русском царстве? Подумай о том, что, хотя Бог возвысил тебя, ты всё же смертен и Он взыщет с тебя за невинную кровь, пролитую твоими руками!

– Что тебе, чернецу, за дело до наших царских советов? – резко оборвал Грозный митрополита.

– Наше молчание грех на душу твою налагает, – возразил Филипп.

– Филипп, – в ярости воскликнул царь, – не противься моей державе или сложи с себя сан!

– Я не искал его, – ответил митрополит. – Зачем ты меня лишил пустыни? Если хочешь нарушать законы Божественные, делай как знаешь; но мне непростительно было бы ослабевать, когда время подвига приближается.

Разгневанный царь покинул собор, и скоро начались репрессии. Гибли не только знатные люди и их семьи, но и слуги опальных – жители их вотчин и поместий. Грозный объезжал с толпой опричников владения опальных, уничтожал их дворы и запасы зерна, сжигал церкви. Со списками намеченных жертв опричники рыскали по городам и сёлам, расправляясь с боярами, купцами и церковнослужителями. До июля царские холуи «отделали» 369 человек. Схватили ряд лиц, близких к митрополиту, но это не остановило его.

– Слышно ли когда-либо, чтобы благочестивые цари сами возмущали свою державу? – укорял Филипп Грозного.

Иван вновь пригрозил пастырю и потребовал полного подчинения его воле, но услышал в ответ:

– Не могу повиноваться повелению твоему паче, нежели Божьему. Подвизаюсь за истину благочестия, хотя бы лишился сана и лютейше пострадал.

В октябре 1568 года собрался Освящённый собор, по замечанию историка А. В. Карташева – «позорнейший из всех, которые только были на протяжении всей русской церковной истории». Лжесвидетели рассказывали о «порочной жизни» Филиппа, выливая на старца потоки клеветы и грязи. Новгородский архиерей Пимен торжествовал.

– Как ты царя наставляешь, а сам неистовая творишь? – вопрошал он Филиппа.

Собравшиеся епископы пеняли митрополиту:

– Добро было во всём царя слушати и всяко дело благославляти без рассуждения, и волю его творити и не гневати.

К удивлению людей, Филипп не раскаялся и по-прежнему требовал отмены опричнины. Это окончательно вывело Грозного из себя, подтолкнув на расправу с митрополитом до решения собора. 8 ноября, когда Филипп собирался служить литургию в Успенском соборе, в него ворвались кромешники[24] во главе с Алексеем Басмановым и Малютой Скуратовым. Как повествует житие митрополита, «опричники бросились на святого, как дикие звери, совлекли с него сиятельское облачение, одели его в простую монашескую одежду, с позором выгнали из церкви и, посадив в дровни, повезли в Богоявленский монастырь, осыпая бранью и побоями».

Царь лелеял надежду сжечь Филиппа, но пастыри божьи, предавшие своего владыку, не решались на это изуверство. Тогда Иван Васильевич приказал перевести низвергнутого святителя в сырые подвалы монастыря, куда прислал «подарок» – голову Ивана Колычева, родственника заключённого. Филипп спокойно принял страшный дар: благословил голову, поцеловал её. Тогда святителя оковали тяжелейшими цепями, но на другой день они спали с него. По царскому приказанию в темницу запустили голодного медведя. Но утром увидели митрополита на молитве, а зверя – спокойно сидящим в углу.

– Чары, чары творит владыка! – бесновался самодержец и приказал увезти Филиппа подальше от Москвы – в Тверской Отроч монастырь, где святителя и порешил (в декабре 1569 года) Малюта Скуратов.

На этом Иван IV не успокоился – на следующий год были убиты: архимандрит Псковско-Печерского монастыря Корнилий, архимандрит Печерского Вознесенского монастыря в Нижнем Новгороде Митрофан, архимандрит Солотчинского монастыря на Рязанщине Исаак Сумин. Все они упомянуты в официальных синодиках опальных.

Н. Неврев. «Митрополит Филипп и Малюта Скуратов»

Эти поминальные списки содержат немало имён старцев, иноков, приближённых архиереев и служилых людей. Многие персоны духовного звания, умученные по велению царя, в синодики не вошли, но их гибель подтверждается другими источниками.

Смещение митрополита Филиппа и репрессии, обращённые на духовенство, дискредитировало церковь, показав верующим, сколь мало она стоит в глазах помазанника Божьего. Смещением Филиппа и преследованием духовенства Иван IV перешёл рубеж, который отделял его от абсолютного беззакония, а Русское государство – от поругания и гибели.

Кстати. О судьбе митрополита Филиппа мы знаем из его жития, которое было написано спустя три десятилетия после кончины мученика. Источником для него стали рассказы соловецких монахов, которые лжесвидетельствовали на церковном соборе, низвергнувшем святителя. Историк Г. Федотов писал по поводу этого собора: «Святому исповеднику выпало испить всю чашу горечи: быть осуждённым не произволом тирана, а собором русской церкви и оклеветанным своими духовными детьми».

Одним из таких «чад» был старец Симеон, в миру – пристав Семён Кобылин. Именно он «охранял» митрополита Филиппа в момент его гибели. То есть россказням клеветников и тюремщика поверить трудно. Поэтому вполне естественно, что наш современник Вячеслав Манягин, автор исследований по истории Руси XVI столетия, делает следующий вывод: «Большой вопрос: как именно умер святой Филипп. Нет никаких доказательств, что в его смерти виноват Иван Грозный».

И ещё что важно: именно митрополита нет в царском синодике.

Словом, темна история нашего героя.

«Земля дика, законы здесь не властны»

В первый летний месяц 1568 года от берегов Альбиона отошёл корабль «Гарри». На его борту находилось посольство, направлявшееся в недавно «открытую» англичанами Московию. Возглавлял посольство сэр Томас Рэндольф. Свита его наполовину состояла из джентльменов, жаждавших посмотреть мир. Обязанности секретаря посла исполнял поэт Джордж Турбервилль (1540–1610).

Посольство находилось в России год. Половина этого времени прошла в тягостных ожиданиях царских аудиенции, в условиях, которые больше напоминали домашний арест. Три месяца англичане находились в дороге, три – пребывали на севере страны. Словом, никаких оснований для радужного восприятия Московии у Турбервилля не было, что и нашло отражение в его стихах:

Любезный Данси мой, когда в чужой стране

Я вспоминаю лондонских друзей и всех, кто дорог мне,

О, как тоскую я, как страшно сердцу жаль,

Что в море я ушёл с земли, от радости – в печаль.

Отчизну бросил я, беспечный человек,

И прибыл в русскую страну, на неизвестный брег.

До нашего времени сохранилось три стихотворных послания английского поэта к его друзьям Спенсеру, Паркеру и Данси. Впервые они были опубликованы в Лондоне в 1577 году. Это самые ранние поэтические отклики иностранца на жизнь средневековой России.

Мировоззрение людей этого времени (как в далёкой для англичан Московии, так и во всей Европе) было насквозь пронизано религией. Поэтому каждый смотрел на жизнь другой страны с точки зрения своей веры.

«Не диво, что у них обычаи мерзки, – их божества сотворены секирой от руки», – отмечал Турбервилль и делал отсюда весьма обобщающий вывод об отсутствии у русских веры как таковой:

Господь неведом им,

Но на стене «Никола бог» для них необходим.

И если в доме нет раскрашенных богов,

Никто не ступит и ногой под этот грешный кров.

Для Турбервилля, воинствующего представителя англиканской церкви, русские были идолопоклонниками, так как все их боги, сделанные руками и теслом, не истинны. Не привлекали русские поэта и внешне: полнотелы, с большими животами, скрывающими талии. Из-за близости очага в помещениях лица их имели коричневатый оттенок. Одежда невесела и неприятна для глаз.

Постройки здесь низки, высоких нет палат,

Но на возвышенных местах всегда они стоят,

Чтоб не занёс их снег, суровою зимой

Всё покрывающий кругом сплошною пеленой.

Ни камня нет в стране, ни каменных домов.

Из досок крыши на домах, а стены из стволов.

Искусно возведён из брёвен каждый дом,

Чтоб не проникнул внутрь мороз, забиты щели мхом;

Сверх деревянных крыш положена кора —

Сток для воды, когда придёт дождливая пора.

Для обогрева жилищ служила печь, а «дров здесь столько, сколько смогут сжечь». Самым ценным в быту простых людей являлся домашний скот. Поэтому с наступлением холодов «овца, и жеребёнок, и корова устраиваются прямо у постели мужика».

Постели эти не хитры – широкие деревянные лежанки, а для гостей – медвежьи шкуры на полу. Турбервилль писал о последних Спенсеру: «Я бы не хотел, чтоб ты был с нами и видел, как я стоял в ужасе, не решаясь преклонить колени на медведя». И продолжал: «Я недоумевал часто, что заставляет их так спать, ведь в стране много птицы и пера в избытке. Разве что оттого, что страна эта груба, они боятся удовольствия, которое получают их тела».

В Москве не было не только каменных домов, но и стекла. Оконные проёмы закрывались естественной горной породой – слюдой высокого качества:

Однако и стекло не даст вам лучший свет,

Хоть дешева слюда, и ничего богатого в ней нет.

Не было в Московии и оловянной посуды – вся сплошь деревянная: чашки, ковши, блюда.

Такие ж ложки здесь; всегда у мужика

Резная ложка для еды висит у кушака.

Кто носит две и три на поясе своём,

А знатный русский, тот всегда и с ложкой, и с ножом.

Развлечения москвичей были весьма ограниченны. Довольно обычной являлась игра в шахматы. Практикой достигалось в ней немалое искусство. Но гораздо большее распространение имела игра в кости. Русские азартны и проигрывали при этой игре всё – от седла с лошадью до собственного исподнего.

Как и большинство иностранцев, Турбервилль обвинял москвичей в пристрастии к алкоголю – «пьянство в их природе».

Пьянство – всё их наслажденье,

баклага – всё, за что они держатся,

А если однажды имеют трезвую голову,

то и тогда нуждаются в советчике.

Более того, по мнению английского джентльмена, мужчины в Москве вероломны, женщины распутны, и вообще:

Народ столь низкий, хоть себя святыми и обставил.

Ирландцев диких с русскими, пожалуй, я сравню,

Как тех, так и других и в кровожадности, и в грубости виню.

Грубость нравов Турбервилль объяснял неблагоприятными климатическими условиями страны:

Неплодородна здесь песчаная земля,

Леса и пустоши кругом, лишь изредка – поля.

Посеяно зерно на скудных тех полях,

Но так велик у поселян перед морозом страх,

Что сжать они спешат незрелое зерно

И долго в скирдах и снопах здесь сушится оно.

В течение зимы здесь стужа такова,

Что погибает всё в полях, и злаки, и трава.

Семь месяцев в году здесь холод так велик,

Что только в мае свой надел идёт пахать мужик.

Впрочем, по наблюдениям любознательного путешественника, тёплого времени дожидаются не только зерно и пашня:

Умершие зимой без погребения лежат

в гробах еловых, богач или бедняк,

Зимою землю мёрзлую не прокопать никак.

А дерева повсюду здесь хватает,

Гробов достаточно для всех, кто умирает.

Турбервилль находился в Москве в период разгула опричнины и, по-видимому, имел немало примеров деспотизма Ивана Грозного, хотя и писал об этом весьма осторожно и мало:

Земля дика, законы никакие здесь не властны,

От воли короля зависит жизнь и смерть несчастных.

Порядки все необъяснимы…

Законом жизни московитов поэт полагал страх, ибо даже у знати не видел никаких гарантий сохранения жизни и имущества.

В послании Паркеру Турбервилль сравнивал великого русского князя с последним римским царём Тарквинием Гордым и делал следующий вывод:

Где нет закона и заботу о благе общем знает только власть,

Там постепенно должны и князь, и королевство пасть.

Впрочем, являясь лицом официальным, поэт не забывался в своих посланиях. Приведённое выше умозаключение – единственное такого рода. Но писал Турбервилль к людям достаточно просвещённым и воспитанным, поэтому полагал, что те сделают сами основательные выводы и из того, что он счёл возможным сказать:

Я говорю не всё, что мог бы говорить,

Боюсь язвительным пером я русских оскорбить.

А я хочу, чтоб всяк в стихах моих узрел,

Что твёрдо верю я в успех торговых наших дел.

О, если б не дела, тогда бы я смелей

Суровость края описал и нрав его людей.

Необходимость самоцензуры принижала поэта в его собственных глазах, задевала самолюбие. Немало внутренних терзаний составлял и тот факт, что провалились его расчёты на личное обогащение в далёкой и дикой Московии. Страна оказалась действительно далековато, но не настолько, чтобы можно было спокойно обирать население. А вот бытовых трудностей в ней хватало. Отсюда разного рода сетования и разочарование в тщетности собственных усилий: «О, если б знал я, на корабль вступая, что счастье на злосчастье променяю». Отсюда и совет одному из своих адресатов: «Живи тихо дома и не жаждай увидеть эти варварские берега», ибо Московия – не лучшее место для джентльмена. Словом, не приглянулась формирующаяся монархия выпускнику Оксфорда, рафинированному отпрыску из старинного рода Д’Эрбервиллей, отбила у него страсть к путешествиям в земли неведомые и незнаемые. Но пребывание его в нашей стране оказалось не бесполезным: послания Турбервилля со временем стали одним из источников по быту москвичей конца 1560-х годов.

Кстати о джентльменах. Один из таковых, англичанин Джон Хоукинс, доставил в 1562 году в некий порт Карибского моря ценнейший груз эпохи – чёрных невольников из Западной Африки. Вернувшись на родину, капитан подвергся было опале за торговлю людьми. Но когда до королевы Елизаветы дошли точные данные о фантастическом доходе с этого предприятия, человеколюбия как не бывало.

Дочери Генриха VIII, короля расточительного, достались пустая казна и огромные долги перед дельцами из Сити. В итоге Елизавета не только простила Хоукинса, но и возвысила его. Тем самым работорговля была узаконена и стала весьма прибыльным занятием «джентльменов», которые находили этот промысел вполне пристойным. При этом джентльмены с негодованием осуждали «варварскую» Россию, угробив за три столетия более сотни миллионов чернокожих, которых сейчас не дай бог назвать неграми. Лицемерие и ханжество – непременные атрибуты европейских цивилизаторов.

«Большой чертёж»

В 1552 году был издан царский указ «землю измерить и чертёж государству сделать». Этого требовали, во-первых, задачи управления централизованным государством, а во-вторых – задачи обороны страны. Такая первая общая карта русской земли была составлена, как свидетельствуют исследования советских ученых, в 70-х годах XVI века. Называлась она «Большой чертёж».

Этот легендарный чертёж составлялся в Разрядном приказе, ведавшем военными делами государства. Размер его был 3x3 аршина (2 м 14 см х 2 м 14 см), масштаб – 75 вёрст в одном вершке (1:1 850 000). Это была дорожная карта, на которой изображались реки, дороги, горы, моря, населённые пункты, указывались расстояния между ними.

За долгие годы пользования чертёж «избился весь и развалился», так что «впредь по нём урочищ смотреть не мочно». Поэтому в 1627 году решено было «сыскать в Разряде старый чертёж… что уцелел от пожару», и думным дьякам Фёдору Лихачёву и Михаилу Данилову «велели примерясь к тому старому чертежу, в тое ж меру зделать новый чертёж всему Московскому государству по все окрестные государства». Именно тогда были внесены на чертёж уже известные к этому времени все восточные земли. Тогда же было решено написать по чертежу книгу, то есть сделать его описание.

«Большой чертёж» до нашего времени не сохранился. Он исчез, возможно, сгорел, как и многие русские документы того времени, судьба которых была погибнуть в огне частых пожаров русских городов. Но время сохранило нам опись этого чертежа – «Книгу Большому чертежу» – это первое обстоятельное географо-картографическое сочинение наших предков. Территория, описанная в «Книге…», а следовательно, и изображённая на «Большом чертеже», огромна. Книга сохранила более полутора тысяч названий, многие из которых давно исчезли с современных карт…

Вот как описана в «Книге…» река Дон: «Река Дон вытекла из Иваня озера от Дедилова вёрст с 30, и потекла под Епифань; да ис тово же Иваня озера потекла река Шат и пала в реку Упу, выше города Тулы верст с 8 и болыпи. А выше Шата, верст с 6, пала в Упу речка Шиворонь; а выше Шиворони против Дедилова на Упе Костомаров брод; а в тот брод от Ливен и от Ельца дорога мимо Тулы к Серпухову, через засеку, в Щегловы ворота, Муравскои шлях».

«Большой чертёж» был первой общей картой Русского государства. Специалисты считают, что в него входили и планы Москвы или делались отдельно. Первые русские чертежи попали за рубеж и стали той основой, по которой составлялись планы столицы Русского государства, изданные в XVI столетии в Голландии, Польше и Германии.

Трагедия великого города

Летом 1569 года явился к царю некий волынец Пётр и донёс, что новгородцы хотят предаться польскому королю. При этом Пётр клялся, что по этому случаю была составлена грамота, которая положена в Софийском соборе за образом Богоматери.

Иван Грозный. Изображение XVI в.

Вместе с волынцем в Новгород был направлен доверенный человек, который отыскал эту грамоту и привёз её в Москву На документе (историки спорят о его подлинности) оказались подписи архиепископа Пимена и других знатных людей города. Грозный начал готовиться к походу. «За измену» он решил покарать… население Тверской, Новгородской и Псковской областей.

В декабре из Москвы выступила пятнадцатитысячная рать опричников. Чтобы сохранить в тайне свой замысел, всех встречных царь поголовно истреблял. Переночевав в поместье или городе, опричники утром сжигали все дома, истребляли всех людей, вплоть до грудных младенцев, скот, имущество и двигались дальше. Так они прошли через Клин и вступили в Тверь. Стояла суровая зима. Опричники изрубили все окна и двери в домах, чтобы в них нельзя было жить, и стали расправляться с населением. Они замучили пытками, сожгли, утопили в Волге свыше 90 тысяч человек. Имущество казнённых было разграблено или уничтожено. Сотни тысяч людей в Тверской земле умерли от холода и голода. Такая же участь постигла Медынь, Торжок, Вышний Волочек и другие города и их окрестности.

Такое чудовищное истребление народа, разграбление и уничтожение имущества, то есть производительных сил, было на всём пути от Москвы. Но особенно жестокому истреблению подверглись люди, скот, движимое и недвижимое имущество в Новгороде и на 300–400 вёрст в окружности. В духовной грамоте 1572 года царь, каясь, так характеризовал итоги новгородской эпопеи: «Всеми ненавидим есть». Понимал изувер, что от Бога своих деяний не скроешь*.

Подробнее о новгородском походе Ивана IV рассказывается в главе «Живите и благодействуйте в сем граде» (см. приложение).

Глава V

«Образец готов»

«Чернил наказы послам»

В 1549 году был создан Посольский приказ. Впрочем, хотя эта дата традиционна, она довольно условна. Современный исследователь, доктор исторических наук Н. М. Рогожин пишет: «Есть основания предполагать, что Посольский приказ как государственное учреждение существовал ранее. Об этом свидетельствует обширность такой специфической разновидности приказного делопроизводства, как посольские книги».

Посольский приказ – один из центральных органов России до начала XVIII столетия. Всеми делами этого учреждения ведала коллегия, в составе двух – шести человек. В их подчинении были дьяки, подьячие, переводчики и золотописцы. В приказе хранились государственная печать и государственный архив. Основными функциями Посольского приказа были:

– отправка посольств за границу;

– приём иностранных послов;

– подготовка текстов «наказов» и соглашений послам;

– контроль за деятельностью постоянных русских представителей за границей;

– ведение (наблюдение, присмотр) иностранных купцов во время их пребывания в Московском государстве;

– выкуп и обмен русских пленных;

– управление рядом территорий юго-востока страны;

– ведение донскими казаками и служилыми татарами.

Позднее (во второй половине XVII столетия) в зависимости от Посольского приказа оказались приказы Смоленский и Малороссийский, приказ Великого княжества Литовского.

Первым из известных историкам руководителей Посольского приказа был И. М. Висковатый. Худородный дворянин из небогатой семьи землевладельцев Переяславского уезда отличался необыкновенной изворотливостью ума и красноречием. Современник писал о нём: «Иван Михайлович Висковатый – отличнейший человек, подобно которому не было в то время в Москве; его уму и искусству – как московиту, ничему не учившемуся, – очень удивлялись иностранные послы».

Назначение на высшую должность в тогдашней России Висковатый получил в 1549 году. Круг обязанностей его был широк и разнообразен. Иван Михайлович ведал перепиской царя и Боярской думы с иноземными послами; участвовал в предварительных переговорах; решал вопросы, связанные с пребыванием иностранных дипломатов в Москве, занимался организацией русских посольств в ту или иную страну («чернил наказ послам»).

Являясь ближайшим государевым дьяком, Висковатый во время болезни царя делал записки, которые затем использовались как заготовки для официальной летописи. Иван Михайлович был очень деятелен. В период с 1549 по 1559 год в Москве побывали 32 посольства из разных стран. Висковатый участвовал во всех переговорах с ними. Более того, в 1562 году он предпринял шаг весьма неожиданный по тем временам – выехал с русским посольством в Данию. Для XVI столетия это было событие очень и очень неординарное.

В 1553 году у берегов Белого моря бросил якорь английский корабль под командованием Р. Ченслера. Англичан пригласили в Москву, где они с изумлением увидели величественного русского царя, сидевшего в золотом платье на троне со скипетром в руке.

Через год визит повторился. Переговоры с англичанами вёл Висковатый. Он верно оценил перспективы торговых отношений России с заморской державой. Дружественные дипломатические связи с Англией, выгодная торговля, военная и экономическая помощь продолжались до второй половины XVII столетия. И основы столь прочного союза были заложены И. М. Висковатым.

Пост главы внешнеполитического ведомства России означал расположение государя. Но особенно сблизились царь и Висковатый после болезни Иоанна. В 1553 году Грозный был близок к смерти. В самый критический момент его болезни Иван Михайлович напомнил о необходимости духовного завещания. Последнее и было составлено с его помощью.

Наследником престола объявлялся полугодовалый царевич Дмитрий. Но ближайшая царская родня и наиболее знатные бояре не захотели присягать «пелёночнику». В царском дворце были «брань большая, крики и шум», но в конце концов целование креста Дмитрию состоялось. Честь же держать тот крест выпала Висковатому.

Царь не забыл об услуге руководителя Посольского приказа. На его отношение к Висковатому не повлиял даже конфликт Ивана Михайловича с церковью, закончившийся его временным отлучением.

Самодержец тяготился Избранной радой, опекавшей его второе десятилетие, и остро нуждался в новых советниках. В начале 1561 года он пожаловал Висковатого званием «печатника» (хранителя государственной печати) и назвал его «своим ближним и верным думцем». С этого времени в дипломатической переписке Ивана Михайловича именовали печатником и дьяком. Опричник Г. Штаден свидетельствовал: «Кто получил свою подписную грамоту, должен идти к Ивану Висковатому, который хранил печать. Человек он гордый, и счастливым мог почитать себя тот, кто получал от него грамоту в течение месяца».

Да, Висковатый был одним из тех, кто закладывал фундамент российской бюрократии. Став главой Посольского приказа, Иван Михайлович получил в своё ведение царский архив – собрание основных документов по внутренней и внешнеполитической истории России XVI столетия. И одной из важнейших задач Висковатого стала систематизация документов государственного хранилища, организация текущего делопроизводства.

Сначала Иван Михайлович завёл для учёта ящиков с документами специальные книги. По мере поступления в архив новых материалов ящики с ними нумеровались и добавлялись к прежним, о чём в книге учинялись соответствующие записи. В переписных книгах делались также пометки об использовании документов, то есть выдачи их в различные учреждения.

Висковатый слыл одним из образованнейших людей России. При Посольском приказе он создал библиотеку, которую систематически пополнял. Среди собранных им книг были сочинения по географии, космографии, русские летописи, посольские и литовские хроники. В документах, написанных им, постоянно встречаются цитаты из Библии и сочинений святых отцов. Он настолько хорошо владел церковной литературой, что какое-то время даже составлял грамоты для митрополита Макария.

В 1568 году началась работа по созданию Лицевого летописного свода, от которого до нашего времени сохранилось десять томов. Висковатый принимал в этом самое активное участие: выбор используемых летописных списков и других памятников письменности, написание черновиков, памятных записок и прочее. Висковатый неоднократно упоминается в Своде как активный и искренне преданный сторонник Ивана IV. И это при том, что в конце жизненного пути дороги царя и его ближнего думца резко разошлись.

Сразу после возвращения опричного войска из разгромленного Новгорода Грозный затеял «московское дело», по которому Иван Михайлович был арестован. Суд и розыск были недолгими. 25 июля около 300 обречённых вывели на торговую площадь. Расправа с несчастными проходила на глазах тысяч горожан, насильно согнанных опричниками на место казни. Думный дьяк, развернув свиток, зачитал статьи, по которым обвинялся Висковатый:

– Иван Михайлович, бывший тайный советник государев! Ты служил неправедно его царскому величеству и писал к королю Сигизмунду, желая предать ему Новгород. Се первая вина твоя!

Далее следовали обвинения в попытках передать турецкому султану Казань и Астрахань, спровоцировать очередной набег на русские земли крымского хана. На что Висковатый, измученный изощрёнными пытками, имел мужество заявить:

– Свидетельствуюсь Господом Богом, ведающим сердца и помышления человеческие, что я всегда служил верно царю и отечеству. Слышу наглые клеветы: не хочу более оправдываться, ибо земной судия не хочет внимать истине; но Судия Небесный видит мою невиновность. И ты, государь, увидишь её перед лицом Всевышнего!

Висковатого распяли на кресте из брёвен и после гордого отказа просить о помиловании расчленили живого на глазах царя и толпы.

Казнь многолетнего руководителя Посольского приказа видел итальянец А. Гваньини, который позднее писал: «Таков конец превосходного мужа, выдающегося по уму и многим добродетелям, канцлера великого князя, равного которому уже не будет в Московском государстве».

С этой оценкой, по-видимому, внутренне был согласен и сам Грозный, который, конечно же, не верил в измену Висковатого. Учредив в 1583 году во всех монастырях поминовение опальных, на помин души Ивана Михайловича царь прислал в Троице-Сергиеву обитель 223 рубля, деньги для того времени огромные (рядовому горожанину хватало на пропитание в день одной копейки). В то же время на поминовение Сильвестра, когда-то очень ценимого им, Иван IV выделил 25 рублей. Более того, в приписках в Царственной книге, сделанных царём после гибели Висковатого, особенно подчёркивались полезные дела и заслуги на внешнеполитическом поприще «ближайшего и верного думца». Воистину: близ царя – близ огня!

* * *

Посольский приказ выполнил свою роль в исторической судьбе России. Вот что пишет об этом С. В. Лавров, министр иностранных дел сегодняшней Российской Федерации в стихотворении (!) «Посольский приказ»:

Был Посольский приказ, и послы выполняли приказы,

Чтоб удельных князей потеснее с Москвою сплотить.

Дело шло нелегко, создавалась Россия не сразу,

Дипломаты старались ей верой и правдой служить.

И служили стране, её нерв сквозь себя пропуская,

И учились искусству, как ладить и как торговать,

И учились, как жить, по заслугам других уважая,

И учили других, как Россию всегда уважать.

Пробивали пути, шла за ними Россия по следу,

Расширяя влиянье и множа владенья свои.

И на этой стезе жизнь отдал не один Грибоедов,

Выполняя приказ вдалеке от российской земли.

В поле воин один – так бывает, и это не ново.

Дипломат должен сам дать единственно верный совет.

Должен он, как поэт, находить только верное слово,

Крепко помня притом, что пророков в отечестве нет.

И не ведал никто, путь какой для кого уготован —

Где слетит голова, где настигнет дурная молва.

Но искал дипломат то единственно верное слово

И не мог отступать – за спиною стояла Москва.

Но пути у страны становились всё круче и круче.

У иных вместо слов получалось нытье и вранье.

Выручали страну Грибоедов, и Пушкин, и Тютчев —

В их словах обретала Россия сознанье своё.

А они от ума много мыкали всякого горя.

Ум от горя не спас, но и горе не стёрло ума.

Горе нам от ума – он всё требует истины в споре,

Но зато для ума не страшны ни сума, ни тюрьма.

Был Посольский приказ, и приказы послы выполняли,

И умеют с тех пор дипломаты страну защищать.

Своим словом они, своим делом стране помогали

И других научили Россию всегда уважать.

Подземная Москва

Испокон веков подземные сооружения вызывают у людей двоякое чувство: с одной стороны, привлекают своей таинственностью, неизвестностью предназначения и древностью; с другой – отпугивают своей мрачностью, давящей атмосферой замкнутых и непроницаемых пространств, невидимой, но инстинктивно ощутимой угрозой.

Конечно, сооружения эти весьма разнообразны и их очень много в недрах современного города. Мы коснёмся только нескольких из тех, которые тесно связаны с тайными деяниями московских правителей.

…По-видимому, многие из читателей помнят, как начинается роман Сергея Бородина «Дмитрий Донской». Воздвигнуты стены и башни нового белокаменного Кремля. Строителей его собирают в одну колонну и под охраной стражников отправляют на новое место. Но в ближайшем перелеске происходит дикая расправа над безоружными: ради сохранения тайны подземного хода из крепости к реке все участники его сооружения истребляются.

Изыскательские работы прошлого столетия не подтвердили достоверности этой трагедии. И это вполне понятно: российские правители никогда не заметали следов своих деяний, ибо всегда считали себя правыми и вольными над жизнями и душами подданных, холопов своих.

А. Васнецов. «Московский застенок», 1911

Беклемишевская башня Кремля (угловая, выходит к Москворецкому мосту) уже с XVI столетия использовалась как место заключения и пыток. В 1525 году за дерзкие речи и жалобы на великого князя Василия III в её подземельях отрезали язык боярину Ивану Никитичу Берсеню-Беклемишеву. Позднее царь Иван Грозный, обвинив в измене Андрея Фёдоровича Хованского, приказал его «пытати и казнити торговою казнью и в наугольную стрельницу посажати».

Впрочем, царю-изуверу территории Кремля для его широкомасштабной деятельности по истреблению подданных определённо не хватало. Следы явной активности его заплечных дел мастеров учёные находят до сего времени в самых разных местах.

При Иване Грозном недалеко от царского дворца на Воробьёвых горах существовал Андреевский монастырь. В пожар 1547 года он сгорел. Позднее был восстановлен. В XVII столетии в нём возвели несколько церквей, в том числе храм Воскресения Христова. Последний имеет глубокие трёхэтажные подвалы. В разное время здесь находили «каменные мешки» и пыточные орудия – подвалы служили тюрьмой. По преданиям, в монастыре содержали пленных, отчего местность, где расположен монастырь, называлась Пленницами.

В 1667 году в Андреевском монастыре находился протопоп Аввакум, привезённый сюда со своими сторонниками. В житии его читаем: «И повезли меня на Воробьёвы горы, тут же священника Лазаря и инока Епифания старца, обстрижены и обруганы, что мужички деревенские миленькие!»

По-видимому, к временам Ивана Грозного относится находка 1924 года в Богоявленском переулке, 2. В подвалах здания проводились земляные работы, во время которых наткнулись на древнюю постройку, в которой обнаружили три каменных гроба с останками захороненных.

Учёные, вызванные на место раскопок, были поражены: вопреки христианскому обычаю, которым предписывается хоронить людей головой на восток, изголовья саркофагов сходились в одной точке! Больше того, из гробов торчали вытяжные трубки, выходившие на поверхность земли. Налицо был факт средневекового изуверства. Газета «Известия» писала в те дни: «По-видимому, здесь некогда произошло зверское погребение живых людей, для продления мучений которых нарочито был оставлен приток воздуха в гробы».

Случилось это буквально в трёх шагах от Кремля, под сенью Богоявленского монастыря.

«В три часа не стало Москвы»

Крымские правители никак не могли примириться с переходом Казани и Астрахани под «высокую государеву руку». Весной 1571 года Хан Девлет-Гирей предпринял свой самый удачный поход на Русь. К крымским татарам присоединились ногайские орды и отряды черкесских князей. Это дало хану основание объявить священную войну против русских.

Правда, в намерения Девлет-Гирея не входило нападать на столицу Руси, но планы его изменились, когда в стан крымцев, как из рога изобилия, посыпались перебежчики. Первым явился сын боярский Башуй Сумароков. За ним предстало ещё несколько человек. Все они убеждали хана в лёгкой возможности захватить Москву, так как страна охвачена междоусобицей, а в столице «мор великой, многие люди вымерли, а иных многих людей государь в своей опале побил».

Произвол опричников, беззаконные убийства и грабежи поселили в стране семена раздора. По замечанию историка Р. Г. Скрынникова, «ни одна военная кампания не знала такого числа перебежчиков, как кампания, последовавшая за новгородским погромом и московскими казнями».

