Федор Метлицкий

Замещение. Повесть

Далеко в параллельных мирах

Есть цветами усыпанный пруд.

В нежно-розовых этих цветах

Люди с крыльями мирно живут.

Ойген Флейм

1

Он увидел во впадине времени планету, освещенную яркой звездой.

Потом оказался в парке, на скамейке. Состояние такое, будто его разбирали до элементарных частиц и снова собрали, вернули к жизни.

Легкий ветерок освежал воздух, пахнувший сиренью, нависавшей над ним бело-голубым шатром. Он смотрел на елозивших в песочнице детей, и в сторонке присматривающих за ними матерей. Дети казались ему диковинными, из них бессознательно выпирает жизнь, которая вспыхнет во что-то неведомое.

За большими деревьями шумел город, видны здания и сооружения с высокими трубами. Было северное лето. Он даже забыл только что испытанное растяжение и снова стяжение тела, задрал голову, глядя на величественные шары шелестящих листвой деревьев. Какая необыкновенная природа! Космос дал ей все свои немыслимые краски, заставил стремиться к выживанию и процветанию вплоть до высшего выражения своих сил, чтобы потом медленно увянуть – до следующего перевоплощения.

Парк чистый, за ним ухаживают, поэтому посетители боятся сорить и не срывают бурно цветущую сирень. Но сзади, откуда он вышел, заброшенный лес на краю трассы загажен мусором, консервными банками.

Природа странно напоминала что-то давно знакомое, словно осталась в памяти детства. Такой природы в его стране нет, там она преобразована людьми, стала культурой.

К нему подсел, испугав, худенький человечек в больших очках, бедном поношенном костюме. Он удивился, увидев незнакомца с лицом вечного юнца, в одежде, скроенной из цельного куска ткани необычных оттенков цвета и сидящей на нем удивительно ладно.

– Простите, вы кто?

– А вы?

– Близнецов. Кандидат наук. Гуманитарных. Впрочем, все равно, кандидат ты сейчас или нет.

– Это почему же?

Близнецов удивился.

– А вы не знаете? Мы сейчас в состоянии перманентной гибридной войны с развитыми странами. Вся гуманитарная наука потеряла былую значимость. Она, как на реке вода, текущая по камням, не может свернуть эти камни реальности. Теперь, когда замещена прежняя жизнь, остались только тяжесть и сила, остальное не значимо. А вы… в командировке? Откуда?

Незнакомец не стал уточнять, откуда. Как объяснить? Если назвать его мир, то он исчезнет, как парадокс частицы в квантовой физике, которую нельзя увидеть в двух состояниях сразу.

– По каким делам? А, гуманитарным?

Близнецов восхитился, и предложил быть гидом.

Он рассказал, что работает в общественном движении, среди раздраженного окружения, – как в мыльном пузыре.

Незнакомец озирался.

– Какая у вас роскошная природа! Такой зелени у нас нет. У нас все подстрижено.

– У нас ее тут называют «зеленкой», с последней войны – в ней прятались враги.

Судя по кратким ответам Близнецова, здесь цивилизация уже дошла до печатания человеческих органов на 3D-принтерах, хотя в провинции еще ходят в «нужники» во дворе.

Незнакомец усмехнулся. «У нас уже научились телепортировать тела людей в другие измерения».

Из парка они вышли с взаимной симпатией.

2

Город показался ему каким-то знакомым, но не современным, из далекого детства, – посеревшие от старости здания, в основном квадратные или округлые (представления древних о магическом квадрате и круге), мало новых строений. Как будто здесь вливали ресурсы во что-то более насущное и защищающее, чем строительство. Сразу стало душно, словно надышали тысячи людей.

На асфальте увидел цветные рисунки – рекламу ближайших магазинов, бледное отражение «стрит-арта» на улице далекой Помпеи, где на камнях мостовой были выбиты фаллосы, указывающие путь в лупанарий.

Он узнавал что-то давнее, родное и привычное. Даже не замечал подробности, шагая по городу, – город был таким, как дома, только там уютнее, словно в раю. Странное ощущение повтора!

Новый знакомый вздыхал над ухом:

– От нас ушли западные торговые и технические центры, часть их передана нашим торговцам и производителям, они оставили старые бренды, только перековеркали на русский лад.

____

Близнецов привел его к себе на работу. Это общественное движение под названием «Поиск вселенского сознания». Маленький офис со столами, занятыми компьютерами, шкафами со сборниками докладов, опубликованных в виде книг. На столах старые стеклянные чернильницы, гусиные перья для письма рядом в стаканах. Офис предоставила торговая фирма, бесплатно, пожалев нищую организацию, или из своих видов.

Комната полна беспокойными людьми. Это прилетевшие на оставшийся уютный огонек независимые деятели искусства и литературы из закрытых вольных издательств, университетов и частных школ, которые стали не нужны после «обнуления» прежней жизни. Как стало понятно, все были в тревоге за их дальнейшее существование. Они незаметно оказались в нищенском квартале, куда изгнал их занятый более насущным делом центр. Как это всегда бывает в тяжелые времена выживания.

Близнецов представил незнакомца, неловко озирающегося.

– Вот наш новый друг. Прибыл оттуда.

Откуда «оттуда»? Его оглядывали с любопытством. Новичок ухоженный и почти щеголеватый, в ладном костюме неизвестного покроя. Кто-то проворчал:

– Значит, не хочет сказать, откуда? Пожелал послужить нашей системе?

– Давайте дадим ему партийную кличку «Агент», – сказал пронзительным голосом известный журналист, похожий на Дон Кихота с усами, бородкой и взъерошенными редкими волосами, прикрывающими лысину. Его за глаза так и называли Дон Кихотом.

– Валяйте, – смущенно улыбнулся незнакомец.

Близнецов прервал:

– Ученый-исследователь. Гуманитарий. Исследует археологию духа.

И вздохнул.

– Этим у нас только и можно заниматься. Видно, придется браться за все, чем можно прожить.

Собравшиеся обсуждали проблему: правильно ли сбежавшие во враждебный мир оппозиционеры называют оставшихся в стране конформистами? Или оставшиеся правы, разделившие вместе с народом его судьбу. Зачитали обращение обосновавшейся на Западе группы инакомыслящих.

Дон Кихот, один из активных учредителей Движения, насмешливо процитировал Пушкина:

– Слова свои в угоду черни буйной там ядом напояют.

Непременный участник студент с густой шапкой черных волос, надменный, чтобы казаться солидным, отчеканил:

– Тот, кто сотрудничает с властью в этой стране – прислужник власти!

Дон Кихот засмеялся, игнорируя юного радикала:

– Тогда те – трусы! Сбежали, испугавшись ареста и тюрьмы.

– Как здесь бороться? – нахохлился бровями толстый филолог с вдохновенно взъерошенными волосами. – Мы не имеем власти, невозможно воздействовать идеями, культурой.

– Вы уехавших не трогайте, – откликнулся чем-то обеспокоенный Близнецов. – Они еще все поймут.

Все замолчали, словно испытали мгновенное прозрение.

Посыпались раздраженные реплики:

– А как жили веками? Было гораздо хуже – сдирали кожу за вольнодумство. И эмигрировать не давали.

– Сейчас только лишают зарплаты, – возрадовался кто-то.

– Я не могу приспособиться! – жаловался толстый филолог. – Включаю радио – а там нет любимой независимой станции! Отключили. Так привык к ней, что как-то пусто. Не могу слушать другие – умалчивают главное. Иногда удается поймать с помощью запретной программы.

Это их какой-то внутренний спор, – подумал незнакомец. – Не поднимаются выше уровня социальных эмоций.

Кандидат Близнецов поведал незнакомцу: люди здесь разделены на два несовместимых и несоприкасающихся лагеря. Его круг соратников, приятелей и знакомых, интеллигентов, как он их назвал, – это как бы отдельный этнос, резко отличающийся от остального племени. Это романтики, вечные мечтатели, не имеющие в кармане ни гроша, и потому отодвинутые ходом сурового выживания на край делового течения жизни. Близнецов затравленно вдохновился: зато его среда умеет прогнозировать будущее. Оптимисты, предвидящие смены эпох и наступление нормальной жизни для сограждан.

Незнакомец понял, в целом здесь преобладает «трагический оптимизм». «Отрубили ютуб, и я увидел, как ты красива», – вспомнил услышанную где-то песню рэпера. Соратники Близнецова, видимо, умеющие заглянуть далеко вперед, знали, что тяжелые времена проходят. Нынешняя ситуация – лишь миг в развитии, грядут такие перспективы, что все ахнут. Правда, может случиться и всемирная катастрофа.

Он не был сильно удивлен – настолько похожи, хотя и не похожи эти люди здесь и в его мире. Как будто отражены зеркально в параллельном измерении. И он работал в подобной организации, правда, там не было разницы, в каком месте трудиться, можно и дома, как здесь говорят, на «удаленке». Они тоже занимались проблемами вселенского сознания, разработкой поведения сознания в неравновесной среде, и в достигшей равновесия, гармонии, искали пути выхода из застойного состояния. И не чувствовал такого нехорошего напряжения.

Вспомнил, как весело и смешливо было среди радующихся друг другу друзей. Но не было борьбы за выживание, заслоняющей прошлое и будущее, и потому не было озлобления. Да, бывали споры, но это споры хороших, лучших и гениальных идей, в которых рождается истина. Вот такая процветающая мирная деревня.

– И что, нетерпение доходит до войн? – спрашивал незнакомец.

– Нет, мы не в вакууме – все-таки новый информационный век сделал людей более гуманными. В мирное время уже не убивают по закону, а только лишают средств существования. Правда, может произойти случайное нажатие на пуск атомной бомбы, и тогда… Но сейчас возможны только перманентные, так называемые гибридные войны, то есть экономические санкции, иногда с закидыванием за границу случайных бомб. Когда случаются – не дай бог! – даже не войны, а военные спецоперации против недружелюбных стран, то сразу восстанавливаешь против себя всю планету.

Незнакомец не верил, что так может быть. Это было непримиримое противостояние, а не та водичка состязаний, в которую превратилась жизнь в его мире. И ему показалась совсем другой, чем дома, эта настоящая энергия борьбы.

____

Близнецов спросил:

– Вы где остановились?

– Пока нигде.

Тот решительно сказал:

– Тогда поживете у меня.

Они зашли к Близнецову домой. Старый панельный дом, с черными полосами снаружи, обозначающими клетки квартир, – видимо, нет материалов для внешней отделки. Жена, на маленькой кухне, встретила их неприветливо, отчего незнакомец хотел повернуть назад. Приятель задержал его за локоть, завел жену в комнату, там они тихо переругивались. Незнакомец слышал злой голос:

– Потратился на дорогущий ремонт ноутбука, а мне, вон, зубы надо вставлять за 4 тысячи юаней. И на глаза операцию – 6 тысяч.

Было слышно, как Близнецов вздыхал в бессилии: где достать эти деньги?

Незнакомец метнулся уйти. Непонятно, как можно ругать за ноутбук. Как же трудно они живут!

Те вошли. Жена, высокая, с утомленным худым лицом, остановила его.

– Куда вы пойдете, да еще на ночь глядя? А ну, давайте-ка за стол!

Незнакомец отказывался от обеда, мол, сыт. Но невольно поддался приказному тону.

После еды она постелила ему на диване в большой комнате.

3

Агент (к незнакомцу приклеилось эта кличка) ощутил эффект дежавю – он, кажется, уже знал этот мир, узнавал привычные лица, и даже как будто старых друзей и знакомых, и они задерживали взгляд на нем, словно узнавая.

Вскоре представилось познакомиться с другим сообществом, гораздо большим, чем узкий круг принявших его. Близнецов привел его на площадь, где собрался митинг Народного ополчения. Был праздник Единения, плясали хороводы самодеятельности. Люди в толпе показались ему приземистыми, коренастыми, с большими натруженными руками, и на одно лицо, как, по выражению нового приятеля, узкоглазые китайцы. И думали, наверно, одинаково. Молодой представитель оргкомитета Ополчения, модно небритый, с трибуны кричал:

– Пришло время правды! Открылись истины, которые так долго скрывались под ложной завесой прежнего времени.

Агент спросил у бородача, стоявшего близко к трибуне:

– И какие же истины?

– Слава богу, мы вернулись к своим корням, – мстительно прохрипел тот. – Теперь защищены глухим забором – нас не достать ни санкциями, ни атомной бомбой. Пусть попробуют.

Агент удивился.

– Вы что, закрываетесь от широкого разнообразного мира?

– Посмотрите, что делается! – вскинулся тот, всплескивая руками. – Рухнула старая геополитическая система. Мир перестал быть однополярным. Мы среди первых.

– С нашими ржавыми железками, – усмехнулся Близнецов.

Тот воодушевился.

– Ничего, только начинаем. Вон, не стало олигархов, отдали государству все богатства и отбывают трудовую повинность. Так сказать, служат народу.

Агента поразило азартное стремление людей втиснуть жизнь в прокрустово ложе своих представлений. Так или иначе, успокоился он, все когда-нибудь переходит в естественное состояние, когда обнажается настоящая, трудная истина отношений, слов и дел. Все равно будет ясно, кто есть кто, то есть установится норма, на которой основана природа человека.