Ненависть к царю-ироду и отчаяние людей вызвали нравственный кризис общества. Иван сам научил русского человека не стесняться в выборе средств. Желание избавиться от этого изувера толкало людей на крайности, в лучшем случае вызывало пассивность. Так, летом 1570 года сторожевые отряды вовремя предупредили царя о вылазке ордынцев и отогнали их в степь. Но бдительность пограничной стражи вызвала раздражение Грозного, так как размеры опасности были несколько преувеличены. И в следующем году сторожевые разъезды уже не тщились проявлять своё рвение.

К тому же даже в тревожной обстановке вражеского нашествия царь не смог обойтись без своих кровавых выходок. По его приказу казнили командующего войсками Михаила Черкасского, так как кто-то шепнул Грозному, что в крымском набеге участвует его отец. Эта расправа, конечно, не способствовала подъёму боевого духа войск.

Обычно ордынцы подходили к Москве с юга, поэтому русские войска были сосредоточены в Серпухове. Но на этот раз, по совету перебежчиков, татары форсировали Оку несколько западнее и стали обходить царские войска с фланга.

Страшный и сильный против безоружных и несопротивляющихся, Грозный струсил и позорно бежал мимо столицы в Ростов. Далее царь проследовал в Ярославль, Вологду и на Белоозеро, под защиту каменных стен Кириллова монастыря. За этот «стратегический» манёвр князь Курбский называл Ивана «бегуном и хоронякой», а хан Девлет-Гирей позднее писал царю по этому поводу: «Пришёл я в твою землю с войсками, всё поджёг, людей побил. Пришла весть, что ты в Серпухове. Я пошёл в Серпухов, а ты из Серпухова убежал. Я думал, что ты в своём государстве, в Москве, и пошёл туда, а ты и оттуда убежал».

23 мая Девлет-Гирей занял подмосковные сёла Коломенское и Воробьёво. На следующий день татары подошли к стенам столицы. Зная о том, что в городе собралось много людей из его окрестностей, крымцы подожгли московские посады. На беду осаждённых, в это время поднялся сильный ветер и пожар быстро принял чудовищные размеры.

Татары никого не выпускали из столицы. Огромные массы людей метались в огненной стихии, но спасения не было нигде – даже каменные храмы трескались от жары и распадались. Люди задыхались в подвалах домов и церквей, тонули в прудах и реках, сгорали в домах и рощах, задыхались на улицах.

По замечанию историка Н. М. Карамзина, «в три часа не стало Москвы». Немец Иоганн Таубе, состоявший на русской службе, писал после ухода ордынцев: «Москва так выгорела, что не осталось ничего деревянного, даже шеста или столбца, к которому можно было бы привязать коня».

Таубе определял количество погибших в 120 тысяч человек, но оговаривался, что в это число входят только люди именитые, «без простых». Карамзин раскрывал эту оговорку («без простых») так: «Людей погибло невероятное множество: более ста двадцати тысяч воинов и граждан, кроме жён, младенцев и жителей сельских, бежавших в Москву от неприятеля; а всех около семисот тысяч».

Эта цифра кажется маловероятной для города в третьей четверти XVI столетия, но, во всяком случае, жертвой огня стала не одна сотня тысяч жизней. Тлетворный запах гниющих трупов ещё долго стоял над огромным пожарищем. «Кто видел сие зрелище, – писал современник, – тот вспоминает о нём всегда с новым ужасом и молит Бога не видать оного вторично».

Царь приказал расчищать пепелище. Из-за нехватки людей хоронили только богатых и знатных. Тогда Грозный распорядился бросать останки людей и животных в… Москву-реку. Это привело к тому, что её запрудили трупами и течение воды остановилось. Пришлось собирать людей из других городов и предавать обгоревшие останки земле. Англичанин Джером Горсей свидетельствовал: «Реку нельзя было очистить от трупов в течение двенадцати месяцев».

Конечно, Девлет-Гирей поспешил воспользоваться своей удачей. Вскоре после возвращения царя в столицу в неё прибыло посольство из Крыма. Посланник хана («безобразнейшая тварь», по определению современника) грубо брякнул следующее:

– Государь и господин Девлет-Гирей, великий государь всех государств и ханств, послал спросить своего вассала, Ивана Васильевича, по милости его – великого князя всея Руси: как ему понравилось ханское нерасположение, показанное огнём, мечом и голодом? Теперь Хан посылает ему следующее утешение [при этом посол вынул из запазухи нож]: пусть царь перережет себе горло!

Конечно, дерзкого нехристя вытолкали из приёмных покоев Ивана IV, но, продержав несколько дней в томительной неизвестности, вновь допустили перед государевы очи. На повторном приёме Грозный заявил послу:

– Скажи этому язычнику неверному твоему господину что не он меня поразил, а Бог за грехи мои и моего народа против Господа и Христа и дал ему, сатанинскому отродью, власть и возможность быть орудием моего наказания. Но не сомневаюсь в том, что его же милостию и благодатью отомщу ему и сделаю его своим вассалом. Скажи, что я сильно желаю этого.

Обменявшись «любезностями» с владыкой Крыма, царь начал готовиться к достойному отпору степнякам.

Жёны и не совсем

Историки запутались в определении количества жён у Ивана IV: кто считает – четыре, кто – семь. Ответ на этот вопрос надо искать у современников: они, несомненно, знали больше исследований о личной жизни царя.

Первое. В женском Вознесенском монастыре Кремля находятся только четыре захоронения жён Грозного: Анастасии Захарьиной-Юрьевой, Марии Черкасской, Марфы Собакиной и Марии Нагой. То, что именно они были жёнами самодержца, зафиксировано и в документах. Что касается трёх других кандидаток в царицы, то они были просто сожительницами Ивана Васильевича: Анна Колтовская, Анна Васильчикова и Василиса Мелентьева.

Марфа Собакина

Первые два брака царя были очень удачны, а с третьим ему не повезло: перед свадьбой Марфа заболела. Но девушка так понравилась вдовцу, что он рискнул, понадеявшись на врачей. В конце октября 1571 года сыграли свадьбу, а через две недели Собакина умерла. Скоропостижная смерть совершенно здоровой (до свадьбы) женщины вызвала много толков, но причина её стала известна только через 390 лет. Когда учёные вскрыли гробницу Марфы Собакиной, они увидели прекрасную девушку, она лежала как живая. Яды, которыми её травили, сохранили оболочку тела.

После кончины Марфы царь оказался в патовом положении – по церковным канонам жениться больше трёх раз нельзя. А Ивану Васильевичу шёл 41-й год – мужчина в соку! Пришлось обращаться к Освящённому собору. Поскольку «жить в меру без жены соблазнительно», он просил разрешения на четвёртый брак. Но ещё до решения собора вдовца соблазнила Анна Колтовская, дочь коломенского дворянина, участвовавшая в конкурсе невест. Уже в конце 1571 года царь ездил с ней в Новгород.

Разрешение на брак (но не на венчание) Иван Васильевич получил, а пока за нарушение церковных правил на него налагалась трёхлетняя епитимья. Год он не мог входить в храм и должен был молиться перед входом в него. Второй год разрешалось молиться с «припадающими» (кающимися) и стоять во время службы на коленях. На третий год, на Пасху, грешник допускался к Святому Причастию и получал прощение.

Летом 1572 года царь опять был в Новгороде и писал там завещание сыновьям Ивану и Фёдору. В этом документе упомянуты три жены. Колтовской в нём нет, хотя находилась рядом с государем. Зато есть такие строки: «Ждал, кто бы поскорбел со мною, и не было, утешающих не обрёл».

Анна заждалась законного брака, да и не могла стать самодержцу духовно близким человеком. Поняв, что царицей ей не быть, Колтовская незадолго до снятия с Ивана Васильевича епитимьи ушла в монастырь.

Её сменила другая Анна – Васильчикова. Она тешила Ивана IV в середине 1570-х годов. На конец их падают забавы Ивана Васильевича с Василисой Мелентьевой. Об этих женщинах ничего не известно, а это свидетельствует об одном – царицами они не были. Три женщины за десятилетия. Это, конечно не половая разнузданность, в чём обвиняли Грозного некоторые современники, которым он отвечал: «А скажешь, что я во вдовстве не терпел и чистоты не сохранил – все мы люди».

Очень проникновенно говорил о виновницах грехопадения Ивана Васильевича писатель В. Е. Шамбаров: «Колтов-скую, Васильчикову и Мелентьеву можно было бы назвать любовницами, но в XVI веке данное слово не употреблялось, а сейчас устарело. Тогдашний термин „прелестница" и вовсе чужд для нас. А западное определение „фавориток" для них не годится. Они не ограбили казну, не вымогали у монарха титул, города, княжества. Не влияли на политику, не устраивали придворных склок. Не заполняли правительство своими прихлебателями.

Наверное, правильнее назвать их просто подругами. Они жили рядом с царём, любили его, каждая по-своему. В чём-то помогали. Как умели, согревали его своим душевным теплом. Каждая по-своему радовалась, страдала, переживала. Вот и спасибо им за то, что они были!»

Иван Грозный любуется на Василису Мелентьеву

Только в 1580-м году Иван Грозный воспользовался разрешением церкви и женился на Марии Нагой. Это и была его четвёртая жена, венчанная и признанная Церковью. Вскоре она родила сына Дмитрия, которому после отца и брата Фёдора предстояло занять престол. Боярина Бориса Годунова, бывшего при Фёдоре первым лицом в государстве, это крайне беспокоило. Вот тогда-то, в конце 1580-х годов, и была пущена в ход байка о семи жёнах покойного государя, что лишало Дмитрия малейшего шанса на престол.

Положительного отклика в массах эта сказка не нашла. И тогда клевреты Годунова пошли на преступление. 15 мая 1591 года царевича Дмитрия зарезали. Путь к престолу новой династии был расчищен.

Царские лекари

При Иване Грозном у Москвы установились особенно тесные связи с Англией. Современники даже называли Ивана IV «английским царём». Российский самодержец довольно часто обращался по различным вопросам непосредственно к королеве Елизавете I. Как-то попросил прислать искусного лекаря. Королева рекомендовала Грозному итальянского врача Арнольфа. Царь принял совет Елизаветы и направил в Лондон «грамоту опасную Арнолу дохтору да брату его Якову». То есть гарантировал врачу безопасность пребывания в России и определённые условия занятия врачебной практикой.

Арнольф проработал в Москве семь лет, с 1564 по 1571 год. Поскольку русского языка он не знал, в помощь ему определили померанского дворянина Шлихтинга. Довольно быстро Арнольф добился расположения царя в качестве его первого медика, но, соблюдая дистанцию, Грозный тем не менее лекарств непосредственно из его рук не принимал.

Находясь всё время при царском дворе, Арнольф был свидетелем многочисленных диких выходок российского деспота. Так, во время одного застолья Грозный обварил щами и ударил ножом князя Гвоздева, но, быстро опомнившись, приказал кликнуть лекаря. Позвали Арнольфа.

– Исцели слугу моего доброго, – распорядился Иван. – Я поиграл с ним неосторожно.

– Так неосторожно, – заметил врач, – что разве Бог и твоё царское величество может воскресить умершего: в нём уже нет дыхания.

Сказать такое царю-ироду было равносильно смертному приговору, но Грозный стерпел. «Почему?» – не раз задавались вопросом историки и объясняли это так.

Каждый средневековый медик был не только врачом, но и астрологом. В Западной Европе вплоть до начала XVIII столетия на медицинских факультетах изучали астрологию. То есть каждый врач в той или иной степени владел ею. Это, кстати, было одной из причин благосклонного отношения Грозного к Арнольфу. Царь хотел не только обезопасить себя от недугов сегодняшнего дня, но и знать свою судьбу. Князь Андрей Курбский писал своему недругу по этому поводу: «Ты, как здесь нам говорят, собираешь чародеев и волхвов из дальних стран, вопрошаешь их о счастливых днях, поступая подобно скверному и богомерзкому Саулу, который приходил к Фортунисе, женщине-чародейке, расспрашивая её о предстоящем сражении».

Арнольф, дитя своего времени, делал астрологические прогнозы не только для царя, но и в отношении собственной персоны. Прогнозы говорили о том, что царский гнев обойдёт его стороной; это и придавало решительности и смелости действиям эскулапа. Известно, что Арнольф обманул Грозного – князь Гвоздев остался жив. Дошло до того, что врач прятал в своём доме опального князя Вяземского. Всё сходило с рук первому медику психически неуравновешенного государя. И умер он не от его гнева, а от несчастного случая, от всеобщей беды, обрушившейся на Москву во время набега крымских татар в 1571 году. Вот что сообщает об этом Н. М. Карамзин: «24 мая, в праздник Вознесения, хан подступил к Москве и велел зажечь предместья. Людей погибло невероятное множество. Главный воевода, князь Бельский, задохнулся в погребе на своём дворе, также боярин Михайло Иванович Вороной, первый доктор Иоаннов, Арнольф, и 25 лондонских купцов».

Иностранцы здесь упомянуты, конечно, неслучайно – русскому правительству пришлось отчитываться за них перед Лондоном. И весьма значимо, что царский врач назван сразу же за первыми лицами государства.

Элизиус Бомелиус тоже был личным врачом и астрологом Иоанна, на Руси его называли Елисеем Бомелием. Звездочёт и знахарь, маг и «сердцевед», он объявился в Москве в 1570 году В столицу его привёз русский посол в Англии Савин.

Прошлое Бомелия темно, как южная ночь. Достоверно известно только, что около 1560 года он обосновался в Лондоне, где изучал медицину в Кембридже и занимался астрологией. Увлечение последней привело к тюремному заточению. Вызволил Бомелия из узилища Савин.

Появление в охваченной чумой Москве заморского лекаря, который во всеуслышание заявлял, что не боится ни чумы, ни огня, ни клинков, ни стрел, ни даже самой смерти, было воспринято суеверным Иоанном как знак свыше, дававший ему шанс на избавление от многих бедствий. Велеречивый, сыпавший латинскими словечками, знавший секреты приготовления многих ядов и целебных снадобий, Бомелий сразу расположил к себе царя.

Влияние Бомелия при дворе ещё больше возросло после того, как он заявил царю, что на нём лежат чёрные чары, а две его супруги были погублены завистниками и чернокнижниками. Свои пророчества и уверения Бомелий подкрепил тем, что дал Иоанну склянку с микстурой, призванной уберечь самодержца от яда, порчи и сглаза.

С этого времени Елисей Бомелий неотлучно находился при Грозном. На царских пирах и потехах, на охоте и кровавых расправах, во время приёма иностранных послов чародей следил за состоянием Иоанна, давал предупредительные советы и предостерегал от скрытых недругов. Ссылаясь на звёзды, Елисей говорил Иоанну о том, какое влияние оказывает на развитие событий Луна, какова роль воинственного Марса и томной Венеры в жизни царствующих особ. Сыпля латинскими терминами, Бомелий уверял царя, что планеты и звёзды выстраиваются как нельзя лучше для русского государя и призывают его к активной деятельности как в собственной стране, так и за рубежом.

Царедворцы ненавидели звездочёта, так как тот, ссылаясь на звёздные расчёты, указывал Иоанну на его мнимых врагов, с которыми, конечно, не церемонились. По мнению некоторых историков, именно по наущению Бомелия опале подверглись такие видные и уважаемые люди того времени, как князья Михаил Воротынский, Никита Одоевский и Пётр Куракин, боярин Михайло Морозов с двумя сыновьями и супругою Евдокией, окольничие Пётр Зайцев и Григорий Собакин, псковский игумен Корнилий и новгородский архиепископ Леонид. Нередко в своих расправах над неугодными Иоанн Грозный использовал яды, которые весьма искусно изготавливал Бомелий. Так, от медовой чаши с Елисеевым ядом, поднесённой самим царём, в одночасье и без мучений скончался воевода Митьков. Бомелий подозревался современниками в отравлении князей Прозоровских, второй жены сына Иоанна – Параскевы Михайловны Соловой, стрелецкого воеводы Фёдора Мясоедова.

Но, как говорится, недолго музыка играла. Как-то, играя с звездочётом в шахматы, Грозный спросил, что ждёт его и весь царский род. Елисей подошёл к магическому хрустальному шару, обхватил его руками и закрыл глаза. Вдруг лицо его исказила гримаса ужаса. Когда же Бомелий открыл глаза, то, потрясённый увиденным, сообщил самодержцу: старший сын его примет смерть от руки царской, средний безвременно умрёт, а младший заколется в припадке неизлечимой болезни. Держава же Иоаннова будет лежать во прахе. «И буде Русь мучиться в корчах, аки роженица, производящая на свет новое и чистое дитя», – таковы были последние слова Бомелия, ставшие для него роковыми.

Разгневавшись на Елисея, царь ударил неосмотрительного прорицателя по голове серебряным кубком. Три дня Бомелий лежал без памяти между жизнью и смертью, однако врачам Иоанна IV удалось спасти раненого звездочёта.

Оправившись от раны, нанесённой царём, Бомелий стал задумываться о своём пошатнувшемся положении при дворе. Серьёзные противники из числа окружения Иоанна Грозного докладывали царю о мнимых и действительных кознях «Елисейки без роду, без племени». Вскоре тот действительно вступил в сговор с ненавистными Иоанну Грозному псковскими боярами. В одну из ночей, прихватив нажитое золото, Елисей бежал из Москвы. Но уже через сутки на пути к Пскову Бомелий был схвачен и в цепях привезён в Первопрестольную. После жестоких пыток, во время которых звездочёт выдал всех сообщников, он подвергся мученической казни. По воспоминаниям современников, опального мага вначале вздёрнули на дыбе, вывернули все суставы, вывихнули ноги пятками вперед, а затем заживо сожгли.

Так закатилась звезда авантюриста[25].

Московская Либерия

Так называли библиотеку Ивана Грозного, основу которой якобы положила Софья Палеолог, вторая жена его деда, великого князя Ивана III Васильевича. Об этой библиотеке рассказывается в «Сказании о Максиме философе, иже бысть инок Святые горы Афоньские». По этому сказанию, библиотека вызывала изумление и зависть всех, кому посчастливилось познакомиться с её редчайшими рукописями.

Великий князь Василий Иванович, получив в наследство от отца это книгохранилище, озаботился тем, чтобы составить каталог Либерии. Поскольку книги были в основном на греческом и латинском языках, он обратился к Константинопольскому патриарху с просьбой прислать в Москву мужа, который бы знал иностранные языки.

Выбор патриарха пал на сына албанского воеводы Максима Грека, получившего образование в Париже и во Франции. Московское книгохранилище поразило Максима. В «Сказании…» говорится: «По мале же времени великий государь, приснопамятный Василий Иоаннович, сего инока Максима призвав, и вводит его в свою царскую книгохранительницу и показа ему безчисленное множество греческих книг. Сей же инок во многоразмышленном удивлении бысть о толиком множестве безчисленного трудолюбовного собрания и с клятвою изрече перед благочестивым государем, яко ни в грецех толикое множество книг сподобихся видеть».

Следующее упоминание о Либерии относится уже ко времени Ивана Грозного. После взятия Дерпты (1565) царь повелел выселить оттуда немцев и разместить их по русским городам. За переселенцами последовал Иоганн Веттерман, который «пас стадо, как праведный пастырь, и, когда не было у него лошади, шёл пешком от одного города до другого». Так он попал в Москву.

Иван Грозный узнал о Веттермане как о человеке великой учёности и решил показать ему книжное собрание предков. Демонстрация раритетов проходила в присутствии высших царских сановников: польского дьяка Андрея Щелкалова, хранителя печати Ивана Висковатого и казначея Никиты Фуникова. Пастор был поражён, увидав ряд сочинений древних авторов, известных в Европе только по упоминанию о них в литературе поздних столетий. По уверениям Франца Ниенштедта, автора «Хроники» (1604) и рижского бургомистра, «Веттерман заявил, что хотя он беден, но он отдал бы всё своё имущество, даже всех своих детей, чтобы только эти книги были в протестантских университетах, так как эти книги принесли бы много пользы христианству».

Косвенным подтверждением данного случая может служить ехидное замечание князя Курбского в одном из его писем, в котором говорится, что некоторые богатые люди на Руси любят похвастаться своей библиотекой: «Писание священное и отеческое кожами красными и златом с драгоценными камнями украсив, и в казнах за твёрдыми заклёпы положи, и тщеславнующеся ими, и цены слагающие, толик и толики сказуют приходящим».

То есть держат книжные сокровища втуне, лишь изредка из тщеславия показывая их людям, могущим оценить уникальность и значимость Либерии.

Несколько раньше рижского бургомистра о библиотеке Грозного писал польский канцлер Лев Сапега. 16 марта 1601 года, находясь в Можайске, он сообщал папскому нунцию в Краков: «В деле светлейшего кардинала Сан-Джорджо, возложенном на достопочтенного Петра Аркудия, – справиться у московитян о некоей греческой библиотеке, – я приложил в этом деле крайнее старание, но, как я слышал от самых главных сенаторов, никакой такого рода библиотеки в Москве не было. Сначала-то они, по обычаю своему, хвастали, что очень много греческих книг у их патриарха, но когда я тщательно настоял, то решительно отрицали, чтоб у них была какая-либо знаменитая библиотека».

То есть от одного и того же времени два западноевропейца оставили прямо противоположные суждения о наличии Либерии, после чего упоминаний о ней нет почти столетие.

Следующий эпизод, который имеет отношение к библиотеке, относится к правлению царевны Софьи, которая посылала дьяка Большой казны Василия Макарьева обследовать тайный подземный ход под Кремлём. О результатах экспедиции дьяка мы знаем из донесения бывшего пономаря московской церкви Рождества Иоанна Предтечи на Пресне, которое он подал в 1724 году в канцелярию фискальных дел: «Есть в Москве под Кремлём-городом тайник, а в том тайнике есть две палаты, полны наставлены сундуками до стропу[26]. А те палаты за великою укрепою; у тех палат двери железные, поперег чепи и кольца проёмные, замки вислые, превеликие, печати на проволоке свинцовые, а у тех палат по одному окошку, а в них решётки без затворов. А ныне тот тайник завален землёю за неведением, как веден ров под Цехгаузный двор, и тем рвом на тот тайник нашли на своды, и те своды проломаны и, проломавши, насыпали землю накрепко».

На вопрос, откуда ему известно о тайнике, пономарь объяснил, что «стал сведом Большия казны от дьяка Василья Макарьева. Сказывал он, был-де он по приказу благоверный царевны Софьи Алексеевны посылай под Кремль-город в тайник и в тот тайник пошёл близь Тайницких ворот, а подлинно не сказал, только сказал подлинно, куды вышел – к реке Неглинной, в круглую башню, где бывал старый точильный ряд. И дошёл оный дьяк до вышеупомянутых палат, и в те окошка он смотрел, что наставлены сундуков полны палаты; а что в сундуках, про то он не ведает; и доносил обо всём благоверной царевне Софье Алексеевне. И благоверная царевна по государеву указу в те палаты ходить не приказала. А ныне в тех палатах есть ли что, про то он не ведает».

Вологда. Соборные горки. По одной из версий там спрятана библиотека Ивана Грозного

По приказу Петра I на поиски «поклажи» отпустили некую сумму денег, и Коион Осип деятельно занялся её поисками, но после смерти императора их приостановили. В 1734 году всё начали сначала, но «работы было немало, но токмо поклажи никакой не отыскали». Ни до одного из указанных Осиповым мест в раскопках так и не дошли.

Но о Либерии помнили, и не только в Москве. В 1819 году профессор Дерптского университета Христофор Христиан фон Дабелов обнаружил в архиве города Пярну несколько пожелтевших листочков с записями на старонемецком языке. Они содержали в себе перечень некоторых редких книг из библиотеки Ивана Грозного. Указывалось их количество – до 800 – и утверждалось: «Сии манускрипты писаны на тонком пергаменте и имеют золотые переплёты. Мне сказывал также царь, что они достались ему от самого императора [Византии] и что он желает иметь перевод оных, чего, однако, я не был в состоянии сделать».

Из этого текста следует, что в руках у учёного оказалась позднейшая копия каталога Либерии, составленного современником Грозного. К сожалению, он оказался анонимным. Дабелов поспешил опубликовать найденную им опись, а оригинал вернул в архив Пярну, где он вскоре затерялся. Это печальное обстоятельство констатировал Вальтер Фридрих Клоссиус, коллега Дабелова. Изыскания профессора в библиотеках и архивохранилищах России привели его к выводу о том, что искомое книжное собрание «не смогло спастись от гибельных опустошений, испытанных Россией в прежние времена».

Тщетными оказались поиски книжных сокровищ Кремля и приват-доцентом Страсбургского университета Эдуардом Тремером. Поработав в русских архивах, он подал прошение на имя царя, чтобы ему разрешили при помощи металлического зонда провести археологическое исследование на территории Московского кремля. Но и эта форма поиска Либерии оказалась безрезультатной.

Тем не менее инициативу Тремера поддержали русские учёные. В 1894 году И. Е. Забелин, Н. П. Лихачёв и А. И. Соболевский выпустили ряд статей, посвящённых подземной Москве. Пользуясь этим, директор Исторического музея князь Н. С. Щербатов получил разрешение на повторные раскопки в Кремле. В ходе земляных работ были обнаружены каменные стены древней кладки и начало подземного хода под Арсенальной башней. Но здесь кончились средства, отпущенные на раскопки, и их остановили.

Но журнальная полемика по вопросу существования Либерии продолжалась. Сотрудник Главного архива Министерства иностранных дел С. А. Белокуров вспоминал о ней:

– Я счёл нелишним напечатать в «Московских ведомостях» своё мнение по этому вопросу[27], именно, что в Московском кремле под землёй нет ни библиотеки, ни архива царских XVI века. Моя статья не убедила г-на Соболевского в ошибочности его мнения, и ответ свой он поместил в одном из номеров «Нового времени». Между нами завязалась полемика, принявшая такой тон, который заставил желать возможно скорого её прекращения. С тем большею охотою я привёл в исполнение это своё желание, что вполне убедился в бесполезности полемики для выяснения затронутых вопросов. Принятый г-ном Соболевским тон мешал спокойному обсуждению предмета речи; а обнаруженные им в статьях познания не давали надежды узнать что-либо новое касательно библиотеки или архива царских XVI века. Вместо полемических статей нашёл я более полезным написать особое исследование о спорных вопросах».

Самым распространённым мнением учёных в отношении Либерии была мысль о её гибели во время страшного пожара 1571 года. Белокуров подошёл к этому вопросу с другой стороны: существовало ли вообще это легендарное книжное собрание? Чтобы ответить на него, он проверил самые древние источники, в которых впервые упоминалось о библиотеке московских государей. Поскольку считалось, что книгохранилище Грозного досталось ему от отца и деда, учёный перечитал тексты всех древних летописей. Ни в одной из них он не нашёл ни единого слова о том, что кто-либо из московских великих князей или царей владел большим собранием иноязычных книг.

«Если эти книги погибли в огне войн и пожаров, – рассуждал Белокуров, – летописцы обязательно об этом упомянули бы».

При этом учёный подчёркивал, что первое свидетельство о библиотеке Ивана IV появилось не в древних летописях, а в неизвестно кем сочинённом жизнеописании мыслителя XVI столетия Максима Грека, то есть в документе вторичном и сомнительной достоверности. Изучение же собственных сочинений учёного Грека выявило поразительный факт: в них не было ни единого упоминания о царской библиотеке.

Исследование Белокурова о библиотеке московских государей заняло около тысячи страниц печатного текста.

Выводы учёного были кратки и категоричны:

«1. Мы не имеем ни одного современного русского свидетельства о существовании в XVI в. царской библиотеки, состоящей из громадного количества иноязычных рукописей (греческих, латинских и еврейских).

2. Свидетельство хроники Ниенштедта по многим причинам весьма сомнительно и не может быть принято.

3. Список профессора Дабелова – поддельный.

4. У царя Ивана IV была библиотека, состоявшая из русских, литовских, польских и 1 немецкой книг и рукописей, в коей могло быть (прямых указаний на это нет) и несколько греческих рукописей, но 600 греческих, латинских и еврейских рукописей в ней не было.

5. В Московском кремле под землёй никакой библиотеки царской нет».

Капитальный труд Белокурова произвёл фурор в научном мире. Учёному была присуждена премия Министерства просвещения, а в отзыве о его работе говорилось: «После обстоятельного и подробного исследования Белокурова вопрос о царской библиотеке может считаться исчерпанным. Отыскивать следы мнимых рукописных сокровищ Ивана IV станет только учёный, увлекающийся беспочвенным воображением и не доверяющий исторической критике».

И такой учёный нашёлся – молодой археолог Игнатий Яковлевич Стеллецкий. В 1933 году ему удалось добиться, казалось бы, невозможного – личного разрешения Сталина на раскопки в Кремле, закрытого тогда для всех смертных.

Одновременно с Стеллецким работал И. И. Зарубин. Он собирал материалы, которые говорили о том, что библиотека Грозного всё же существовала. Но это не было мифическое собрание книг, якобы привезённых в Россию Софьей Палеолог, супругой Ивана III. Состав библиотеки его внука Зарубин определил по вкладным записям и другим документам, говорившим о том, что та или иная книга находилась в хранилище Грозного. Учёный нашёл упоминание о нескольких сотнях книг!

То есть библиотека действительно существовала. Но в ней не было никаких античных, западноевропейских и арабских раритетов. В основном книжное собрание Грозного составляла отечественная литература – историческая и духовная, то есть как раз то, что читал и использовал в своих речах и письмах весьма просвещённый государь.

Со временем царская библиотека распалась. Книги разошлись по разным хранилищам, но ни о каком сокрытии их в подземельях и речи не может быть.

Итогом изысканий Зарубина стала монография «Библиотека Ивана Грозного: Реконструкция и библиографическое описание». Опубликовать он её не сумел. Это было сделано только через 40 лет после кончины учёного, в 1982 году.

Так состоялось открытие – тихое, лишённое шума и сенсации. Учёный мир молча принял то, что на Западе стало бы предметом национальной гордости. Почему? Интересные мысли по этому поводу высказал кандидат исторических наук А. Филюшкин:

– Библиотека Ивана Грозного – это великая русская мечта. Миф о Либерии служит символом русского культурного реванша перед Западом. Бесценные книги написаны в Европе, но сберегли-то их в России! Памятники европейской учёности лежат в нашей земле. И когда мы их найдём – состоится «открытие, равного которому не было в исторической науке». Обязательно должен быть хэппи-энд[28], счастливый во всех отношениях: нашедшего библиотеку ждёт всемирная слава, сумасшедшие деньги, вечная благодарность потомков, причём богатство и слава ждут не создавшего библиотеку, не писавшего великие книги, а именно нашедшего её в подземелье – очень русская мечта разбогатеть не своим трудом, а через находку чужого добра».

И очень русский конец сказки, добавим мы. Учёный, действительно нашедший библиотеку Ивана IV (документально определив её состав), умер в нищете и безвестности, а его открытие и по сей день для неспециалистов остаётся тайной за семью печатями. Зато поиски того, чего нет, продолжаются. И как тут не вспомнить наше заветное, русское: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что»?

Засечная черта

После пожара 1571 года и очередного разорения ряда территорий Московской Руси Иван Грозный поручил князю М. И. Воротынскому разработать план защиты южных рубежей страны от набегов крымских татар. Михаил Иванович был родом из черниговских Рюриковичей. Его ближайшие предки «отъехали» в конце XV столетия из Литовского княжества в Москву.

Выполняя поручение царя, Воротынский разработал первый устав сторожевой службы. В соответствии с ним вся степь была отгорожена от московских владений мощным комплексом оборонительных сооружений – засечной чертой. Она протянулась на сотни километров и состояла из крепостей-островов, сторожевых башен, валов, рвов и засек (некоторые валы достигали в высоту 15 метров). Основным материалом этих сооружений были земля и дерево. Под защитой укреплений засечной черты стали селиться крестьяне, получившие возможность использовать плодородные чернозёмные земли. Засечная черта стала серьёзной помехой для вторжения татарской конницы, что значительно снижало стремительность набегов крымчан. Конечно, они находили слабые места в обороне южных рубежей Московской Руси, но, как правило, их вторжения не стали ошеломляюще неожиданными и постепенно начали терять свою силу. Так, уже в 1572 году крымский хан Девлет-Гирей был остановлен войсками Воротынского в 50 километрах от Москвы, на берегу реки Лопасни.

Реформировав оборону южной границы, царь избавил людей от страха перед татарским рабством, за что народ поминал его добрым словом не одно десятилетие. Засечная черта Ивана IV служила России более ста лет, до Петра I.

Молоди

Вернувшись в Москву с Белоозера (август 1571 года), Иван IV стал наводить порядок среди проштрафившихся воевод. Были казнены: глава опричного войска князь Михаил Черкасский, допустивший в мае прорыв крымской орды в центральные районы России; князь В. И. Темник-Ростовский, отвечавший за оборону столицы; В. П. Яковлев, прославившийся грабежами и убийствами при осаде Ревеля.

После этого царь занялся укреплением южной границы. В южное Подмосковье отправилось 20 тысяч земцев и опричников, объединённых в одно войско. К весне следующего года они соорудили там мощную подвижную крепость – Гуляй-город. Были приняты меры и на случай ударов крымцев с флангов.

Словом, к очередному нашествию южного соседа на этот раз подготовились. И Девлет-Гирей не заставил себя ждать. 28 июля на дальних подступах к Москве показались передовые части степной орды, которые разгромил опричный воевода князь Д. И. Хворостинин. А вскоре произошло и решительное сражение.

Оно состоялось при деревушке Молоди. Русскими войсками командовал старый князь Михаил Воротынский. Второй воевода передового полка Хворостинин принял на себя командование Гуляй-городом. Общими усилиями была наголову разбита татаро-ногайская кавалерия, троекратно превосходившая силы русских. В плен попал главнокомандующий крымчанами Девлей-мурза, погибли сын и внук Девлет-Гирея. Сам хан, устрашённый известием о подходе к русским подкреплений, «тотчас пошёл назад», то есть отступил с позором.

Сражение было настолько ожесточённым, что в нём погибли все стрельцы – три тысячи! Историки относят брань при Молодях к «числу значительнейших событий военной истории XVI века. Разгромив в открытом поле татарскую орду, Русь нанесла сокрушительный удар по военному могуществу Крыма. Гибель отборной турецкой армии под Астраханью (1569) и разгром крымской орды под Москвой положили предел турецко-татарской экспансии в Восточной Европе.

Девлет-Гирей сразу понял, что ситуация в отношениях с Москвой изменилась коренным образом. Поэтому, отправляя к Грозному посла, наказывал ему говорить от своего лица Ивану Васильевичу:

– Мне ведомо, что у царя и великого князя земля велика и людей много. В длину его ход девять месяцев, поперёк – шесть месяцев, а мне не даёт Казани и Астрахани! Если он мне эти города отдаст, то у него и кроме них ещё много городов останется. Не даст Казань и Астрахань, то хотя бы дал одну Астрахань. Потому что мне срам от турецкого султана: с царём и великим князем воюю, но ничего с ним сделать не могу. Ежели только даст мне Астрахань, и я до смерти на его земли ходить не стану (голоден не буду: с левой стороны у меня литовский король, а с правой – черкесы; стану их воевать, и от них ещё сытей буду: ходу мне в те земли только два месяца туда и назад).

Понимая, что отныне пути-дороги к Москве заказаны, Девлет-Гирей пытался выторговать у русского государя «откупное». Не вышло. Грозный без всякой дипломатии заявил хану, что ни одному его слову не верит, и раскрыл тайный смысл предложения владыки юга:

– Сейчас против нас одна сабля – Крым, а коли отдам тебе, что просишь, будет тогда Казань вторая сабля, Астрахань – третья, ногаи – четвёртая.

Не отказал себе царь и в удовольствии посмеяться над незадачливым просителем. Тогда с послами обязательно направлялись подарки. Снаряжая своего представителя в Бахчисарай, Грозный уведомлял Девлет-Гирея: «Поминки передаю тебе лёгкие. Потому как сам писал мне, что деньги тебе не надобны и все богатства мира для тебя – прах».

Да, положение противников за год с небольшим разительно изменилось – пришла очередь Ивана Васильевича дерзить врагу и насмехаться над ним. А что? Долг платежом красен!

Оценила победу русских при Молодях даже высокомерная шляхта. 7 июля в Кракове умер король Сигизмунд II Август. После него не осталось наследника мужского пола, и встал вопрос о выборе нового владыки. В сентябре в Москву прибыл посланник Речи Посполитой Фёдор Зенкович Воропай и официально предложил Ивану Грозному выставить свою кандидатуру для выборов сеймом Польши её королём и великим князем Литовским.

Такого случая в истории ещё не было: оба государства находились в состоянии войны, шли безуспешные переговоры о перемирии, и вдруг… В Москве, конечно, знали, что за кандидатуру русского царя выступало православное население обширных территорий Украины и Белоруссии, но не польстились на уговоры посланника Польши. Воропаю царь твёрдо заявил, что выбора не добивается, а если поляки хотят его в государи, то «пригоже нас не раздражать, а делать так, как мы велели, дабы христианство было в покое». То есть для начала заключили бы перемирие.

Блистательный исход сражения при Молодях сказался и на внутренней жизни государства: царь принял решение об отмене опричнины, введённой в стране семь лет назад.

Впрочем, акт этот оказался на деле чистой формальностью, видимостью уступки народной массе, ненавидевшей этот институт угнетения и диких, ничем не оправданных расправ.

«Разделение на опричнину и земщину оставалось, – констатирует С. М. Соловьёв, – но имя опричнины возбуждало такую ненависть, что царь счёл за нужное вывести его из употребления: вместо названий „опричнина" и „земщина" видим названия „двор" и „земщина", вместо „города и воеводы опричные и земские" – „города и воеводы дворовые и земские"».

До конца своих дней Грозный оставался в твёрдой убеждённости в необходимости политического террора и разделения населения Руси на избранных и изгоев. Сыновьям завещал:

– Что я учредил опричнину, то на воле детей моих, Ивана и Фёдора; как им прибыльнее, так пусть и делают, образец им готов.

«Образец» этот вошёл в историю как верх произвола и самоуправства деспота, попрания малейших признаков самостоятельности и инициативы индивида, подавления его морально и физически. Это вело к умственному и психологическому разрушению личности самого самодержца, патологического труса, не знавшего, где укрыться от своих подданных («изгнан я от бояр, ради их самовольства, от своего достояния и скитаюсь по странам»).

Уже в 42 года Иван IV сетовал:

– Тело изнемогло, болезнует дух, струны душевные и телесные умножились, и нет врача, который бы меня исцелил. Ждал я, кто бы со мною поскорбел, и нет никого, утешающих я сыскал…

Таково было внутреннее состояние царя в очень успешный для страны 1572 год. Неудивительно, что после него в жизни Грозного уже не случилось ничего, что украсило бы страницы его жития.

Наёмники

На пятнадцатый год войны России с Ливонией эта страна была полностью разорена. Множество молодых мужчин бродило по городам и весям в поисках занятий, и Иван Грозный решил использовать эту ситуацию. В одном из московских узилищ нашли некоего Юргена Фаренсбаха, успевшего побывать в Швеции, Франции, Нидерландах и Австрии. Совсем ещё молодой ливонский дворянин отличался практичностью и деловой хваткой. На предложение набрать отряд наёмников ответил согласием. За месяц-два Фаренсбах завербовал семь тысяч человек, став тем самым первым в Москве предводителем наёмников.

Летом 1572 года иноземцы показали своё мастерство при разгроме орды Девлет-Гирея, а осенью они участвовали в штурме прибалтийских крепостей. Военные действия этого года завершились взятием Пайду, крупнейшего (после Ревеля) опорного пункта шведов в Ливонии.

Успешная служба наёмников русскому государю возмущала правителей Запада, и европейский хронист писал по этому поводу: «Во веки веков прежде не слышно было, чтобы ливонцы и чужеземцы так верно служили московиту. Добрые старые ливонцы открещивались от московита, но много молодых, также и старых ливонцев перешли на его сторону, несмотря на то, что московит без устали домогался их отечества и публично говорил, что не оставит Ливонии в покое до тех пор, пока не вырвет с корнем всю сорную траву, то есть всех ливонских дворян и немцев. Несмотря на то что ливонцы по своей слепоте и неразумению всеми силами старались, чтобы московит как можно скорее и легче уничтожил их».

Немецкая слобода

В 1574 году Иван Грозный принял на русскую службу группу пленных шотландцев, которые на замоскворецкой Болвановке основали посёлок. Просуществовал он недолго: обитателей посёлка «дёргали» то в очередной поход, то в гарнизонную службу в пограничные города. Поэтому они не могли осесть на постоянное жительство, и посёлок скоро распался.

Между тем Ливонская война продолжалось и в Москву поступали новые партии пленных. Кроме них в городе к тому времени было уже немало западных мастеров различных профессий. Для всех них на правом берегу Яузы устроили новую слободу, которая получила название Немецкая. Она располагалась между Яузой и ручьём Кукуем.

Для содержания слободы её жителям разрешили продажу вина, пива и других напитков. Помимо этого, слобожане занимались ремёслами и промышляли мукомольным делом, для чего запрудили Яузу и поставили на ней мельницы.

Современники довольно мрачными красками описывали нравственные качества обитателей Немецкой слободы. Их богатство, нажитое продажей питей, возбуждало неприязнь и жалобы москвичей, просивших заступничества у митрополита. Последний печаловался царю, говоря, что немцы портят русское войско, доводят его до того, что, когда надо отправляться в поход, у ратников нет денег на закупку лошадей и оружия[29], ибо всё спустили в кабаках и иноземных домах.

Грозный страшно разгневался ив 1578 году наложил опалу на Немецкую слободу. Но питейную привилегию за слобожанами сохранил, и те быстро восстановили своё благосостояние.

С Немецкой слободой покончили польско-литовские паны, весной 1611 года сжёгшие Москву. Все годы царствования Михаила Романова, то есть до середины XVII столетия, на месте Немецкой слободы и её окрестностей были только пустыри, поля и огороды.

Предшественник Алексея Михайловича

Официально история русского флота начинается с конца XVII века, с указа Петра I о создании такового. Но при этом исследователи часто ссылаются на постройку его отцом боевого корабля «Орёл», что случилось на треть столетия раньше. Но, как известно, попытки завести свой флот делал и Иван Грозный, причём весьма оригинальным способом.

В 1558 году, в самом начале Ливонской войны, войска Ивана IV захватили город Нарву, лежащий всего в 12 километрах от Балтийского моря. В скором времени он превратился в довольно оживлённый порт, куда устремились иностранные суда с различными товарами. В ответ шведы и поляки стали организовывать каперские корабли, капитаны которых получали охранные грамоты от правительств и высокопоставленных вельмож. Шведские и польские корсары грабили торговые суда голландцев, англичан, датчан, либо приводили их в свои гавани. Тогда русский царь решил сформировать собственную каперскую флотилию. В Европу в поисках подходящих людей направили послов.

Охотники пограбить, находясь под защитой царя, нашлись быстро. Из них наиболее известен Карстен Роде, капер датского короля Фредерика П. В 1570 году Роде выдали охранную грамоту, в которой говорилось: «Силой врагов взять, а корабли их огнём и мечом сыскать, зацеплять и истреблять, согласно нашего величества грамоты… А нашим воеводам и приказным людям того атамана Карстена Роде и его скиперов, товарищей и помощников в наших пристанищах на море и на земле в береженье и чести держать».

В грамоте оговаривалось, что Роде имеет право на 10 % добычи и обязуется продавать захваченные суда и товары в русских портах.

На острове Эзель (Сааремаа, Эстония) новоявленный русский корсар снарядил пинк – трёхмачтовое судно водоизмещением в 40 тонн. Корабль был вооружён тремя пушками, десятью барсами (орудиями меньшего калибра), восьмью пищалями и двумя боевыми кирками для проламывания бортов чужих судов. Экипаж пинка составляли 35 человек. Команда не имела права на добычу, так как каждый её член ежемесячно получал по шесть гульденов.

В июне пинк вышел в море. «Царёв атаман», или «русский адмирал», как называл себя Роде, начал действовать. К концу лета его флотилия состояла уже из шести вооружённых судов. Дерзость корсара (за 3 месяца захватил 17 купеческих кораблей) и быстрый рост его сил не на шутку встревожили шведскую корону. Сначала городской совет Данцига призвал все немецкие города «предотвратить господство московитов на море, пока это зло ещё не успело пустить слишком глубокие корни», а затем шведы повели против корсаров настоящую охоту, пытаясь загнать их в ловушку и уничтожить. Шведам однажды удалось настичь флотилию Роде и потопить несколько его судов, но остальные «московиты» прорвались к Копенгагену и укрылись в его порту под защитой пушек датского короля.

Район действия флотилии Карстена Роде

Спрятавшийся от шведских и польских военных кораблей в датских проливах, Роде начал грабить все суда, следовавшие в Копенгаген. Тут уже не выдержал Фредерик II, и удачливый капер вскоре был схвачен. Об этом датский король оповестил царя. В своём письме он объяснял, что арестовал «капера вашего царского величества, поелику тот стал имать корабли в датских водах, в Копенгаген с товарами через зунды идущие». Царь, зная, что корсары в общей сложности захватили 22 судна с товарами на общую сумму 500 тысяч ефимков (талеров), попытался было вытребовать Роде для судебного разбирательства в Россию, но Фредерик II на это не пошёл.

Была у Ивана Грозного мысль и об освоении Северного моря, по которому в Россию попали англичане. С этой целью (а также на случай вынужденной эмиграции) в Вологде строился довольно значительный флот. Интересен с этой точки зрения разговор царя с Джеромом Горсеем, служащим «Московской компании».

Иван поинтересовался, видел ли тот большие суда и барки в его северной столице. Англичанин ответил утвердительно.

– Какой изменник показал их тебе? – вспылил царь.

– Молва о них пошла, и народ сбегается смотреть на них в праздничные дни, так и я решился, с тысячами других, идти полюбоваться на их удивительную красоту величину и странную отделку

– Что у тебя означают слова «странная отделка»? – нахмурился Грозный.

– Изображение львов, драконов, орлов, слонов, единорогов, так отчётливо сделанных и так богато украшенных золотом, серебром, яркою живописью.

– Молодец! – похвалил царь иноземца. – Это верно, и, кажется, ты хорошо их высмотрел. Сколько их?

– Я видел не более двадцати, ваше величество!

– В скором времени ты увидишь сорок, и не хуже этих. Я доволен тобою. Без сомнения, ты можешь рассказать в иноземщине, что видел, – благосклонно произнёс Грозный и полюбопытствовал: – Говорят, что у вашей королевы, моей сестры, лучший флот в мире?

– Это правда, ваше величество.

– Чем же он отличается от моего?

– Силою и величиною: корабли могут пробиться в разрез волнам через великий океан и бурные моря.

– Как же они построены? – заинтересовался царь.

– Искусно, с острыми килями, не плоскодонные, с такими плотными и крепкими боками, что пушечный выстрел едва может пробить их.

– Что ещё? – допытывался Иван.

– На каждом корабле пушки и сорок медных орудий большого калибра, пули, мушкеты, порох, цепные ядра, копья и другие орудия защиты, сильные огненные снаряды, тысячи моряков и военных людей, солдат, капитанов, офицеров. На корабле дисциплина и ежедневная молитва. При этом в изобилии: пиво, хлеб, мясо, рыба, дичь, горох, масло, сыр, овсяная мука, водка, дрова, вода и прочее. Корабли эти годны для осады и разгрома сильнейших приморских городов и замков, грозны и воинственны, когда подают помощь, защищают союзников и друзей её величества.

…Конечно, у современного читателя могут возникнуть сомнения в отношении достоверности приведённого диалога. Но главное в нём сам факт разговора о флотах – русском и английском, ибо обязанностью Горсея было доносить о всех сторонах жизни Московской Руси. Об этом, кстати, он сам писал в посвящении своего труда Фрэнсису Уолсингэму, государственному секретарю при особе её величества: «Вполне понимая и чувствуя, как велики расположение и благосклонность, с какими Вы относитесь к моим успехам, и зная Ваше благородное желание иметь полные сведения о положении и событиях чужих стран, согласно Вашему совету и данным мне наставлениям, считаю долгом благодарности с моей стороны отдать отчёт о предметах, которые могут пригодиться на занимаемом Вами месте, и обо всём, что может быть принято к сведению другими лицами».

Несомненно, что сведения о попытке Ивана Грозного проложить свой путь через Северное море были англичанам небезразличны – конкурентов они на дух не переносили; и едва ли Горсей решился бы солгать в таком важном вопросе. Словом, размах планов у Грозного был широкой, и неслучайно Пётр I интересовался этой личностью.

Царственный «жених»

В ходе 25-летней Ливонской войны (1558–1582) русские войска неоднократно одерживали блестящие победы и брали крупнейшие города противника – Полоцк, Юрьев, Феллин, Венден, Ригу, Ревель и Нарву. Но удачные походы и штурмы перемежались с поражениями, и главная цель войны – закрепление на побережье Балтийского моря – всё не решалась. Это толкнуло царя на мысль овладеть Ливонией посредством брачного союза.

У польско-литовского короля Сигизмунда II Августа было две сестры. Иван Грозный положил глаз на младшую – Екатерину. Царь в это время состоял в браке с Марией Темрюковной Черкасской, но это нисколько не смущало его. В Вильну, где проживала принцесса, был направлен посол Фёдор Сукин. Инструктируя его, Грозный говорил:

– Едучи дорогою до Вильны, разузнавать накрепко про сестёр королевских: сколько им лет, каковы ростом, как тельны, какова которая обычаем[30] и которая лучше. Которая из них будет лучше, о той именно и говорить королю. Если большая королевна будет так же хороша, как и меньшая, но будет ей не больше двадцати пяти лет, то о ней не говорить, говорить о меньшей.

К смотринам посла готовили как к боевой операции, и, хотя целью её была Ливония, а не невеста, царю были небезразличны внешний вид и здоровье последней.

– Разведывать накрепко, чтоб была не больна и не очень суха. Будет которая больна, или очень суха, или с каким другим обычаем, то об ней не говорить. Говорить о той, которая будет здорова, и не суха, и без порока. Хотя бы старшей было и больше двадцати пяти лет, но если она будет лучше меньшей, то говорить о ней. Если нельзя будет доведаться, которая лучше, то говорить о королевнах безымянно. И если согласится их выдать, то непременно их видеть, лица их написать и привезти. Если же не захотят показать королевен, то просить персон их написанных.

Сукин, конечно, приложил все силы, чтобы оправдать возложенную на него миссию. Ему удалось установить, что по всем статьям царю больше подходит Екатерина – и более тельна, и не суха. Младшая сестра короля послу понравилась. Сигизмунд соглашался на её брак с Грозным, но на своих условиях. Иван IV отверг их, и военные действия возобновились. Но история со сватовством Екатерины на этом не закончилась. Её выдали замуж за брата шведского короля Эрика XIV – Иоанна. Но шведско-польский союз довольно скоро распался, а Иоанн был заключён в тюрьму. И тогда Иван Грозный вновь предложил (при живом муже!) руку и сердце Екатерине.

Ради союза с Москвой Эрик XIV согласился на эту сделку В Стокгольм прибыло русское посольство во главе с боярином Иваном Воронцовым. Он должен был подписать союзный договор со Швецией и увезти Екатерину. Но помешал случай.

Король был психически болен. Во время переговоров с Москвой болезнь обострилась. Это дало возможность сторонникам его брата свернуть Эрика XIV с престола, на который взошёл Иоанн (на Руси его именовали Юханом III). Естественно, что новый владыка Швеции тут же спровадил московское посольство восвояси. При этом Воронцов и его спутники были подчистую ограблены. На родину они возвращались «не в своём виде».

После этого инцидента ни о каком союзе между Россией и Швецией речи быть не могло. Возобновились военные действия, а между русским царём и Юханом III началась долгая переписка, носившая характер перебранки. Шведский король обвинял Ивана Грозного в недостойном поведении – в попытке жениться на его жене. Царь заявлял, что прежний владыка Швеции ввёл его в заблуждение, уверив в смерти брата, и что вообще в этой стране нет порядка, нет твёрдой власти, ибо король «опрометывается, как бы гад, разными виды».

Переписка между этими коронованными особами закончилась прямым оскорблением Иваном Грозным Юхана III: «А ты, взяв собачий рот, захочешь за посмех лаяти, то тебе честь, а нам, великим государям, с тобою и ссылаться безщестно. И будет похошь перелаиваться, и ты себе найди такова ж страдника, каков еси сам страдник, да с ним и перелаивайся».

Получив афронт от Сигизмунда и Юхана, царь переключился на английскую королеву Елизавету I, решив жениться на её племяннице Марии Гастингс. Шёл 1582 год. Грозный был женат в это время (уже седьмой раз) на Марии Нагай. Конечно, английская Мария ему была не нужна, но желателен был военный союз с Англией против Польши и Швеции. Посол Фёдор Писемский должен был заявить Елизавете от имени царя:

– Ты бы, сестра наша любительная, свою племянницу нашему Фёдору показать велела и парсуну б её к нам прислала на доске и на бумаге для того: будет она пригодится к нашему государскому чину, то мы то дело станем делать, как будто пригоже.

Понимая, что английскому двору известно его семейное положение, Грозный наказывал Писемскому, как объяснить эту щекотливую ситуацию:

– Государь наш по многим государствам посылал, чтоб по себе приискать невесту, да не случилось, и государь взял за себя в своём государстве боярскую дочь не по себе. И если королевнина племянница дородна и такого великого дела достойна, то государь наш, свою оставя, сговорит за королевнину племянницу.

В расчёты Англии война с Польшей и Швецией в союзе с Россией никак не входила. Не прельщало королевскую семью и родство с царём-деспотом, царём-извращенцем. Тем не менее Марию Гастингс русскому послу показали, но с тайной надеждой, что та ему не понравится. После вынужденных смотрин Елизавета с намёком сказала Писемскому:

– Думаю, что государь ваш племянницы моей не полюбит, да и тебе, я думаю, она не понравилась.

– Мне показалось, что племянница твоя красива, – корректно возразил посол, но тут же оговорился – не это, мол, важно: – Ведь дело это становится судом божьим.

Из последних слов посла можно заключить, что намерений сластолюбивого властелина он не одобрял. Во всяком случае, в донесении царю писал о росте Гастингс, о том, что она тонка, бела лицом, глаза имеет серые, волосы русые, нос прямой, пальцы на руках длинные, но нигде не обмолвился, что Мария красива и понравилась ему.

Словом, и на этот раз сватовство Грозного расстроилось. Так и не удалось этому незаурядному государю пробиться на Балтийское побережье ни с помощью оружия, ни с помощью удачного брака. В последнем случае русский царь был оригинален – взять с помощью женщины то, что не по силам оказалось многотысячным армиям, тщетно бившимся на полях Ливонии и напрасно занимавшим крупнейшие города этой страны.

Изгой Европы

Запад всегда поглядывал на Восток с двойственным чувством: вожделением и боязнью. С одной стороны, извечных цивилизаторов манили просторы будущей России и рассказы о сказочных богатствах восточных земель. Но неоднократные попытки «облагодетельствовать» этот край, как правило, заканчивались неудачей. Это охлаждало воинственный пыл и вызывало чувство неприязни, порождая многочисленные несуразицы о стране «варваров» и желание держать её в изоляции.

Немало содействовал негативному отношению Запада к Московскому царству Иван Грозный. Притчей во языцех стало его письмо к английской королеве Елизавете: «И мы чаяли того, что ты на своём государьстве государыня и сама владееш и своей государской чести сама смотриш и своему государству прибытка, и мы потому такие дела и хотели с тобою делати. Ажно у тебя мимо тебя люди владеют и не токмо люди, но мужики торговые, и о наших с тобой государских головах и о честех и о землех прибытка не смотрят, а ищут своих торговых прибытков. А ты пребываеш в своём девическом чину, как есть пошлая девица… И коли уж так, и мы те дела оставим в сторону… А Московское государьство покаместо без английских товаров не скудно было».

Примечательно, что слова про «пошлую девицу» написаны по выскобленному месту, то есть первоначальный эпитет, по-видимому, содержал ещё более сочное определение королевы-девственницы. И это после того, как царь искал у неё защиты!

Королева Англии Елизавета I

Случилось сие в начале сентября 1567 года. Тогда Грозный пригласил в Опричный дворец английского посла А. Дженкинсона, которого ночью лично провёл тайными переходами в свои покои. Через посла царь просил Елизавету I предоставить ему в случае нужды убежище в Англии.

«Если кто-нибудь из нас, – писал он королеве, – по несчастью принуждён будет оставить свою землю, то будет иметь право приехать в сторону другого для спасения своей жизни, будет принят с почестями и может жить там без страха и опасности, пока беда минует и Бог переменит дела».

В беседе с послом Грозный настаивал на абсолютной секретности переговоров и скорейшем ответе королевы. Он также просил прислать мастеров для постройки корабля, на котором можно было бы покинуть (через Холмогоры) страну.

Столь же «дипломатичным» (как с английской королевой) был Иван IV с другими государями. Шведскому королю Эрику XIV он грубо намекал на его психическое расстройство, написав в одной из своих грамот «многие бранные и посмеяльные слова на укоризну его безумию». Но вот Эрика XIV свергли (1568) его родные братья Юхан и Карл. Первый из них стал королём Юханом III, и царь не преминул укорить его низким происхождением: «А нам дополна ведомо, что отец твой Густав из Шмалот, да и потому нам ведомо, что вы мужичий род, а не государьский: коли при отце при твоём при Густаве приезжали наши торговые люди с салом и с воском, и отец твой сам в рукавицы нарядяся сала и воску за простого человека вместо опытом пытал и пересматривал на судех и в Выборе для того бывал, а то есть есмя слыхал от своих торговых людей».

Понимая, что его эпистола не вызовет у нового шведского короля тёплых чувств, царь упреждал его: «А если ты, взяв собачий рот, захочешь лаять для забавы, так то твой холопский обычай: тебе это честь, а нам, великим государям, и сноситься с тобой – бесчестие, а лай тебе писать – и того хуже, а перелаиваться с тобой – горше того не бывает на этом свете, а если хочешь перелаиваться, так ты найди себе такого же холопа, какой ты сам холоп, да с ним и перелаивайся».

Король Швеции Эрик XIV

Болезненная щепетильность Ивана ярко проявляется в вопросе о традиционном обращении к коллеге-монарху как к «брату». Датскому королю Фредерику II, явно по царскому наущению, русские послы выговаривали за то, что тот по сложившейся традиции поименовал Ивана «братом своим». По этому же поводу Иван укоряет Сигизмунда II Августа, который провинился в том, что назвал «братом» шведского короля, хотя род Ваза происходит от водовоза. Досталось Сигизмунду II и за то, что он «посаженный государь, а не вотчинный». Его преемнику Стефану Баторию царь также указывал на то, что он как бы не полноценный государь, избранный по «много мятежному человеческому хотению».

Как подросток, который тщится утвердить своё превосходство, выискивая и жестоко высмеивая внешние недостатки своих сверстников, Иван IV дотошно копался в биографиях своих коронованных коллег, расследуя происхождение их власти и границы их полномочий, чтобы, отыскав там изъяны, торжественно выставить их напоказ. Охаивания русским самодержцем избегнули только Максимилиан II (благодаря своему императорскому титулу) и некий правитель Индии. Когда к Грозному попала грамота «индийской земли государя», он оказался в большом затруднении, так как в Москве не знали, «государь ли он или просто урядник».

По замечанию М. Зарезина, автора исследования «Последние Рюриковичи и закат Московской Руси», «заносчивые упрёки Грозного в равной степени адресованы и врагам, и союзникам. На его пренебрежительное отношение к иностранным властителям не влияют подобные пустяки. Царю безразлично, как скажется его заносчивость на отношениях России с зарубежьем; тон его посланий не меняется в зависимости от того, кружит ли ему голову успех или он терпит поражение».

Да, этот зарвавшийся деспот знал только одну укороту – Бога, но в своих деяниях был очень далёк от заповедей, данных людям его Сыном.

Глава VI

Восьмой венец

Второе отречение

Современник Ивана IV немецкий авантюрист Генрих Штаден говорил о царе:

– Только он один правит! Всё, что ни прикажет он, – всё исполняется, и всё, что запретит, – действительно остаётся под запретом. Никто ему не перечит: ни духовные, ни миряне.

И вдруг в сокращённом рукописном «Временнике» под 1574 годом появляется такая запись: «Казнил царь на Москве, у Пречистой, на площади в Кремле многих бояр… В то же время произволил царь Иван Васильевич и посадил царём на Москве Симеона Бекбулатовича и царским венцом его венчал. А сам назывался Иваном Московским и вышел из города, жил на Петровке. Весь свой чин царский отдал Симеону, а сам ездил просто, как боярин, в оглоблях. И как приедет к царю Симеону, ссаживается от царёва места далеко, вместе с боярами».

До нашего времени дошло несколько грамот Ивана Грозного, обращённых к этой подставной фигуре. Самая любопытная из них относится к 30 октября 1575 года: «Великому князю Симеону Бекбулатовичу всеа Русии сю челобитную подал князь Иван Васильевич Московский и дети его, князь Иван и князь Фёдор Ивановичи Московские». А в челобитной пишет: «И как, государь, переберём людишка, и мы к тебе, ко государю, их списки принесём, и от того времени без твоего, государева, ведома ни одного человека не возьмём. А которых людишок приимем, и ты б, государь, милость показал, вотчинишок у их отнимать не велел, а ис поместишок их им хлебишко и денжка и всякое их рухлядишко велел отдати…»

Словом, по форме грамота Иоанна – обращение вотчинника к верховному сюзерену. Едва не дошло до коронации Симеона. Правда, в разговоре с английским послом Грозный опроверг разговоры об этом:

– Дело ещё не окончательное, и мы не настолько отказались от царства, чтобы нам нельзя было, когда будет угодно, вновь принять сан.

Иван IV даже показал семь своих венцов и другие знаки царского достоинства, которые оставались у него. Но, по замечанию польского историка Казимира Валишевского, слух о коронации Симеона пустил сам Грозный, а потом отрицал свои же слова. «Однако восьмой венец, кажется, некоторое время красовался на голове Симеона», – писал Валишевский.

Что же это был за человек, более года восседавший на престоле Рюриковичей, и как он на него попал? В 1558 году Иван Грозный пригласил к себе на службу татарина Бек-Булата. Он был чингизидом – прямым потомком ханов Золотой Орды, внуком Ахмата, противостоявшего когда-то русским войскам на реке Угре. У Бек-Булата был сын Саин-Булат, который продолжал службу родителя после его гибели.

Сначала Саин-Булат именовался астраханским царевичем. Потом Грозный сделал его ханом в Касимове, а затем – касимовским царём (предшественники Саин-Булата удостаивались лишь титула царевича). В качестве касимовского царя этот потомок Чингис-хана принимал участие в Ливонской войне, но в отличие от своего далёкого предка славы на поле брани не снискал.

В июле 1573 года Саин-Булат крестился и стал именоваться Симеоном Бекбулатовичем. А вскоре Грозный женил его. Суженой Симеона стала Анастасия Мстиславская, дочь влиятельного боярина князя Ивана Фёдоровича, бывшего главы земщины. Все эти курбеты понадобились царю, чтобы отречься от своих владений и подданных в пользу татарского выкреста.

Но ни показная почтительность Грозного по отношению к новому правителю, ни смирение и угодливость царя не могли обмануть его современников – опричнина тоже начиналась с мнимого отречения. Бояре и церковные иерархи в недоумении разводили руками и выжидали. А основания для этого были.

На престол Симеон сел с титулом «великого князя всея Руси», но Иван IV в 1547 году провозгласил себя царём, поэтому и на его креатуру перенесли это титулование. И хотя под именем и гербом Симеона Бекбулатовича выходили государственные указы и пожалования, дьяки многочисленных городов и весей России предпочитали на них отписываться, а отвечали только князю Ивану Московскому. Не доверили Симеону и распоряжения царской казной. Словом, недолго музыка играла. В августе 1576 года Симеон в одночасье был сведён с престола московских государей. Недавний соправитель Грозного с титулом великого князя Тверского был выдворен из столицы. Когда-то тверские князья были главными соперниками Москвы; во второй половине XVI столетия от прежнего величия остались разорённая Тверь, Торжок и Микулинский уезд. Но Симеон не притязал на большее. Имея маленький двор, приказы, дворец, землю и «людишек своих», он довольствовался тем, что его по-прежнему именовали царём.

В 1584 году Иван Грозный умер, и для Симеона начались тяжёлые времена. За Фёдора Иоанновича практически правил Б. Годунов. Сильные соперники ему были не нужны. Первым последовал в монастырь И. Мстиславский. Вслед за ним был лишён титулов и имений его зять. Симеона Бекбулатовича выслали в тверское село Кушалино.

Со смертью Фёдора Иоанновича прекратилась династия Рюриковичей. Встал вопрос о выборе царя. Вот тогда-то и вспомнили, что таковой фактически есть, что по родовитости ни одна русская фамилия ему не чета. Но Годунов быстро подавил эти помыслы бояр, заставив их присягать себе. При этом подданные в обязательном порядке давали обещание «не хотеть на царство Симеона» (!). От ближайших бояр Годунов потребовал, чтобы они не роднились с бывшим правителем, не знались с ним. Самого Симеона от прямых преследований Бориса спасла слепота. Впрочем, некоторые современники полагали, что здесь не обошлось без вмешательства Годунова.

Опасным конкурентом посчитал слепого, сломленного 20-летними преследованиями старца и Лжедмитрий I. Симеона постригли в Кирилло-Белозерский монастырь. 3 апреля 1606 года он стал старцем Стефаном.

Лжедмитрия сменил «выкрикнутый» царь Василий Шуйский. Популярности он ни у кого не снискал, прав на престол не имел, а потому сразу вспомнил о старце Стефане. И последовал несчастный инок на далёкие Соловки, где шесть лет провёл в великой нужде и под строгим надзором.