В разговор вмешался военный, суровый красавец с тщательно зачесанными седыми волосами, с прямым медальным носом, рубанул командирским голосом:

– За вами нет реальной силы, поэтому не хотите брать ответственности за судьбу народа, убегаете в личную свободу. Нищая оппозиция, свободная от ответственности.

Он обращался к Близнецову, как будто безошибочно определил, кто его противник.

– Нет, это вы узурпировали реальную силу, – храбро залепетал Близнецов, – завладели всеми ресурсами, и не делитесь ими с теми, кто видит мир иначе. Так что, нечего говорить об ответственности.

– Что же вы не победили? У нас, ведь, демократия!

– Не даете победить!

– Дай вам возможность – развалите страну.

– Где свобода – там нестабильно, – добавил кто-то рядом, с растущими со лба густыми волосами. – Ваша вера в свободу ведет к развалу страны.

Близнецов храбро выдерживал стальной взгляд красавца военного.

– Зато вы живете в суровой безлюбой ответственности, обладая ресурсом, – для себя, а для страны по необходимости, чтобы голодный народ не восстал.

– Вам не нравится, что мы празднуем? – спросил тот, с растущими со лба волосами, говоривший про свободу. – Пляски – это хорошо. Без оптимизма жить нельзя.

– Не всегда, – остывал Близнецов. – Иногда сопереживание с бедой облегчает душу.

Подошла тетка в цветастом сарафане, отплясывавшая в хороводе на празднике Единения, грубым голосом, с угрозой, спросила:

– Вы те, что предаете страну?

Вокруг стали собираться члены Народного ополчения. Спорить было бессмысленно, и пришлось ретироваться.

Агент открыл, что это другой этнос, поддерживающий избранных им чиновников, обладающих ресурсами, – ведь они могут поддержать пенсионеров, инвалидов и многодетные семьи, и согнуть в бараний рог агрессивного врага. Но эти люди видят только злободневное, актуальное настоящее – лишь частицу всей богатой истории деятельности человечества, которую принимают за главное в жизни. И не терпят никакой подтасовки объективности в истории. Вплоть до обращения в органы.

4

Когда они отошли от митингующих, к ним подошел полноватый, интеллигентного вида человек в замшевой куртке, и дружелюбно-ироничным взглядом, доверчиво повернулся к Близнецову.

– Позвольте представиться, я политолог. Владимир Кизяков.

В его голосе легкое раздражение, как будто зацепило лично его. Судя по авторитетному тону этот – сложившихся взглядов, не любит возражений, хотя самого мучают сомнения.

– Хотел бы вам доказать, что вы неправы. Во мне тоже была «невыносимая легкость бытия». Бегство от коллектива в личную свободу, от тягот выживания, от истории, – в романтизм, иллюзию. А нужно другое – очищение от иллюзорных идей. Выживать надо коллективно. Здесь преимущества коллектива очевидны.

– А личные чувства – счастье, любовь, поэзия, открытость? – снова возбудился Близнецов. – Это не может быть заблуждением! Ваша новая, совершенно изменившаяся жизнь – это отторжение от поэзии.

По улице брели с митинга празднично одетые толпы. Ироничный пожевал чувственными губами, глядя на пеструю толпу.

– Ни у кого не было намерений добиваться такого изменения жизни. Это обычное дело в истории. Человек предполагает, а бог располагает. У бога, видимо были совсем другие планы. Он режиссер, а мы актеры и, как правило, не знаем, что нам предстоит сыграть в этой великой драме.

Близнецов скривился.

– Не слишком ли высока цена за такое изменение?

Ироничный остановился.

– Конечно, жизнь коротка, и человек хочет, чтобы все было тихо и спокойно. Но многие процессы идут за пределами человеческой воли, и с этим ничего не поделаешь. Если вы думаете, что может что-то изменить кто-то из вождей мирового уровня, то это не так. Надо находить свой путь в бурном потоке событий.

– Значит, не верите в человека?

Он возбудился.

– Я верю в человека! Его хают, забывая, что он не только приспосабливался к условиям, но всегда был жизнестойким. Свою глубинную нравственность проносил через века.

И заговорил о славянской душе.

– Я поездил по западному миру, знаю. Там люди меркантильны, эгоистичны. В наших нет, конечно, той духовности, отличающей нас от всех, что декларировалась в старое время. Что стоит только уничтожение храмов и расстрелы священников – при равнодушии большинства. Но это кажется, что Америка впереди, с ее часто лицемерной религиозностью.

– Почему? – удивился Агент.

Тот задумался.

– Мы просто органично не подходим друг другу. Нам не ужиться с западным миром, он механистичен и функционален, с латинской апелляцией к праву, норме, закону, без веры в человека, где не очень уютно импровизации. Там не поплачешься в жилетку, а лишь предложат пойти к психологу. Но это не то. Вы бы женились на нелюбимой? Может быть. Но никогда бы не полюбили.

– Бывает и так, – сказал Агент, – стерпится – слюбится, когда узнаешь друг друга близко. Приспособившиеся пары бывают неразлучны.

– Всякое сравнение хромает.

Близнецов упрямо продолжал:

– Но у них есть свобода слова. Это дорого стоит.

– Да, свобода слова несовместима с цензурой. Кстати, у нас нет цензуры. Правда, в условиях мобилизации становятся запретными те гуманистические воззрения, которые были в мирное время. У нас законы, как и у других стран: то, что вредно для государства, тем более для детей, запрещено.

Агент действительно не заметил официальной цензуры. Ее заменяла общественность. Как он узнал, Госкомнадзор ежемесячно получал сотни писем о незаконных действиях граждан, что негодующая интеллигенция называла доносами.

– И никто не контролирует?

– Как никто? Общественность.

– То есть, авторитетные граждане, – зло пояснил Близнецов. – Чиновник, врач, учитель, полицейский пристав. Но как они могут подходить со своим профессиональным инструментом, например, к художественному произведению, которое создается по другим законам? Как они могут инспектировать операцию хирурга? Что они понимают?

Политолог снова остановился.

– Без цензуры нельзя. Пушкин писал о нашей цензуре: «Всякое христианское государство должно иметь цензуру. Разве речь и рукопись не подлежат закону? Каждое правительство вправе не позволять проповедовать на площадях все, что кому в голову взбредет».

– Молодой человек Пушкин мог сказать это по конкретному случаю. Чтобы, например, не закрыли его журнал «Современник».

– «Наше все» был многогранен.

Он оглянулся и предложил пройтись. Близнецов колебался: нужно ли с таким разговаривать.

Но Агент пошел за ним, и он тоже. Какие у того могут быть еще аргументы?

– Ваша романтика эгоистична, – говорил ироничный. – Она губит все, что вне своего круга. С одной стороны любовь и близость узкого кружка, а с другой – изничтожение покушающихся на него.

И процитировал:

Уходит жизнь в распахи дач

от ругани погрязших в Дело,

из выживания задач

в природы вольность без предела.

И то, что любит, что всегда

открыто любящею гранью –

навстречу близкому отдать

спешит свое, и топчет странно

чужое, не свое, ничто.

Оно раздавлено в обиде,

но правым себя видит то,

что любит, лишь любимых видя.

Близнецова стихами не проняло.

– А ваша коллективная злободневность – одна из частностей, одна тысячная человеческого существования! Но сиюминутная актуальность придает этой тысячной первостепенное значение.

– Политика всегда сиюминутна, ею все интересуются, но уходит эпоха – и все, с нею уходят и политики. Искусство тоже не вечно. Но в этой сиюминутной реальности мы живем и действуем. После – нам будет все равно, другие будут портить жизнь.

– Я говорю о взгляде на мир! – закричал Близнецов. – Не передергивайте.

– Нужно вам, наконец, твердо стать на ноги, – поморщился ироничный.

– Мы верим в то, что наступят иные времена, – размахивал руками Близнецов, – и ваша разрушительная сила испарится, как нависшая над нами тяжелая туча.

Ироничный отшатнулся от его жеста.

– Ваши иные времена – иллюзия! Есть суровая реальность. Продолжается разворот от глобализации, взаимного доверия – к большей регионализации. Разрушены мировые связи, правовой порядок в бизнесе, бегут от долгов. Сейчас главное – выживание людей, пропитание, медицина и отвлечение от тяжелых забот. Отпала система, когда тянули с государства и ни за что не отвечали. Отпали, как старая кора, те пройдохи, кто кормился вокруг этих насущных проблем, впихивая сомнительное. Вспомните, как из телевизора сыпались услуги, лишь только включали, – реклама таблеток, дающих бессмертие, сомнительных советов по улучшению здоровья: «Вы не поверите! Только что открыт способ быстрого удаления грибка!». А в искусстве развлечений каждый сопляк мнил себя гением.

Он взгрустнул.

– Я тоже оттуда. Тогда была совсем другая жизнь. Все устоялось, но работало не очень хорошо. Та эпоха закончилась бесповоротно. Обнулилась, и в этом смысле стала идеальной. Ты можешь создавать что-то совершенно новое. Все это оказывается хорошо. А вы до конца не понимаете этого. Та часть нашей жизни была неплодотворна. В ней не было творческого порыва. Это водевиль, иногда кровавый. А теперь наступила эпоха, скорее, величественной драмы.

Агент видел страну, похожую и совсем не похожую на свою. Они живут только в слепом настоящем времени, подстраивая под себя прошлое!

Но ему чем-то понравился ироничный политолог.

***

Новые друзья казались ему привычными, похожими на людей в его мире, но только попавшими в дурное общество и потому нелепыми. Они ничего не могли дать, кроме неприятия сложившейся системы.

Он сделался приятелем того иронично-дружелюбного политолога, что спорил в День единения. Тот жил около парка, бегал, делал зарядку и гулял там по выходным, а дом Близнецова, где жил Агент, был рядом, и они часто встречались.

Политолог излучал незнакомую ему мрачноватую энергию стоика, что завораживало.

– Вы хотите изменить мир, – говорил он, приседая с вытянутыми руками. – Да, естественная борьба за лучшее – это предопределено природой всему живому. Но идеального мира не будет.

Агент колебался.

– У вас ощущается надрыв психических сил из-за ненормальной жизни. Постоянные тряски и тревога за будущее – изнашивают организм. И может дойти до полной усталости.

– Вы видите другой путь?

Тот перешел на спортивный шаг. Агент тоже ускорился.

– По-настоящему заряд бодрости может давать только творческое состояние, приносящее радость.

Он не мог высказать то, что политолог не способен понять внутри своего мира. Они перешли на обычный шаг, и вскоре присели на скамейку.

– Хотите, чтобы все бросили работать и творили?

Агент не знал, что ответить. Тот все равно не поймет, что есть мир, где нет труда ради выживания.

5

Несмотря на предложение Близнецова поработать в его Движении, Агент должен был влезть «во все дырки» этого странного общества. Хотел побольше узнать о здешней жизни, наполненной защитной энергией. Зачем? Он пугался, что может выдать свою тайну.

Политолог Кизяков, новый приятель, помог ему – устроил на работу, клерком в министерстве, в самое гнездо власти. Агенту было стыдно из-за незаслуженного внимания и полученного даром места. Он панически боялся халявы, как здесь ее называют, – жить за чужой счет.

Дома перед командировкой его снабдили банковской картой и деньгами страны назначения, для этого откопали старинный станок для печатания бумажных денежных знаков – таких давно не выпускали, там наступила технология блокчейна, и достаточно было ткнуть пальцем в гаджет, чтобы решить проблему. Ему, не мудрствуя, выдали также паспорт с русским именем «Иван Иванов», и диплом об образовании, хотя идентификационные документы за ненужностью отменены в его мире. Как и границы государств, и даже заборы.

Кадровик министерства долго вглядывался в документы, что-то показалось странным. Маленький коллектив чиновников отдела, одетых в вицмундиры, встретил его благожелательно. Люди такие же общительные, полные доброжелательности, как и в его стране. Они нормальные, предпочитают работать добросовестно каждый на своем месте, невзирая на то, что творится вокруг.

Умственная работа – белых воротничков – показалась ему хоть и нервной, но не обязательной для хода жизни страны, не то, что полезная работа тружеников, упертых в крестьянское поле или железяки в городе – та, что правильно воспевалась как самое достойное на земле.

Но его удивило – когда служащим приходится поворачиваться лицом к Системе, сразу делаются другими. Долг, великий долг сразу срезает все человеческие отношения! Когда-то в молодости, как он слышал, они были романтиками. Хотя и тогда их героизм из доблести переходил в жертвенный долг.

На собрании обрюзгший шеф, живое воплощение Долга, которому не могут не подчиняться все, оглядывал острым угрожающим оком покорно глядящих в его глаза.

– Кто-то против? Может быть, вы?

Взгляд худощавого зав отделом метался.

– Ммм… Я – за.

– Или вы, Иванов?

Агент пока не понимал, что тут происходит.

– Нет, не я.

Его удивила эта мгновенная перемена состояния людей. Это были какие-то честные, но волчьи отношения! Да, они настоящие, не лицемерные: ты можешь меня смять, я готов подчиниться – против лома нет приема, как здесь говорят. Управление экономикой – тяжелое, безлюбое дело – противостоит поэзии, нормальному бытию. Она требует от трудовых коллективов вкалывать до седьмого пота согласно принятой программе, не отклоняясь. Свободный труд по потребностям будет потом. Если, конечно, победим врагов.

Он спрашивал коллег:

– А почему нельзя быть одинаковыми – и в семье, и дружбе, и в служении делу?

– Как это?

На него смотрели с недоумением.

В речах на собраниях особенно напирали на чувство ответственности за родину. Это странная ответственность. Гордыня принадлежности к нации, или общепринятый ритуал, который невозможно переступить, или обязанность, страх за свою обеспеченность, спасение себя? Или привязанность к своему месту?

В его стране ответственность другая. Например, приносишь домой щенка, поишь его молочком, и возникают отношения – привязанность, до занудства, и надо беречь, кормить. И любишь – оттого беспокоишься, и странно ощущать в себе эту привязанность, и нельзя отказаться, не смог бы. У Агента была похожая ответственность и за страну, бережное чувство привязанности.

Он не разбирался в чиновной иерархии. Свободно заходил в широкий кабинет к шефу и говорил, что думает.

– Почему у вас долг разделен с душевным побуждением?

Шеф тупо глядел на него.

– Что?!

– У вас это искусственно…

– Вон!

И его, в конце концов, выгнали, как что-то непредсказуемое и непригодное к работе.

____

Агент уже понял. Здесь наивная честность была подозрительной, жизнь гражданина должна быть посвящена государству. Оно же заботится о здоровье, сытости и защите подданного. Взамен же может потребовать от него лояльности, социально одобряемого поведения и выполнения правил и обязанностей, которые, конечно, являются добровольными, их можно не выполнять. Но тогда живи, как знаешь. И вот – появляются законопослушные граждане, ходящие по струнке, боясь потерять минимум благ, гарантируемых обществом. Наверно, это у них и есть переход к «новой реальности» в глобальной кризисной экономике.

Нельзя быть интеллигентом-иждивенцем, как это было раньше, до того, как экономика страны стала отрезанной от ведущей части мира. Его участь была просто помереть, если не опустится до полезной работы. Так что, не до любимого труда, не до творчества, и даже не до мыслей.

Здесь – мобилизационная жизнь. Снова вернулось красное знамя – цвета крови, жертвы. Агент не мог понять, откуда это воспевание смерти? Жизнь людей – это жертва, отдаваемая государству? Это непредставимо в его мире.

Может быть, никуда не уходила обреченность, поселившаяся в людях при режиме большевиков. Это стало сегодняшней настоящей жизнью, хотя в подсознании оставалось прежнее время, до переосмысления и очищения.

И у него впервые появилась боязнь, страх перед этими людьми сурового долга.

____

– Я вас не подвел? – виновато говорил Агент политологу Кизякову, встретив его в парке после увольнения.

– Немножко, – снисходительно ответил политолог. Агент оправдывался:

– Труд по найму – ужасен

Тот сочувственно объяснял:

– Это скоро выяснится, когда вы станете безработным. Тогда поймете, что такое любая работа.

– Но это неправильно! – возражал Агент. – Ловить любую работу, чтобы выжить.

Он по привычке упускал то, что на его родине было несущественно – жизнь ради куска хлеба. И продолжал удивляться:

– Вы тут ходите в струнку. Зажаты, боитесь искренности. Почему таким, как я, нет места?

– А есть ли искренность вообще? Натура человека всегда приспосабливается, чтобы обойти препятствия.

И наставительно сказал:

– Люди забиты реальными заботами – прокормить себя и страну.

Агент не мог согласиться:

– В реальности жизнь, психологически – в какой-то мере иллюзия. Без мечты жизнь пуста. Для чего жить?

– Не путайте мечту, не соответствующую жизни. Да, люди в минуты отдыха смотрят комповизор, для развлечения, а не для поисков недостижимого. Это как стремление отдыхать где-нибудь за границей на море. Надо же отдыхать от постоянного труда.

Агент ему не поверил. Кизяков не знал, что есть страна, где нет такой приземленности.

– Не думаю, что в суровые времена людей удовлетворит безмятежная радость. С людьми надо говорить о подлинных чувствах, давать надежду. Когда мне грустно, не могу слушать мажорную музыку, она диссонирует с моим состоянием. А грустная мелодия помогает, разделяя печаль, и становится легче. Психологический феномен. Это о ценности человеческой жизни, взаимопомощи, о том, что люди могут сделать друг для друга.

– Что было бы, если бы наступило то, о чем мечтали? – философствовал политолог. – Наступил бы конец истории. Наши мускулы размякли бы.

Как у нас, – подумал Агент. – Нет, нужна постоянная струна напряжения, на разрыв. Такова природа мироздания, иначе жизнь потухает.

В его оставленном мире у людей нет такой тяжелой ноши ответственности за все, к чему прикасаются. Но что это такое – ответственность? Разве ученые, ломающие голову над загадкой темной энергии – не признак ответственности за человечество, за вселенную? А разве обычная творческая работа – не из ответственности? Какая еще может быть ответственность перед родиной? Безответственны люди, которые работают из-под палки. Здесь труд – это бремя. И патриоты – поневоле.

На его родине у граждан нет заботы защищать родину, семью. Зачем, когда в вечном мире и процветании отпала необходимость защищаться?

Кизяков чувствовал в Агенте иностранца, из какой-то блаженной страны, но не считал нужным влезать в чужую жизнь, сам не любил открывать свое личное. И не сдержал широкой улыбки.

– Откуда вы взялись такой?

Он недоумевал – его подопечный не имел скелетов в шкафу.

– Как? Ни одного мучительного воспоминания, скрытой вины, которую никогда не забыть, и мучиться, как в аду на огне? А измена девушке? А позорные щелчки по носу в молодости? А предательство перед другом? А стыд онанизма?

– Вы все свои грехи перечислили? – невинно спрашивал Агент. – Ни я, ни мой народ в душе ничего не прячут.

– У людей нет скелетов за душой разве что в параллельном измерении.

____

Агент мог вздохнуть свободно только у друзей-соратников, которые тосковали об иной, нормальной жизни, и в романтической эйфории готовы приносить себя в жертву свободе. Они живут бедно, святым духом питаются. Их родина создана художниками слова, кисти и резца, ибо это не каторжный труд, а вольная ощупь в неведомое. Только почему они такие изнуренные, кипят негодованием?

6

Перед ним совсем иначе представилась оставленная жизнь его мира, к которой привык и раньше не замечал.

Там никто не помнил, когда были войны, словно отродясь люди жили мирной жизнью. Армии всех стран распущены, и все средства, брошенные на улучшение условий быта и развития, дали нормального человека, не отвлекающегося мыслями о нищете. Когда наступает надежный вечный мир, многое отпадает, и высвобождаются огромные ресурсы – великая экономия! Невидимые течения глубин экономики, не извергающихся вспышками кризисов, транспортные потоки, молниеносно связывающие пространства и сливающиеся в гармоничные скопления огней на планете, – все это настолько сбалансировано, что почти не стало сбоев и катастроф. Началась великая эпоха гармонических коммуникаций.

Если у вас появляется идея, для ее исполнения сразу на помощь слетается информация цифровых технологий, далеко ушедших от старых способов получения информации – просмотра телевизора и чтения газет.

Беспилотный автотранспорт похож на мысль – нажимаешь кнопку, и перед тобой является электромобиль, уносящий куда нужно в считанные секунды.

Дом сам управляет умной техникой, светом, климатом, шторами. Устройства объединены в единую сеть и могут общаться с хозяином. Умные материалы способны предотвращать от неблагоприятных воздействий извне.

Все это позволяет настолько оперативно и точно реагировать на изменяющиеся условия и управлять жизнью, что там снова смогли вернуться к плановой экономике.

На его родине нет простых работяг, бессмысленно пашущих для пропитания. То есть, нет принудительных работ, ярма, мешающего развиваться вольготно, осталась только потребность творчества. Все творцы и строители. Архитекторы ввинчивающихся в небо строений-чудес, далеко ушедших от простого квадрата и круга. Ученые, нацеленные на разгадку темной энергии. Технологи, населившие страну услужливыми киберустройствами. Практики, в том числе в сельском хозяйстве, занятые селекцией растений не только для еды, но и сотворения невиданной красоты, и пекари, творящие изысканные блюда, одновременно обновляющие организм…

Наши мозги рождают новые пути развития, чреватые неслыханными открытиями. Так, во всяком случае, представлялось Агенту, тоже испытавшему блаженство озарений, за которое можно отдать все. Там поиски иных состояний, разрешения судьбы – изначального душе, чем и не жил. Время понимается не статически, как ритм, а как поиски иного, родины всех.

____

Агента сжал спазм страшного одиночества вдали от дома. Там даже самого одинокого поддерживает все, что окружает, – неизменно близкие отношения в его среде, где каждый бывает замкнут в себе, только когда его озаряет новая идея. И яркий свет из широких окон, и королевские парки с искусно расположенными деревьями и растениями, дома отдыха, чудесные санатории для стариков, где не думаешь о близкой смерти.

Он был в тревоге, тосковал по дому. Что подумала его жена, когда он внезапно исчез, хотя и предупреждал, что может улететь в командировку.

Когда он являлся в свой дом, по его голосу распахивалась дверь сама собой. Жена в своей комнате просматривала последние новости на многофункциональных окнах-экранах. Она готовилась к занятиям – была студенткой университета. Здание этого храма науки похоже на планетарий – место ожившей, как в кино, под сводами купола, истории – прошлого, настоящего и будущего человечества.

Она сразу кидалась к нему, создавая переполох, отодвигала бездушного дворецкого-робота, мешая ему искать кулинарные рецепты на экране биохолодильника, цепкими пальцами по своему усмотрению ставила на стол, казалось ей, любимые им блюда. Ее руки совались везде, где нужно было внимание и помощь. Целиком отдавала себя другим людям, словно летела навстречу счастью. Такая беззаветность отдачи свойственна только женщинам.

Он в восхищении смотрел на нее. Они никогда не ссорились, разве что по утрам, когда он делал зарядку, а она первая шла мыться.

– Я приму ванну, успею?

– Если не успеешь, я не виноват, – говорил он в блаженной уступчивости.

Она визжала, когда он заглядывал за занавеску.

Чем она так влекла? По-мальчишески стриженая, курчавая, своевольная и непредсказуемая, она не умела лгать. Он боялся, что ее угловатая чистота может больно оттолкнуть его, если только что-то будет не по ней. И был готов быть подкаблучником вечно.

Ему казалось, что их близость хрупка, и что-то может случиться. И было страшно, если это наваждение близости исчезнет, незачем будет жить. Когда он вспоминал друзей, с кем хотелось быть, они казались навечно, и хрупкость жизни исчезала. Видимо, любил друзей не так, как жену.

Он ревновал ее, хотя они выбрали только друг друга в разнообразном мире близости. Наверно, остатки чувства собственника. Любовь там перестала быть собственнической, ушли причины обладать другими людьми или быть зависимыми от них.

У жены было множество увлечений. Что может произойти сейчас, в его отсутствие? А то, что «ветру и орлу и сердцу девы нет закона». Если она полюбит другого, то с ней, конечно, они будут дружить по-прежнему. Останется только печаль: «унынья моего ничто не мучит, не тревожит, и сердце вновь горит и  любит – оттого, что не любить оно не может».

Может быть, они несовместимы в темпераментах? Когда он хотел прочитать ей свою поэму, озаглавив «Родина всех», она скривилась, и он сразу догадался: это помпезно, фальши она не выносит. И больше никогда не показывал свою писанину.

Она считала блажью его поиски новой энергии, может быть, боялась медленного старения их мира, когда будет нарушена их мирная жизнь, которая только и возможна для укрепления рода.

____

И вдруг он увидел ее на одной из конференций общественного движения «Поиск вселенского сознания». Это точно была она, его жена! Только молодая, во время их первой любви. Такая же курчавая, своевольная и непредсказуемая, притягивающая безоглядной внутренней энергией и прямотой чистой души. «Из всех только она одна никогда не врет!», – удивлялись ей подруги.

Опять дежавю? Они встретились, как будто всегда знали друг друга.

Его накрыло какой-то прозрачной волшебной пеленой первой любви, словно не было трудного сопротивления косной реальности, и он снова оказался в чистой атмосфере своего мира. И началось то, о чем он и там вспоминал, как о самой счастливой поре его молодости. Они искали встреч друг с другом, бродили по заросшему могучими деревьями парку, где недавно он впервые оказался на этой земле.

Семья начинается с встречи незнакомых людей, которые узнают друг в друге близких. Он переехал к ней, в маленькую девичью квартиру. Странно, это была не измена, это была она, его жена. Он не знал другой, словно они открыли ящик Шредингера, и там оказалась она, а другая такая же исчезла в параллельном мире. Только с ней он мог быть самим собой.

Его поглощало влечение к ней. Для него она была не другого пола, а нечто снизошедшее свыше, подаренное небесами.