Борьба за власть привела к тому, что в 1611–1613 годах на российском престоле законного царя вообще не было. Это принесло облегчение участи Симеона Бекбулатовича. «По совету всея земли» его вернули в Кирилло-Белозерский монастырь.

Последние годы Симеон жил в Москве, всеми покинутый и забытый. Умер он 5 января 1616 года, пережив жену и всех своих многочисленных детей. Похоронили его в Симоновом монастыре, который одно время служил местом упокоения великих русских князей. На надгробном камне была сделана следующая надпись: «Лета 7124 году генваря в 5 день преставился раб Божий царь Симеон Бекбулатович во иноцех схимник Стефан».

Так закончились тридцатилетние злоключения человека, никогда не рвавшегося к власти, чрезмерному богатству и славе. Волею случая он был ханом, царём и великим князем, мусульманином и православным. Трижды менял имя. Пережил шесть царей, сам в сознании многих оставаясь царём. Этот титул и поглотил жизнь Симеона Бекбулатовича.

…На основании всех бед и напастей Симеона современный писатель А. А. Бушков сделал вывод о том, что кратковременный соправитель Грозного имел на это какие-то права и разделение царства на земщину и опричнину не было блажью, дурью всесильного деспота.

«Чересчур уж много для „марионетки/ „совершенно незначительной личности/ – пишет Бушков. – Полное впечатление, что московский царь таким путём избавлялся от опасного претендента, обладавшего весомыми правами. Претендента, к которому относились крайне серьёзно, – отсюда и чрезвычайные меры».

Этот вывод отвечает концепции Бушкова, которую он развивает в книге «Россия, которой не было». Но на наш взгляд, данное логическое построение лишено всяких серьёзных оснований, так как в отечественной истории можно найти немало примеров вопиющей жестокости в отношении абсолютно беспомощных жертв. Достаточно вспомнить расправу Романовых с пятилетним сыном Марины Мнишек (повешен) и годовалым императором Иоанном VI Антоновичем (заключён в Шлиссельбургскую крепость, а позднее убит).

Двоецарствие 1575–1576 годов до сего дня не получило какого-либо серьёзного историко-правового обоснования и едва ли когда-либо получит, так как данный феномен лежит в основе психической неуравновешенности Ивана Грозного. Это был своего рода эксперимент над забитым и замордованным населением огромной страны, населением, которое веками жило под страхом наказания: от господ местных и пришлых, от бояр и государей московских, от Господа Бога, наконец.

Этой психологией страха были пронизаны все слои русского общества, включая царя. Известно, что Иван Грозный боялся за свою жизнь, вёл даже переговоры с Англией на предмет вынужденной эмиграции. Выдвинув на какое-то время соправителя, он, возможно, хотел увидеть общую реакцию. Её можно выразить знаменитой фразой нашего гениального поэта: «Народ безмолвствует». Да, этот государь полностью изведал как всю меру безграничности власти, так и меру безграничности терпения подданных, случайных насельников громаднейшей территории, которой, по-видимому, так и не суждено стать цивилизованным государством (наглядным доказательством этой мысли является беловежский «эксперимент»).

Проект

В конце 1560-х годов вестфалец Генрих Штаден волей судьбы был занесён в Москву. Пробыл он на Руси около восьми лет. За это время, конечно, повидал кое-что. Один раз даже узрел Грозного, будучи привлечён в качестве переводчика при переговорах царя с пленным магистром Ливонского ордена Вильгельмом Фюрстенбергом.

Пребывание в далёкой Московии дало возможность Штадену создать о себе легенду и необычайно возвысить свою персону. Как «специалистом по Руси» им заинтересовался пфальцграф Георг Ганс. В имении Люцелыптейн (в Возегах), принадлежавшем графу, Штаден написал два сочинения: «Описание страны и правления московитов», «Проект завоевания Руси».

По мнению учёных, в работе над этими сочинениями принимал участие (и весьма активно) Георг Ганс, так как самому Штадену, ограниченному и необразованному, это было явно не по плечу. Создавая «Проект завоевания Руси», граф хотел привлечь к этому предприятию как можно больше европейских властителей, заинтересовать их и подтолкнуть на выступление.

«Проект…» был представлен главе Священной Римской империи Рудольфу. Подан он был на высочайшее имя под предлогом спасения Руси, а потому озаглавлен более скромно: «План, как предупредить желание крымского царя с помощью и поддержкой султана, нагаев и князя Михаила из Черкесской земли захватить русскую землю, великого князя вместе с двумя сыновьями увезти в Крым и захватить великую казну».

А поскольку Русь уже «обречена» на захват и растерзание мусульманами, гуманнее сделать это руками христиан. Императору Рудольфу предлагалось: «Ваше римско-кесарское величество должны назначить одного из братьев Вашего Величества в качестве государя, который взял бы эту страну и управлял бы ею».

План Штадена предусматривал нашествие на Русь с севера. Вот его основные этапы: «Монастыри и церкви должны быть закрыты. Города и деревни должны стать свободной добычей воинских людей. Дальше грабь Александрову слободу, заняв её отрядом в 2000 человек. За ней грабь Троицкий монастырь. Москва может быть взята без единого выстрела».

Завоевание Руси открывало, по мысли составителей плана, возможность покорения не только сопредельных с ней государств, но и всего мира: «Затем через окрестные страны можно пройти до Америки и проникнуть внутрь неё. С помощью персидского шаха можно будет совсем легко справиться с турецким султаном».

Учёные в один голос характеризуют «Проект…» Штадена как авантюрный, забывая о том, что как раз в это время шла колонизация Америки через Атлантический океан. Почему это было бы невозможно сделать с берегов Тихого? И позднее было сделано (русская Аляска, русская Калифорния, русские фактории на островах). Что же касается Москвы, то она действительно была захвачена через 28 лет после составления «Проекта…» – 20 июня 1605 года. И действительно в период смуты стоял вопрос о существовании Русского государства. Впрочем, практически и не было времени, когда бы этот вопрос не стоял. Неслучайно царь Александр III часто повторял:

– Мы одиноки в мире!

Действительно одиноки и всем мешаем богатством своих земель и недр. Планов по их захвату за прошедшие века было в буквальном смысле громадьё. Вот один из последних.

США, январь 1983 года. Директива NSDD-75: «США обладают необходимой мощью для разрушения СССР. Следовательно, США должны приложить все силы в стратегическом стремлении развалить СССР, что привело бы не только к силовому переделу мира, но и к глобализации американской сферы влияния и установлению американского мирового господства».

Чем это не «Проект…» Штадена? И ведь осуществили!

Повесть

Долгое время в произведениях древнерусской литературы фигурировали только реальные исторические лица: князь Игорь и жена его Ярославна в «Слове о полку Игореве», Дмитрий Донской и его соратники в повестях цикла о Мамаевом побоище… Первое вымышленное лицо встречается только в повести о царе Иване Грозном и купце Харитоне Белоулине. Его рукопись составляет несколько обтрёпанных листов, привезённых в 1923 году из города Пустозёрского.

В повести весьма достоверно передаются события 1574 года: «В лето 7082-го[31] на второй неделе по пасце во вторник в утре, по указу великого государя, на Пожаре, среди Москвы, уготовлено 300 плах, а в них 300 топоров, и 300 палачей стояху у плах онех. Москоскии же князе и бояре и гости, всякого чину люди, зряще такую належащую беду, страхом одержимы были.

Егда же бысть третий час дни, царь и великий князь Иван Васильевич выехав на площадь в чёрном платье и на чёрном кони с сотники и стрельцы и повелел палачам имати по человеку из бояр и из гостиной сотни. Людие же зрящи, наипаче в недоумении быша, понеже никакие вины не ведуще».

Пока зрители удивлялись, палачи схватили семерых из гостиной сотни и быстро расправились с ними. Но с восьмым вышла заминка. Им оказался Харитон Белоулин. Палач никак не мог склонить его на плаху, ибо Харитон был «велик возрастом и силён вельми».

Сопротивляясь палачу, он кричал И. Грозному:

– Почто царю великий, неповинную нашу кровь проливаеши?

Для XVI столетия это было непростительной дерзостью. На Белоулина набросились другие палачи. С горем пополам отсекли протестанту голову. И тут начались чудеса.

Голова казнённого вырвалось из рук палачей и начала прыгать «семо и овамо» (туда и сюда). Труп же вскочил на ноги и начал трястись, обливая кровью окружавших его. Палачи попытались повалить обезглавленное тело, кровь из которого, падая на них, «светляся и играя красно вельми, яка жива вопия и не отмывался».

Царь, видя всё это, впал в сомнение и, объятый ужасом, удалился в Кремль. В шесть вечера пришёл его приказ прекратить казни. «Труп же той трясыйся весь день и во 2 час нощи паде сам на землю».

…На этом повесть об Иване Грозном и Харитоне Белоулине заканчивается. Учёные единогласно отмечают её особенность – главными действующими лицами являются купцы. С гостиной сотни начинаются в повести казни, хотя в действительности первыми казнили представителей высшей знати. Героем повести, спасшем своей дерзостью множество обречённых, является купец, наделённый чертами богатыря телом и духом.

Такое повышенное внимание к торговым людям заставляет предположить, что повесть родилась в купеческой среде. Автор её москвич, современник описанных им событий.

Повесть о царе Иване Васильевиче и купце Харитоне Белоулине получила широкое распространение в XVI–XVII веках. Это свидетельствует о появлении в это время значительной массы читателей, которые интересовались прошлым страны, но ещё «не доросли» до освоения летописи и нуждались в популярной литературе, увлекательной по форме и содержанию.

Даниил Аль, знаток эпохи Ивана Грозного, писал по поводу литературы такого рода: «Беллетристика, ещё не вылупившаяся из летописной скорлупы, тем не менее всё громче и чаще заявляет о себе. С другой стороны, как это видно на примере повести о купце Харитоне Белоулине, произведения такого жанра полны исторических реалий. Уже став произведениями литературы, они не теряют значения исторических источников».

* * *

1580 г. Постановлением московского правительства запрещено давать монастырям на помин души вотчины. Вместо этого предписывалось делать денежные вклады. Церковным лицам и учреждениям запрещалось покупать земли и брать их в залог.

Первая аптека

В 1581 году, по просьбе Ивана Грозного, английская королева Елизавета прислала в Москву доктора Якоби и аптекаря Джемса Френча. В связи с этим в столице была создана первая аптека и учреждена должность аптечного боярина; в качестве такового был назначен Афанасий Вяземский.

Аптека располагалась в Кремле, напротив Чудова монастыря, в одном здании с Аптекарским приказом. Основной задачей последнего являлся контроль за работой иностранных лекарей.

Называлась аптека «Верхней» или «Царской». Она обслуживала только семью государя и её ближайшее окружение. При Михаиле Фёдоровиче, первом царе из династии Романовых, лекарства стали отпускать и в войска, что говорит о значительном расширении деятельности аптеки.

Сохранился список докторов, присылавшихся из Англии по личным просьбам Грозного. А это свидетельствует о том, что здоровьем царь похвастаться не мог и на Бога особых надежд не возлагал. Православного государя не смущало даже то обстоятельство, что лекари были не только иноземцами, но и другой веры – нехристи для русского человека. Лекарства – «отборные лечебные средства» – хранились в особой комнате («казёнке») за печатью приказного дьяка. Приём лекарств Грозный обусловил строгим правилом – только из рук своего любимца князя Афанасия Вяземского. Тиран был труслив и подозрителен.

Простые смертные ещё никаких докторов не знали и лечились народными средствами, и в первую очередь – лекарствами из растений: полыни, крапивы, подорожника, богульника, «злоненавистника» (бодяга), цветов липы, коры ясеня, листьев и сока берёзы, лука, чеснока, хрена… Народные рецепты бережно передавались из поколения в поколение и собирались в многочисленные травники.

Делали народные умельцы и хирургические операции. В «Изборнике Святослава» (XI век) говорится о лечцах-рязаль-никах, которые умели разрезать ткани, ампутировать конечности, другие больные или омертвевшие части тела, делать лечебные прижигания раскалённым металлом. В XVI столетии уже проводились операции с черепосверлением и черепорассечением. Усыпляли больных при помощи мандрагоры, мака и вина.

Инструментами были пилки, ножницы, долота, топоры и щупы. Их «протягивали» через огонь. Раны обрабатывали берёзовой водой и вином, зашивали нитями из льна и конопли, тонких кишок и жил животных. Для извлечения металлических осколков применяли магнитный железняк. Делали даже ножные протезы. Словом, ни на иноземных докторов, ни на царскую аптеку не рассчитывали.

* * *

1581 г. В Москву прибыли посланцы Ермака с известием о том, что казаки «добыли Сибирь». Их приветствовал весь город.

Ермак. Скульптура Марка Антокольского.

Конец XIX в.

«Звонили колокола, пели молебны благодарственные, как в счастливые времена Иоанновой юности, завоеваний княжеств Казанского и Астраханского. Молва увеличивала славу подвига: говорили о бесчисленных воинствах, разбитых казаками; о множестве народов, ими покорённых; о несметном богатстве, ими найденном», – писал Карамзин.

Грозный очень милостиво принял бывшего разбойника Ваньку Кольцо, объявил ему прощение в прежних его преступлениях и отправил с ним в Сибирь воеводу князя Семёна Волховского и Ивана Глухова с отрядом из 300 стрельцов. Самому Ермаку царь пожаловал титул «князя Сибирского» и послал в подарок два золочёных панциря, серебряный ковш и парчовую шубы со своего плеча.

* * *

Грозный ввёл заповедные годы, в которые крестьяне не имели права покидать своих господ даже в Юрьев день. Крестьяне ответили на это массовыми побегами. Под Москвой стояли совершенно пустые сёла. Города Углич, Дмитров и Новгород стояли пустыми, в Можайске было 89 % пустых домов, в Коломне – 92 %, в Новгородском крае – 93 % пустующих земель.

Смиренный Иван

Грозный был изобретателен в выдумках. Обвинённому в заговоре конюшему И. П. Челядину он приказал надеть на себя царские одежды и сесть на покрытую дорогим ковром пороховую бочку.

– Ты хотел подняться выше меня, – сказал несчастному царь, – вот мы исполним твоё желание.

После этого бочку подорвали, и знатный боярин отправился к праотцам.

Изощрён был Грозный и в речи, словеса плёл – как орехи щёлкал. До наших дней сохранилось, например, его выражение «Филькина грамота». Так называл православный государь послания митрополита Филиппа, пытавшегося приструнить зарвавшегося деспота.

Сам Иван IV свои язвительные речения именовал «подсмеятельными словами».

Шведскому королю Юхану III, возмущённому посягательствами Грозного на его жену, царь отвечал: «А ты, взяв собачий рот, захош за посмех лаяти. То тебе честь, а нам, великим государям, с тобою и ссылаться безщестно. И будет похошь перелаиваться, и ты себе найди такова ж страдника, каков еси сам страдник, да с ним и перелаивайся».

Подчёркивая свою родовитость и правление по наследству, Грозный укорял Стефана Батория тем, что тот стал королём Польши по избранию: «Мы, смиренный Иван, царь и великий князь всея Руси по божьему изволению, а не по многомятежному человеческому хотенью». Но тут у деспота вышла осечка: талантливой военачальник, опытный и решительный политик, Стефан Баторий довольно быстро указал царю его истинное место.

В 1579 году Баторий осадил и через четыре недели взял Полоцк. На следующий год пали Великие Луки (тогда же шведы захватили Корелу). В сентябре 1581 года Баторий был уже под стенами Пскова. Но тут счастье изменило ему. Семитысячный гарнизон мужественно противостоял 47-тысячной армии. Польский военачальник С. Плотровский по достоинству оценил стойкость защитников:

– Не так крепки стены, как твёрдость и способность русских обороняться.

О героизме псковичей прослышал даже папа римский, которому посол в России Антонио Поссевино доносил: «Русские решительно защищают свои города. Женщины сражаются вместе с солдатами, никто не щадит ни сил, ни жизни. Осаждённые терпеливо переносят голод». Неудача Батория под Псковом позволила Грозному возобновить с ним переговоры, но вёл их царь уже без прежнего гонора, действительно как «смиренный Иван». «Переговорщиков», направлявшихся к польскому королю, Грозный наставлял:

– Будет в чём нужда, то говорить об этом слегка, а не браниться и не грозить. Если позволят вам покупать съестные припасы, то покупать, а не позволят – терпеть. Если король о царском здоровье не спросит и против царского поклона не встанет, то пропустить это без внимания, ничего не говорить. Если станут бесчестить и теснить, досаждать, бранить, то жаловаться на это слегка, а прытко об этом не говорить, терпеть!

25-летняя война и разорение страны опричниками обескровили государство, поглотили все внутренние ресурсы. В это же время южные районы Руси подверглись нападению Большой Ногайской Орды, а в Поволжье началось народное восстание. Царь был в растерянности, царь был в панике. Взбалмошный и неуравновешенный деспот, возведший произвол в закон, вынужден был взять себя в руки и смириться с возможными унижениями со стороны противника. Он внушал дворянам Пушкину и Писемскому, спешившим в Варшаву:

– Если будут их на посольстве бранить или бить – говорить одно, чтобы дали посольство исправить, и ни за чем не останавливаться, самим не задирать и невежливых слов королю не говорить. Если паны станут говорить, чтоб государя царём не писать, и за этим дело остановится, то послам отвечать: государю нашему царское имя Бог дал, и кто у него отнимет его? А если государь ваш не велел нашего государя царём писать, то государь наш для покоя христианского не велел себя царём писать. Всё равно, как его ни напиши, во всех землях ведают, какой он государь…

Давая послам столь уничижительный для себя наказ, Грозный всё же не удержался, чтобы не вставить в него «посмеятельные слова»: «А кто со вчерашнего дня государь, тот сам себя знает!» Надо полагать, что у Пушкина и Писемского хватило здравого смысла и мужества, чтобы не «озвучивать» их перед Баторием, который с понятным презрением относился к «смиренному Ивану». Вот одно из его посланий царю: «Для чего ты своих подданных не оборонял? И бедная курица перед ястребом и орлом птенцов своих крыльями покрывает, а ты, орёл двуглавый (ибо такова твоя печать), прячешься».

Да, кровавый деспот, развязавший войну против собственного народа, не отличался храбростью: бегал от восставших москвичей, бегал от крымского хана Девлет-Гирея, бегал от Батория… Ограждённый от всего и всех отрядами разнузданных опричников, царь тем не менее дрожал за свою жизнь и вёл переписку с королевой Елизаветой I о возможности эмиграции в Англию. Душевное равновесие этот развратник и изувер обретал только уничтожая богатства собственной страны, унижая подданных, казня соратников и временных попутчиков. Периоды его «смирения» были напускными или вынужденными. И из-под овечьей шкуры всегда проглядывали клыки хищника.

Сыноубийца?

По-видимому, мало найдётся в нашей стране людей, которые не видели бы картины (или репродукции с неё) И. Е. Репина «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». А отсюда – твёрдое убеждение многих, что царь действительно убил своего любимого старшего сына.

Так ответит немалое число читателей, ведь Илья Ефимович не выдумал сюжет своей картины, а писал её на основе солидных исследований. На это мы возразим следующим замечанием Н. К. Михайловского: «Наша литература об Иване Грозном представляет иногда удивительные курьёзы. Солидные историки, отличающиеся в других случаях чрезвычайной осмотрительностью, на этом пункте делают решительные выводы, не только не справляясь с фактами, им самим хорошо известными, а даже прямо вопреки им. Умные, богатые знанием и здравого смысла люди, привыкшие обращаться с историческими документами, видят в памятниках то, чего там днём с огнём найти нельзя, и отрицают то, что явственно прописано чёрными буквами по белому полю».

Наглядной иллюстрацией к этой мысли известного русского публициста является широко распространённая легенда об убийстве Иваном IV своего сына. Создал её и пустил в ход монах-иезуит Антоний Поссевин. В 1581 году он приехал в Москву как посредник в переговорах русского царя со Стефаном Баторием. В ходе Ливонской войны польский король взял русские города Полоцк и Великие Луки, осадил Псков.

Пользуясь тяжёлым внешнеполитическим положением русского государства, папа Григорий VIII надеялся добиться от царя значительных уступок. Поэтому истинной целью посольства Поссевина были не переговоры с Баторием, а подчинение русской церкви папскому престолу. Папа очень надеялся на успех своего легата, ведь царь сам просил его принять участие в деле примирения, обещая Риму дружбу и участие в крестовом походе против турок.

И. Репин. «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года»

Но надежды папы и старания Поссевина не увенчались успехом. Грозный решительно отверг домогательства посла о позволении строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей (католической и православной) на основании постановлений Флорентийского собора и не увлёкся обещанием приобретения бывших территорий Византии, которые греки утратили якобы за отступление от Рима.

Потерпев фиаско в Москве, Поссевин пустил в мир злостную клевету об убийстве восточным деспотом своего сына. При этом папский легат писал об этом как очевидец трагедии. На самом деле он приехал в столицу Руси после смерти царевича и не мог быть очевидцем этого.

Поссевин беззастенчиво утверждал, что Грозного вывел из равновесия неопрятный вид невестки. Царевич заступился за супругу и получил удар посохом в висок. Тут же Иван младший и скончался. Нелепость этой версии была очевидна современникам. Поэтому её вскоре подправили, пустив слух о том, что царевич умер не сразу, а только на четвёртый день, после конфликта с отцом. Ни в каких документах эта сказка подтверждения не нашла. Зато есть материал, говорящий в пользу того, что старший сын Грозного умер своей смертью.

Вопреки широко распространённому мнению, царевич Иван не отличался хорошим здоровьем и буйным нравом. Его страшили тяготы царского служения. Надежда Грозного, его старший сын, предпочитал шапке Мономаха и мирской славе тихий монашеский подвиг. Поэтому ещё в 1570 году Иван сделал очень большой вклад (тысячу рублей) в Кирилло-Белозерский монастырь, сопроводив это деяние условием, чтобы «ино похочет постригися, царевича князя Ивана постригли за тот вклад, а если, по грехам, царевича не станет, то поминати». То есть уже за 11 лет до своей кончины юноша чувствовал себя настолько неважно, что не надеялся не только на обретение царского венца, но и монашеского чина.

Иван сторонился бурления мирской суеты. Государственные дела, которыми ему приходилось заниматься, царевич воспринимал как божие тягло. Но душа его стремилась к небу, и этому есть документальные свидетельства.

До нашего времени сохранился ряд сочинений, написанных Иваном: «Служба преподобному Антонию Сийскому», «Житие и подвиги Антония чудотворца» и «Похвальное слово» этому же святому По просьбе церковного собора царевич написал канон преподобному Антонию. «После канона, – вспоминал Иван, – написал я и житие. Архиепископ Александр убедил написать и похвальное слово».

Высота духовной жизни царевича несомненна, а потому говорить о его конфликте с отцом не приходится, и нет никакого сомнения, что умер он естественной смертью, от болезни, что известно совершенно точно. Грозный действительно избил сноху и сделал это вполне сознательно: не хотел иметь в своём роду потомка от Шереметьевой. Ночью Елена родила мёртвого ребёнка. Когда это стало известно, у болезненного царевича произошёл приступ падучей, а затем – лихорадка. Около 15 ноября 1581 года царь сообщал боярину Н. Р. Юрьеву и дьяку А. Шелкалову из Александровской слободы: «Которого вы дня от нас поехали и того дня Иван сын разнемогся и нынче конечно болен и что есма с вами приговорили, что было нам ехати к Москве в середу заговевши и нынече нам для сыновий Ивановы немоче ехати в середу нельзя… а нам докудова Бог помилует Ивана сына ехать отсюда невозможно».

Спокойный тон письма говорит о том, что ничего исключительного не произошло: болезни старшего сына – состояние для царя привычное, обыденное. Правда, он несколько встревожен (не решается уехать от Ивана), но никакого трагизма не предчувствует, полагая, что задержка в Слободе продлится недолго. Но случилось непредвиденное – 19 ноября царевич скончался.

Грозный не ожидал такого исхода болезни сына и был потрясён. Смерть наследника сказалась и на состоянии его здоровья.

…Кому же понадобилась злобная версия о русском царе-сыноубийце? Вот здесь никакой тайны нет – нашим зарубежным доброхотам, нашим извечным западным «друзьям». Европейские правители и идеологи уже не первое столетие вдалбливают в сознание своих народов антирусские и антиправославные стереотипы, которые облегчают им вести политику, направленную на ослабление (если не более) нашей страны. Россия не нужна Западу ни социалистической, ни демократической, никакой.

* * *

1582 г. В Запольском Яме с Речью Посполитой заключён мир на условиях «как до войны», то есть с обоюдным отказом от достигнутых завоеваний.

Роковое имя

19 октября 1582 года царица Мария Нагая, четвёртая жена Грозного, родила сына, наречённого двумя именами – Уар и Дмитрий. Столь необычный случай был вызван тем, что в святцах на этот день оказался только один святой, в честь его ребёнку и дали имя. Но родителям оно явно не понравилось, и царь выбрал сыну второе, издавна почитаемое на Руси. Возможно и другое – мать почувствовала в этом (первом) имени что-то роковое и постаралась оградить сына от его судьбы. Как известно, не получилось.

Чем же славен святой Уар? Это был римский воин, тайный христианин. Служил в Египте, помогал единоверцам. И вскоре тайное стало явным. На суде Уар с гордостью признался в своей приверженности к новой вере и был казнён. Истерзанное тело воина выбросили на съедение зверям. Но его «мощи» подобрала некая женщина, увезла их в Палестину и воздвигла над ними храм.

Уар считался целителем, и это мнение о святом укрепилось в Москве, когда «вдруг» в ней появились «мощи» царевича Дмитрия, погибшего в Угличе 15 мая 1591 года. Тогда вспомнили о его первом имени, и в столицу потянулись тысячи несчастных матерей со своими больными чадами. Они шли в Кремль, в церковь Рождества Иоанна Предтечи и мученика Уара (это был храм, основанный за полтора столетия до первого упоминания Москвы в летописи).

Протоирей Н. Извеков записал рассказ московского старожила по этому поводу: «Простонародье из имени Уар сделало Увар и обратило его придел в особое место моления для испрошения здравия своим малолетним детям, одержимым болезнью и восклицающим: „ува, ува“. Их великим числом привозят даже из деревень к тому приделу и полагают на белый камень под образ святого мученика Уара по одиночке с таким от матери приговором: „Увар, Увар, возьми мой товар, а коли не возьмёшь, мне отдай"».

Паломничество несчастных матерей в храм Рождества Иоанна Предтечи и мученика Уара прекратилось в 1847 году со сносом церкви.

«Долина печали и область скорби»

Такой видели Московскую Русь те немногие иностранцы, которые побывали в нашей стране при Иване Грозном. Одним из таковых оказался немецкий дворянин Альберт Шлихтинг.

Попав в плен, он вскоре оказался в Москве, где пристроился слугой к врачу, лечившему самого царя. Конечно, Шлихтинг кое-что повидал, но главное – о многом наслушался. А как известно, во многих знаниях многие печали, и Шлихтинг решил бежать. Это ему удалось.

Около 1570 года немецкий дворянин оказался в Польше. Там он рассказывал такие ужасы о Москве, что король Сигизмунд II Август захотел встретиться с ним, а затем попросил записать свой рассказ о Московии Ивана Грозного. Документ, составленный Шлихтингом, имел следующее название – «Краткое сказание о жестоком правлении московского тирана Васильевича».

Это действительно сказание, о котором современный историк В. Р. Мединский пишет: «В записках Шлихтинга нет никаких политических обобщений. Просто перечисление пыток и казней. Цифры убитых и умерших под пытками называет такие, что, если их сложить, получится больше миллиона человек. Всё городское население России того времени».

Ситуацию, сложившуюся в стране (террор) Шлихтинг объяснял особенностями мышления и психики, свойственными русским: «Московитам врождено какое-то зложелательство, в силу которого у них вошло в обычай взаимно обвинять и клеветать друг на друга перед тираном и пылать ненавистью один к другому, так что они убивают себя взаимной клеветой. А тирану всё это любо, и он никого не слушает охотнее, как доносчиков и клеветников, не заботясь, лживы они или правдивы, лишь бы только иметь удобный случай для погибели людей, хотя бы многим и в голову не приходило о взведённых на них обвинениях»[32].

Конечно, польского короля Шлихтинг уверял, что пишет и говорит только «правду и ничего кроме правды», и своё сказание начал торжественным заверением: «То, что я пишу вашему королевскому величеству, я видел сам собственными глазами содеянным в городе Москве. А то, что происходит в других больших и малых городах, едва могло бы уместиться в целых томах».

Записка Шлихтинга пришлась как нельзя вовремя: папа Пий V именно в это время собрался установить связи с Москвой, чтобы привлечь её на борьбу с турками. Польский король сразу запаниковал: испугался, как бы между московской и папской курией не завязалась дружба. Поэтому он переправил сказание Шлихтинга в Рим.

Там творение безвестного немецкого дворянина произвело желаемое Сигизмунду впечатление, и папа написал Шлихтингу: «Мы ознакомились с тем, что вы сообщили нам о московском государе; не хлопочите более и прекратите сборы. Если бы сам король польский стал теперь одобрять нашу поездку в Москву и содействовать ей, даже и в этом случае мы не хотим вступать в общение с такими варварами и дикарями».

Из этого письма видно, что Шлихтинг был двойным агентом – папы Римского и польского короля. А потому неслучайно попал в плен к русским, а потом составил свой отчёт о «виденном» в том духе, который соответствовал желанию Сигизмунда II и напугал Рим.

Другой «сказочник» – Генрих Штаден – тоже был немцем. Родился он в Вестфалии в бедной семье бюргера и, будучи чрезвычайно активным, рано встал на путь авантюризма. С полуразбойничьим отрядом попал в Ливонию, откуда «бежал под страхом виселицы».

Из Ливонии Штаден проследовал в Московию. Приняли его хорошо: определили в опричнину и выделили имение. Конечно, иноземец охотно участвовал в «мероприятиях» опричников. Об одном из походов вспоминал: «Я был при великом князе с одной лошадью и двумя слугами. Когда же я вернулся в своё поместье с 49 лошадьми, из них 22 были запряжены в сани, нагруженные всяким добром, я послал всё это на мой московский двор. Тут начал я брать к себе всякого рода слуг, особенно из тех, которые были наги и босы. Им это пришлось по вкусу. А дальше я начал свои собственные походы…»

Вот рассказ об одном из них: «Из окон женской половины на нас посыпались каменья. Я быстро взбежал по лестнице с топором в руке. Наверху меня встретила княгиня, хотевшая броситься мне в ноги. Но, испугавшись моего грозного вида, она побежала назад в палаты. Я же всадил ей топор в спину, и она упала на порог. А я перешагнул через труп и познакомился с их девичьей».

Через год после похода на Новгород Иван IV переформировал опричные полки. Ни в один из них вестфальский проходимец не попал и лишился своих владений. Пришлось покинуть негостеприимный край. После ряда нечистоплотных приключений Штаден вернулся на родину.

В 1576 году он обосновался в имении Люцелыптейн в Вогезах у пфальцграфа Георга Ганса. Там в течение года Штаден составил записки о России, которые имеют следующие части: «Описание страны и управление московитов», «Проект завоевания Руси», «Автобиография и обращение к императору Священной Римской империи Рудольфу II Габсбургскому».

В своих записках Штаден оболгал и очернил русский народ. Московиты у него дикие и грубые невежды, их завораживает жестокость; и управлять ими можно только с помощью палки. Это толпа дикарей, грабителей и насильников. Русские неспособны к упорядоченной жизни в рамках цивилизованного государства и должны быть подчинены западным государям. А потому Штаден предлагал императору Рудольфу: «Ваше римско-кесарское величество должны назначить одного из братьев вашего величества в качестве государя, который взял бы эту страну и управлял бы ею. Монастыри и церкви должны быть закрыты, города и деревни должны стать добычей воинских людей».

Покорить Московию, как полагал автор «Проекта…», не составит особых трудностей: «Потребная для того первоначальная сумма равна 100 000 талеров. И воинские люди должны быть снаряжены так, что, когда они приедут в страну великого князя, они могли бы служить и в коннице. Это должны быть такие воинские люди, которые ничего не оставляли бы в христианском мире: ни кола, ни двора. Таких ведь много найдётся. Я видел, что такое великое множество воинских людей побиралось, что с ними можно было бы взять и не одну страну. И если бы великий князь имел в своей стране всех побирох из военных, которые шатаются по христианскому миру – причём некоторые из них поворовывают, за что кое-кого вешают, – то он захватил бы все окрестные страны, у которых нет государей и которые стоят пустыми, и овладел бы ими».

За плечами у Штадена были нищее детство, вороватая юность, разбойная молодость и авантюрная зрелость. Ничему и никогда он не учился серьёзно, отсюда химерический план завоевания Московии силами деклассированных элементов западного мира. Конечно, его предложения по покорению восточных «варваров» никто серьёзно не воспринял. Но его книга «О Москве Ивана Грозного» получила распространение и сыграла свою негативную роль. В публицистике Запада за Иваном IV утвердилась весьма невыгодная репутация. И это на фоне массовых казней при Генрихе VIII в Англии, Варфоломеевской ночи во Франции и зверств Карла V и Филиппа II в Испании. «Гуманизм» наших «доброхотов» всегда был избирательным.