Однако вскоре он увидел и отличия. Его женщина боялась выглядеть не так, посвящала большую часть времени косметике, неутомимо искала все новые и новые кремы, пудры, помады для макияжа, и страдала, что из-за санкций нет европейских. Вздыхала, что он зарабатывает так мало, и заботливо вила гнездо, видно, считала своей целью сделать дом полной чашей.

Он не узнавал жену. Ту, в другом мире, – не терзали мысли о таких несерьезных вещах, как выглядеть (женщины все красивы – позаботились технологии красоты и не раздражающая жизнь), жить в достатке, для этого не было оснований, впереди путь семьи был осыпан розами, а не шипами.

Переубедить ее было нельзя.

У жены, как у всех здесь, сильно развито чувство долга.

– Меня все время мучает, – жаловалась она, – я должна, должна. Куда-то бежать, звонить, платить. Сестра больна, валит на меня свои болячки. Дома – несерьезный муж, протечки воды откуда-то сверху, может залить нас и соседей снизу. Вот подруга – живет одна в своей квартире в новом доме, и никаких забот.

Он крепко обнимал ее, стараясь утопить в объятиях ее раздражение. Она, как кошка, пережидала, когда перестанут тискать.

– Как у всех здесь, – стыдясь безответного порыва, говорил Агент. – У меня тоже постоянная тревога на работе, неумение управляться с детьми в школе.

– У тебя другое, среди людей и для людей.

Он старался отвлечь ее от личных забот.

– Вон у твоей соседки – куча детей и внуков, а она все бегает, и не жалуется.

Она злилась.

– Вот будет у меня куча детей, может, и я буду радостно бегать.

7

Агента дружески встретили в офисе Близнецова.

– Ничего, как-нибудь проживем, – успокаивал тот.

Наконец, можно было заняться тем, чем хотелось. Хотя здесь – нищенство, не замечаемое увлеченными идеей людьми, которым иногда подкидывали взносы неравнодушные сторонники.

Он был убежден: чтобы не было такого множества недовольных людей, которых он здесь увидел, и «отрицательного отбора» в структурах управления обществом, нужно применить систему воспитания и образования, как на его родине. Научить видеть всю огромную сферу истории человечества сразу, одновременно – прошлое, настоящее и, по возможности, будущее, а не упираться только в настоящее с целью победить.

Нужны частные школы, под флагом расширяющей горизонт экологии, эта наука тут разрешена. И он взялся за создание школы.

О новой независимой школе узнали окрестные жители, и сразу набежали много интеллигентных родителей с просьбами устроить их детей – в однотонности идеологической жвачки накопилась тоска по разнообразию.

В арендованном для школы зальчике рядом с парком, в котором он впервые очутился в этой стране, собрались дети – патлатые, с естественными и окрашенными в разный цвет волосами.

Дети из этих семей опять удивили его. Они были похожи и не похожи на детей его мира – те же, поскольку человек не меняется, но, наверно, потребительский мир испортил их.

Они были какие-то отрешенные, настроенные скептически. Парень с цветными волосами ломаным басом гудел речитативом старый рэп:

– Жду тебя на дне,

мне нравятся девочки помутней.

При опросе выяснилось, что все много времени проводят в виртуальной реальности, сидят в интернете и гаджетах, игнорируя официальный комповизор. Там тиктокеры поют, кривляются, имеют миллионы лайков. Девчонки пишут о том, как использовать тени и губную помаду, и становятся чемпионками по числу подписчиц.

Только там они находят отдушину, потребность выплеснуть свои сны, обиды, сокровенные чувства. Но, сколько бы ни называли своих виртуальных собеседников друзьями, боятся – не дай бог! – называть себя и остаются инкогнито.

Близнецов разъяснял, что соцсети – свидетели крайнего одиночества, возможность хоть с кем-то поговорить. Все говорят о детских травмах. Мама в детстве не купила электросамокат, и это наложило отпечаток на жизнь взрослого балбеса, желание отомстить и разрушить мир. Это большая опасность для культуры, поскольку каждый идиот имеет возможность напечатать все, что угодно. Посредственность потребляет посредственность. Она множится, удесятеряется, опускается все ниже и ниже. У тебя миллионы подписчиков, и ты должен всем нравиться, в том числе тем, кто не может сложить несколько букв. Что это?

Агент начинал понимать, что здесь Интернет – великое добро и великое зло. Как атомная энергия, которая способна изменить и улучшить мир, и – уничтожить его. Интернет уничтожает культуру, которая строится на избранности. Сейчас великие фильмы доступны любому, и после «обнуления» прошлого оказались никому не нужны. Отменено преодоление трудностей познания, которое необходимо, чтобы что-то узнавать, чем-то овладевать, приподниматься на ступеньку выше. Интернет убрал эти ступени. Теперь даже в магазин ходить не надо – тебе все принесут.

И мы там, у себя спохватились, – думал он, – и я оказался здесь в поисках решения той же проблемы.

Когда влез в дела школы, он расцвел, снова в его душе поселилось то творческое состояние, что было в нем раньше.

Он старался проводить занятия на воздухе, в парке. Под могучими липами, дубами и каштанами с увлечением рассказывал ученикам о «зеленых технологиях», которые будут гармонизировать планету, сделают ее сказкой. Тех, что требовала бескомпромиссная в юности Грета Тунберг, несмотря на времена разразившегося топливного кризиса.

Среди окружавших его учеников сообразительные стали подкалывать учителя:

– Это неправда. Сейчас в мире продолжается топливный кризис – какие тут зеленые технологии! Давно забыли о ветряках и солнечных панелях, что были на первом месте в прошлом.

Он усмехался, в его мире как раз давно нефть и газ заменены ветряками и солнечными панелями.

Близнецов предупреждал его о пороках образования. В школах сохраняется унификация программ, а не ориентация на развитие личности каждого и уважение к труду профессионала, к творческому человеку. Студентов вузов учат тому, что главная задача – максимизация прибыли, рост валового продукта и управление инфляцией. Винтики востребованы, ибо господствующая здесь система – капитализм полупериферийного типа, с большей, чем на Западе, ролью бюрократии.

Образование здесь становится элитарным. Если ты не абсолютный гений, да еще способный расталкивать локтями всех остальных, а умный, но скромный ребенок из бедной семьи в депрессивном регионе, ты в элитный университет не попадешь.

Странно, образование до «обнуления» ругали за то, что оно стремилось готовить гармонично развитого человека, а рынку и бюрократии нужны специалисты, востребованные экономикой.

– Я не знаю, Менделеев – это русский ученый? – вопрошал Близнецов. – Он подарил свою таблицу России, или всему миру? Нам надо готовить таких людей и для нашей страны, и для всего человечества.

– Россию любить будут тогда, – добавлял он, – когда мы будем творить для всего мира, дарить культуру, науку, знания, действуя по логике, противоположной нашей логике. Если мы будем работать только сами на себя, то нас не будут ни любить, ни уважать, и правильно сделают. Если наш автор напишет роман, который переведут на десятки языков мира, то это будет развитие России. Советский Союз уважали не только потому, что у него была сильная армия или он давал деньги кому-то, а потому что во многих странах мира были выпускники наших университетов, потому что советские фильмы смотрели во всем мире, потому что нашу музыку, картины, книги слушали, смотрели, читали везде. Потому что Гагарин был символом не только нашей страны, но и человечества, покорившего космос.

____

Агент вдруг понял, что это неподъемно. Дети настолько ушли в виртуальные иллюзии, зомбированы пропагандой опрощения в состоянии постоянных нехваток, что в лоб их взять нельзя. В начале нужно организовать систему познания мира, исходя не от языка, всего написанного и наговоренного. Как писал поэт из параллельного мира:

История живет в сознании,

В проекциях его пути,

Рожденных бредовыми снами,

Где полных истин не найти.

Обрывочна, рождаясь зыбко,

Как движущиеся облака,

Уходит, оставляя слепки

Лжи образа в словах, руках.

Ведь, написанная история благодаря языку превратилась в Книгу, как говорили старые философы. Но где есть язык – там нет сознания. Нужно расколдовать культуру. Надо учить не тому, что написано языком, а через язык. Ведь сам Иисус восставал против церкви, превратившей его необычайные слова в бездушную догму: «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете».

Все, что написано, стилом или кистью, – все это живая память, – рассказывал он детям. Когда вглядываешься в средневековый портрет молодой женщины с обручем на голове, открывающим белый лоб, и благородными кудряшками прически, и видишь ее живой взгляд – ощущаешь то древнее время.

В мире Агента, на его даче висели копии живописных полотен разных эпох, которые он собирал всю жизнь. Часто он, уставший после косьбы переросшей травы на даче, лежал на кровати и пустым взглядом рассматривал картины. Свежий воздух из окна веял зябкой сыростью. Перед глазами он все еще махал старинной косой предков – раритет из сарая, которой недавно косил, с деревянной ручкой, крепко стянутой лозой вокруг древка.

На дощатой стене у ног картина маслом: древняя церковка и рядом копна – свечой, из нее торчит шест. И рядом под хлипким покрытием-крышей пласты сена.

Это, наверно, гены. Его тянуло на крестьянские работы. Томительная, но чем-то приятная ходьба по полю, косьба с облегчающими рывками древка косы, звуки заточки, не задевая ладонью самогó острого лезвия…

И вдруг сразу ощутил картину на стене живой: домовитого крестьянина, аккуратно и артистично уложившего копна, любящего семью и богобоязненного, и множество мелких внутренних состояний, – увидел живую историю!

И другие картины на стене – ожили! Вот заполнившая все пространство мощно скрученная синяя глыба дерева, космически непредсказуемая, подавившая сзади робкие прямые линии изгороди, – прорыв к новым возможностям изображения природы в мироздании.

Когда застывает взгляд – останавливается, застывает жизнь.

После занятий Агент возвращался в офис и, разгоряченный, доказывал:

– Победить можно лишь тогда, когда появится свободная личность, отбросившая догмы языка и изобретающая свой язык. Нужно начать с объяснения сути языка.

Его соратники-спорщики ехидно замечали:

– Это о своей любимой личности, а не о стране?

– Чем больше свободы, тем меньше любви. Ты хочешь, чтобы мы отвязались от жизни и ушли в пустоту.

– Наоборот, хочу снять преграду между культурой и жизнью.

Надменный студент с копной черных волос презрительно сказал:

– Это самый долгий путь. Гораздо быстрее – срыть всю старую систему и поставить нормальных управленцев и учителей – и мозги населения начнут недоумевать, как это они так думали раньше. И воспитание нормализуется.

От него отмахнулись.

– Знать бы, как срыть.

Правда, Агент тоже не мог решить этой проблемы. Как перейти от поиска истины к действию? Оказалось, в этом был камень преткновения и для соратников. Это вызвало яростные непримиримые споры.

Он говорил:

– Когда переходишь к действию, необходимо некое единство, сформулированность. Действие есть превращение потенциального множества в реальное единство, писал, в эпоху до «обнуления», философ Юрий Лотман. Множественность – для мысли, остается позади.

На него насмешливо накинулся Дон Кихот с вздыбленным венчиком редких волос:

– Хорошо формулируешь! Как можно прийти к реальному единству, когда мы тут, в своем кругу, не можем договориться?

Толстый филолог, горюющий по исчезнувшей любимой радиопередаче, неуверенно сказал:

– Когда одно единство побеждает другое, возникает искушение победить чужую точку зрения и убить ее носителя.

– Долой двурушников! – вскипел надменный студент. – Только борьба с открытым забралом.

Его, наконец, услышали.

– Сломать систему силой? – ехидно спросил Дон Кихот.

– Да, силой!

– И как вы собираетесь бороться голыми руками?

– Надо ринуться в борьбу, и союзники найдутся. Величие жертвы вдохновит всех.

– Далеко пойдешь! – потрепал студента по затылку Дон Кихот. – По этапу.

Толстый филолог миролюбиво сказал:

– Мудрые люди ищут, как решить проблему без крови.

Дон Кихот злорадно оглядел всех:

– Хотите заменить власть? Это упрощение. Все гораздо глубже. Проблема тянется с прошлых веков. Нарыв должен созреть, и когда лопнет, уйдет вся гниль. Наступит совершенно другая эпоха.

– А когда она наступит? – спросил филолог.

– Где-то я слышал легенду, – увлеченно развязался Дон Кихот. – О том, как племя рыло яму для пещеры рядом с громадным камнем, долго-долго. И камень, в конце концов, свалился в эту яму. Люди, по своим замыслам, роют, а камень независимо от них сваливается, и начинается новая ситуация, не зависимая от людей. Так что, будем ждать.

Здесь оказался затык, не разрешимый человеческой волей, как показывает вся история.

____

Близнецов сомневался. В нем когда-то была вера в чудесное будущее, основанная на детском изумлении ослепительным, полным изначальных смыслов океаном, увиденным, когда взобрался на утес во время школьной экскурсии. С детских лет он всегда жил в этом романтическом тумане, и его оптимизма не могли поколебать никакие потрясения.