В 1581–1582 годах в Москве обретался Антонио Поссевин. Монах-иезуит прибыл на Русь, чтобы послужить посредником в переговорах русского царя со Стефаном Баторием, польским королём, вторгшимся в ходе Ливонской войны в русские границы, взявшим Полоцк, Великие Луки и осадившим Псков. Будучи легатом папы Григория XIII, Поссевин надеялся с помощью иезуитов добиться уступок от Иоанна IV, пользуясь сложным внешнеполитическим положением Руси. Его целью было вовсе не примирение враждующих, а подчинение Русской церкви папскому престолу Папа очень надеялся, что Поссевину будет сопутствовать удача, ведь Иоанн Грозный сам просил принять участие в деле примирения, обещал Риму дружбу и сулился принять участие в крестовом походе против турок.

«Но надежды папы и старания Поссевина не увенчалось успехом, – писал известный историк русской церкви М. В. Толстой. – Иоанн оказал всю природную гибкость ума своего, ловкость и благоразумие, которым и сам иезуит должен был отдать справедливость… Отринул домогательства о позволении строить на Руси латинские церкви, отклонил споры о вере и соединении Церквей на основании правил Флорентийского собора и не увлёкся мечтательным обещанием приобретения… всей империи Византийской, утраченной греками будто бы за отступление от Рима».

Провал миссии Поссевина сделал его личным врагом царя, и он не пожалел мрачных красок при характеристике Ивана IV и описании жизни русских, главным «недостатком» которых он считал православную веру и называл её полуязыческой. Именно из-за православия, полагал он, в Московии процветают тиранство (и в семье, и в государстве), воровство, повальное пьянство и невежество. При этом русские остаются очень высокого мнения о себе.

Поссевин оказался первым иностранцем, заговорившим о плохих русских дорогах. Это, конечно, не было случайностью: возмущался нашими дорогами житель Средиземноморья, той области, которая изобиловала древними путями, оставленными римлянами. Поднятые над местностью и вымощенные камнем, они не подвергались затоплениям и простояли без ремонта полторы тысячи лет.

Что касается Англии, Северной Франции, Германии и Польши, то они в это время были не лучше российских, и представители этих стран до поры до времени помалкивали о бездорожье Московии.

Впрочем, что дороги! Поссевин первым пустил слух об убийстве Грозным собственного сына. Более того, был причастен к смерти Ивана Грозного, так как в августе 1582 года в отчёте Венецианской синьории заявил, что «московскому государю жить недолго». По поводу этого «провидения» современный историк пишет: «Такое утверждение тем более странно, что, по словам Карамзина, до зимы 1584 года у царя не было заметно ухудшения здоровья. Чем можно объяснить уверенность иезуита в скорой смерти царя? Только одним – сам папский посол был причастен к кончине Иоанна. То есть за время нахождения в Москве иезуит сумел войти в доверие какой-то группировки, враждебной царю, знал о её намерениях, а возможно, и обнадёжил содействием Ватикана и польского короля Сигизмунда. Словом, темна во реце водица».

Самое продолжительное время (1573–1591) находился в России Джером Горсей. Это был типичный представитель нового английского дворянства, не брезговавшего торговыми делами. Как управляющего конторой торговой компании, его лично знал и привечал царь (даже хвастался перед ним своими драгоценностями).

В Московию Горсей поставлял порох, медь, другие припасы, которые были нужны для ведения Ливонской войны. В Московии Горсей приумножил своё наследственное состояние. Тем не менее будущий рыцарь и член парламента называл обогатившую его страну не иначе, как «долина печали» и «область скорби». В «Записках о России» он подчёркивал, что жизнь в этой стране безмерно трудна, жестока, полна лишений и ужасов.

Совершенно дики статистические данные, которые приводит Горсей. Так, по его сообщению, новгородский погром стоил городу 700 тысяч убитыми. Это в 20 раз больше всего населения города и в 230–350 – его реальных потерь. Как говорится, лги, да знай меру.

Лучшую оценку всем завиральным сочинениям иностранцев о Московском царстве эпохи Ивана Грозного дают они сами. Так, в 1591 году в Англии вышла книга Джильса Флетчера «О государстве русском, или Образ правления русского царя с описанием нравов и обычаев жителей этой страны». Автор так постарался очернить русских «варваров», что книгу старалась уничтожить торговая компания, в которой он служил: её руководство испугалось осложнений с Москвой.

Другой иностранец, Исаак Масса, описывая двор Ивана Грозного, замечал: «Мне надлежало бы немного рассказать об его ужасной тирании, но это не относится к предмету предлагаемого сочинения, и об этом много раз помянуто во всех историях, и посему здесь неуместно, к тому же говорят о нём столь различно, что писать о сём совершенно правдиво невозможно».

К сожалению, тенденция к цивилизации русских «варваров», сформировавшаяся в эпоху Грозного, со временем только усилилась и в наши дни приобрела гиперболические формы. Приведём в качестве иллюстрации этой мысли один пример. Вот поползновение бостонского политика Генри Патнема:

– Не должны ли мы вырвать из мрака Россию и позволить радостному свету свободы проникнуть в суровую крепость Сибири, а движущимся вперёд знамёнам демократии войти в угрюмую твердыню московитского деспотизма?

Конечно, многое можно чего сказать по поводу сегодняшних глобализаторов, но это выходит за рамки данной книги.

* * *

1584 г. Иван IV отдал приказ о начале строительства большого города-порта при впадении Северной Двины в Белое море. Этот город (будущий Архангельск) должен был возместить потерю Нарвы, восстановив торговлю России с Западной Европой через северный морской путь.

Душегубец

В последний год своей жизни Иван Грозный составил ряд списков жертв опричного террора – синодики. В одном из них читаем: «По Малютине скаске новгородцев отделал 1490 человек да 15 человек нс пищалей отделано». Это выдержка из отчёта карательного похода на Новгород зимой 1569/ 70 годов. Примерно столько же новгородцев было убито после прихода в город самого царя с главными силами опричнины.

Много это или мало? 11,5 % от всего населения города. И по-видимому, число жертв опричного террора занижено, ибо разгром был так сокрушителен, что спустя почти два десятилетия при очередной переписи населения Новгорода переписчики постоянно отмечали: «двор пуст», «место пусто». И это неудивительно: город понёс потери в населении равнозначные тем, которые наша страна претерпела в годы Великой Отечественной войны (около 10 % на фронтах и мирных граждан). То есть царь тоже вёл войну, но с населением своего государства.

По расчётам Р. Г. Скрынникова, специалиста по эпохе Ивана Грозного, общее число жертв, занесённых в синодики царя, составляет четыре с половиной тысячи. Это, конечно, далеко не все, так как опалы бояр сопровождались погромами их владений, расправами с их ближайшим окружением и простыми людьми. А сколько людей погибло от рук опричников в Твери и по дороге крамольников в Новгород? Никто этого не знает – и жонглируют данными Скрынникова. Вот, мол, всего-то 4500! А, например, в Нидерландах, с 1548 по 1581 год, находившихся под властью Карла V и Филиппа II, число жертв дошло до ста тысяч. В течение одной ночи (23 января 1572 года) во Франции было зверски убито более трёх тысяч гугенотов. И это не возмутило христианский мир. По случаю Варфоломеевской ночи был иллюминирован католический Рим, а папа Григорий XIII поздравил короля Карла IX и его мать Екатерину Медичи с «богоугодным делом». В Англии Генриха VIII за «бродяжничество» было повешено 72 тысячи крестьян, согнанных со своих земель, превращённых в овечьи пастбища.

Екатерина Медичи

Словом, зря «клевещут» историки на бедного Иванушку – таково было время, и русский царь не стал в нём исключением. Конечно, есть в этом своя сермяжная правда, но она не истина в последней инстанции. Грозного осуждают не за жестокость, которая во многих случаях может быть оправдана, а за душегубство, за бессудные расправы с неповинными людьми, за изощрённость казней и пыток, примеры чему приводит современный историк М. Зарезан.

Конец династии

Фёдор Нагой был окольничим. Он ведал придворными церемониями, сопровождал царя на приёмах и во время его поездок, входил в состав Боярской думы, хотя боярином не являлся, но стать таковым хотел. Нежданно-негаданно ему засветило – государь прислал сватов к его дочери Марии.

Конечно, Нагой знал о печальной участи предшествующих супруг тирана: странной смерти Марфы Сабуровой через две недели после венчания, пострижении в монахини девицы Анны Колтовской, утоплении в полынье Марии Долгоруковой, смерти Анны Васильчиковой вскоре после свадьбы, погребении заживо Василисы Мелентьевой.

Не хотелось подобной судьбы для родной дочери. Но случай! Когда ещё представится нечто подобное, да и не воспротивишься грозному государю. Словом, 6 сентября 1580 года Иван IV обвенчался с 16-летней красавицей Марией Нагой.

Похотливый и развратный государь находился в это время в состоянии физического полураспада. «Ему было только пятьдесят лет с небольшим, а он казался дряхлым, глубоким стариком», – писал историк Н. И. Костомаров. Юная царица с содроганием ждала каждой ночи, боясь не угодить государю. Основным чувством, господствовавшим в её сознании, был страх, временами переходивший в ужас (день смерти старшего сына царя).

19 ноября 1581 года Мария родила сына. Ребёнок (его назвали Дмитрием) стал для неё отрадой и спасением от душевных ран. Да и царь после кончины сына несколько присмирел.

Кремль стал похож на монастырь. Царь каялся в своих преступлениях, жертвовал святым обителям сокровища из казны и составлял списки (синодики) своих личных жертв, требовал постоянно служить по убиенным. Но умирать не хотел, за жизнь цеплялся, свозя со всей Руси знахарей и колдунов. Возмездие пришло 18 марта 1584 года.

Царевичу Дмитрию было в это время два года и четыре месяца. Рос он слабым и больным ребёнком, страдал нервными припадками, похожими на эпилептические. Во время припадков он был невменяем: «за что ухватится зубом, то и объест, объедал руки матери своей и Ондреевне, дочке Нагого, едва у него отняли». Это было следствием переживаний матери, её постоянного страха перед супругом-иродом, которого сменил на троне его сын Фёдор.

Вдову с сыном отправили в Углич. 15 мая 1591 года там произошла трагедия: девятилетний ребёнок погиб. Сразу возникло две версии случившегося: несчастный случай и убийство. По первой Дмитрий играл на заднем дворе в тычку (в «ножички»), упал в сильном припадке горлом на нож и нанёс себе смертельную рану. Версия неправдоподобная. По второй его убили, чтобы расчистить дорогу к власти Б. Годунову (у царя Фёдора Ивановича детей не было).

Гибель царевича Дмитрия

Горожане полагали, что Дмитрия погубили по распоряжению царского представителя в Угличе. Это вызвало бунт. Подозреваемые в содеянном были убиты. Следственная комиссия, присланная из Москвы, пришла к следующему выводу: «Царевичу Дмитрию смерть учинилась Божьим судом». Комиссию возглавляли митрополит Геласий и боярин Василий Шуйский.

После похорон царевича Марию Нагую постригли и под именем Марфы сослали в монастырь Святого Николая на реке Выксе. Сослали и забыли. Но через 12 лет пришлось вспомнить: на западной границе Руси появился самозванец, который выдавал себя за царевича Дмитрия.

Инокиню Марфу срочно привезли в Москву и представили пред светлые очи нового государя. Борис Годунов приказал:

– Говори правду, живой твой сын или нет?

– Не знаю, – ответила бывшая царица и с явной издёвкой добавила: – У Бога все живы, али не так?

Царь был с супругой, та в ярости набросилась на инокиню, осыпая её бранью. Отстранив жену, Годунов попросил Марфу, назвав её прежним именем:

– Говори, Мария, всё, что знаешь.

– Сказывали мне, что он жив, – тихо молвила инокиня. – Вроде бы его тайно увезли из России, куда – не знаю. А тот, кто говорил, давно уже в могиле.

Конечно, Марфа лгала: что она, не видела, кого хоронила? Не знала, над чьим телом билась в рыданиях? Но это была ложь во спасение от тех, кто фактически лишил её жизни.

…За инокиней прибыли ещё раз летом 1605 года, и теперь она понимала зачем.

Встреча с мнимым сыном произошла 18 июля в селе Тайнинском. Её ввели в роскошный шатёр и оставили с «сыном». Время тянулось томительно долго, а народ ждал. Но вот они вышли вдвоём: вдова Ивана Грозного и её сын[33] Дмитрий.

В шикарном экипаже Мария въезжала в столицу. А рядом был её царственный сын. Он шёл с непокрытой головой вровень с окнами кареты. Затем вскочил на горячего коня и встретил «матушку» уже у ворот Кремля. Люди утирали слёзы умиления. А для Марии это был первый день, когда она почувствовала себя царицей.

Она опять солгала. Уже дважды. Но этот день стоил отступничества. После рождения сына это был второй счастливый день в её трагической жизни.

Мария снова стала царицей. И не полузаконной женой самодержца-самодура, а матерью законного государя[34]. Десять месяцев она прожила в почёте и поклонении в Вознесенском монастыре. Но 17 мая 1606 года грянул гром – государственный переворот и убийство обретённого сына.

Разъярённая толпа приволокла изуродованный труп Лжедмитрия к келье Марии и потребовала ответить ей:

– Этот убитый – не твой ли сын?

– Спрашивать надо было, когда живой он был, а теперь он, конечно, не мой, а Божий.

Через две недели после этих событий, 3 июля, в Архангельском соборе Кремля состоялось перезахоронение останков царевича Дмитрия, привезённых из Углича. Раку с останками нёс новый царь Василий Шуйский. Инокиня – мать, обливалась слезами, просила его и духовенство простить ей грех согласия с Лжедмитрием. Народ, по замечанию летописца, «рыдал, исполненный умиления».

Это был триумф, печальный триумф всей жизни Марии. Прах её сына успокоился в усыпальнице русских царей – рядом с прахом его отца Ивана Грозного. Это было официальное признание законного наследника великого государя и последнего представителя династии Рюриковичей.

* * *

А на ум опять приходят сомнения: того ли захоронили? Вот свидетельство очевидца – французского офицера на русской службе Маржерета, который писал о перезахоронении тела

ребёнка «невредимого, в одежде свежей и целой, как в день погребения, даже орехи оказались целыми в его кулачке».

Что-то в этом свидетельстве смущает. Сохранность одежды и трупа? Орешки в кулачке ребёнка? Но если он перед смертью играл в «тычок», то не мог держать в одной руке нож, а в другой орешки. А если держал, то, значит, не сам себя убил, а его зарезали. Вопросы, вопросы…

Впрочем, главный вопрос для истории решён категорически достоверно: с гибелью царевича Дмитрия, последнего сына Ивана IV Васильевича, династия Рюриковичей пресеклась. Случилось то, чего больше всего боялся Грозный и во имя чего немеренно проливал кровь людскую. Как политик он оказался несостоятелен.

Конец изувера

Как и все деспоты, Иван IV был труслив. Проливая реками чужую кровь, как осиновый лист дрожал за собственную. Будучи человеком неглупым, понимал, что едва ли удостоится рая небесного, несмотря на все старания замолить грехи земные, которые являлись, по существу, преступлениями дикой и необузданной натуры, наделённой безграничной властью. Впрочем, Грозный панически боялся не только небесных кар, но и отмщения на земле. Сохранилась его переписка с королевой Елизаветой, в которой царь оговаривал возможность воспользоваться гостеприимством английской короны, если в России возникнет угроза его жизни.

Всех боясь и никому не доверяя, царь окружил себя кучей волхвов и чародеев. От этого подозрительного общества Грозный почерпнул начатки знаний по астрологии и магии, уверовав в силу последней.

На исходе 1583 года царь почувствовал себя совсем плохо, и в это время над Москвой появилась комета. Превозмогая себя, Грозный вышел на Красное крыльцо и долго наблюдал за небесной гостьей.

– Вот знамение моей смерти! – наконец изрёк он.

Действительно, с этого дня тело царя начало пухнуть, а изо рта несло смрадом от гниющих внутренностей. По всем монастырям были разосланы грамоты с «нижайшей» просьбой Иоанна: «В великую и пречестную обитель, святым и преподобным инокам, священникам, дьяконам, старцам соборным, служебникам, клирошанам, лежням и по кельям всему братству: преподобию, ног ваших касаясь, князь великий Иван Васильевич челом бьёт, молясь и преподобию вашему, чтоб вы пожаловали, о моём окаянстве соборно и по кельям молили Бога и пречистую Богородицу, чтоб господь Бог и пречистая Богородица ваших ради святых молитв моему окаянству отпущение грехов даровали, от настоящие смертные болезни освободили и здравие дали. И в чём мы перед вами виноваты, в том бы вы нас пожаловали, простили, а вы в чём перед нами виноваты, и вас во всём Бог простит».

Царь не хотел умирать и судорожно цеплялся за малейшие признаки улучшения в своём состоянии. По всему царству стали собирать волхвов, надеясь на благоприятные предсказания. Не вышло. Шестьдесят человек, обречённых приговором на казнь, единогласно предрекли деспоту смерть 18 марта.

Придворные холуи тут же предложили познакомить ясновидцев с кнутом и дыбой, а затем отправить на костёр. Изувер, наконец-то познавший муки плоти, милостиво отложил расправу до… 18 марта.

Сохранились рассказы о последних днях этого живого трупа, исходившего зловонием.

«Невестка, супруга Фёдорова, – пишет Н. М. Карамзин, – пришла к болящему с нежными утешениями и бежала с омерзением от его любострастного бесстыдства!»

Каждый день царя вносили на кресле в его сокровищницу, где он наслаждался видом своих богатств. Однажды пригласили туда Джерома Горсея, главу московской конторы Русского общества английских купцов, который с дотошностью небеспристрастного наблюдателя записал откровения увядшего деспота:

– Взгляните на эти драгоценные камни. Вот алмаз – самый драгоценный из восточных камней. Я никогда не любил его: он удерживает ярость и сластолюбие и даёт воздержание и целомудрие.

Конечно, за что же любить этот камень человеку, хваставшему тем, что осквернил тысячу девиц и погубил тысячи своих внебрачных детей. Ни сдержанностью, ни целомудрием царь не отличался, и это не было тайной для иноземного купца.

А. Литовченко. «Иоанн Грозный показывает сокровища английскому послу Горсею»

– О, как этот камень оживляет сердце, мозг, даёт бодрость и память человеку, очищает застывшую, испорченную кровь! – продолжал Грозный. – А вот этот драгоценный камень радужной породы[35] – враг всякой нечистоты. Испытайте его: если мужчины и женщины живут друг с другом в распутстве и около них этот камень – он лопается при злоупотреблении природою. А вот сапфир. Я очень люблю его; он охраняет, даёт храбрость, веселит сердце, услаждает все жизненные чувствования, пленяет глаза, прочищает зрение, удерживает приливы крови, укрепляет мускулы, восстанавливает силы.

Царь приказал принести свой жезл, сделанный из рога единорога и украшенный драгоценными камнями – алмазами, рубинами, сапфирами и изумрудами. Затем его лекарь Иоганн Эйлоф обвёл на столе круг и пустил в него несколько пауков. Часть из них подохла, некоторые убежали. Грозный констатировал результат опыта с жезлом:

– Слишком поздно, он не убережёт теперь меня.

Не обрадовало царя и следующее испытание. Показав ряд кораллов и бирюзу, он предложил Горсею положить ему на ладонь несколько камней. Подержав их некоторое время, Грозный сазал:

– Я отравлен болезнью. Вы видите, они показывают своё свойство изменения цвета из чистого в тусклый – они предсказывают мою смерть.

Да, и люди, и мёртвые камни вещали деспоту одно: сгинь! 15–16 марта состояние царя резко ухудшилось – он впал в беспамятство. Придворные всполошились. Царевич Фёдор приказал служить по всей Руси молебны о здравии государя, раздать большую милостыню, освободить заключённых и выкупить должников, чтобы те и другие тоже молились о здравии Иоанна Васильевича. 17 марта после горячих ванн царю стало легче, а 18-го – совсем хорошо.

Но Грозный не обольщался относительно своего положения, а потому собрал бояр и дьяков, в присутствии которых составил завещание. Наследником престола царь объявил сына Фёдора. В помощь ему был создан совет из пяти персон: Ивана Шуйского, Ивана Мстиславского, Никиты Романова, Бориса Годунова и Богдана Бельского. Царице Марии и царевичу Дмитрию был выделен удел в Угличе, опекуном ребёнка назначен Бельский. На помин своей души Иоанн приказал снизить налоги, освободить узников и отпустить пленников, простить опальных. Фёдору наказал править «благочестиво, с любовью и милостью».

Все эти распоряжения делались по христианскому обычаю «на случай», и он не замедлил представиться – наступило резкое ухудшение самочувствия царя. Духовник его Феодосий Вятка поспешил исповедать и причастить святых тайн Иоанна. Исполняя последнюю волю Грозного, вместе с митрополитом Дионисием совершил чин пострижения и схиму. Как писал позднее патриарх Иов, «благоверный царь и великий князь Иван Васильевич… восприят Великий ангельский образ и наречён бысть во иноцех Иона, и по сём вскоре остави земное царство, ко Господу отъиде».

Случилось это 18 марта 1584 года.

Да не судим бысть убивец людским судом.

Кстати. В 1964 году в Архангельском сборе Кремля вскрыли четыре гробницы: Ивана IV, его сыновей Фёдора и Ивана, видного военачальника М. В. Скопина-Шуйского. Скульптор-антрополог М. М. Герасимов по останкам царя воссоздал его прежний облик, а медицинские работники установили, что в останках Ивана IV и его старшего сына находилось ртути в пять раз больше, чем в предметах из саркофагов Фёдора и Скопина-Шуйского.

Сразу возникла мысль об отравлении Грозного. Дальнейшее исследование этого вопроса привело учёных к выводу о том, что скопление ртути в организме царя и его старшего сына объясняется тем, что этот химический элемент использовался для лечения. А лечили в XIV веке с помощью препаратов ртути (сулемы) сифилис! Кстати, образ жизни царя и его сына был таков, что заражение этой болезнью, свирепствовавшей в Европе, было весьма возможно. Вот что пишет по этому поводу специалист, профессор А. В. Маслов: «Как хроническая инфекция, сифилис нередко сопровождается глубоким и прогрессирующим нарушением обмена веществ, „стреляющими" болями в коленных суставах, практически в период обострения лишающими возможности самостоятельно передвигаться».

Действительно, в последние годы жизни Иван Грозный сильно располнел, что подтвердили исследования его останков. Вес его достигал 85–90 килограммов. Эксперты при изучении останков царя обратили внимание на мощные отложения солей на позвоночнике – остеофиты, которые причиняли мучительные боли при малейшем движении. По мнению профессора М. М. Герасимова, эта болезнь развилась в последние пять-шесть лет жизни царя, что подтверждается и историческими данными. Современники свидетельствуют, что перед смертью Иван Грозный выглядел дряхлым стариком, его носили в кресле.

Наиболее частыми причинами появления и развития остеофитов являются различные механические повреждения – травмы и инфекционно-воспалительные процессы (остеомиелит, сифилис и прочее). Безусловно, царя мучил непременный спутник сифилиса – цирроз печени, который обычно сопровождается накоплением жидкости в брюшной полости. Вспомним, что в последние годы жизни тело царя Ивана распухло и стало издавать нестерпимое зловоние. А ведь в 45 лет, как писали очевидцы, Иван IV был полон сил.

Болезнь протекала тяжело. Царь жаловался:

– Тело изнеможе, болезнует дух, струпи телесна и душевна умножишася.

Чтобы умиротворить государя, избегнуть его раздражения и гнева, врачи не жалели опасного препарата. Но передозирование вело к эпилептиформным припадкам и психологическому возбуждению. «Эти симптомы наблюдались у Ивана IV, – утверждает Маслов. – Очевидцы передают, что Иван страдал припадками, во время которых приходил „как бы в безумье", на губах выступала пена. Это – типичная картина эпилептиформных припадков. Царь „бесился на встречных". Внезапные вспышки ярости, усилившиеся к концу жизни, всё возрастающая невероятная подозрительность связаны в этот период, скорее всего, с нервно-психической болезнью.

Такова суровая правда об интимной жизни правителя, оставившего неизгладимый след в истории нашего отечества.

Приложение

В ужасах душегубства Россия оцепенела

«Настоящее ужасало будущим»

Первые 13 лет после венчания Ивана IV на царство (1547–1560) прошли, как говорили современники, «в тишине и управе». Но после смерти Анастасии, супруги царя, всё изменилось вдруг и разом: образцовый правитель и семьянин превратился в тирана и развратника. Русские летописцы писали о том, что к тишине царского благосердия пристала чуждая ему буря и превратила его многомудростный ум в яростный нрав; «и нача он многих от сродства своего сокрушати, тако же и вельмож под Сигклита своего».

Первыми пали (были отстранены от управления государством) лучшие друзья Ивана IV, его советники Алексей Адашев и Сильвестр (духовник царя). А. Курбский писал о начале неожиданной перемены в русском государстве и в методах его правления: «Вскоре по смерти Алексея Адашева и по изгнании Сильвестра потянуло дымом великого гонения и разгорелся в земле Русской пожар жестокости. Такого неслыханного гонения не бывало прежде не только в Русской земле, но и у древних языческих царей. Наш новоявленный зверь тут же начал составлять списки имён родственников Алексея и Сильвестра, и не только родственников, но всех, о ком слышал от своих клеветников.

За что же мучил он этих невинных? За то, что земля возопила об этих праведниках в их беспричинном изгнании, обличая и кляня названных льстецов, соблазнивших царя.

А он вместе с ними то ли оправдывался перед всеми, то ли, оберегаясь от чар, неизвестно каких, велел их мучить – не одного, не двоих, но весь народ, и имена этих невинных, что умерли в муках, и перечесть невозможно по множеству их».

В конце 1550-х годов в Москве пользовалась известностью некая Мария. Она славилась христианскими добродетелями и дружбой с А. Ф. Адашевым. Пустили слух о её чародействе и намерениях извести царя. Марию казнили, но не одну, а вместе с пятью её сыновьями.

Казнили брата Алексея Фёдоровича Даниила Адашева, его двенадцатилетнего сына и родственника Ивана Шишкина, трёх Сатиных, сестра которых была замужем за Алексеем Адашевым.

За правдивое слово погиб князь Дмитрий Оболенский. Оскорблённый надменностью царского любимца Фёдора Басманова, он «влепил» ему:

– Мы служили царю трудами полезными, а не гнусными делами содомскими!

Конечно, Басманов сообщил о случившемся своему покровителю. Взбешённый Иоанн за обедом вонзил Оболенскому нож в сердце (по другим источникам – велел задушить его).

Жертвой своей смелости стал князь М. П. Оболенский-Репнин. Михаил Петрович был весьма знатен. Род Репниных восходил к Михаилу Всеволодовичу, великому князю киевскому, причисленному церковью к лику святых. Мать Михаила Петровича была дочерью польского короля Казимира II.

В юности царь приблизил Репнина к себе, так как тот знал толк в богословии и умел поговорить на отвлечённые темы. На свадьбе Ивана Васильевича и Анастасии Романовой Михаил Петрович исполнял самую почётную миссию: охранял постель молодых от бесовского сглаза.

Вся жизнь Репнина прошла в походах и сражениях, весьма удачных для него. Царь был доволен им, хотя Михаил Петрович отличался прямодушием и правдолюбием. До поры и времени Иван Васильевич терпел это. Но как-то на пиру с масками опричники попытались напялить личину на Репнина. Рослый и сильный, он вырвался их рук затейников, сорвал с себя маску и в гневе заявил во всеуслышание:

– Государю ли быть скоморохом? По крайней мере, я, боярин и советник Думы, не могу безумствовать.

Царь выгнал Репнина, а через несколько дней он был убит на молитве в церкви.

Без суда и вины были умерщвлены член Думы князь Юрий Кашин и его брат, князь Дмитрий Курлятов (друг А. Адашева) со всем семейством. Первостепенного вельможу князя М. И. Воротынского с женой, сыном и дочерью сослали на Белоозеро. Воеводу И. В. Шереметева («ужас крымцев») ввергли в железа.

А. Курбский писал о трагической эпопее Ивана Васильевича: «Царь мучил Шереметева злою узкою темницею с острым помостом, и сковал тяжкими веригами по рукам и ногам, и по чреслам обруч толстый железный, и к тому обручу 10 пуд железа привесите повеле. Потом пришёл глаголати с ним. Угрожаемый новыми муками, Шереметев сказал:

– Твори, еже хощеши; уже бо ми близ пристанище, и другие ответы зело премудрый, яко философ или учитель великий, отвещавал ему».

Но царя интересовали более меркантильные вещи, и он спросил:

– Где казна твоя? Ты слыл богачом.

– Государь! – отвечал страдалец. – Я руками нищих переслал её к моему Христу Спасителю.

Ответ этот тронул чёрную душу властелина («умилився мало»), и он повелел освободить Шереметева от уз и перевести в «легчайшую темницу». Потом, по-видимому, раскаялся в своей мягкости и приказал удавить брата Ивана Васильевича – думного советника и воеводу Никиту.

Подводя итоги первой волне террора, обрушившегося на окружение А. Адашева и Сильвестра, Н. М. Карамзин писал: «Москва цепенела в страхе. Кровь лилася; в темницах, в монастырях стенали жертвы. Но тиранство ещё созревало: настоящее ужасало будущим!»

«На лице его изобразилась мрачная свирепость»

Иван IV был высок ростом, строен и широкоплеч, имел крепкие мышцы и широкую грудь, прекрасные волосы, прямой нос, проницательные серые глаза, исполненные огня. 2 февраля 1565 года, после двухмесячного отсутствия, он вернулся в Москву сильно изменившимся: лицо его стало мрачным, светлый взор потускнел, на голове появились проплешины, борода поредела. Некоторые из современников царя говорили, что его было трудно узнать.

3 февраля Иван IV созвал духовенство, бояр и наиболее знатных чиновников, которым объявил о введении опричнины. Напуганные народными воплями («всенародным плачем») и перспективами смуты, первые лица России покорно приняли устав опричнины, изложенный им царём. Ровно через месяц они увидели его исполнение.

4 февраля в Москве начались казни «изменников». Первой жертвой тирана стал воевода А. Б. Горбатый-Шуйский. Князь был потомком святого Владимира, Всеволода Великого и древних князей суздальских. Он участвовал в завоевании Казанского ханства и вообще был «муж ума глубокого».

Александру Борисовичу выпала тяжёлая участь умереть вместе с сыном, семнадцатилетним юношей. Оба спокойно шли к месту казни, держась за руки. Сын не хотел видеть смерти отца и первый склонил голову под меч палача. Отец отвёл его от плахи, сказав: «Да не зрю тебя мёртвого!» Юноша уступил. Когда зло свершилось, он взял отсечённую голову, поцеловал её и шагнул навстречу судьбе.

В этот же день были казнены: шурин А. Б. Горбатого Пётр Ховрин, окольничий Головин, князья И. Сухой-Кашин, Дм. Шеврёв (посажен на кол) и П. И. Горенский. О последнем Иван IV приказал послам давать следующие разъяснения: «А нечто вопросят про князя Петра Горенского, цего его царь казнил, а молитви: князя Петра государь пожаловал великим жалованьем и держал блиско себе. Князь Пётр учал быти в государских делах не по государскому приказу, и государь наш хотел его посмирити, учал его держати от себя подале, и послал его на свою службу. И князь Пётр, узнав свои вины, побежал в Литву, и догонили его на рубеже. И государь велел его казнити».

Побои, пытка

Другие бояре – Л. А. Салтыков, князь В. Серебряный, И. Охлябинин и 3. Очин-Плещеев – должны были представить за себя поручителей в неизменной и верной службе государю. Бояр И. Куракина и Дм. Немого постригли. У многих дворян и детей боярских отняли имения, других с семействами сослали в Казань.

Боярин и воевода И. П. Яковлев, один из знатнейших вельмож и ближний родственник покойной царицы Анастасии, также навлёк на себя опалу. Но царь не решился расправиться с ним. Проявив «милосердие», он ограничился тем, что взял с Ивана Петровича клятвенную грамоту с обязательством не покидать пределы Московии.

* * *

Летом 1566 года в Москве проходили заседания Земского собора – русского парламента XVI столетия. Царю были нужны деньги на продолжение войны с Ливонией, и он их получил. Но торжество властелина было омрачено обращением к нему большой группы бояр и дворян с просьбой отменить опричнину. Челобитчики, возглавляемые князем В. Ф. Рыбиным-Пронским писали о нестерпимом произволе опричников в отношении земцев.

Иван IV расценил это выступление как мятеж. Всех, чьи подписи стояли под челобитной, в тот же день арестовали. 50 человек били палками на торговой площади (по другим сведениям, царь, «негодуя на увещание, велел схватить и разрубить челобитчиков на куски»). Троих земцев – Рыбина-Пронского, И. Карамышева и К. Бундова – обезглавили. Вотчину первого из них (Кострома и окрестности) взяли в казну.

Дело И. П. Фёдорова-Челядина

Зная о безмерной подозрительности и садистских наклонностях Ивана IV, противники Московии с успехом пользовались этим. В начале 1568 года российская верхушка – бояре Бельский, Мстиславский, Воротынский и Фёдоров – получили предложение польского короля Сигизмунда II о переходе в его подданство. Конечно, всем гарантировалось предоставление огромных вотчин и прав, о которых под властью московского тирана они и мечтать не могли.

Бояре представили полученные грамоты своему владыке, и царь приказал им ответить Сигизмунду. Фёдоров написал польскому королю: «Как мог ты вообразить, что я, занося ногу во гроб, вздумал погубить душу свою гнусною изменою? Что мне у тебя делать? Водить полков твоих я не в силах, пиров не люблю, веселить тебя не умею, пляскам вашим не учился».

В ответ на это письмо поляки подключили к провокации литовского гетмана Г. А. Ходкевича, более осведомлённого в московских делах. И тот предупредил Фёдорова, что над ним собираются «кровопроливство вчинити». Иван Петрович уверенно отверг «клевету» гетмана: «Не быти может, что царскому величеству без вины кого карати».

Это писалось в Полоцке 6 августа, когда уже заканчивался карательный поход Ивана IV по обширнейшим владениям Фёдорова[36], одного из богатейших людей Московского царства. Погром начался с Коломны, в окрестностях которой находились родовые вотчины Челядиных. Опричники казнили кравчего Фёдорова Т. Собакина, боярина А. Кожина, дьяка С. Антонова. Жертвами кромешников стали не только родственники и слуги опального, но и дворовые мастера, челядь в деревнях и сёлах. Кровавые «подвиги» в имениях Фёдорова положили начало быстрому возвышению Малюты Скуратова.

Главные владения конюшего находились на границе с Новгородской землёй в Бежицком верху. Карательный поход туда Иван IV возглавил лично. Он продолжался пять недель. Холопов и челядь опричники запирали в избы на барском дворе и взрывали их. Сжигали барские амбары, секли скот, спускали воду из прудов, грабили крестьян.

Со слов очевидца А. Курбский рассказал о расправе царя с окольничим И. Б. Колычевым. В одном из имений Фёдорова опричники увидели высокое здание, напоминавшее собой башню. На самый её верх они отнесли окольничего Ивана Борисовича, предварительно связав его. В нижние, более обширные помещения, загнали всех обитателей имения и заперли их. «Под ту храмину, тако и под другие, близко стоящие, несколько бочек пороха повелел [царь] поставити. А сам стал издалеча, яко под супостатным градом ожидающе, егда взорвёт храмину. Когда ж взорвало и разметало, тогда он со всеми кромешниками своими, со всем полком диавольским, вей велигласно возопивше, всеми уздами конскою скоростию расторганных телес зрети поскачиша».

Иностранцы, имевшие возможность наблюдать за карательными деяниями Грозного, писали: «Великий князь вместе со своими опричниками поехал и пожёг по всей стране все вотчины, принадлежавшие Ивану Петровичу» (Г. Штаден).

Литовский хронист А. Гваньини в своей «Sarmatia» с «Описанием государства Московского» (1581) писал: «В течение почти целого года царь объезжал города и деревни во владениях Ивана Петровича, предавая их огню и мечу. Всю скотину, вплоть до собак и кошек, он велел изрубить на куски и превратить в ничто, деревни и имения – сжечь и смешать с землёй».

Этим свидетельствам вторят ливонские дворяне И. Таубе и Э. Крузе: «Он сжигал и убивал, всё, что имело жизнь и могло гореть: скот, собак и кошек, лишал рыб воды в прудах, и всё, что имело дыхание, должно было умереть и перестать существовать».

Трагична была участь одушевлённого «имущества» опальных вельмож: «Бедный, ни в чём не повинный деревенский люд, детишки на груди у матери и даже в чреве были задушены. Женщины, девушки и служанки были выведены нагими в присутствии множества людей и должны были бегать взад и вперёд и ловить кур. Всё это для любострастного зрелища, и когда это было выполнено, приказал он застрелить их из лука».

В начале июля опричники отчитались в убийстве 369 человек; 293 из них относились к боярским слугам, 50–60 человек были дворянами. За следующие два месяца «отделали» ещё 80–90 помещиков и членов их семей.

Р. Г. Скрынников, исследователь эпохи Ивана Грозного, писал о разгроме фёдоровских владений: «Побоище носило беспорядочный характер. Хватали без всякого разбора друзей и знакомых конюшего, родню находившихся в эмиграции дворян. Оговорённых людей казнили без суда, а иногда и без предъявления обвинений. Следствие производилось в строгой тайне. Осуждённых били батогами, добиваясь выдачи всего имущества, а затем казнили. Тех, у кого нельзя было заполучить, убивали прямо на улице».

«Суд» над И. П. Фёдоровым проходил 11 сентября в парадных покоях монаршего дворца. Иван IV собрал Думу, опричных и земских дворян. Затем в зал ввели подсудимого. Разбирательство дела конюшего было заменено фарсом. Царь передал Фёдорову свою мантию и велел сесть на трон. Иван Петрович подчинился. Тогда тиран преклонил перед ним колени и обратился к своей жертве с речью:

– Ты имеешь то, что искал, к чему стремился, чтобы быть великим князем московским и занять моё место. Вот ты ныне царь, радуйся теперь и наслаждайся владычеством, которого жаждал.

Свою речь царь завершил ударом ножа в грудь Фёдорова. Опричники завершили дело, бросив труп конюшего в навозную кучу на берегу Неглинной.

Одновременно с Фёдоровым казнили М. И. Колычева, брата митрополита. Иван IV велел отрубить ему голову и отвезти её в монастырь Николы Старого, где пребывал Филипп. Царь пытался запугать митрополита, «преломить его душу» накануне суда над святителем.

Суд над Фёдоровым и Колычевым стал сигналом к разгрому Боярской думы.

«По своему размаху, – полагал М. Г. Скрынников, – новые репрессии превзошли то, что случилось при учреждении опричнины. Запись синодика не оставляет сомнения в том, что казни членов Думы были осуществлены по заранее составленному плану, одновременно».

Были «отделаны»: И. П. Фёдоров, М. И. Колычев и три его сына (Булат, Симеон и Миноу), М. Лыков с племянником, князья А. Катырев, Ф. Троекуров, И. Булгаков-Курака, Дм. Ряполовский (славный воин, одержавший ряд побед над крымцами).

Были умерщвлены три ростовских князя. Один из них – воевода в Нижнем Новгороде. Опричники, присланные Грозным для расправы с воеводой, нашли его в церкви и объявили ему:

– Князь Ростовский! Велением государя ты наш узник.

Воеводу схватили и повезли к Волге. Он спросил: зачем?

– Поить коней, – ответили кромешники.

– Не коням, а мне пить сию воду! – заметил несчастный.

Ему отсекли голову, а тело бросили в реку. Голову, как доказательство исполненного повеления, привезли царю и положили её к ногам тирана. Злобно оттолкнув её, «благодарный» деспот «помянул» защитника отечественных рубежей:

– Любив обагряться кровию неприятелей в битвах, наконец обагрился и собственною.

Князь П. М. Щенятев, прославившийся на полях сражений, попытался укрыться от произвола, царившего в стране. Пётр Михайлович ушёл в монастырь: отказался от света, от имени, от детей и супруги. Но убийцы нашли его и истязали перед гибелью (жгли на сковороде, под ногти вгоняли иглы).

Седой старец князь И. И. Пронский-Турунтай служил ещё отцу Ивана IV, участвовал во всех походах, во всех сражениях, славных для России, и также хотел закончить своё военное поприще монахом. Его утопили.

Своего казначея X. Ю. Тютина царь приказал изрубить в его доме на мелкие куски, вместе с женой, двумя сыновьями, пяти и шести лет, и двумя юными дочерьми. Останки порубленной семьи выставили на площади. Этот зверский приказ выполнил шурин Грозного (брат царицы) черкесский князь М. Темгрюкович.

Скоро беда пришла в дом самого М. Темгрюковича. Жену своего шурина, невинную женщину, не старше 16 лет, царь приказал изрубить вместе с её полугодовалым сыном и положить во дворе, где её муж должен был ежедневно проезжать и проходить.

Думского дьяка Казарина-Дубровского и двух его сыновей постигла та же участь. Третьему удалось скрыться. Когда беглеца схватили и привезли в Москву, Иван IV велел разорвать его на четыре части четырьмя огромными колёсами – собственным изобретением царя.

Литовский хронист А. Гваньини описал его: «К первому колесу привязывают одну руку, ко второму – другую. Таким же образом – каждую ногу к остальным двум колёсам. Каждое колесо поворачивает пятнадцать человек, и будь казнимый хоть железный, хоть стальной, но шестьдесятью человеками, беспощадно тянущими в разные стороны, он разрывается на части».

Ивану IV так понравилось его палаческое изобретение, что спустя 15 лет, когда он занялся составлением списков невинно убиенных (синодики), каждый из них начинался с фамилии Дубровских: помянуть «Казарина Дубровского и сынов его, да десять человек, которые приходили на пособь», то есть на помощь.

К счастью для обрекаемых на смерть, царь редко пользовался своим изобретением (хлопотное дело). Что касается кромсания тел умерщвлённых, это практиковалось широко. Н. М. Карамзин писал о разгуле террора, связанного с делом Фёдорова: «Много других людей умертвили, когда они, ничего не ведая, шли спокойно или в церковь, или в свои приказы. Опричники, вооружённые длинными ножами и секирами, бегали по городу, искали жертв, убивали всенародно, человек десять или двадцать в день. Трупы лежали на улице, на площадях; никто не смел погребать их. Граждане боялись выходить на улицу. В безмолвии Москвы тем страшнее раздавался свирепый вопль палачей царских».

Людей не просто убивали – разрубали на большие куски. И. Траубе и. Э. Крузе, бывшие опричники, утверждали в своих записках: «Князя Петра Серебряного, князя Владимира Курлятева и много сот других (их не счесть) приказал царь изрубить (многих в их домах) и бросить куски в колодцы, из которых люди пили и брали воду для приготовления пищи».

То есть, не удовлетворяясь явным злодеянием, Иван IV травил население трупным ядом и провоцировал распространение инфекционных заболеваний.

Митрополит Филипп говорил о деяниях «великого» государя:

– Отколе солнце сияет на небе, не видано, не слыхано, чтобы цари благочестивые возмущали собственную державу столь ужасно.

Блестящая тягость

Духовную поддержку против изуверства царя и кромешников люди искали в церкви. Её глава митрополит Филипп не только пользовался авторитетом среди простонародья, но был любим всеми.

Первая встреча царя с соловецким игуменом произошла 20 июля 1568 года. На предложение Ивана IV «баллотироваться» в митрополиты пустынный инок ответил решительным отказом. Царь настаивал, упирая на то, что ему нужны верные люди, так как он окружён врагами.

– Разве не знаешь, что мои хотят поглотить меня; что ближние готовят мне гибель?

– Повинуюсь твоей воле, – уступил Филипп, – но умири же совесть мою: да не будет опричнины! да будет только единая Россия! Ибо всякое разделённое царство, по глаголу Всевышнего, запустеет. Не могу благословить тебя искренно, видя скорбь отечества.

Предшественники Филиппа (Афанасий и Герман) тоже отказались от митрополичьих кафедр. В третий раз царь не мог допустить такого конфуза, и он «гнев свой отложил». То есть решил повременить с расправой, посмотреть, как будут развиваться его отношения с упрямцем. Пока его удалось уговорить на принятие высокого духовного сана. В грамоте, составленной по этому поводу говорилось:

«Лето 7074 июля 20 понужал царь и великий князь со всем собором игумена Филиппа и митрополию. И игумен Филипп говорил, чтоб царь и великий князь оставил опришнину, а не оставит, ему в митрополитах быть невозможно. И архиепископы, и епископы царю о том били челом, о его гневу. И царь гнев свой отложил, а велел молвити, чтобы игумен Филипп в опришнину и в царский домовой обиход не вступался, а на митрополью бы ставился. И игумен Филиппа дал слово, что на волю даётся стати на митрополью, а в опришнину ему не вступатися» (Собрание государственных грамот, № 557).

Обещание, данное царю, было вынужденным. В душе смириться с его произволом патриарх не мог. Отношения между помазанником божьим и главой церкви были напряжёнными, и один случай взорвал их.

31 мая 1568 года на службу в Успенском соборе пришёл Иван IV со своими кромешниками. Все были в чёрных ризах и высоких шлыках[37]. Царь приблизился к митрополиту и ждал благословения. Филипп молчал.

Кто-то из бояр «подсказал» ему:

– Святый владыко! се государь: благослови его!

Взглянув на Иоанна, митрополит заговорил:

– В сём виде, в сём одеянии странном не узнаю царя православного; не узнаю и в делах царства… О государь! Мы здесь приносим жертвы Богу, а за алтарём льётся невинная кровь христианская. В самых неверных языческих царствах есть закон и правда, есть милосердие к людям – а в России их нет! Достояние и жизнь граждан не имеют защиты. Везде грабежи, везде убийства, и совершаются именем царским! Ты высок на троне; но есть Всевышний, Судия наш и твой. Как предстанешь на суд Его? Обагрённый кровию невинных, оглушаемый воплем их муки? Ибо самые камни под ногами твоими вопиют о мести!.. Государь! Вещаю яко пастырь душ. Боюся Господа единого!

Такого тирану никто не смел молвить. Грохнув посохом по плитам пола, он в ярости возопил:

– Чернец! Доселе я излишне щадил вас, мятежников, отныне буду таким, каковым меня нарицаете!

На следующий день начались новые казни. В узилище попали все сановники из окружения митрополита. Их терзали, выбивая «правду» о главе церкви, о его тайных замыслах. Из знати погиб князь В. Ф. Рыбин-Пронский. Самого Филиппа царь не решился тронуть.

Следующий инцидент между Иваном IV и митрополитом произошёл 28 июля. В этот день царь с опричной свитой неожиданно явился в Новодевичий монастырь, чтобы поучаствовать в крестном ходе. Филипп сделал замечание одному из его охранников в отношении его головного убора. Иоанн сразу среагировал на это. Но пока митрополит объяснил ему суть дела, опричник снял тафью, окружение тирана заверило его в том, что святитель ошибся. Царь воспринял случившееся как вызов и в гневе удалился с богослужения, осыпая Филиппа ругательствами и угрозами.

На следующий день митрополит оставил свою кремлёвскую резиденцию. Филипп обосновался в монастыре, сохраняя все атрибуты духовной власти. Отказ сложить с себя высокий сан он обосновывал обязательством, данным при поставлении в митрополиты: «За опришнину и за царской домовой обиход митропольи не оставливати».

В ответ Грозный создал комиссию из своих лизоблюдов и направил её в Соловецкий монастырь собирать компромат на бывшего игумена. Об итогах её деятельности Карамзин писал: «Изобрели доносы, улики, представили Иоанну и велели митрополиту явиться на суд [Освящённого собора]».

На клевету, излившуюся на Филиппа, он заявил:

– Государь, великий князь! Ты думаешь, что я боюсь тебя или смерти: нет! Достигнув глубокой старости беспорочно, не знав в пустынной жизни ни мятежных страстей, ни козней мирских, желаю так и передать дух свой Всевышнему, моему и твоему Господину. Лучше умереть невинным мучеником, нежели в сане митрополита безмолвно терпеть ужасы и беззакония сего несчастного времени. Твори, что тебе угодно.

С этими словами митрополит положил перед царём жезл митрополита, белый клобук и мантию. После чего обратился к церковной верхушке:

– А вы, святители, архимандриты, игумены и все служители алтарей! Пасите верно стадо Христово; готовьтесь дать отчёт и страшитеся небесного царя ещё более, нежели земного.

Иван IV жаждал опорочить добродетель в самом светлом её источнике. Поэтому добровольный отказ Филиппа от сана митрополита не принял, заявив, что ему следует ждать решения Освящённого собора, а не быть судьёй самому себе.

4 ноября церковный собор признал справедливым выдвинутое против Филиппа обвинение в «порочной жизни» и принял решение о его низложении. Оглашение решения собора Иван IV отложил, решив сделать его зрелищным.

В день Архангела Михаила (8 ноября) митрополит служил обедню в Успенском соборе Кремля. Неожиданно в него вломилась толпа вооружённых опричников. Любимец царя Ф. А. Басманов прервал службу и огласил решение собора о лишении Филиппа пастырского сана. Опричники тут же сорвали с митрополита святительскую одежду и облекли его в бедную ризу. Мётлами пастыря прогнали из храма. Усадив его в простые дровни, отвезли в Богоявленский монастырь и заключили в «злосмрадную хлевину» (камеру).

Через восемь дней узника перевели в обитель Святого Николая Старого, к которой сразу началось паломничество москвичей, сопереживавших страдальцу. Опасаясь худшего, царь приказал отвезти Филиппа в тверской Отроч монастырь.

Через год (январь 1570-го) по дороге в Новгород царь послал к оклеветанному им святителю Малюту Скуратова, который должен был испросить благословение для него. Это, конечно, был всего лишь внешний повод для визита к узнику: палач знал своё дело. Знал и о давнем желании Грозного сжечь Филиппа (Освящённый собор не решился на это). Словом, встреча с кровавым изувером стала последним днём жизни пастыря, дерзнувшего противостоять зарвавшемуся деспоту и бросившему ему в лицо провидческую фразу: «Злое сеяние не принесёт плода вожделенного».

* * *

В 1652 году по предложению патриарха Никона и ходатайству князя И. Н. Хованского прах патриарха Филиппа был перенесён в Москву Тогда же святитель был причислен к лику святых. Память его отмечается три раза в год: 9 января – кончина[38], 3 июля – перенесение мощей, 5 октября – память пяти митрополитов, выдающихся государственных деятелей, «московских и всея России чудотворцев: Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Гермогена».

Новгородская прелюдия

1569 год начался для России с потери Изборска. В январе литовцы захватили город с помощью Тимохи Тетерева и Марка Сарыхозина. Изменники переоделись опричниками и глубокой ночью постучались в ворота. Стражники (из земских), запуганные террором кромешников, открыли ворота.

В отместку царь приказал уничтожить пленных, находившихся в русских тюрьмах поволжских городов. Пленных, связанных по рукам и ногам, спускали под лёд Волги. Та же участь постигла женщин и детей. В Вологде было умерщвлено 400 польско-литовских пленных, строивших Кремль. «Великий князь приказал всех их схватить и сжечь», – свидетельствует А. Гваньини.

Иван IV считал, что у Тетерева и Сарыхозина были сообщники из администрации города и псковского населения. По его велению из Пскова и Новгорода было выслано 650 семей (2–2,5 тысячи человек). С весны на восток потянулись возы с «неблагонадёжными» лицами.

В июле из плена вернулись руководители обороны Изборска и сразу были затребованы к царю. Изборскому наместнику А. Нащокину Иоанн заявил:

– Вы не умели защищать крепость и себя самих, когда вас осаждали поляки и литовцы, так я научу вас теперь.

Нащокин и его ближайшее окружение были расстреляны опричными лучниками.

Изборская «измена» натолкнула Грозного на мысль о ненадёжности населения Псковской и Новгородской земель. В последней находилось одно из владений его двоюродного брата Владимира Андреевича Старицкого. Князья Старицкие своей родовитостью не уступали Рюриковичам и с вожделением посматривали на царский престол. Им не доверяла Елена Глинская, не верил её сын (особенно после своей болезни 1553 года, когда Владимир Андреевич помедлил присягнуть царевичу-пелёночнику Дмитрию).

10 сентября Грозный вернулся из Вологды, где провёл всё лето, и сразу взялся за брата, который воеводствовал в Нижнем Новгороде. Князя Старицкого затребовали в Александровскую слободу. Владимир Александрович явился со всей семьёй и остановился в трёх верстах от резиденции брата. Известив родственника о своём прибытии, стал ждать.

Грозный явился с большим отрядом опричников, которые окружили стан князя. Василий Грязной и Малюта Скуратов объявили Владимиру Андреевичу о его аресте за попытку отравить государя. Тут же представили «доказательство» – повара Иоанна.

С женой и детьми князя привели к царю. Все пали перед ним на колени, клянясь в своей невинности, требуя пострижения, то есть ухода в монастырь. Иоанн был неумолим.

– Вы хотели умертвить меня ядом – пейте его сами!

Подали отраву. Князь Владимир был готов умереть, но не из собственных же рук!

Тогда супруга его, умная и добродетельная женщина, видя, что спасения нет, твёрдо сказала мужу:

– Не мы себя, но мучитель отравляет нас: лучше принять смерть от царя, нежели от палача.

Князь простился с супругою, благословил детей и выпил яд, за ним – супруга и сыновья.

Расправившись с братом и его семьёй, Иоанн взялся за сопровождавших их лиц. «Сперва их для постыдного зрелища травили собаками, а затем они были застрелены и растерзаны ужасным образом. И их оставили лежать непогребёнными под открытым небом, птицам и зверям на съедение» (И. Таубе, Э. Крузе).

…Подводя итоги жизненного пути князя Владимира Старицкого, Карамзин писал: «Судьба несчастного князя Владимира произвела всеобщую жалость: забыли страх, слёзы лились в домах и в храмах. Никто не верил объявленному умыслу сего князя на жизнь государеву: видели одно гнусное братоубийство, внушённое более злобою, нежели подозрением».

«Живите и благоденствуйте в сём граде»

Венцом террора 1570 года стал Новгородский поход Ивана Грозного. Царь и его кромешное воинство шли по маршруту Клин – Тверь – Медынь – Торжок – Выдропуск – Вышний Волочёк. С первого же почтового двора от Москвы начались грабежи: «Как только опричники подошли к яму Чёрная, так принялись грабить. Где великий князь оставался на ночь, поутру там всё поджигалось и спаливалось» (Г. Штаден).

Чтобы обрушиться на «противника» неожиданно, на дороге к Новгороду пресекалось всякое движение. Некоего всадника, дерзнувшего обогнать скопище карателей, Иоанн приказал разрубить на мелкие куски, а «обрезки членов смешать с придорожной грязью».

Около 16 декабря 1569 года опричники вошли в Клин, первый город бывшего великого Тверского княжества, некогда покорённого Иваном III. «Думая, что все жители сей области суть тайные враги московского самодержавия, Иоанн велел смертоносному легиону своему начать войну. Убийство, грабёж там, где никто не мыслил о неприятеле, никто не знал вины за собой; где мирные подданные встречали государя как отца и защитника. Дома, улицы наполнились трупами; не щадили ни жён, ни младенцев» (Н. Карамзин). От Клина до Твери кромешники шли с обнажённым оружием, обагряя его кровью мирных жителей.

В Твери каратели учинили настоящий погром. По свидетельству Г. Штадена, царь приказал грабить всё – и церкви, и монастыри, и дома обывателей. И. Таубе и Э. Крузе писали: «Вешали женщин, мужчин и детей, сжигали их, мучили клещами и иными способами, чтобы узнать, где были их деньги и добро».

По приказу Грозного опричники врывались в дома тверичей и уничтожали всё, что у них было. Рубили на куски сосуды и бочки, домашнюю утварь; уничтожали дорогие товары – сало, воск, шкуры, лён. Ни одна дверь или окно не должны были остаться целыми (это в условиях зимы!). Сжигались продовольственные запасы. Люди обрекались на умирание: 27 тысяч тверичей умерло от голода, 9 тысяч перебили опричники.

В ста домах и двух тюрьмах Твери содержались иностранцы – пленные и их семьи. В разорённом городе они стали обузой для Иоанна и его правительства, поэтому были все, по выражению И. Таубе, «растерзаны и брошены под лёд» Волги.

Без всякого повода и необходимости при вступлении в Торжок по приказу царя сожгли живьём 30 псковичей «з жёнами и з детьми».

От Торжка до Новгорода 295 вёрст. На этом пути было десять ямских станций. Это не менее десяти суток движения войска. Не желая обнаружения своего движения, Грозный прошёл эти вёрсты без чрезвычайных эксцессов.

Передовые отряды опричников подошли к Новгороду 2 января 1570 года. Город сразу окружили крепкими заставами, «кабы ни един человек из града не убежал». Первым делом кромешники занялись богатым новгородским духовенством. Они заняли монастыри и опечатали казну в приходах города. Было арестовано несколько сотен игуменов, соборных старцев и попов. С каждого взыскивали по 20 рублей. Кто не мог заплатить этой пени, того ставили на правёж, то есть на публичное истязание (по А. Гваньини, царь повелел «избивати их насмерть»).

Опечатали дворы всех состоятельных людей: гостей, купцов, приказных. Последних даже оковали цепями, а их жён и детей стерегли по домам. По выражению Н. Карамзина, «царствовала тишина ужаса. Никто не знал ни вины, ни предлога сей опалы. Ждали прибытия государя».

Грозный остановился в Городище, в двух верстах от города. В воскресенье, 8 января, он отправился в Софийский собор. На Великом мосту его встретил архиепископ Пимен с чудотворными иконами.

Не приняв святительского благословения, Иоанн возопил:

– Злочестивец! В руке твоей – не крест животворящий, но оружие убийственное, которое ты вместе со своими злоумышленниками хочешь вонзить нам в сердце! Знаю умысел твой, хотите отчизну нашей державы, Великий Новгород, предать польскому королю. Отсель ты не пастор, а враг церкви и Святой Софии, хищный волк, губитель, ненавистник венца Мономахова! (Новгородские летописи. СПб., 1879, с. 430).

И после этой «обличительной» речи Иван IV приказал Пимену служить литургию. Мало того, пошёл на торжественный обед в резиденцию владыки (то есть действовал по заранее принятому плану). Летопись сообщает об этом обеде: «Начат ясти, и возопи гласом великим яростию к своим князем и боярам… И тотчас повеле архиепископлю казну и весь двор его и келпи пограбити, и бояр его и слуг переимати и за приставы отдати до своего государева указа. А самого владыку, ограбив, повеле за сторожа единаго отдати и крепко стрещи; и дати повеле из казны на всякой день за корм по 2 деньги на день. И около всего Великого Новгорода во всех монастырех повеле государь имати казны и иконы греческия, ризы драгия и колокола».

Что касается Пимена, Грозный приказал сорвать с него святительское облачение и во всеуслышание объявил:

– Менее всего надлежит тебе быть архиепископом, ну скорее флейтистом или волынщиком, а также вожаком медведей, обученных пляскам. Для этого лучше взять тебе жену, которую я тебе выбрал.

По версии литовского хрониста А. Гваньини (Описание Московии. М., 1997, с. 117), в качестве «супруги» Пимен получил от царя «жеребую белую кобылу». Этим откровенно циничным жестом Иоанн недвусмысленно обвинял владыку в скотоложстве.

Опальный Пимен, сообщает А. Гваньини, «был вынужден взгромоздиться на брюхатую кобылу. Когда он сел верхом, ему связали ноги под брюхом лошади, и сам царь сунул архиепископу инструменты (флейту, дудку и гитару), говоря: „Ну вот, у тебя есть инструменты твоего искусства. Итак, упражняйся на этих инструментах и отправляйся в труппу гитаристов в Московию"».

Разгром Новгорода

Расправившись с церковным главой Новгорода, Иван IV взялся за его паству. Описание его «деяний» на этом поприще находим в повести «О приходе царя и великого князя Ивана Васильевича, всея Русии самодержца, како казнил Великий Новгород, еже оприщина и разгром именуется»: «Царь великий князь с сыном своим сед на судилище, и повеле приводите из В. Новгорода владычных бояр и служилых детей боярских, и гостей, и великих городских и приказных людей, и жёны и дети, и повеле пред собою люте мучитити». Что это был за суд, становится ясно при указании на то, что он продолжался пять недель и каждый день на казнь обрекалось от одной до полутора тысяч человек[39].

При казни использовалось некое изобретение – «поджар»: «И по многих неисповедимых муках и телеса их некоею составною мудростию огненною поджигати, иже именуется поджар».

Опалённых («поджаренных») людей гнали на большой мост через Волхов и оттуда бросали в воду, очищенную ото льда. При этом малых детей (!) привязывали к матерям и топили их вместе. По реке на лодках разъезжали опричники и с помощью багров и палиц «помогали» тем, кто не сразу шёл ко дну.

Утопили явно не одну тысячу людей, запрудивших Волхов, так как весной множество трупов стало причиной необычайно сильного паводка. По свидетельству современника, река не могла течь по своему руслу и разлилась по зеленеющим лугам и плодородным полям.

После «водной» расправы наступила очередь самого города. Как сообщает Новгородская третья летопись, царь «со всеми воинскими людьми поехал по всему городу и по всем посадам и повеле у всех градских жителей, во всех домах и в подцерковиях, и в полатах имения их грабити, и самих мужей и жён без пощадения и без остатка бити и грабить дворы, и в хоромах окна и ворота высекати».

Как и в Твери, опричники уничтожали всё, что не могли унести: запасы продовольствия, зерно, предметы домашнего обихода, лошадей и скот. В записках Г. Штадена читаем: «Были снесены все новые постройки, было иссеченно всё красивое: ворота, лестницы, окна». Посадских обывателей, которые пытались сопротивляться, убивали на месте. Р. Г. Скрынников писал: «Новгородский посад стал жертвой дикого, бессмысленного погрома».

Но хуже всего пришлось бедноте. 1570 год – это год голода и чумы. В поисках пропитания люди бежали в богатый Новгород. Иван IV приказал гнать нищих из города. Отмечались случаи людоедства. Царь приказал утопить в Волхове всех изобличённых в этом.

Бедственное положение основной массы населения России усугублялось мерами, принятыми Грозным против распространения эпидемии: «Все города в государстве, все монастыри, посады, деревни, все просёлки и большие дороги были заняты заставами, чтобы ни один не мог пройти к другому. А если стража кого-нибудь хватала, его сейчас же у заставы бросали в огонь со всем, что при нём было«(Г. Штаден).

Ограничения в перемещении населения очень способствовали «работе» опричников, которые разгромили новгородские «пригороды» – Ладогу, Карелу, Орешек и Ивангород. Кромешники жгли и разоряли деревни, церкви и монастыри в радиусе 200–300 вёрст от Новгорода. Некоторые историки называют это войной против собственного народа, скрывая под этим термином более трагическое явление – геноцид, то есть истребление беззащитных и несопротивляющихся.

«Погуляв» пять недель на родной сторонушке и насытившись кровушкой невинных соотечественников, Грозный неожиданно сменил гнев на милость. 12 февраля, в понедельник второй недели Великого поста, на рассвете, Иоанн призвал к себе по одному именитому человеку с каждой улицы Новгорода. Смертельно запуганные, они предстали пред владыкой. Но тиран «возрел на них оком милостивым и кротким» и тихо сказал:

– Мужи новгородские, все доселе живущие[40]! Молите Господа о нашем благочестивом царском державстве, о христолюбивом воинстве, да побеждаем всех врагов видимых и невидимых! Суди Бог изменнику моему, вашему архиепископу Пимену и злым его советникам! На них, на них взыщется кровь, здесь излиянная. Да умолкнет плач и стенание; да утешится скорбь и горечь! Живите и благоденствуйте в сём граде. Идите в домы свои с миром!

И пошли рабы Божие в дома свои, оставленные «благодетелями» без дверей и окон, без домашней утвари и запасов еды, радуясь тому, что не попали в число тысяч новгородцев, отправленных «благодетелями» к царю небесному.

Разгром Новгорода был так сокрушителен, что почти два десятилетия спустя при очередной переписи города, от которой в копиях сохранились писцовые книги, переписчики постоянно отмечают: «двор пуст», «место пусто».

Причины кровавого «новгородского дела» оказались тайной даже для его участников и современников. Трудно всерьёз принять версию об измене новгородцев. И не только потому, что Литва, равно как Ливонский орден и Швеция, всегда являлась для Новгорода большим врагом, чем Москва: варварский погром собственного государства, учинённый Иваном IV зимой 1569/70 годов, практически ничего не изменил в управлении городом и землями новгородскими. Уже через два года царь жалует новгородскому архиепископу Леониду грамоту, в которой подтверждает прежние его права. Как и прежде, город управляется «пятиконецкими» старостами (Новгород делился на пять «концов»). За городом сохраняется чеканка собственной монеты. Новгородское наместничество по-прежнему самостоятельно в дипломатических сношениях с Ливонией и Швецией…

Другая версия – о заговоре в пользу князя Старицкого. Может быть, царь избивал в Новгороде его сторонников? Не похоже. За три месяца до начала похода вести с казни должны были достичь Новгорода. Зная характер Ивана IV, новгородцы, если бы ведали за собой вину, могли приготовиться к отпору… или к покаянию.

Кроме того, царь, расправлявшийся с каждым, кто во времена опричнины осмеливался давать в монастыри и церкви вклады на помин души казнённых, здесь, в самом Новгороде, перед возвращением в Москву выдал Кирилло-Белозерскому монастырю грамоту на «село Ветлинское Дмитровского уезда» для поминовения души князя Старицкого.