Но когда он поработал много лет в нищей общественной организации, где нужно стоять в вечной стойке сопротивления перед невидимой угрозой, его вера в романтический океан, в устойчивый ход истории человечества пошатнулась. Не ложна ли она, и ее надо разрушить, как иллюзию?

Он не принимал жертвенного желания установить силой «мир во всем мире», что «за бугром» выворачивали как желание завоевать весь мир. Соратники тоже замыкались, резко отринув возбуждающую агрессию, уезжали в эмиграцию, и становились недоброжелателями даже к оставшимся своим.

– Мы живем, как в библейских катакомбах, при едва колеблющейся свече старой гуманистической культуры, – говорил он новому соратнику.

Агент тоже не принимал открытую безнадежную борьбу, когда результатом будет битье дубинками, арест и многолетняя тюрьма, но не мог открыто высказывать несогласие.

Да и как выражать свою правду? У них тут своя правда. Самое трудное – сохранять объективность. Даже со своей женой он не мог быть объективным, и трусливо молчал.

____

Агент все больше удивлялся, насколько разошелся его мир со здешним.

Как доказывал его новый приятель политолог Кизяков, когда они прогуливались в парке, зря на нас ополчился весь западный мир, считая агрессией жизненно необходимое стремление отстаивать свои национальные интересы и ресурсы в мире. Из-за этого страна съежилась, обнажив стальную жилу сопротивления и отбросив все второстепенное.

Агент поежился.

– А как же с теми, кому вы желаете поражения?

– Отнюдь! Я не желаю зла другим. Но как бы не думал об этом, не могу переубедить себя – тайно, нутром желаю моей стране победы, как бы ни ругал власть на людях. Во мне это впитано нашей суверенной историей, сидит в генах – желание добра моему народу. Как у Пушкина:

О чем шумите вы, народные витии?

Зачем анафемой грозите вы России?

Что возмутило вас? волнения Литвы?

Оставьте: это спор славян между собою,

Домашний, старый спор, уж взвешенный судьбою,

Вопрос, которого не разрешите вы.

Политолог был спокоен.

– Надо позволить упасть тому, что должно упасть. И когда все схлынет, останется то, что насущно необходимо, без излишеств.

Агент где-то в глубинах подсознания поддерживал эту страну, так похожую на его родину. Если любишь родину там, то любишь что-то в ней и здесь.

Они разошлись и в понимании литературы. Надо признать, говорил политолог, что классические гуманистические авторы, когда-то владевшие сознанием граждан, перестают считаться серьезными, они влияли в те времена, когда жили иллюзорными смыслами. Не вобрали в себя сегодняшний опыт населения, отрезанного от мира и недоумевающего, как жить.

Он с грустью признавался, что сейчас не стало в культуре прошлых авторитетов. Одни считают Пушкина государственником, воспевающим хвалу самодержавию, другие – по-прежнему «нашим всем». И вообще поэзия перестала входить в сознание граждан, занятых суровым добыванием пищи и тряпок, чтобы прикрыть себя не теряя достоинства. Известные авторы-диссиденты, имена которых когда-то вернулись в культуру, снова оказались-таки агентами иностранного влияния. Их идеи были планом правильного развития человечества, а не самой реальностью, тяжело пахавшей землю, не поднимая глаз в ненужное голубое небо.

– А современники?

– Литераторы, тексты которых исходят откуда-то свыше? Они заблуждаются. Когда человеку хочется, например, в туалет, – об этом мысль приходит сама, отнюдь не свыше.

В его тоне появилась вызывающая решительность:

– Интеллигенты – потребители изделий творцов литературы и искусства, получавших высшие знания из Вселенной, трепетно задавали им вопросы: «Что вы хотели сказать этим текстом?» А теперь пугаются: «Как он мог перейти на другую сторону? И во что теперь верить?» Считают, что их предал в своем мессианстве тот или иной автор. Оказывается, художники тоже люди, со слабостями и оппортунизмом. А глубинный народ, к сожалению, и раньше не принимал мессианства, и в деревнях никакой так называемой высокой культуры не было. Не стихи декламировали ямщики в трактире, а матерные частушки распевали. Белинского и Гоголя мужики не торопились нести с базара, но вот лубок процветал.

Они проходили мимо гуляющих семейных групп, мимо лежащих на траве приезжих мигрантов из Средней Азии, равнодушно глядящих на чужую жизнь.

– Комиксы и сейчас любят, – признавал Кизяков. – В девяностые прошлого века «возродить» ничего не получилось, обыватель как слушал попсу, так и слушает. «Ласковый май», боевики и латиноамериканские сериалы. Повергая вечно страдающую прослойку интеллигенции в экзистенциальный ужас.

– Вот как старым интеллигентам не повезло с народом! – приуныл он. – Хотели приучить к «артхаусу», кино «не для всех», а люди упорно смотрят боевики.

Он театрально вскинул голову.

– Хватит пастырей, окормляющих необразованных! Во всем мире прекрасно сосуществуют рядышком «высокое» и «низкое» искусство. Сейчас приготовление жратвы тоже стало искусством. Они равны, если «низкое» не равнее. Остается и попса, для развлечения народа. И критерий один – количество купленных билетов или книг, и обилие «лайков».

Он с грустью говорил, что нынешние критики считают классиков, отжившими. Агент оскорбился за любимых авторов, на которых, кстати, его воспитывали отцы и деды:

– Войны бывали и раньше, а классики оставались в вечности. В революции 1917 года, когда рассеялся дым, увидели, что настоящее осталось. Это классики литературы и искусства.

– Увы, сейчас личность не нужна, – вздохнул Кизяков, – она ни на что не влияет. Поэтому потеряли значение литература и искусство, ставящие в основу творческую личность.

– Но это невозможно! Живые существа замкнуты в себе, внешне непроницаемы. И только личность в искусстве и литературе может приоткрыть эту завесу. Хотя иногда и само живое существо может раскрыть свои потаенности. Но чаще врут.

– А что делать? Эпоха перевернулась и стала на ноги. Кому нужны копания в отдельной человеческой личности? Снова настал век героев, на челе которых природа стала лавровым венком, а не слюнтяйской расслабухой. Это обузданные человеческие желания, а не бесплодные мечтания романтиков.

Агент давно заметил, что культура девяностых прошлого века переведена в противника новой эпохи. Озадаченно молчавшее творческое сообщество во время «очищения и обновления» осторожно искало новые пути.

По всем каналам комповизора мелькают «исторические реконструкции»: красные шапки благородного русского воинства с пиками, в гуще битвы протыкающего врага. Усиленно пропагандируется своя, родимая гордость волосатых древних русичей, отвоевавших уникальность и соборность своего самосознания, которые после веков «смерти бога» снова ударились в православное христианство, кстати, дружелюбное к другим религиям.

В ходу старые проверенные временем классики с их пьесами, которые можно ставить и не бояться высказывать между репликами персонажей свои мысли.

С новой силой режиссеры взялись за детективые сериалы, зародившиеся еще в девяностые прошлого века, где менты борются с бандитами и нечестными бизнесменами. Этих ворюг сейчас относят к агентам западного влияния.

Утонченные авторы, избегая идеологии, приняли за основу нового творчества нравственные проблемы общества, делая героями добровольцев – участников благотворительного движения. Кто-то ударился в антиутопии, чудеса непознанного. Вернулись жанры семейных мемуаров.

Пропагандисты, как и во всем мире, продолжают одно и то же: из всего необозримого моря фактов, где, конечно, есть главное и второстепенное, инстинктивно выпячивают у сторонников индивидуализма (или сторонников коллективизма) отрицательное второстепенное и выдают за главное. Например, пропаганду общих гендерных сортиров для мужчин-геев и женщин ставят на пьедестал духовности Запада. И злорадно смеются над их нравами.

Агент стал понимать, откуда перелом в сознании таких, как политолог Кизяков.

____

Когда он передавал свои сомнения Близнецову, внушенные Кизяковым, тот зло повысил голос, словно обвинял друга:

– Сейчас понятие «общественной жизни» скрыто под официальной солидарностью. На самом деле все ушло, как в песок, в тайную внутреннюю жизнь каждого человека, в его состояние боли, или отрады среди близких. Это и есть общее для всех, внутреннее взаимопонимание людей.

8

Учредители общественного движения «Поиск вселенского сознания», старорежимные солидные дядьки из известных институтов и организаций, несущие свои научные степени как вторую натуру, давно были отодвинуты от реальных идейных вершителей судеб страны, оказались обыкновенными суетливыми людьми, приспосабливающимися в новой жизни. Они еще пытались что-то свершить, обычно решали созвать конференцию по глобальному вопросу, организовать экспедицию по исследованиям и. т. д., и расходились, с сознанием своей значимости. И вскоре в основном отошли от общественного движения.

Всю «черную» работу делал исполнительный комитет во главе с Близнецовым, где Агент стал заместителем. С маленькой командой штатных исполнителей писал программы, собирал конференции, обзванивая всех, отправлял кучу писем, организовывал поездки.

Агент никогда не встречал таких удивительных людей, как исполнители в его штате. Все они из прошлой иллюзорной жизни, из гуманитарных культурных учреждений, которые сокращены за ненадобностью. Только один был из «интеллигентов», обходительный консультант Резиньков, манерами напоминающий нетрадиционно ориентированного. Он вальяжно восседал на стуле.

– Для меня это мелко. Дайте что-нибудь стоящее.

Он вдохновенно, ленясь записать, устно выдавал концепции, хотел широких митинговых жестов во главе толпы, но брезговал черной и мелкой работой, исчезал, когда надо было заниматься нудным переписыванием программ или физически таскать мебель при переезде.

Остальные были тихие, выполняющие задания в своих уголках люди, берегущие свои силы для чего-то иного, чем служение обществу, и пришедшие сюда из нелюбви к физической работе, и просто не понимающие, что происходит.

Видимо, они представляют организацию иначе, чем ответственные за дело начальники. Видят за ней нечто большее, откуда деньги сами сыплются. Заставить тех, кто на подневольной работе, бескорыстно отдавать силы идее было трудно. Все недовольны маленькой непостоянной зарплатой, и норовят уйти туда, где лучше. Их занимала только семья и желание «оторваться» на отдыхе в теплых цивилизованных краях.

Даже жена Близнецова требовала, хотя знала его возможности: «Заработай, чего же ты ждешь?» Им было дико слышать, что денег нет, надо заработать вместе.

Агента особенно удивлял бухгалтер. Он таких «изломанных» никогда не видел. Преданно суетливый и одновременно заносчивый, он не хотел оформляться в штат, как потом выяснилось, чтобы не отвечать ни за что, и платили пенсию как неработающему.

– Вы уж там, занимайтесь великими делами, а мы уж как-нибудь сами.

Он не давал вникать во все сложности составления отчетов в налоговую, присвоил себе всю бухгалтерию, не подпуская никого. Бухгалтерия была уздой, которую он накидывал на всех, чтобы утвердиться. Исполнительному директору хотелось его уволить. Но принять другого не мог, потому что, всегда занятый, упустил время разбираться в цифрах.

И на буха положились целиком, тем более что дел было и без того невпроворот.

Сварливый старик боялся перемен, постоянных смен условий бухгалтерского учета, крыл матом виртуального голосового помощника Алису из налогового органа, – там перешли на цифровую автоматику, которой он не знал и боялся. И не переносил бухгалтерские фирмы при налоговых органах, навязчиво предлагающие свои услуги:

– Хапуги! Только бы обмануть.

Особенно ненавидел рекламу товаров и услуг:

– Печатают мельчайшим шрифтом то, что главное для покупателя, а на радио и комповизоре – проговаривают скороговоркой. Там и заключается весь обман.

____

Исполнительный директор Близнецов бился уже не за мировую идею, положенную в основу, а чтобы найти деньги хотя бы на зарплату. Хотел наладить постоянный приток средств, собирая коммерческие экологические фирмы при исполкоме. И постоянно был зол на нерасторопных исполнителей, на неудачи.

Только успех, приносящий деньги и славу, окрыляет, делает человека любящим и любимым.

Перед клиентами организация казалась значительной и признанной, ее программы представляли мировой размах идей. А перед налоговой инспекцией, проверяющими это была нищая общественная организация без средств к существованию.

У государства среди серьезных забот не оставалось средств, чтобы представлять гранты на поддержание общественного движения, да и само это движение, занятое какими-то побочными делами, было для него сомнительно. Судьба общественных организаций, наплодившихся в старое время, – отчаянно искать гранты, спонсоров, больше для поддержки штанов, чем для иных целей. Вся их деятельность, программы криком кричат о их большой пользе. Верят, что делают большие дела. И это вранье исказило их психологию. Теперь их маргинальность стала очевидной.

Близнецов жаловался заместителю:

– Еще одна обида, и меня затянет в трясину, и я окончательно завязну! Почему нельзя быть самим собой? Заниматься творческой работой, быть открытым, любить людей. Почему надо держать расстояние на работе? Почему люди уважают только отгороженную власть? Может быть, в этом отчуждении – какая-то необходимость, чтобы не быть запанибрата?

Агента тоже постепенно затягивало в дрязги работы. Он тоже стал сварлив, его психика рушилась.

9

Когда поздно вечером он пришел домой, жена лежала на диване, завернувшись пледом, лицом к стене.

Он тронул ее за плечо. Она отрывисто сказала:

– Ты все время где-то пропадаешь, а я одна. У тебя кто-то есть? О ком-то тоскуешь, я вижу.

– Ты меня ревнуешь? – засмеялся он. – Скажу по секрету – к самой себе.

– Не вешай лапшу на уши.

Как у него может быть еще кто-то? Тогда бы он ушел. Как и у нее есть такое право.

– Вижу, ты меня не любишь. Когда мы спим, рядом, мне кажется, дышит другая.

– Она лучше?

– Она идеал! – зло бросила она.

– Это идеал тебя.

– Женщину можно не любить, но жить с ней. Из-за того, что вы, мужики, падки на секс.

Он поразился ходу ее мыслей. Но все время чувствовал себя виноватым перед ней, неизвестно за что. Так никогда себя не чувствовал в его мире. Она все время смотрела на него озадаченно. Он совершенно не умеет жить, прямой, как палка, и полностью лишен хозяйственной жилки. Нужны деньги, чтобы обставиться, нормально жить, как другие. А у него деньги уходят сквозь пальцы.

Она стала раздражаться постоянно.

10

Исполком общественного движения «Поиск вселенского сознания» получил приглашение принять участие в глобальном форуме «Сознание будущего» в Нью-Йорке.

Политолог Кизяков по этому поводу прочитал Агенту целую лекцию. Он считал фундаментальный разлом между его страной и Европой проблемой на долгие годы. История и культура Европы близки нам. Греки – свои, а персы чужие. Культура Индии и Китая – незапоминающиеся вставки в общий европейский контекст. Мы воспитаны на «Мушкетерах» и «Графе Монте Кристо», а не на китайском классическом романе «Речные заводи». Наша молодежь встроена в глобальный мир. Отсюда искусственный характер евразийских убеждений. Русская культура оказала мощное воздействие на западную культуру. Нравственные представления Европы сложились под влиянием шедевров русской культуры. Россия является хранителем истинных европейских традиций, от которых отказывается Европа. Там сейчас муссируется тема третьего пола.

– Так что, мы – европейцы, сохранившие основы европейской культуры. Фундаментальных различий между нами и Западом нет. И придет время, когда мы снова сблизимся.

Агент удивлялся:

– Ведь, вы же говорили, что славяне несовместимы с ними.

Политолог засмеялся.

– Стерпится – слюбится.

____

Министерство внутренних дел и Федеральная служба безопасности отнеслись к выезду равнодушно. Там лишь усмехнулись: «Смотрите, как бы они не накостыляли вам по шее. Если даже пропустят. Для россиян пересечь западную границу – привилегия». И расхохотались.

Действительно, визы в Штаты получить было нелегко – русские уже десятилетия были нежелательным элементом. Все же, по протекции друзей Близнецова, уехавших на Запад, удалось получить визы.

И вместе они, наконец, вылетели в Нью-Йорк.

В аэропорту Кеннеди на стойке регистрации их долго мурыжил, разглядывая визы, респектабельный пожилой сотрудник с опрятной укладкой седых волос.

– Gentlemen, are you Russians? – упрямо повторял он, изучая документы. И не желал пропускать.

Приехал встречающий, американский индус с темными подглазьями. Кланяясь, переговорил с седоволосым, и дело уладилось.

Въехали на Манхэттен, под стены небоскребов, закрывших небо, которые издалека на заре видели огромным скопищем высоток, как в фокусе объектива.

Въехали в толпу, машину окружили искаженные негодованием физиономии, за стеклами автомобиля пестрели сплошные флаги и плакаты “No justice, no peace!”. Это был многотысячный митинг. По словам индуса, как разобрал Агент, это выплеснулось на улицы возмущение из-за невыносимой жизни, безработицы, возникшей из-за отступлений правительства, ушедшего из завоеванных позиций на планете, и обвала доллара, еще недавно мировой валюты.

Тысячная толпа требовала наказания полицейского, убившего протестанта. Перед толпой по давней привычке в раскаянии стояла на коленях шеренга полицейских, которым было приказано не вмешиваться и защищать себя.

Но толпа опрокинула их, и стала поджигать машины. Вдоль широкой Пятой авеню витрины магазинов и офисов заколочены, на окнах шопов надписи, нарисованные баллончиком: “Store empty!”, “Nothing left”. Там грабили магазины, нападали на банки и аптеки, разбивали витрины и выносили вещи. Было страшно видеть, как лохматые черные люди шли, держа в руках вешалки с одеждой и полные пакеты вещей из магазинов.

Агент был ошеломлен.

– Что это за люди? Почему целая масса народу так негодует?

– Ни разу не видел?

Близнецов улыбнулся ему, хотя тоже слегка удивлялся.

– У нас не бастуют, и со времени большевистского переворота не разбивали машины. А в Белоруссии протестанты вставали на скамейки, снимая обувь.

– Гудбай, Америка, – печально сказал индус, сидя на переднем сиденье. – Такой, как раньше, она не будет никогда. Мы все в одном мире, и нам нужно его менять и спасать. Кто, если не мы?

Он американец с рождения.

Они устроились в центре Манхэттена, в старой высотной гостинице, откуда виден Центральный парк. Номер с нечистым ковровым покрытием, двуспальной кроватью, гостиной, кухонькой и ванной. За стеной громкие женские вздохи, протяжные стоны и даже резкие вскрики.

Утром они отправились в сабвее на окраину города, на конференцию «Сознание будущего».

Это оказался бедный зальчик, без микрофонов, но с устройствами для синхроперевода в креслах. Здесь было многолюдно и тесно, участники – ученые и отставные политики из разных стран, преимущественно азиатских.

Агент вызвался быть переводчиком для Близнецова, хотя в его прямолинейном английском не ощущалось укорененности американцев в их образе жизни, но его понимали, как понимают официальный язык во всем мире.

Пленарное заседание открыл знакомый индус, уже в синем тюрбане, но в хорошем костюме.

Его вступительная речь была о новом миропорядке, который, наконец, должен быть принят после столетий вражды двух глобальных систем. Мир слишком велик и разнообразен, чтобы одна страна могла управлять им и устанавливать свои правила для всех. Америка перестала доминировать на планете, занялась внутренними проблемами. Россия давно отказалась от установления коммунизма во всем мире, Китай никогда не стремился стать мировым гегемоном, зная, что на это нужно будет потратить слишком много сил, ответственность большая, нагрузка огромная, а чем все закончится – неизвестно. И сосредоточился на своих внутренних проблемах, рассматривая себя как целую тысячелетнюю цивилизацию.

Зал аплодировал. Здесь, оказывается, было много тех, кто бастовал вчера вечером.

Дали слово представителю Госдепа. Все оживились в ожидании. В ловко сидящем костюме, великолепно подстриженный, в своей ухоженности непонятно, молодой или старый, он улыбался залу фирменной белозубой улыбкой американца.

– Мы цивилизовали Африку, Индию, повлияли на весь современный мир. И ушли, оставив их на высоком уровне современной цивилизации. Наша великая страна, наконец, сворачивает свои программы по всему миру, может заняться внутренними проблемами, приведением в порядок валютной системы, улучшением жизни граждан. Однако наша экономика связана со всей планетой, предоставляет новейшие технологии, и потому мы никогда не закроемся в своих границах. Мир – это мы, наша внутренняя суть.

В зале начался шум, выкрики:

– Hypocrite! After you, the world healed its wounds for a long time!

Агент перевел: «Лицемер! После вас мир долго залечивал раны!»

– Сейчас мы налаживаем экономические связи со странами Африки и Азии.

Кто-то выкрикнул из зала:

– Pinned down? Are you begging for gas from them because of the fuel crisis? (Прижало? Из-за кризиса с топливом выпрашиваете у них газ?)

У него был вид самодовольного владельца роскошного особняка и сауны, разбогатевшего на торговле. Словно застыл в коконе империи, привыкшей к превосходству, в целом поколении. Неспособный выйти из кокона, он словно не замечал выкриков, и поощрительно похлопал ладонями.

– И мы хотим одного – полной свободы индивидуальности, равноправия сообществ, прав для каждого и справедливой судебной системы.

– Freedom, rights – for you! When necessary, they are ready to trample (Свобода, права – для вас! Когда надо – готовы растоптать).

Зал шумел.

Один за другим вставали на трибуну азиаты. Они отстаивали национальные интересы своих групп влияния на мировые процессы.

В перерыве к гостям подошел познакомиться маститый профессор бостонского университета, русский по происхождению. Обрадовался, словно увидев своих.

– Как видите, здесь отказались от несения света демократии во все уголки мира, – словоохотливо начал он. – Ушли из Европы, забрав свои межконтинентальные ракеты и войска. Ушло в прошлое то, что на Востоке называли доминированием их интересов и верховенством над остальным миром. В том числе и обвинение восточной империи в агрессии. Короче, наш правящий клан и граждане в чем-то похожи на ваших. У нас выбирают из двух партий, у вас – из одной господствующей партии, и тоже приходится лавировать между политическими врагами, чтобы отстоять глобальные геополитические интересы.

Он почему-то радовался, что у них, как и у нас ниспровержение классиков искусства и литературы, тоже полоса сбрасывания с пьедесталов своих кумиров, «отцов» создания нации и демократии, которые сами владели рабами.

– Сейчас это святое – преклонение колен перед черным населением, перед которым виновны мы, «белые», столетиями эксплуатировавшие «черных», вывозившие их из Африки в душных трюмах и торговавших ими в качестве рабов.

Он, кажется, иронизировал: выборы у них по-прежнему контролируются несколькими партиями, влиятельными благодаря захваченным ресурсам, потому считаются честными. В общем, истинная свобода! И почему-то кажется, что империя не развалится, разрушительного хаоса не наблюдается.

– И мы также полны имперской гордости за свое главное место в мире, хотя, как и у вас, гордость несколько поубавилась после развала однополярного мира. Но мировая ситуация по-прежнему складывается из полярных сил, каждая преследует свои маленькие или большие – геополитические и геоэкономические выгоды. И никогда не поймем – попроси нас направить энергию в сторону общечеловеческого единства, – куда это? Незыблем ход туда, где лучше себе.

Вечером в гостинице они пили чай «Твиннингс» и ели бутерброды с хамоном, чего не пробовали со времени санкций. Близнецов подытоживал впечатления. Кажется, мир гнется под многополярность. Мирное сосуществование демократий и автократий. У себя в странах продолжают хозяйничать националисты, искореняют неугодных. Как же без общей для всех идеи демократии и гуманизма? Теперь нам хана.

Агент не знал, чем утешить его. Здесь, в переставшей доминировать в мире империи, все еще оставалась энергия иного рода – свободы личности и опоры только на себя, которая создала дивный новый мир небоскребов, научных центров и космодромов, как на его родине. Правда, в его мире не было захвата чужих земель, чужих экономик и сырьевых пространств. Здесь тяжелая ноша своего кровного бизнеса не предполагает неделовых отношений, объятий и близости. Это заменено «партнерскими» отношениями, основанными на взвешенном курсе валюты. Тут не до романтики, которой живут на востоке.

Такого волчьего напряжения энергии он не хотел для своего мира. Здесь еще не знают, что будет в будущем. Его народ тоже гибнет, но совсем не из-за эгоизма. Вечной гармонии нет. И на душе его было тяжело.

К ним ввалился сосед, откуда вчера доносились женские стоны и вскрикивания. Вид его был растрепанный.

– Требует еще. A poor black womеn. И плачет, что я не способен ее удовлетворить.

Агент перевел. Тот жаловался со свойственной американцам откровенностью.

– These negresses smell something unpleasant (Эти негритянки пахнут чем-то неприятным).

Соратники молчали, пережидая, когда уйдет этот расист.

– Вы русские? На форуме? А я не верю гребаным политикам, правительству. Мы живем своей жизнью, они – своей.

____

На следующее утро Агент выскользнул из номера и поспешил в Центральный парк. В условленном месте на скамейке сидел бомж в замшевой куртке. Под бородой нищего ожили глаза молодого человека с холеным лицом.

Они обнялись.

– Как моя жена? – с нетерпением спросил Агент. Тот передал записку. В ней были слова: «Где ты сейчас? Я жду тебя, ты лучшее в моей жизни».

Агент заплакал. Как будто забыл, что его ждет реальная жена.

Они делились впечатлениями, со стороны показалось бы, впервые увидели нечто грандиозное и ужасное. Бомж восторгался:

– Это, конечно, дивная страна! Ее технологии – лучшие на этой планете. Одни небоскребы, космические ракеты чего стоят! Но вот парадокс! Все, что они создали для планеты, уживается с диким эгоизмом и расчетом. Так люди занимаются сексом для своего наслаждения, а получаются потомки – будущее человечества. Здесь яблоко раздора – желание всего для себя. Как писал их автор: «Болевар не выдержит двоих». Сначала умри ты, а потом я.

Агент тоже заметил нечто странное:

– Считают, что это они принесли цивилизацию всему миру. Кроме не поддающейся автократии на востоке.