…После Новгорода Грозный намеревался взяться за Псков. 21 февраля горожане встретили его хлебом-солью и изъявлением полной покорности. Тем не менее все монахи и монастыри были ограблены до нитки. Опричники изымали деньги, кресты и иконы, драгоценную церковную утварь и книги. Людские потери были невелики: казнили игумена Псково-Печерского монастыря Корнилия, книжника Васьяна Муромцева и ещё десятка три псковичей (в основном духовных лиц, связанных с игуменом).

Это чудо летописи объясняют заступничеством юродивого Николы, которого посетил царь. Угощая Иоанна, юродивый предложил ему сырого мяса.

Царь отказался:

– Я христианин и не ем мяса в Великий пост.

– Ты делаешь хуже, – заметил Никола, – питаешься человеческою плотию и кровию, забывая не только пост, но и Бога!

Юродивые почитались в народе почти как святые, они были воплощением его совести. Поэтому гневливый владыка сдержал себя, а Никола, провожая его, напутствовал:

– Хватит мучать людей, уезжай в Москву, иначе лошадь, на которой ты приехал, не повезёт тебя обратно.

Царь не внял данному ему совету приказав снять колокола с Троицкого собора. Тут же пал его лучший конь. Трусливый и суеверный деспот в ужасе бежал из Пскова.

Новгородская интермедия закончилась. Подводя её итоги, Р. Г. Скрынников писал: «В истории кровавых „подвигов" опричнины новгородский погром стал самым отвратительным эпизодом. Бессмысленные и жестокие избиения ни в чём не повинного новгородского населения навсегда сделали самое понятие опричнины синонимом произвола и беззакония».

Тишина ужаса

С февраля по июль 1570 года в Александровской слободе расследовалось дело новгородского архиепископа Пимена. Собирались доносы и улики, производились аресты. Из подследственных выбивались и выжигались нужные показания.

25 июля на Торговой площади Китай-города поставили 18 виселиц, разложили большой костёр, над которым повесили огромный котёл. Увидев эти страшные приготовления, люди поспешили разбежаться по своим домам, бросив лавки с товаром. В воцарившейся тишине раздавался лишь звон бубнов – на площадь въезжал Грозный.

Иоанн был в полном военном облачении – «в доспехе, в шоломе и с копнём». Вид пустой площади озадачил тирана, что-то мелькнуло человеческое в его замутнённом сознании. Но ярость и жажда расправы тут же погасили искорку гуманности. По его приказу опричники начали сгонять москвичей к месту казни.

Когда площадь заполнилась, царь обратился к горожанам с вопросом:

– Народ! Увидишь муки и гибель; но караю изменников! Ответствуй: прав ли суд мой?

Люди, уже попривыкши к ужасам постоянных казней, «велегласно» отвечали:

– Да живёт многие лета государь великий! Да погибнут изменники.

После «одобрения» его намерений Иоанн приступил к действию. Из толпы осуждённых вывели 180 человек, и царь даровал им, как менее виновным, жизнь и свободу. Помилованные были переданы на руки земским боярам и дворянам, которым Грозный заявил:

– Вот, возьмите, дарю их вам, принимайте, уводите с собой, не имею никакого суда над ними.

Казни начались с членов земской Боярской думы. Первыми взошли на эшафот печатник[41] И. М. Висковатый, чиновник опытнейший в государственных делах, и главный казначей Н. А. Фуников, верный слуга царства от юности до преклонных лет. Думный дьяк развернул свиток и начал читать: «Иван Михайлов, бывший тайный советник государев! Ты служил неправильно его царскому величеству и писал к королю Сигизмунду, желая предать ему Новгород. Се первая вина твоя!»

Ударив Висковатого плёткой, дьяк продолжал чтение: «А се вторая, меньшая, вина твоя: ты, изменник неблагодарный, писал к султану турецкому, чтобы он взял Астрахань и Казань». Ударив ещё раз беззащитного пленника своей страны, дьяк закончил чтение: «Ты же звал и хана крымского опустошать Россию: се твоё третие злое дело!»

Согласно прочитанному обвинительному акту, глава Посольского приказа, занимая 21 год высший дипломатический пост, только и делал, что натравливал соседей на свою страну. Услышав эту ахинею, Висковатый, человек смиренный и великодушный, воскликнул:

– Свидетельствуюсь Господом Богом, ведающим сердца и помышления человеческие, что я всегда служил верно царю и отечеству. Слышу наглые клеветы: не хочу более оправдываться, ибо земной судия не хочет внимать истине; но Судия Небесный видит мою невинность. И ты, о государь, увидишь её пред лицом Всевышнего!

По свидетельству А. Гваньини, Висковатый обратился не к царю, а ко всему кагалу опричников:

– Несчастные вы люди вместе с великим князем. Разбойники вы и прислужники его бессовестных деяний. Проливаете вы незаслуженно невинную кровь. Вы поступаете как тираны, право и неправо посылаете смертных на гибель. Всё, в чём вы меня обвиняете, совершенно ложно, но для вас нет ничего легче, чем погубить невиновного. Но придёт час, которого вы не ждёте. Бог когда-то вас накажет и сурово за всё покарает.

Кромешники сорвали с Висковатого одежду и голым привязали к большому кресту. По желанию Грозного роль палачей взяли на себя присутствовавшие на площади дворяне и приказные. Первым к истязаемому подошёл Малюта Скуратов и отрезал казнимому ухо… К великой досаде Иоанна, Висковатый быстро отдал Богу душу.

Казначей Фуников-Карцев тоже с достоинством принял смерть, бросив царю:

– Се кланяюсь тебе в последний раз на земле, моля Бога, да примешь в вечности праведную мзду по делам своим!

Сего несчастного фактически сварили, попеременно поливая кипятком и холодной водой.

Казни продолжались четыре часа. Жертвами террора стали 120–130 человек. В основном это были новгородские дворяне и приказные из Александровской слободы. Завершил Грозный этот день «визитом» к вдовам Фуникова и Висковатого. Н. Карамзин пишет: «Приехал к нему в дом, смеялся над их слезами; мучил первую, требуя сокровищ. Хотел мучить и 15-летнюю дочь её, но отдал её сыну царевичу Иоанну[42], а после вместе с матерью и с женой Висковатого заточил в монастырь, где они умерли с горести».

На этом летние злодеяния не кончились. До 8 августа было казнено ещё от 60 до 80 человек. Расправлялись уже не с самими «преступниками», а с их жёнами и детьми. Умерщвляли целыми семьями (Тулуповых, Ростовцевых, Румянцевых и других). При этом женщин и детей топили.

По утверждению английского дипломата Джерома Горсея, подобные расправы производились и в Александровской слободе: «Многие были убиты ударами в голову и сброшены в пруды и озёра около слободы. Трупы их стали добычей огромных щук, карпов и других рыб, покрытых таким жиром, что ничего, кроме жира, на них нельзя было разглядеть».

Не забыл Грозный и о пленных. Как пишет А. Гваньини, посетив три тюремные башни, он приказал «иссечь» их топорами и мечами на мелкие части (среди «казнённых» были и дети). Изрубленные трупы опричники вывезли за город и соорудили из них три холма, слегка присыпав их землёй.

Репрессии чрезвычайно усилили опричное руководство. Царь увидел в этом угрозу своей тирании и начал избавляться от самых близких и самых доверенных лиц. Первым среди них был А. Д. Басманов, «воевода мужественный, но бесстыдный угодник тиранства». Убийцей Алексея Даниловича стал его сын Фёдор, содомит, без которого Иоанн не мог ни веселиться на пирах, ни свирепствовать в диких расправах над подданными.

Приводя этот факт, подтверждённый многочисленными современниками, Карамзин тем не менее пишет: «Да будет сие страшное известие вымыслом богопротивным, внушением естественной ненависти к тирану, но клеветою!»

Ближайшим клевретом для сердца Грозного был оружничий Афанасий Вяземский. Царь имел к нему неограниченную доверенность, только из его рук принимал лекарства своего врача Арнольфа Лензея, а по ночам распространялся о своих тайных намерениях и садистских умыслах. Всё кончилось однажды и разом.

Как-то Иоанн вызвал Вяземского для очередной приватной беседы. Душевно поговорили, и царь отпустил любимца. И что же узрел князь, вступив во двор своей усадьбы? Вся дорожка, ведшая к дому, была завалена трупами его обслуги. Опытный царедворец, сам погубивший не одну христианскую душу, сразу всё понял: это конец! Конец его кровавой карьере, а может, и жизни. Но он «не показал ни изумления, ни жалости. Прошёл мимо в надежде сим опытом своей преданности обезоружить государя».

И не ошибся. Царь приговорил Афанасия всего лишь к торговой казни. Оружничего били на рыночной площади палками, принуждая каждый день носить от 300 до 1000 рублей. Когда закрома Вяземского истощились, его сослали в Городецкий посад на Волге, где «счастливец» умер в местной тюрьме в «железах».

За Басмановыми и Вяземским последовал ряд достойных сынов России, вся «вина» которых заключалась в их заслугах и богатстве. Назовём наиболее известного из них. «Славный воевода, от которого бежала многочисленная рать Селимова[43], который двадцать лет не сходил с коня, побеждая и татар, и Литву, и немцев, князь Пётр Семёнович Оболенский-Сере-бряный, призванный в Москву, видел и слышал от царя одни ласки. Но вдруг легион опричников стремится к его дому кремлёвскому. Ломают ворота, двери и пред лицом, у ног Иоанна отсекают голову сему ни в чём не повинному воеводе» (Н. Карамзин).

Перечислив последние жертвы опричного террора 1570 года, наш первый историк восклицал: «Таков был царь, таковы были подданные! Ему ли, им ли должны мы наиболее удивляться? Если он не всех превзошёл в мучительстве, то они превзошли всех в терпении».

Последнее свойство русского народа Карамзин объяснял верой в божественность власти, всякое сопротивление которой беззаконно. Удобная философия для власти предержащей. Из поколения в поколение она впитывалась в сознание каждого с молоком матери и дошла до абсурда в учении Льва Толстого.

…Начиная своё горестное повествование о московских казнях, Карамзин писал, что их целью было, «чтобы столица, приученная к ужасам, ещё могла изумиться». Не получилось. «Иоанн достиг высшей степени безумного своего тиранства. Мог ещё убить, но уже не мог изумлять россиян никакими новыми изобретениями лютости».

«Жертвы ещё падали»

В мае 1571 года крымские татары сожгли Москву. Сразу после их ухода началась расправа с виновниками прорыва крымцев к столице. Казнили князя В. Темкина-Ростовского, воеводу В. П. Яковлева и главу опричного войска Михаила Черкасского. В который раз убедившись в малой боеспособности опричников, Иван IV объявил об упразднении этого института. М. Карамзин писал по этому поводу: «Уже не было имени опричников. Тиранство казалось утомлённым, дремлющим, только от времени до времени пробуждаясь».

Скажем сразу, в первой половине семидесятых годов оно (тиранство) пробуждалось каждый год. 2 августа 1572 года русская армия разгромила крымских татар на подступах к Москве, в местечке Молоди. Среди особо отличившихся был воевода М. И. Воротынский.

Через десять месяцев после своего торжества Михаил Иванович был арестован по оговору одного из своих слуг, на очной ставке с которым заявил:

– Государь, дед, отец мой учили меня служить ревностно Богу и царю, а не бесу; прибегать в скорбях сердечных к алтарям Всевышнего, а не к ведьмам. Сей клеветник есть мой раб беглый, уличённый в татьбе: не верь злодею.

Как не верить, если хочется? Если годами вынашивал недоверие к своему холопу, однажды уже побывавшему в ссылке. «И шестидесятилетнего героя связанного положили на дерево между двумя огнями, жгли, мучили. Уверяют, что сам Иоанн кровавым жезлом своим пригребал пылающие уголья к телу страдальца» (И. Карамзин).

Но казнить старого воина Грозный всё же не решился. Полузамученным его отправили в ссылку. В дороге на Белоозеро Михаил Иванович скончался[44].

Вместе с Воротынским замучили князя И. Р. Одоевского, брата Евдокии, жены Андрея Старицкого и невестки царя.

В 1575 году жертв было больше. Казнили старого боярина М. Я. Морозова (с женой, дочерью и двумя сыновьями). Михаил Яковлевич устоял во всех превратностях великокняжеского двора, начиная с правления Шуйских. В 1547 году он был дружкою на свадьбе Ивана IV, то есть близким к царю человеком. Во время осады Казани Морозов заведовал артиллерией. Пал, по выражению Н. Карамзина, «как противный остаток, как ненавистный памятник времён лучших». Пали князь П. А. Куракин и боярин И. А. Бутурлин. Первый из них был в течение 30 лет деятельнейшим воеводой, второй долгое время пользовался особой милостью Иоанна. Ни заслуги, ни придворная ловкость не избавляли от опалы и казни.

В этот (1575) и последующие годы казнили: опричника Петра Зайцева, фаворита царя дворового воеводу Б. Д. Тулупова, казначея Никиту Борисова и оружничего Ивана Деветелевича. Тулупову, вдруг впавшему в немилость, была уготовлена страшная казнь – его посадили на кол. Погибли мать и два двоюродных брата Бориса Давидовича. Княжеский род Тулуповых был искоренён.

Тогда же Иван IV избавился от родственников своей третьей супруги, Марфы: Григория Собакина, дяди покойной царицы, и Калиста Собакина, её брата и шурина царя. Об этих бессудных расправах И. Карамзин писал: «Не знаем вины их, или, лучше сказать, предлога казни. Видим только, что Иоанн не изменял своему правилу смешения в губительстве: довершая истребление вельмож старых, осуждённых его политикою, беспристрастно губил и новых; карая добродетельных, карал и злых».

Не обошёл Иван IV своим вниманием и священнослужителей: псковского игумена Корнилия, его ученика Вассиана Муромского и новгородского архиепископа Леонида. Первого из них Карамзин называл святым, второго – смиренным. Корнилий написал (по слухам) историю своего времени, изобразив в ней историю Отечества, разделение его и гибель от царского гнева, голода и мора. Корнилий и Вассиан Мурманский были «каким-то мучительским орудием раздавлены».

Архиепископа Леонида Карамзин считает недостойным пастырем и алчным корыстолюбцем. Свой высокий сан он получил при разгроме Новгорода; через пять лет пришла его очередь изведать то, что он оправдывал. Леонида одели в шкуру медведя и затравили собаками (по другим сведениям, умер в тюрьме, измученный пытками).

В связи с делом Леонида было сожжено полтора десятка ведьм. В царском синодике есть такая запись: «в Новгороде 15 жён, а сказывают – ведуньи, волхвы».

«Жертвы ещё падали». Да ещё как!

В октябре Иван IV вторично отрёкся от престола, «передав» его великому князю тверскому Симеону Бекбулатовичу, которого нарёк царём земщины, то есть оговорённых территорий России. Объясняя английскому послу Даниилу Сильвестру свои действия, Иоанн говорил:

– Поводом к тому были преступные и злокозненные поступки наших подданных, которые ропщут и противятся нам за требование верноподданнического повиновения и устраивают измены против особы нашей.

После передачи трона Симеону и перехода Грозного в удел в Москве начались казни. Сразу лишили жизни 40 человек. По синодику, среди них были: князь Пётр Куракин, Иона Бутурлин с сыном и тремя дочерьми, Дмитрий Бутурлин, Никита Борисов, Василий Борисов, Дружина Володимиров, князь Даниил Друцкой, Иосиф Ильин, протопоп, три подьячих и пять простых христиан.

Это было дело о «заговоре» в земщине, которое глубоко затронуло духовенство. Но из святителей публичной казни подвергся только один человек – протопоп Иван. Он был священником Архангельского собора в Кремле (нёс службу при царских гробах). Иоанн приказал «посадить его в воду», то есть утопить.

В разгар опричнины казни происходили на Торговой площади Китай-города или на Поганой луже в Белом городе, при Симеоне – в Кремле. Среди казнённых там самой значительной фигурой был князь П. А. Куракин – один из старейших бояр Думы. Он десять лет бессменно управлял Казанским краем и сосредоточил в своих руках огромную власть, что вызывало тревогу у самодержца.

Жертвами гонений 1575 года стали в основном бывшие опричники из нетитулованной старомосковской знати. Боярина И. А. Бутурлина казнили с сыном и дочерью. Его посчитали главным сообщником архиепископа Леонида и «колдуна» Бомелия, личного врача Грозного.

Заодно с обычными боярами преследованиям подверглись бывшие опричные приказные: князь Д. А. Друцкий, Д. Володимиров, О. Ильин. Первый из них возглавлял приказ, ведавший распродажей земель. Дьяк Дружина Володимиров руководил Разбойным приказом. О. Ильин был дьяком дворцового ведомства; по сообщению Г. Штадена, его казнили в самом Дворцовом приказе. Заодно с Ильиным были убиты три подьячих и пять простых крестьян.

Дворцовый приказ, в котором служил Ильин, возглавлял боярин И. Р. Юрьев-Захарьин. Он избежал суда, но был ограблен подчистую. Дом Романовых-Юрьевых находился рядом с Английским подворьем (Варварка, 4), и приказчик Д. Горсей наблюдал происходившее. По его утверждению, явились стрельцы и забрали всё оружие, лошадей, утварь и товары. На следующий день Юрий прислал слуг в английскую компанию и просил о помощи.

…Головы казнённых Грозный приказал разбрасывать по дворам знати: митрополита Антония, князя И. Ф. Мстиславского, боярина И. В. Меньшова-Шереметьева, главного дьяка А. Я. Щелкалова и других значительных лиц. Этот «тонкий» намёк государя был понят правильно – Русь безмолвствовала в отчаянии и ужасе. Ливонский историк Келых писал в этой связи: «Но сии люди ни от казней, ни от бесчестия не слабели в усердии к их монарху».

Синодик опальных

В 1582 году Ивану IV исполнилось 52 года. Для XVI столетия это было много. Царя одолевали болезни. Чувствуя, что скоро ему предстоит предстать перед Всевышним, он, человек религиозный, запаниковал: в ад не хотелось. Выход нашёл простой и привычный для его времени – покаяться и откупиться.

По распоряжению самодержца дьяки по документам царского архива начали составлять списки умученных и казнённых. Первый такой список был послан 12 марта в столичный Симонов монастырь. Вторым его получила Соловецкая обитель. Осенью работа по составлению списков (государева синодика) была завершена. Их поступление в тот или иной монастырь сопровождалось большим денежным вкладом и указом о постоянном поминании убиенных. Приводим реконструкцию Р. Г. Скрынникова одного из них: «Лета седмь тысящь девятьдесат первого царь и государь великий князь Иван Васильевич всея Русии прислал в Кириллов монастырь сие поминание и велел поминати на литиях и на литоргиях, и на понахидах по вся дни в церкви божии.

Царь и государь и великий князь Иван Васильевич всея Русии велел написати в сенаники князей и бояр и прочих людей опальных по своей государеве грамоте.

Сих опальных людей поминать и по грамоте церёве, и понахиды по них пети, а которые в сем синаники не имены писаны, прозвищи и в котором месте писано 10 или 20, или 50, ино бы тех поминали: ты, Господи, сам веси имена их».

По подсчетам Скрынникова, Иван IV признал за собой четыре с половиной тысячи убиенных. Но это далеко не все. По его вине погибли десятки (если не сотни) тысяч простых россиян, лишённых в зимнее время домашнего крова и пищи. К голоду надо добавить и мор, вызванный тем, что умиравших некому было хоронить: центральные территории России опустели. Так что возня историков с 4500 убиенными по приказам царя-ирода – это лицемерие с тщетной попыткой обелить изувера, садистские наклонности которого проявились уже к двенадцатому году его бытия.

С площадок высоких теремов Иван сбрасывал «тварь бессловесную» – кошек и собак. С ватагой сверстников из знатных семей он устраивал бешеные скачки по улицам Москвы: «начал человеков уроняти, скачущи всюду неблагочинно». Орава подростков во главе с великим князем сбивала горожан с ног и хлестала разбегавшихся людей плётками.

В 13 лет и 4 месяца подросток натравил псарей на боярина Андрея Шуйского. Это была его первая человеческая жертва. На исходе пятнадцатого года по приказу завтрашнего царя были казнены князь И. И. Кубинский, бояре Ф. С. и В. М. Воронцовы, дворецкий И. П. Фёдоров (дело о новгородских пищал ьниках).

Московское восстание 1547 года так напугало молодого царя («И вошёл страх в душу мою», – признавался он), что 13 первых лет его правления прошли в «тишине и управе», но в два следующих десятилетия полностью проявилась его сущность тирана и изувера.

Вот как проводил Иоанн в декабре 1567 года «чистку» приказного аппарата в Москве: «Опричники великого князя должны были в количестве приблизительно от 10 до 20 человек разъезжать по улицам с большими топорами, имея под одеждой кольчугу. Каждая отдельная рота намечала бояр, государственных людей, князей и знатных купцов.

Ни один из них не знал своей вины, ещё меньше – время своей смерти и что вообще они приговорены. И каждый шёл, ничего не зная, на работу в суды и канцелярии. Банды убийц изрубали и душили их без всякой вины на улицах, в воротах или на рынке и оставляли их лежать, и ни один человек не должен был предать их земле. И все улицы, рынки и дороги были наполнены трупами, так что местные жители и чужестранцы не только испугались, но и не могли никуда пройти вследствие большого зловония» (И. Таубе, Э. Крузе).

Кто считал эти жертвы опричного террора? И на чьей они совести?

Н. Неврев. «Иван Грозный и Малюта Скуратов»

Грозный не допускал никакого послабления по отношению к караемому им населению. Однажды ему донесли, что некий из его «гвардейцев» дал бедствующей вдове ломоть хлеба. Иоанн приказал обезглавить обоих – и вдову, и опричника. Их трупы лежали на площади в течение трёх дней, а между ними – злосчастный ломоть хлеба. Никто из затерроризированных обывателей не посмел покуситься на него.

Также безжалостно расправлялся самодержец с теми, кто публично проявлял чувства по отношению к казнимым: «Если он заметит кого-нибудь в это время с угрюмым или печальным лицом или услышит, что кто-нибудь недостаточно рьяно повторяет за ним „гойда, гойда“, он тотчас приказывает своим приспешникам схватить и изрубить такого человека, приговаривая: „И ты, изменник, мыслишь заодно с моим врагом? Почему ты ему сочувствуешь? Почему скорбишь о смерти его?"» (И. Таубе, Э. Крузе).

Будучи изувером от природы, Иоанн не удовлетворялся распространёнными видами казни (отсечение головы, повешение) и предпочитал избегать «стандартов». В его царствование практиковались особые варианты сожжения заживо – подрыв приговорённого к смерти пороховым зарядом. Именно таким образом опричники погубили многих «шляхетских слуг» (боевых холопов) боярина И. П. Фёдорова-Челяднина. Палачи загнали обречённых на смерть людей в постройки господской усадьбы и взорвали их.

По свидетельству князя А. М. Курбского, похожую экзекуцию царь приказал совершить над И. Г. Казариновым-Голохвастовым, схваченным «кромешниками» после его пострига в монахи. Увидав бывшего стрелецкого военачальника в иноческом платье, Грозный пришёл в неописуемую ярость и «абие бочку пороху, аба две, под един струбец[45] повелел поставити и, привязавши тамо мужа, взорвати».

При взятии русскими войсками Пайды (январь 1573 года) погиб Малюта Скуратов, палач и любимец Грозного. В отместку противнику царь велел заживо зажарить всех пленных – шведских и немецких дворян, а также знатных горожан во главе с комендантом Г. Боем. Пленных привязали к кольям, которые были врыты в землю перед крепостью.

До этого случая пленных (массово и с семьями) убивали в Твери, городах Поволжья и в Москве. И никто их не считал, потому что нехристи.

Особенность жестокости Грозного состояла не только в количестве казней, пыток и погромов, но и в изощрённой изобретательности – как видов истязаний, так и в орудиях пыток. Иоанн часто присутствовал на допросах своих жертв и с видимым удовлетворением наблюдал за их муками. Одну из таких «сцен» 28 мая 1575 года наблюдал в Александровской слободе английский посол Джером Горсей.

«В день святого Исайи царь приказал вывести огромных диких и свирепых медведей из тёмных клеток и укрытий. Потом привезли в специальное ограждённое место около семи человек из главных мятежников, рослых и тучных монахов, каждый из которых держал крест и чётки в одной руке и пику пяти футов длины в другой.

Вслед за тем был запущен дикий медведь, который, рыча, бросался с остервенением на стены. Крики, шум людей сделали его ещё более свирепым. Медведь учуял монаха, он с яростью набросился на него, поймал и раздробил ему голову, разорвал тело, живот, ноги и руки, как кот мышь, растерзал в клочки, пока не дошёл до мяса, крови и костей. Так зверь сожрал первого монаха, после чего стрельцы застрелили его. Затем другой монах и другой медведь были стравлены, и подобным образом все семеро, как и первый, были растерзаны».

По сообщению Пера Перссона, медвежью травлю царь «часто заводил зимой, когда бывал в Москве и мог смотреть на лёд из своей комнаты. Тут он приказывал выводить множество пленных, заставлял их бороться и драться с медведями, которые безжалостно убивали и терзали их».

То же самое Грозный проделывал с собственными подданными, ненароком подвернувшимися под руку или ему, или его холуям. По описанию Гваньини, царь и его старший сын Иван «охотно любуются этим зрелищем и до упаду смеются».

Родственникам убиенных во время этого «представления» Грозный выплачивал денежную «виру» за пролитую кровь, одну или две золотые монеты. По его мнению, это была вполне достаточная компенсация за потерю кормильца.

Травля собаками и в особенности медведем освобождала палачей от необходимости захоронения останков умученных. Гибель в пасти животного идеально соответствовала традиции квазипогребения[46] «нечистых» покойников вне земной тверди.

Никаких гуманных чувств ни к отдельным лицам, ни к народу в целом Грозный не испытывал. Для него человек был лишь источником дохода: чем больше «людишек», тем богаче государство, то есть он – самодержец Иоанн IV. Народ этот самодур и тиран сравнивал со своей бородой.

– Чем чаще стричь бороду, – говорил он, – тем гуще она будет расти.

Вообще, к русскому народу относился с пренебрежением, считая себя немцем, свою родословную вёл от римского императора Августа, его брата Пруса, мифологического предка Рюрика. Английский посол Джильс Флетчер передаёт такой случай.

Царь сделал заказ одному ювелиру. Передавая ему для работы слиток золота, он предупредил мастера, чтобы он тщательно следил за расходом драгоценного металла, так как все русские воры. Ювелир улыбнулся. Иоанн захотел узнать, что развеселило англичанина.

– Если ваше величество простит меня, – ответил золотых дел мастер, – то я вам объясню. Ваше величество изволили сказать, что русские все воры, а между тем забыли, что сам русский.

– Я так и думал, – соизволил ответить Грозный, – но ты ошибся: я не русский, предки мои германцы.

От этого «германца» народ бежал на южные и восточные окраины России, а военные – в Литву и Польшу. Постоянными репрессиями командного состава Иоанн превратил армию в небоеспособную громаду – посмешище Запада. Впечатляющую характеристику дал ей Н. Карамзин: «В то время, когда Иоанн, имея триста тысяч добрых[47] воинов, терял наши западные владения, уступая их двадцати шести тысячам полумёртвых ляхов и немцев, – в то самое время три купца и беглый атаман волжских разбойников дерзнули без царского повеления завоевать Сибирь».

Царь и его кромешники творили насилие в городах и весях, опустошавшихся голодом и чумой. Число жертв от них было в несколько раз больше, чем от погромов опричников. Но в памяти современников казни, погромы, мор и голод слились в одно бедствие. Опричнина произвела на современников ошеломляющее впечатление. Историк Р. Г. Скрынников так оценил это социальное бедствие в жизни русского народа: «По своему деморализующему влиянию на русское общество террор можно сравнить разве что с монгольским игом».

Ознакомление с террористической стороной общегосударственной деятельности российского самодержца Ивана IV невольно вызывает вопрос: как эта одиозная фигура смогла войти в сознание народа (но не его современников) более чем положительной личностью? Ответ на этот вопрос дал ровно 200 лет назад Николай Михайлович Карамзин: «Добрая слава Иоаннова пережила его худшую славу в народной памяти: стенания умолкли, жертвы истлели, и старые предания затмились новейшими. Но имя Иоанново блистало на Судебнике и напоминало приобретение трёх царств монгольских: доказательства дел ужасных лежали в книгохранилищах, а народ в течение веков видел Казань, Астрахань, Сибирь как живые монументы Царя-Завоевателя; чтил в нём знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования; отвергнул или забыл название Мучителя, данное ему современниками, и по тёмным слухам о жестокости Иоанновой доныне именуют его только Грозным, не различая внука с дедом, так названным древнею Россиею более в хвалу, нежели в укоризну. История злопамятнее народа!»

Да, мы плохо знаем свою историю, а потому старые предания и затмеваются новейшими.

«Двою отцю»

Известный русский историк В. О. Ключевский говорил о личности Ивана Грозного: «Это был зверь от природы». С ним согласен и современный российский писатель Сергей Цветков: «хищник, вкусивший крови», «монашествующий палач».

Откуда всё это взялось? Ведь предшественники Ивана IV по престолу вроде бы не отличались особой лютостью, а тем более изуверством в массовых масштабах. На наш взгляд, судьба предпоследнего царя из династии Рюриковичей была определена при его рождении (если не раньше).

Вспомним историю его появления на свет Божий. За два десятилетия жизни Василия III с Соломонией у них не было детей, и великий князь упрятал супругу в монастырь. Разорвав узы брака, Василий, по церковным канонам, не мог жениться вторично: тот, чья супруга с согласия мужа принимала монашеский постриг, должен был отказаться от мирской жизни.

Но это простой смертный. Для великого князя церковные законы были не писаны. Получив благословение митрополита, Василий, к изумлению бояр, обвенчался с литовкой Еленой Елинской. У неё были молодость и красота. Великий князь не на шутку влюбился. Чтобы нравиться ей, сменил русскую одежду на польскую и сбрил бороду. Вроде бы пустяк, но для первой трети XVI столетия это был вызов не только бытовым, но и церковным обычаям. Брадобритие тогда приравнивалось к еретичеству, к посягательству на образ Божий в человеке. В одном из сочинений того времени говорилось: «Смотрите, вот икона страшного пришествия Христова: все праведники одесную Христа стоят с бородами, а ошуюю[48] бусурманы и еретики обритые, с одними только усами, как у котов и псов[49]. Один козёл сам себя лишил жизни, когда ему в поругание обрили бороду. Вот, неразумное животное умеет свои волосы беречь лучше безумных брадобрейцев!»

Итак, в связи с новым браком Василий совершил два проступка, которые в глазах верующих отождествлялись с ересью и должны были сказаться как на судьбе великого князя, так и на его потомстве.

Василий III объездил все монастыри и святые места, вымаливая Бога о ниспослании наследника. Сын появился только на третий год брака с Еленой. В народе рождение Ивана Васильевича было воспринято с большим недоверием, говорили, что он от «двою отцю»: то ли от великого князя, то ли от молодого боярина Ивана Фёдоровича Телепнёва-Оболенского, приближённого к трону.

На следующий год Елена порадовала супруга вторым сыном – Юрием. Но счастливый отец не задержался на белом свете: скончался от пустякового нарыва на ноге 3 декабря 1533 года. К власти пришли Елена и её любовник, которые уже не скрывали своей связи. Слухи о незаконности наследников Василия III усилились. Их прямо называли выблядками. Но нас интересует только один – Иван, формально ставший правителем Руси сразу после кончины отца. Поэтому все разговоры сосредоточились на нём. В глазах многих своих современников Иван был незаконнорождённым и занимал русский престол не по праву. И толки об этом имели серьёзные основания.

Первое: Елена, зная о судьбе Соломонии, могла решиться, ради сохранения своего положения, на сближение с молодым боярином, уже имевшим детей.

Второе (об этом говорят историки): Иван и его брат Юрий имели ярко выраженные психические отклонения. Вспышки лютой жестокости и слепой ярости у Ивана. О Юрии Курбский писал, что он был «без ума, без памяти и бессловесен». Ни в роду Калиты, ни в роду Глинских о психических нарушениях неизвестно. Зато прозвища Оболенских наводят на мысль об их «оригинальности» в умственном отношении: Немой, Лопата, Глупый, Медведица, Телепень[50].

Трон начал качаться под Грозным ещё до его рождения. Сохранился рассказ о некоем Сидорке Альтине, который, заблудившись в дворцовых покоях, стал свидетелем разговора царя с Малютой Скуратовым. Самодержец требовал избавить его от атамана Кудеяра, которого молва считала сыном Соломонии Сабуровой и сводным братом царя.

Рассказ этот был записан в 1793 году, а опубликован в 1882-м. По этому поводу С. Цветков пишет в своей работе об Иване IV: «Можно представить, какое широкое хождение имели подобные слухи при жизни Грозного, если их передавали из уст в уста ещё спустя три столетия!»