Они говорили о неравновесном состоянии этого мира, неустойчивом к возмущениям в космосе. О страшном дисбалансе, до которого их миру еще далеко.

– У нас в России, – добавлял Агент, – внедряется равновесие – насильно!

– А на Западе, наоборот, дали свободу неравновесию.

– Хрен редьки не слаще, как говорят мои друзья.

– Лидеры планеты сами порождают катастрофу и сами борются с ней, – горько рассуждал бомж. – Здесь тупиковый путь эволюции. Мир может погибнуть, не достигнув гармонии. И мы вместе с ним. Мы, ведь, как в двуслойном зеркале, обратная сторона – оно разобьется, и мы тоже. Так что, здесь мне больше нечего делать.

Они тихо о чем-то переговаривались. Потом обнялись снова, и бомж ушел в кусты.

11

Руководство участников «Вселенского сознания» вызвали к следователю.

Близнецов и Агент вошли в кабинет, типовой и скучный до зевоты. Опасно бесстрастный, как все тут, молодой следователь улыбнулся.

– Ну, как поездка? Вкусили сладость заграницы?

Вызванные хмуро молчали.

– Думаю, ничего хорошего для вашей организации. Не бойтесь, у нас аресты уже не проводятся, не то, что в других странах. Мы четко соблюдаем права человека, хотя вышли из правового поля Запада.

Близнецов перебил:

– Что вы от нас хотите? Мы соблюдаем введенные парламентом законы о запрещении антигосударственной пропаганды. Поддерживаем только полезные для страны связи, организуем экологические школы.

– Мы ничего не хотим. Просто не видим в вашей работе никакой пользы.

– Мы просвещаем граждан страны.

– А нам кажется, что такие организации – балласт.

– Который вы и сотворили.

Следователь нахмурился.

– Вам бы, ребята, надо не воспитывать коллаборационистов, а перейти на стройки нашего суверенного капитализма. Иначе у вас нет перспектив.

– У нас перспективы на будущее, – сказал Близнецов.

– Как знаете, – с сожалением сказал следователь. – Мы хотим лишь вас предупредить.

Он обратил внимание на Агента.

– Иванов? Иностранец? Что-то не верится, что русский, очень не похож. Наивный, не от мира сего. Прямо какой-то Мечик, интеллигентик. Читали Фадеева «Разгром», который снова вернулся на полки?

Агент молчал, заметив в себе раздражение, такого у него раньше не бывало.

– Вы откуда прибыли, из Зарубежья?

– Я не оттуда.

– И не отсюда?

– Нет.

– А что, есть еше страна вечного мира и любви? Тогда вы не туда попали.

Агент недоумевал: в его стране такие учреждения, которые паразитируют на людей по-настоящему пашущих, да еще гадят на них, давно исчезли за ненадобностью.

Соратники вышли мрачными. Что это было? Что-то тревожное снова накатывалось на них. Близнецов был подавлен.

– Они вообразили, что наступило обнуление гуманизма.

– Такого не бывает, – в недоумении сказал Агент. – Гуманизм нельзя обнулить, он только обогащается новыми возможностями.

12

Еще тяжелее были заботы чиновников наверху, на высшем уровне властной Системы государства. Там было неизмеримо больше риска, но и уверенности в силе.

В своем бункере поздно ночью Лидер империи отключил множество экранов, где руководители страны и регионов отчитывались перед ним, и стал протирать глаза.

Давно уже он не спал нормально, несмотря на накачку сонными таблетками. Ночью перед его глазами возникали одни и те же нерешенные проблемы, не проходила злость на нерадивых исполнителей, и сон пропадал начисто. Зато яснее возникали решения.

Он давно знал: неопределенные романтические идеалы эпохи в конце концов обнажаются голым интересом. Как говорил аятолла Хомейни, развитые страны поделили мир, а теперь призывают к миру – это им выгодно.

Тоже когда-то был романтиком, видел народ богоносцем и хотел служить ему. Но понял, что народ быстро поддается пропаганде. Государство, власть не может действовать иначе, как насилием. Это инструмент насилия. Потому что оно вводит в спасительные рамки своеволие и хаос роящихся граждан… Насилию претит любое сомнение, когда оно переходит к действию. А если есть сомнение? Тогда нельзя править народом. Поэтому лидеры выходят из силовиков.

При встречах с интеллигенцией либералы возражали ему:

– Узда нужна для преступников. А для творческих личностей она противопоказана. Именно они пробивают дорогу в будущее.

Он отвечал, что ограничивать, направлять в нужное русло – это назначение любого государства. Вообще конфликт между сомнением и действием – парадокс законов человеческого общества.

Но последняя косвенная война с западными «партнерами», поддержавшими отколовшуюся славянскую страну в нашей прямой военной спецоперации, помогла увидеть влияние войн на современный мир. Он оказался настолько централизованным, что уже видно, к чему ведет развязывание войн.

Лидер был встревожен. Опасался, что его планам может помешать такая глобализация экономик и культур, что любое колебание в любой точке сразу обрушивает жизнь стран и людей, возникают рецессии и депрессии. Как жаль, что из-за давнего, в перестроечные времена, предательства власти, наводнившей нас всем иностранным, стране пришлось зависеть от поставок из-за границы, и вот не замедлили драконовские санкции, которые заставили перейти на импортозамещение. Это и сейчас отзывается эхом на экономике.

– Как много людей на планете нас не любят! – морщился он. – Что мы им сделали? Неужели желание укрепления русского мира так бесит тех, кому наступили на пятки при разделе экономики планеты? Разве возможно допустить, чтобы на наших границах появлялись их военные базы?

Он вообразил эти мириады зомбированных западной пропагандой лиц, готовых прилюдно застрелить. Бр-р! Близко ощущал настороженное дыхание массы чужих ему людей – они были отдельными от него, ожидающими чего-то, завистливо глядящими на избранного, и ожидали от него блага себе, и готовые безжалостно устранить.

Его министр обороны давно звал отдохнуть в чудесные нетронутые края его детства, но куда тут денешься? На кого положиться?

Лидер, как никто, ощущал угрозы своему огромному хозяйству. Действительно, вспомнил он слова предшественника, работа, как на галерах. Женщины – и те перестали интересовать. Многие главы в мире почему-то ловятся на красивых любовниц, и часто доходят до импичмента. Чтобы в этом не подловили, лидер – нет, не аскет, а человек, – запретил разглашать его личную жизнь.

Ему казалось, что только он отвечает за все, а другие норовят отлынивать от ответственности за положение страны, или стремятся подсунуть лакированные отчеты, которые потом отзовутся большими просчетами. Они выглядят блестяще, но вот только неповоротливый ход хозяйственной машины не ускоряется. И авторитет в мире падает.

– Что это за люди? Никакой ответственности, без поджопников никак. Как тут успеть охватить все самому! Прав, ой, прав был Иосиф Виссарионович, считая таких вредителями. Был зол на бардак, на ничтожество людей.

Иногда ему становилось тесно от постоянно держащей узды ответственности, и тело бунтовало, стремясь на свободу.

Засыпая в старинном дворце над бункером, на широкой царской кровати, он продолжал думать:

– Что меня держит наверху? На-вер-ху-у, – сладко и мстительно потянулся он. – Ох, лучше наверху, чем внизу.

Он уже смутно помнил, как от простого офицера дошел до лидера, словно был им всегда. Оказался в нужное время в нужном месте. Население радостно доверилось новому вождю, подхватившему знамя борьбы за славянский мир. Человек выбирает эмоционально, вот и сделал свой выбор. Клюнул на лозунги: «Все будет хорошо». Банальный популизм, сам недавно понял, и народ сыграл в рулетку.

Он не ожидал, что такое реальная политика. Думал, будет красиво, интересно. А его обухом по голове – пришлось разруливать в опаснейших поворотах глобальной политики. Такой тупой злобы зарубежных лидеров не мог себе представить.

Он хотел быть могучей силой в огромной тьме, которая податлива и не может ему помешать, если он задумает что-то смелое и рискованное, и покорная тьма пойдет за ним куда угодно.

Рано утром он стал готовиться к встречам, глянул в огромное старинное зеркало с витой дубовой рамой, предназначенное для тренировок показа его фигуры народу и произнесения речей.

– Какая постаревшая морда, со злыми морщинами! И лишь каменный отпечаток ответственности. Но это ничего, делает общение серьезным.

Аскетизм нужды в детстве усугубил его аскетизм ответственности.

Пришел с докладом министр безопасности, сухощавый старик, словно с выпаренным лицом, не умеющий улыбаться.

Лидер заранее морщился: опять что-то успокаивающее, мол, меры приняты. А народа толком не знает, боится ножками протопать по закоулкам страны. Что там, в народе? Почему власть поддерживает только простое невежественное большинство? Спасибо, идеологическая составляющая у нас на высоте, телевидение почти не врет – много дает вражеской брехни, под усмешечку ведущих. Люди нам верят.

Он давно понял, что люди зомбируются очень быстро. Вон, в Октябрьскую мгновенно восприняли новую убеждающую идею! Если, конечно, не насмотрятся всякого мусора в сети. А от книг они не наберутся – слишком заняты тяжелым трудом. Но почему умные, интеллигентные молчат, таятся? Кроме, конечно, довольных своим благополучием и подлипал.

Лидер часто прислушивался к внутреннему чутью, чем дышит народ, расстилавшийся далеко до горизонта, где начинается океан, и не совсем понимал. Что-то в том дыхании есть опасное. Не дай бог, голодные бунты!

Там тоже немало ненавидящих его. А ведь богатых развернул от западных кормушек на службу родине! Кстати, как это получилось, что друзья молодости почему-то оказались миллиардерами? Ведь я их не толкал к этому.

Министр безопасности с бесстрастным лицом, чтобы не выдать себя ничем, раскрыл черную папку.

– Некая общественная организация «Вселенское сознание» пытается залезть пальцами нам под дых. Там появился некий пришелец, в мире которого, якобы, наступило доверие во всем мире. Там витают в облаках творчества, и не учатся брать лопату и копать. Не знаю, что это – умопомрачение? Пришелец затевает экологический поселок, где хочет создать школу по воспитанию личности. Отрицает наше понимание истории. Кто такой, неизвестно. Подозреваю, подосланный.

– Как это? – недовольно откинулся в кресле лидер. – Сейчас нам, как никогда, нужны чернорабочие кадры, чтобы воссоздать страну.

– Он всюду рассказывает, что есть такая планета, где царит вечный мир, нет идеологий, и потому долга перед родиной, и люди целиком посвящают себе творчеству. Как будто сам оттуда прилетел.

– Вот как?

– Так что делать? – бесстрастно вопросил министр.

– Как что? – недовольно отозвался лидер. – Вы не забыли, что мы уже не сажаем за идеологию? Не трогайте. Они и так не выживут. Такое время, придется им приносить пользу, чтобы выжить.

Он подумал.

– Вот что. Пригласите-ка его ко мне. Я сам с ним поговорю.

13

Кизяков выслушал отчет Агента о поездке за границу.

– До чего же мы похожи! – удивился он. – Запад и Восток – братья-близнецы.

Там забуревшая демократия, чем-то похожая на нашу, – властью обладают только владеющие ресурсами, то есть деньгами, корпорациями, средствами массовой информации и т. п.

Но в отличие от восточного мира, там нет никаких запретов в духовной жизни, в свободном обществе разрешается все, – любые средства массовой информации, даже фашистские, любые идеи вплоть до ку-клукс-клана, разрешения на повальное ношение оружия. Даже – во дают! – понуждают «определиться», мужчина ты или женщина, трансгендер или транссексуал, из опаски нарушить свободу их называют родителями номер один и номер два.

– Я мужик, черт возьми! – возмущался Кизяков.

Агент оглядел его – неспортивный дряблый толстяк, но действительно еще в соку.

– Мне не нужно определяться, я таким родился. И не навязываю свои взгляды кому бы то ни было.

– А я никак не могу определиться, – жаловался Агент. Он не знал, как помочь его стране – здесь тоже вряд ли получишь ответ. Да и возможно что-то насильно изменить в принципе?

– Неопределившиеся – прекрасный материал для манипуляций.

Агент сказал:

– Я могу быть размазней, когда жизнь хороша, и жить хорошо. Но когда опасность – подбираюсь, знаю, что делаю. Тогда понимаю, кто я.

Политолог строго заметил:

– Мы занимаемся самоопределением каждый миг нашей жизни. Как поступить, что сказать и о чем промолчать? Где добро, где зло? И успокаиваем себя, свою совесть уговорами на относительность всего и вся.

– А вы определились?

– Пришлось, жизнь заставила.

– Да, но самоопределение часто граничит с фанатизмом и даже сумасшествием.

– Как и самые великие убеждения.

14

Странная вещь! – удивлялся Агент. – Все складывается только из недоверия держав! Совершается разделение на отдельные не признающие друг друга сообщества. Откуда оно возникло? В офисе Движения это всегда вызывало сожаление.

На одном из собраний участников снова возник спор по этому моменту истории.

Дон Кихот, как всегда, доминировал.