«Испуганный человек с ущемлённым самолюбием»

В восемь лет Иван лишился матери и всех благ, связанных с его высоким положением (великий князь! государь всея Руси!). О своём детстве он рассказывал: «По смерти матери нашей Елены остались мы с братом Георгием круглыми сиротами. Нас начали воспитывать как нищих. Какой нужды не натерпелись мы в одежде и в пище: ни в чём нам воли не было, ни в чём не поступали с нами так, как следует поступать с детьми. Одно припомню: бывало, мы играем, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лавке, локтем опираясь на постель нашего отца, ногу на неё положив…»

Чем объяснить полное пренебрежение окружения будущего царя к его воспитанию? Только одним: в глазах бояр он был незаконным отпрыском преступной связи его матери с Телепнёвым-Оболенским. Характер Ивана формировался под косыми взглядами вельмож и оскорбительным шёпотом за спиной. Одиночество и замкнутость были его уделом. Необычайная впечатлительность рождала гордость, опаляя душу самой чёрной и жгучей ненавистью. И в 13 лет он пролил первую кровь, приказав умертвить князя Андрея Шуйского. «Хищник вкусил крови, и пища пришлась по вкусу» (С. Цветков).

За три месяца до своего шестнадцатилетия Иван IV приказал казнить (дело по новгородским пищальникам) бояр Ф. С. и В. М. Воронцовых, дворецкого И. П. Фёдорова и князя И. И. Кубенского. Это были крупные руководители войска, собравшегося весной в Коломне для отражения нашествия крымских татар. Никакой вины за ними не было. Поэтому обвинительное заключение сформулировали весьма туманно: «За некоторое их к государю неисправление».

В 16 лет и 5 месяцев великий князь венчался на царство. И это знаменательное событие не обошлось без казней. В летописи читаем: «Велел великий князь казнити князя Ивана княж Иванова сына Дорогобужского да князя Фёдора княж Иванова сына Овчины Оболенского. И князя Фёдора посадили на кол на лугу за Москвою рекою против города, а князю Ивану голову секли на льду».

Летописец ещё не называет Ивана IV царём. Значит, эти казни проходили до 16 января 1547 года. Значит, в канун венчания на царство юный великий князь не только советовался с митрополитом Макарием в отношении принятия высокого титула, не только разрабатывал сценарии предстоящих торжеств и умилял Боярскую думу своим решением о женитьбе, но и расчищал дорогу от конкурентов к трону. Князь Фёдор был сыном И. Ф. Телепнёва-Оболенского, то есть, возможно, его сводным братом, а Иван Дорогобужский доводился Фёдору двоюродным братом. На этом счёты царя с родственниками не закончились: учёные подсчитали, что Оболенские пострадали от Ивана IV больше любого другого княжеского рода. Тем не менее почти все свои владения они сохранили от конфискаций. По этому поводу многие пришли к выводу: «Кажется, Иван относился к этому роду с особым пристрастием, и его карающая рука порой сдерживалась каким-то внутренним чувством вины».

В. Васнецов.

«Царь Иван Грозный», 1897

Имея сильное воображение и будучи чрезвычайно мнительным, Иван жил картинами преследования его невидимыми врагами, которые были везде и всюду По натуре это был испуганный человек с крайне ущемлённым самолюбием и комплексом неполноценности, который он не смог подавить даже сознанием того, что в произволе уподобляется Богу

… 1 марта 1553 года царь слёг от сильной горячки. С каждым днём ему становилось всё хуже. 11 марта окружение самодержца сочло, что государь безнадёжен, а дьяк Иван Михайлов заговорил с ним о необходимости духовной. Завещание было тут же составлено. По нему российский трон наследовал шестимесячный сын Грозного царевич Дмитрий. Некоторые из бояр отказались целовать крест «пелёночнику». В том числе двоюродный брат Ивана Васильевича Андрей Старицкий.

Царь был в памяти и, позвав ослушников, заявил им:

– Если вы сыну моему Димитрию крест не целуете, это значит, у вас другой государь есть. А вы ведь целовали мне крест не один раз, что мимо нас другого государя вам не искать. Вы души свои забыли, нам и детям нашим служить не хотите, в чём нам крест целовали, того не помните. Кто не хочет служить государю-младенцу, тот и большому не захочет служить…

В отношении другого государя Грозный попал в точку. Другим был Андрей Старицкий, который неоспоримо принадлежал к династии Калиты, а законнорождённость Ивана ставилась под сомнение. Через 22 года после его рождения вновь выплыла на свет связь Елены Глинской с И. Ф. Телепнёвым-Оболенским. Если власть их выблядка была освящена авторитетом Церкви, то Дмитрий ещё не был венчан на царство, и на русском престоле казалось возможным восстановить подлинную династию Рюриковичей (к чему и готовился Андрей Старицкий, комплектуя своё войско).

Но царь выздоровел. Многие ожидали очередных казней. Грозный не тронул даже участников заговора с ненавистной для него фамилией – Д. И. Немого-Оболенского и П. Серебряного-Оболенского. Почему? Один из современных исследователей так отвечает на этот вопрос: «Иван был скован страхом».

Грозный с ужасом пережил народное восстание 1547 года, восприняв выступление москвичей как угрозу его личной жизни. В обращении новгородских Пищальников с жалобой он увидел бунт и затеял «дело», жертвами которого стали военачальники, не имевшие к инциденту никакого отношения. А тут явный заговор боярской верхушки – и никаких мер по выявлению его причин, его истоков.

Царь в очередной раз струсил. До него, конечно, дошли разговоры о нежелании правящей верхушки служить сыну «выблядка». Он понял подлинное отношение к себе своего окружения и ужаснулся. Теперь не только за себя, но и за судьбу династии, неслучайно просил тех, кто оставался верен ему:

– Если станет надо мной воля Божия и умру я, то вы не дайте боярам сына моего извести, бегите с ним в чужие земли, куда вам Бог укажет.

Как уже известно читателям, царевича не уберегли: буквально через месяц, после выздоровления Ивана IV, Дмитрия утопили чуть ли не на глазах отца. И опять тишина! Опять царь не решился на расследование, ибо панически боялся широкой огласки тайны, о которой судачили на каждом углу, и отложил гнев свой до лучших времён.

Князь М. Репнин обличает царя

В отношении Андрея Старицкого, своего главного конкурента на престол, такое время наступило в 1563 году, когда Грозный безжалостно расправился с ним, его женой, его детьми и матерью. Мятежные настроения в этот год были настолько сильны, что Иван IV потерял психическую уравновешенность. Очевидец писал: «[царь] так склонен к гневу, что, находясь в нём, испускает пену, словно конь, и приходит как бы в безумие».

Грозный бросил привычку в одиночку показываться вне Кремля и вновь взялся за пролитие крови его возможных родственников. Без розыска (следствия) и обвинений по его приказу (а не по приговору Боярской думы) были умерщвлены трое бояр из рода Оболенских: князья Дмитрий Овчина-Оболенский, Юрий Кашин и Михаил Репнин.

Первый из них был сыном фаворита Елены Глинской И. Ф. Телепнёва-Оболенского. Обрекая его на смерть, Грозный стремился пресечь всякие разговоры о родственных отношениях между ними. Возможно, князь Дмитрий проговаривался о своих «правах» на престол и это находило поддержку в среде боярства. Хорошо осведомлённый о всякого рода слухах иноземец А. Шлихтинг объяснял казнь «графа Овчины» его огромным влиянием в Московии.

Князь Репнин дал повод царю для расправы с ним отказом надеть личину – скоморошью маску. Иван воспринял это как сознательное намерение князя поучить «выблядка» хорошим манерам. Во время одной из всенощных Репнина выволокли из храма и зарезали. На церковной паперти был умерщвлён и другой Оболенский – Юрий Кашин.

По поводу этих казней Курбский писал Грозному о кощунстве пролития «святой крови» мучеников в церкви. На это царь отвечал: «Мучеников в сие время за веру у нас нет, а еже кто обрящется с супротивных, тот по своей вине и казнь приемлет, ино таких собак везде казнят!» То есть Оболенские по своему происхождению, по реальному или мнимому родству с Иваном IV, были ему супротивниками (врагами), в силу чего подлежали уничтожению без обвинения и суда.

Последним отголоском расправ с Оболенскими стало убийство боярина И. П. Фёдорова-Челядина. Иван Петрович возглавлял Конюшенный приказ. Должность конюшего была по назначению первой при дворе. В периоды отсутствия царя в столице конюший выполнял обязанности местоблюстителя престола. Дьяк Григорий Котошихин писал об этой должности: «А кто бывает конюшим, тот первый боярин чином и честию. И когда у царя после его смерти не останется наследия, кому быть царём, кроме того конюшего? Иному царём быть некому, учинили бы его царём и без собрания».

На свою беду Иван Петрович принадлежал к роду Челядиных, из которого была Аграфена, мамка малолетнего Ивана и сестра И. Ф. Телепнёва-Оболенского, возможного родителя Грозного. То есть Фёдоров являлся лицом весьма осведомленным в семейной тайне царя, был безмерно богат (Иван Васильевич потратил пять недель на разорение его владения) и знатен. Самодержец долго терпел рядом с собой столь значительную личность и наконец решился.

11 сентября 1568 года в опричном московском дворце были собраны бояре – земские и опричные. В тронный зал ввели И. П. Фёдорова и перед затерроризированной знатью Грозный разыграл фарс. Ивана Петровича облачили в царские одежды и усадили на трон.

С обнажённой головой Иван Васильевич встал перед Фёдоровым на колени и заявил:

– Здрав буди, великий царь земли Русской! Ты хотел занять моё место – вот ты ныне великий князь: радуйся и наслаждайся владычеством, которого искал.

Свидетели происходившего застыли в ужасе, а коронованный изувер продолжал:

– Но имея власть сделать тебя царём, могу и низвергнуть с престола!

С этими словами он ударил свою жертву ножом в грудь. Затем опричники добили Фёдорова и выволокли труп на улицу.

…Но сколько Грозный ни лютовал, пытаясь выкорчевать из сознания современников саму мысль о сомнительности его происхождения, молва об этом росла и не умирала. О родословной ущербности Иоанна знали даже на Западе, и царю приходилось в переписке с европейскими королями всячески выпячивать и приукрашивать её, походя оскорбляя своих адресатов.

Шведскому королю Эрику XIV он указывал на то, что «мужицкий» трон Ваза отстоит от благородного престола Рюриковичей так же далеко, «якоже небо от земли». Следующий шведский король, Юхан III, удостоился ещё более оскорбительного послания Иоанна: «А если ты, раскрыв собачью пасть, захочешь лаять для забавы, – так то твой холопский обычай: тебе это честь, а нам, великим государям, и сноситься с тобой – бесчестие, а лай тебе писать – и того хуже, а перелаиваться с тобой – горше того не бывает на этом свете, а если хочешь перелаиваться, так ты найди себе такого же холопа, какой ты сам холоп, да с ним и перелаивайся».

Таким образом, шведские короли из династии Ваза, насчитывающей около ста лет, для великого государя Руси (якобы потомка Пруса, брата римского императора Августа) – просто холопы, с ними можно только перелаиваться, но у него нет на это охоты. Впрочем, и английскую королеву Елизавету I с более основательной родословной Иоанн не миловал и писал ей: «А ты пребываешь в своём девическом плену как есть пошлая девица». С пошлой девицей Грозный ничего общего иметь не хотел и лишил лондонскую «Московскую компанию» данных ей ранее привилегий.

Грубое писание получил от русского самодержца датский король. Сигизмунда II Августа Иван «полоскал» за бездетность: «Вот умрёшь ты, от тебя и поминки не останется».

Кстати. У Грозного была возможность стать королём польско-литовского государства. Помешала гордыня: не захотел участвовать в выборах. Но когда Речь Посполитую возглавил семиградский воевода Стефан Баторий, царь разразился посланием к нему, которое начиналось так: «Мы удостоились быть носителем крестоносной хоругви и креста Христова Российского царства и иных многих государств и царств, скипетродержатель великих государств, царь и великий всея Руси по Божьему изволению, а не по многомятежному человеческому хотению…»

Стефан Баторий

Вся эта европейская шушера для Грозного холопы и случайные выбросы в верха из мятежных и тёмных человеческих масс. Только он, Иван, избранник Бога, вселенский царь православия. Это уже паранойя. О чём уже давно известно в научных кругах.

Психологический этюд

Началу исследований психики первого русского царя положила статья профессора П. И. Ковалевского «Иван Грозный и его душевное состояние» (1893). Приводим из неё ряд фрагментов.

Ковалевский безоговорочно относил этого самодержца к параноикам. Для этих больных характерны замкнутость, скрытность и подозрительность. Окружающие воспринимаются ими как источник постоянной опасности.

«Все против него, – писал Ковалевский. – Все его враги. Все ему желают зла. Все хотят его извести. Беспредельная злоба и безграничная ненависть порождается у этих людей ко всем людям, особенно же к людям близким и прежде дорогим. Их несчастья для него приятны. Их страдания для него утешение. Их мучения для него живительный бальзам. Нет того зла, которого бы он не пожелал роду человеческому. Нет той лютости, на которую он не осудил бы весь люд. Нет той казни для людей, которая бы его удовлетворила.

Ибо это его враги. Все они его терзают. Все они его мучают. Все они желают извести его. Всё это он видит. Всё это он слышит. Всё это он чувствует. Таков параноик в своём бреде преследования. Это зверь**. Зверь беспощадный. Зверь кровожадный, готовый растерзать весь мир.

Но в этом человеке существует и другой человек, человек обычный, человек здоровый, живущий обычною жизнью и совершающий обычные человеческие деяния. Таким образом, параноик живёт двойственной жизнью: с одной стороны, у него обычное мировоззрение и сознание, с другой стороны, его личный бредовый мир. Первым он живёт со всеми людьми, вторым – с самим собою.

Будучи замкнут и сосредоточен в себе, параноик обладает необыкновенно богатою фантазией. И замкнутость и фантазия являются у него развитыми болезненно и заставляют больного жить преимущественно в этой области. Здесь-то они своими глазами видят все козни врагов, слышат все их заговоры, хулы, порицания и злодейства, принимают меры предупреждения и пресечения преступлений, побивают, уничтожают и истязают лютыми казнями своих врагов и видят в мире только себя и всё только для себя.

Уже в силу болезненного логического мышления параноик в мире является одиноким, так как все остальные люди – его враги. Отсюда весьма естественно, что он живёт не только в себе, но и исключительно для себя. Параноик не имеет друзей, он не имеет близких людей. Все служат для него, он – ни для кого. Обыкновенно мы привыкли думать, что появление злости и зверства есть явление аффективное, явление, находящееся в противоречии с здравым рассудком. В данном случае злость и зверство являются основною чертою характера, проявляющегося нередко с детства до старости.

Жестокость этих людей превышает наше обычное понимание о жестокости. Параноики нередко жестоки по существу. Они живут своей жестокостью. Они продолжительно придумывают планы и способы проявления для своей жестокости.

В. О. Ключевский тоже писал: «Это был зверь, зверь от природы».

Они упиваются своей жестокостью и испытывают минуты наслаждения при выполнении оной. Эта жестокость нередко соединена с жаждою крови. Кровь стоит в их воображении. Кровь носится пред их глазами. Крови жаждут они для отмщения. Кровь, кровь и кровь в их душе. Они желали бы жить кровью и тогда были бы на верху блаженства. Разумеется, и это проявление жестокости и кровожадности у параноиков проявляется приступами ожесточения и ослабления.

Рядом, однако, с этой жестокостью и кровожадностью у параноиков возможно бывает подметить большую хитрость, осторожность, коварство и даже трусость, что, однако, не мешает им готовить планы мести и вести каверзы и злодеяния.

Нередко параноики разнузданны в своих страстях и влечениях, причём по общему согласию со всем остальным, и здесь они являются своеобразными отщепенцами. Часто параноики живут в половом отношении анахоретами и являются импотентами; но бывают случаи проявления у них грязной и неудержимой страсти. При этом их естественные потребности смешиваются с картинами болезненной фантазии и приводят к разнузданному, неестественному и противоестественному удовлетворению.

Этот человек в большинстве остаётся одиноким или если и вступает в брак, то его потомство обречено на вымирание…»

М. Клодт. «Видения»

Таков психологический портрет Ивана Грозного, данный профессором Ковалевским. Он полностью соответствует жизненным реалиям этого правителя. Но из всего негатива, связанного с психикой и характером Ивана IV, полагаем необходимым подчеркнуть одну черту этого государя и больного человека: «Кровь, кровь и кровь в их [параноиков] душе. Они желали бы жить кровью».

К несчастью для первого царя Руси, он мог осуществить эту пагубную страсть, что и делал с 13 лет. И на его совести 4500 человек, попавших в синодики и добрых два миллиона россиян, ставших жертвами политики геноцида. Поэтому поражает следующее заявление современного биографа Ивана IV Сергея Цветкова: «Не было чудовища, не было „тирана", не было, собственно говоря, даже преступника, ибо по понятиям общества для государя не существовало недозволенного, – а был самодержец, очарованный красотой самодержавия».

«Это, конечно, чушь, – скажет большинство читателей. – Ну как слабый, трусливый и больной человек мог терроризировать огромную страну на протяжении десятков лет?»

Вот что писал по этому поводу один из мировых умов Ф. Энгельс: «Террор – это господство людей, которые сами напуганы. Террор – это большей частью бесполезные жестокости, совершённые ради собственного успокоения людьми, которые сами испытывают страх».

«Россия благоденствует»

В сознание большинства русских людей Иван IV Васильевич вошёл как деспот и изувер, мстительный и злобный палач, холодно предававшийся разврату и носивший маску смиренного покаянного грешника, ханжа и фарисей, царь-юродивый. Мнения историков о личности Грозного и его деяниях прямо противоположны: одни придерживаются приведённой выше точки зрения, другие предпочитают судить о предпоследнем Рюриковиче по его практическим достижениям, а они, конечно, были. Их краткое и чёткое перечисление дал В. Г. Манягин в книге «Правда Грозного царя».

За 51 год правления Ивана IV прирост территории России составил почти 100 % – с 2,8 млн квадратных километров до 5,4. Были присоединены Казанское, Астраханское и Сибирское царства, Ногайская Орда и Пятигорье (Северный Кавказ). Русское государство стало по площади больше всех стран Западной Европы, вместе взятых.

Прирост населения составил от 30 до 50 %.

Иван IV венчался на царство, приняв титул, равнозначный императорскому, и стал покровителем всех православных в мире.

Были проведены реформы: судопроизводства (составлен Судебник), административная (введена всеобщая выборность местной администрации в каждой территориальной единице), военная (созданы первые регулярные части – стрельцы).

Установлены дипломатические и торговые связи с Англией, Персией и Средней Азией.

По личному распоряжению царя построено 40 церквей и 60 монастырей, основано 155 новых городов и крепостей; создана государственная почта и основано около 300 почтовых станций.

Были немалые достижения в духовной и культурной жизни страны:

– Положено начало регулярному созыву Земских соборов.

– Стоглавый Собор принял Судебник и унифицировал церковную жизнь.

– Митрополитом Макарием созданы Четьи-Минеи.

– Положено начало книгопечатанию (созданы две типографии и книжная сокровищница царя).

– Придан государственный характер летописанию, создан «Лицевой свод».

– Возникла сеть общеобразовательных школ.

– В русской литературе появился новый жанр – публицистика, к чему был непосредственно причастен сам царь.

…Говорить после всего вышеперечисленного об абсолютно отрицательной роли Ивана Грозного в жизни страны, по-видимому, несерьёзно; и это понимали его ближайшие (по времени) современники. Князь И. М. Катырев, происходивший из рода, враждебного царю, писал в начале XVII столетия об Иване IV: «Муж чудного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив. Зело к ополчению дерзостен и за своё Отечество стоятелен. На рабы, от Бога данные ему, жестокосерд; на пролитие крови дерзостен и неумолим, множество народа от мала до велика при царстве своём погубил, многие города свои попленил. Но и много доброго совершил; воинство своё весьма любил и на нужды его из казны своей нескудно подавал».

Конечно, младший современник Грозного лучше знал о деяниях царя, чем позднейшие исследователи оных. Поэтому обращаем внимание читателей на следующие строки свидетельства князя Катырева: «Множество народа от мала до велика при царстве своём погубил, многие города свои попленил». Это убедительное свидетельство (как и последующие переписи населения), что Иван IV отнюдь не ограничивался теми четырьмя-пятью тысячами человек, которые попали в его синодик, что человеческих жертв от его произвола было значительно больше, а прирост населения Московского царства произошёл за счёт вновь присоединённых территорий.

Кстати. Здесь не лишним будет сказать, что так называемый синодик Ивана Грозного – творение не его рук, а советского историка Р. Г. Скрынникова, который сведения об убиенных по приказам царя собирал по крупицам в разрозненных документах его времени. Конечно, упоминаний о простых смертных, ставших жертвами опричного террора и произвола владыки, в них и не могло быть – царь каялся в убийствах, к которым был причастен лично.

Аллилуйщики деяний Ивана IV обычно ссылаются на жестокость его времени и приводят списки коронованных особ, также преуспевших на кровавом поприще: «Иван Грозный – кроткое дитя рядом с Людовиком XI по прозвищу Паук; Ричардом III, которого Шекспир охарактеризовал как «самое мерзкое чудовище тирании»; Генрихом VIII, Филиппом II, Яковом I Стюартом, герцогом Альбой, Чезаре Борджиа, Екатериной Медичи, Карлом Злым, Карлом V (сыном Хуаны Безумной), Карлом IX, Марией Кровавой; лордом-протектором Кромвелем и массой других европейских персонажей» (Новый век. 2013/1, с. 7).

Действительно, чудовищ на троне хватало, остановимся на современниках Грозного. За время правления английского короля Генриха VIII в стране было повешено 72 тысячи бродяг и нищих, вся «вина» которых состояла в том, что крупные землевладельцы лишили их земли и сделали безработными. «Славные» деяния Генриха продолжила его дочь Елизавета, при которой казнили ещё 89 тысяч английских подданных. Короткое время перед Елизаветой правила её сестра Мария, получившая прозвище Кровавой. Хороша семейка!

23 августа 1572 года французский король Карл IX устроил кровавую купель, получившую название Варфоломеевской ночи. «Ночь» эта продолжалась две недели и стоила стране 30 тысяч умерщвлённых протестантов. Этот «подвиг» католиков, считающих только себя истинными христианами, получил полное одобрение папы Григория XIII. «Наместник» И. Христа на земле иллюминировал Рим и другие города своей области, выбил медаль в честь столь «богоугодного» дела и отправил в Париж своих представителей для поздравления «христианнейшего короля».

Испанский король Филипп II

В Нидерландах, находившихся под властью испанских королей Карла V и Филиппа II, было казнено или умерли под пытками 100 тысяч «еретиков». Жертвой преследований всех монархов Западной Европы стали 100 тысяч евреев.

Что и говорить, картина впечатляющая. По-видимому, не без влияния этой статистики современная исследовательница Н. М. Пронина прослезилось: «„Добре царствовати“ для него [Ивана IV] действительно было самым важным».

Что ж, обратимся к фактам. К началу опричнины Боярская дума состояла из 43 человек (34 боярина и 9 окольничих). Через восемь лет первых насчитывалось 16, вторых – 5. К концу царствования Ивана Грозного в Думе не осталось ни одного из её членов состава 1564 года.

А вот что показал «обыск государевых и поместных земель» (1572):

– запустело 93 % домов Новгородской земли;

– в Можайске пустыми стояло 89 % домов, в Коломне – 92 %;

– совершенно пустыми были Дмитров, Углич и другие населённые пункты.

Государь, «желавший добра» своим подданным, увеличил налоги в пять-шесть раз. Люди бежали от таких забот в Литву, на Волгу и Дон, в Приуралье. К концу царствования этого «благодетеля» многие центральные и северные уезды опустели на 90–95 %. В целом население Центральной России сократилось на 25 %, то есть примерно на 2 млн человек. Прямо скажем: коронованным особам Запада было далековато в своих злодеяниях до их восточного коллеги.

И главное: своим террористическим правлением Иван IV задержал социально-экономическое развитие России минимум на три столетия. Советский экономист А. П. Спундэ в «Очерках экономической истории русской буржуазии» об эпохе Грозного писал следующее: «Именно в это время феодальная реакция одерживает сокрушительную победу над ростками нового, гораздо более прогрессивного экономического строя. С именем Грозного более всего связано беспощадное разрушение Новгорода, поднявшегося по своему экономическому и общественному уровню на голову выше Москвы. Грозный буквально выжег, вытоптал и утопил всё мало-мальски способное к созданию „третьего сословия" и в Новгороде, и в Пскове. Вряд ли можно назвать какое-либо другое мероприятие московских царей более реакционным и вредным для развития страны».

При всей его образованности и уме первый русский царь был тираном и палачом, человеком мстительным и злобным, подверженным припадкам необъяснимой ярости и разврату. Человек, носивший личину смиренного и покаянного грешника, ханжа и фарисей, он, по замечанию князя Катырева, «на пролитие крови был дерзостен и неумолим». То есть пределов его жестокости не было. Но тут его безропотным подданным немного помогло обстоятельство, которое верно подметил коллега (по должности) Грозного – И. В. Сталин:

– Ивану помешал Бог. Грозный ликвидирует одно семейство феодалов, а потом целый год кается и замаливает грех, тогда как ему нужно было бы действовать ещё решительнее!

Да, есть у Ивана Грозного немалые заслуги перед русским народом, но в его (народа) сознании они перечёркиваются страшными деяниями государя, фактически воевавшего со своими подданными. В головах простых людей до сего дня не совмещаются в нечто целое добро и зло. Неслучайно известный историк и литературовед Вадим Кожинов советовал в своё время:

– Нам следует не сгорать от стыда за то, что у нас был Иван Грозный, а с полным правом гордиться тем, что мы, русские, вот уже четыреста с лишним лет никак не можем примириться со злом этого своего царя.

Конечно, в тысячелетней истории нашего многострадального народа кошмар прошлого всегда мучил его лучшие умы. Но никто и никогда из них не пытался выдать чёрное за белое, оправдаться. Хорошо сказал об этой стороне русского менталитета Ф. М. Достоевский: «Пусть в нашем народе зверство и грех, но вот что в нём неоспоримо: это именно то, что он, в своём целом, по крайней мере (и не в идеале только, а в самой заправской действительности) никогда не принимает, не примет и не захочет принять своего греха за правду!»

Осмелимся несколько дополнить эту замечательную мысль нашего великого соотечественника: и чужого. И чужой грех, чужое преступление русский человек за правду не примет. Убедительным подтверждением этому является отношение России к роли сегодняшних западных «цивилизаторов» в Югославии, Афганистане и Ираке. На очереди Сирия и Иран, а там и… Не дай Бог, конечно.

2020, Москва – Скирманово

Примечания

1

Сторона — одна сторона головы. Дамская болезнь – мигрень.

2

Смерть великого князя современники связывали с двумя неординарными событиями: появлением кометы над Москвой (4 июля) и солнечным затмением (19 августа).

3

В газете «Аргументы и факты» (2021/34, стр. 43) читаем: «Сейчас в торговле монеты ниже 1 руб. практически не используются, да и ЦБ некоторые из них уже не выпускает. Поэтому, возможно, что монеты номинала ниже 1 руб. просто прекратят хождение».

4

Манатья (церк.) – монашеская мантия.

5

«От тех мест» – с того времени.

6

Святой мир — благовонное масло особого состава.

7

Любек и Антверпен.

8

С 20-х годов XVII столетия – Красная площадь.

9

Остановить.

10

Знаменитый Habeas corpus act (британский закон о неприкосновенности) был принят только в 1679 году.

11

Именно тогда появилось выражение «сирота казанская».

12

Отсечению головы.

13

Княгиня Ефросиния, мать В.А. Старицкого.

14

Защитил.

15

Инрог — единорог.

16

Корабельного.

17

Моавитяне, аммонитяне — по Ветхому Завету – не евреи, неверные.

18

Дедом Ивана IV был великий князь Иван III (1462–1505).

19

Поп – Сильвестр, Алексей – Адашев.

20

По толковому словарю В. И. Даля, опричный – особый, иной, отдельный, сторонний, отрешённый от чего-либо, кромешный, тьма кромешная, ад.

21

Саадец — колчан.

22

Вынужден.

23

Т. е. непокрытый.

24

Так звали в народе опричников.

25

После Бомелиуса на службе у Ивана IV побывали в общей сложности более 60 астрологов. Царь был суеверен.

26

До сводов.

27

Статья «О библиотеке и архиве царя Ивана IV».

28

Счастливый конец.

29

Русская армия комплектовалась в основном из дворян, которые должны были вооружаться за свой счёт (также вооружать и тех, кого они брали с собой).

30

Характером.

31

От сотворения мира.

32

Ну прямо-таки 1937-й год в изображении сегодняшних «демократов» и либералов.

33

Конечно, Лжедмитрий не был сыном Марии. Об этом говорит один, но очень убедительный факт: он не страдал падучей – припадком. Это отмечал ещё А. П. Чехов, врач по образованию.

34

Лжедмитрий, как и все русские государи, венчался на царство в Успенском соборе Кремля.

35

Изумруд.

36

И. П. Фёдоров находился в опале с января 1565 года.

37

Шлык — головной убор опричников.

38

Р. Г. Скрынников относит убийство Филиппа к 23 декабря.

39

Это, конечно, художественное преувеличение, но ясно, что казни носили массовый характер.

40

То есть не уничтоженные им.

41

Печатник – глава Посольского приказа, хранитель государственной печати.

42

К этой информации Карамзин сделал следующее примечание: «Умалчиваю о некоторых гнусных подробностях». «Достойного» наследника готовил Иван IV России.

43

Селим II — турецкий султан, сын Солеймана Великолепного.

44

Некоторые историки пишут, что М. И. Воротынский был жив ещё в 1574 году. См.: В. А. Мазуров. Правда и ложь об Иване Грозном. М.: Вече, 2018. С. 38.

45

Струбец – небольшой сруб.

46

«Квази» — «мнимый», квазипогребение – мнимое погребение.

47

**«Добрых» — хороших при подобающих командующих.

48

Ошуюю – слева.

49

Одесную — справа, по правую руку.

50

Телепень — тупица.

Content

Павел Николаев
Рождённый в блуде. Жизнь и деяния первого российского царя Ивана Васильевича Грозного

Глава I «Начали бояре бояться»

Летающие звёзды

Новобрачные

Елена Русская

Город на острове

Копейка

Железная маска

Пророк

«Шуйское царство»

Волчонок

«И государя не пропустили»

«Домострой»

Всему своё время

Глава II Боговенчанный царь и самодержец

Венец и бармы

Скрепы земные и небесные

«И вошёл страх в душу мою»

«Кто ни буди»

Окно в Европу

«Открытие» России

Начатки землемерия

«Судия и защитник»

Впереди Европы

У истоков регулярной армии

«Всё царство заложилось за вельмож»

«Гладко было на бумаге…»

Трон в храме

Легенда о Трифоне

Собор слуг Божиих

Общая чаша

Казанские торжества в Москве

Военный инженер

«Потщимся о своей отчине»

«Мятеж у царской постели»

Царские дети

Глава III «В тишине и управе»

Англичане в Москве

«Ведать свой чин»

Первый английский посол

Храм Покрова

Старейшее торговое здание города

Герберштейнов план

Посольство на Альбион

Царские степени

Человек, не убоявшийся подвига

Предшественники первопечатника

«Для своей братии Руси»

Чужими глазами

Московиты

До океанов Скифского и Северного

Столица

Главная площадь

Застывшее время

«В тишине и в управе»

Глава IV «Всеми ненавидим»

Первый диссидент

Только повиновение!

«И оставил государство своё»

Символ

Опричный двор

Александровская слобода

Сибирские врата

Тихая буря

Поделились мыслями

Памятник себе

«Подвизаюсь за правду»

«Земля дика, законы здесь не властны»

«Большой чертёж»

Трагедия великого города

Глава V «Образец готов»

«Чернил наказы послам»

Подземная Москва

«В три часа не стало Москвы»

Жёны и не совсем

Царские лекари

Московская Либерия

Засечная черта

Молоди

Наёмники

Немецкая слобода

Предшественник Алексея Михайловича

Царственный «жених»

Изгой Европы

Глава VI Восьмой венец

Второе отречение

Проект

Повесть

Первая аптека

Смиренный Иван

Сыноубийца?

Роковое имя

«Долина печали и область скорби»

Душегубец

Конец династии

Конец изувера

Приложение В ужасах душегубства Россия оцепенела

«Настоящее ужасало будущим»

«На лице его изобразилась мрачная свирепость»

Дело И. П. Фёдорова-Челядина

Блестящая тягость

Новгородская прелюдия

«Живите и благоденствуйте в сём граде»

Тишина ужаса

«Жертвы ещё падали»

Синодик опальных

«Двою отцю»

«Испуганный человек с ущемлённым самолюбием»

Психологический этюд

«Россия благоденствует»

Примечания