– Да, в нашей истории был момент, когда проклюнуло робкое сомнение, – говорил он своим колючим голосом. – А надо ли враждовать? Перед обрушением Советского союза наш наивный лидер, выдвинувшийся из глубинки, за границей братски обнимался с главами Запада, и те тоже искренне обнимали его.

– И что же? – поразился совпадениями Агент. В его мире тоже был такой удивительный момент зыбкого равновесия.

– Это был переломный момент! История могла повернуться по-другому.

Дон Кихот на миг задумался.

– В том наивном лидере есть некая тайна русской истории. Все было заморожено навсегда, и вдруг – появился он, словно посланный с неба. И все изменилось: отсутствие цензуры, свобода выезда, возможность читать, что хотим, права личности. Нормальное устройство жизни.

Толстый филолог чуть не всплакнул:

– Это было детство наших родителей, когда они поверили в чудеса. Но сейчас в чудеса я больше не верю. Реальность к этому не располагает.

– Он был камертоном – обнажились все противоречия в народе. Открыл ящик Пандоры, и темные силы зашевелились, вылезли наружу все, кто имел знания в пределах советской школьной программы, и опыт борьбы за приличное место и большие гонорары, и они перевесили чашу весов. С тех пор недоверие стало бесповоротным. Народ снова и снова встает, проклятьем заклейменный.

Кто-то робко возразил:

– А страшный голод? Мешочники, челноки?

На него набросились:

– Разве он виноват, а не КПСС, который вызвал обрушение экономики страны и голод?

В зале сидела вместе группа несогласных.

– А погромы армян в Баку? А попытка захвата десантниками Вильнюса?

– У всех бывают ошибки. Только у лидеров и маленькие ошибки в желании улучшить оканчиваются страшно.

Из группы несогласных кто-то сказал умоляюще:

– А я не могу уйти от мысли, что он развалил страну. Сидит это во мне, и все тут.

Посыпались ставшие банальными обвинения и оправдания. То была все еще не определившаяся до сих пор в умах полоса истории. Из зала кричали:

– Кто их сюда пустил?

Дон Кихот возмутился, как будто то время происходило сейчас:

– В каждом народе есть неандертальцы, носящие природный эгоизм борьбы видов, дарвинизма. Только человек, потерявший разум и совесть, может сказать, что перестройка оказалась бедой не только для народов СССР, но и для соседей. Бывшие члены ЦК КПСС, вылезшие из небытия, утверждали, что наивный лидер не имел волевых качеств вождя, не смог пересилить себя и подавить несогласных с линией силовым методом, как сумел настоящий вождь – Дэн Сяо-пин, расстреляв толпы на главной площади страны.

– Это бесчеловечно! – гадливо поморщился толстый филолог. – Отсутствие элементарной способности сострадания к мукам своих соотечественников, переживших трагедию террора. У нашего лидера в душе было какое-то глубинное отторжение насилия, осознание ценности человеческой жизни.

До сих пор молчавший Близнецов взбодрился:

– Весь мир воспринимал его как национального героя! – Освободил от чуждой всем сталинской системы.

Надменный студент с копной черных волос на голове подал голос строгим тоном:

– Дал свободу выражать свои мнения, критиковать первых лиц. И не держался за власть.

Дон Кихот убежденно заключил:

– Благодаря ему исчез страх погибнуть в результате ядерной катастрофы.

Агент поразился совпадению – в его мире как раз после ослабления одной из империй началось дружеское общение, президенты ощутили, что нет уже непримиримого противостояния, и братски обнялись друг с другом. Пересилило обоюдное доверие, и агрессивные силы во всех странах, непонятно почему упорствующие, отступили. В том переломе победил мир, и все страны стали настоящими партнерами, может быть, навсегда.

Это и была развилка, когда его мир и здешний стали различаться.

15

В мире Агента с давнего времени люди, в результате правильно поставленных образованием мозгов, научились видеть в настоящем одновременно все исторические эпохи, словно глядя сразу в необъятную чашу прошлого, настоящего и, над головой до края горизонта, – будущего. Такой широкий обзор вытеснил страх смерти, сиюминутную озлобленность, доходящую здесь до физического воздействия на тела противников.

На занятиях с учениками в парке он предлагал смотреть в небо, прикрытое высокими верхушками могучих деревьев. Они тоже задирали головы.

– История – единое дыхание, где нет прошлого, настоящего и будущего, – все настоящее, если вбираешь в себя весь полет человечества. Все идеологии – это резкие перебои дыхания, которые оставляют неизгладимый след.

Аккуратный и дисциплинированный «маменькин сынок» спросил:

– А как ощутить живое дыхание?

– Надо всю жизнь заполнять серые пропасти в чаше времен. Узнавать, проникаться их болью и радостью.

Ученики не поняли, но им нравился образ бесконечной сферы. Они, глядя в белесое небо с плывущими темными облаками, охотно выискивали знакомые им периоды истории.

– Вон, на дне сферы, из пещеры вылезает приземистый лохмач!

– Добывать пищу своему племени.

– А вон пирамиды, как блестят на солнце!

Учитель поддержал:

– Видите, сизые руки долбят белый камень. На темных лицах долгое терпение перешло в монотонную уютность одних и тех же движений, им в обморочном сне видится благословенный камышовый рай, куда они попадут вместе со своим фараоном.

– А что это? В крепость ворвались люди в шлемах и доспехах и рубят саблями людей!

– В Трою пошло броненосное племя ахеян, – процитировал Гомера учитель.

Подростки выискивали в необъятной чаше времена и эпохи, там зияли сплошь темные пространства.

– Вы хоть помните Великую отечественную?

– Войну с фашистами? – спросил парень с разноцветной шевелюрой.

– В Сталинграде до сих пор находят косточки убитых, – протянул руку кто-то. – Я там был с папой. Там очень большая женщина с мечом над головой.

– А с НАТО какая была война?

– Косвенная, – сказал учитель. Разноцветный пропел речитативом рэп:

Под прицелом весь мир, все ночи и дни.

В новый ад напрямик спешат псы войны,

а следом все мы!

Агент прервал учеников:

– А может быть, все было не так? И это легенды, выдумки, которые вы прочли или наслушались? Как обманчиво это небо!

– Как так?

– Вы должны подвергать все сомнению. И стараться докапываться до истины сами. Если не сумеете, то не утверждайте уверенно, что это так.

– А как докапываться?

Учитель сделал паузу.

– Людям кажется, что они одни, не видя исторической жизни человечества в белесом тумане безграничной сферы. Чтобы увидеть всю сферу истории, надо много знать. Узнавать культуру народов, изучать историю, искусство и литературу, и под ними чувствовать живые души писавших и говоривших. Постоянно пополнять эту сферу знаниями. Учиться всю жизнь, и то не узнаешь все.

Он ощутил, что им стало скучно.

16

В офис Общественного движения неожиданно приехал черный правительственный лимузин, за Агентом. Тот охотно поехал к Лидеру, хотелось высказать несколько мыслей о творящейся вокруг ситуации.

В огромном кабинете-зале, вдали сидел за большим столом Лидер. Он с любопытством оглядел приблизившегося Агента, его элегантный костюм нездешнего покроя, слегка износившийся.

– Говорят, вы из страны, где нет войн, и вы наслаждаетесь вечным миром.

Тот обстоятельно разместился в кресле и приготовился подробно отвечать.

– Да, мы были одной и той же империей с вами, но в переломный момент, когда экономика развалилась, и стало плохо, все изменилось.

Лидеру невольно поддался галлюцинации, и стал слушать. Тот доверительно продолжал:

– Главы больших стран помогли нам выйти из экономической катастрофы, и мы обнялись с ними, и с тех пор живем в мире и братской помощи.

Лидер неожиданно для себя кивнул в согласии.

– Был такой момент. И не один. В Великую отечественную, когда мы терпели поражение на фронтах, Запад организовал непрерывный поток продовольствия и оружия, и мы обнимались на Эльбе. И в романтическое время, когда подписали договор о запрещении ядерного оружия.

– А потом две империи испугались, что к ним втираются в доверие, – подсказал Агент. – А на самом деле хотят добиться превосходства. Это почувствовали и другие страны. И всеобщее недоверие погубило мир.

Лидер, забывшись, доверчиво слушал, потом вздохнул.

– Но они и предали нас, как всегда. Взгляните в историю – во время крестовых походов хотели огнем и мечом обратить Русь в католическую веру, и новгородский князь Александр Невский разбил рыцарей.

– Он получил ярлык на княжение от монгольского хана.

Лидер глянул с подозрением.

– Князь был открыт Востоку. И хан не требовал сменить веру.

– А теперь Восток стал вашим другом?

Тот с раздражением ответил:

– Мы сами частично азиаты. Говорят о нашей идентичности. Придумали – русский европеец. Наложили схему на наше древнее, жившее совсем в иных условиях, с иными корнями, чем европейцы. Мы самобытный народ, и должны идти своим путем. Конечно, в русле общемировых ценностей.

– А представление о наших корнях – разве не схема?

Он не слышал, продолжал в раздражении:

– Да, мы с Востоком не боролись, и там – никогда не были дружелюбны к нашим врагам. А нам всегда приходилось отражать атаки с Запада. В Смутное время польско-литовские войска захватили Москву, и только русское ополчение помогло изгнать их. А война с напавшими на нас шведами? А войска всей Европы под водительством Наполеона, взявшего Москву и бежавшего с позором? Война с англичанами и французами в Крыму, якобы, защищавшими мусульман? Или борьба всего Запада с молодой страной Советов? А поход на нашу страну Гитлера с его союзниками со всей Европы? Вот, недавно хотели задавить санкциями.

– Какая наглость!

Он, как личную обиду, перечислял беды, принесенные когда-то с какой-то тупой злобой его стране западными державами.

«Тут он действительно видит всю сферу истории в настоящем времени, – подумал Агент. – То, что я внушаю ученикам». И с невольным страхом спросил:

– Так вы никогда не сможете помириться? Но наш пример говорит, что можно установить вечный мир.

– Какой ваш? – обиделся Лидер. – Вашей фантазии?

Агент вдруг спросил:

– Вам не приходило в голову, что неправы вы?

Лидер вдруг остановился, озадаченный.

– Приходило. И даже, что обе противоположные системы неправы. Но прошло время, когда можно было договориться. Время гуманистических принципов. Корни вражды не в идеологии, а в геоэкономике. Попросту, в их жадности. И это не искоренить. Сейчас решает только сила.

И насмешливо спросил:

– Вы, может, знаете выход?

– Нет, – вынужден был сказать Агент.

Лидер вдруг очнулся, словно устыдился, что разговаривает с пустотой. И замолчал, отстраненный, уже забыв о госте.

Из боковой двери выскочил помощник, схватил Агента за рукав и потащил из кабинета.

17

На очередном собрании, организованном исполнительным комитетом, вместе с политологом Кизяковым появился литератор, боевитый крепыш с усами, плавно переходящими в бородку, с наглым выражением лица. И, уверенный в повиновении зала, сразу заявил:

– После Освенцима любая поэзия невозможна, говорили в старину. Это был стыд уцелевшего – за свою культуру. На самом деле поэзия для узников была отдушиной, как противоядие. Именно войны рождают новое искусство. Когда-то поражение русских войск в Крыму дало «Севастопольские рассказы» Льва Толстого. Революция семнадцатого года породила много талантливых юношей – Шолохова, Гайдара, Платонова, а Великая отечественная – пласт фронтовой литературы.

– Значит, войны для литературы благотворны? – усмехаясь, подзуживал Дон Кихот. Тот принял осанистый вид.

– Большое искусство рождается на тектонических сдвигах истории. Трудные времена заставляют художников осмысливать происходящее и давать образ будущего.

– Да, это было в варварские времена междоусобиц, – продолжал провоцировать Дон Кихот. – А что во второй половине двадцать первого века?

Новый литератор усмехнулся.

– Хотите спросить, способна ли современная русская литература дать новые смыслы, когда мы вышли на новый уровень? Или поэзия уже невозможна – в силу творческой импотенции? Сейчас, в эпоху перелома, выросли новые поэты – стоики, как когда-то в Отечественную. Мужественные, со сжатыми губами и твердым взглядом – новое направление культуры.

А то, что произошло с русской литературой до обнуления, – продолжал новый литератор, – было катастрофой! Она стала предметом рынка. Процессы гниения в конце девяностых прошлого века стали очевидными, еще до развала СССР. Все мнения, как и тексты, стали равноценными. Во главе литературного процесса стала свора менеджеров и продюсеров, она определяла значимость того или иного текста. Литература стала жить по законам шоу-бизнеса.

Он говорил, как хозяин нового литературного процесса, законно занявший одно из почетных мест в иерархии творцов, изгнанных министерством культуры.

– До эпохи обнуления в литературе был неестественный отбор. В первый ряд выдвинулись имитаторы от литературы. Объединила их нелюбовь ко всему русскому, осмеяние всех и вся, вопли: «Так жить нельзя!» Получили «премиальную литературу», «Большую книгу». Традиции русского богоискательства были отброшены, новые писатели стали переписывать западных коллег. Кто были эти люди? Эффективные менеджеры, редактора, которых воротит от самой мысли о патриотизме, от всего русского, особенно героического. Воротит от таких слов, как «подвиг». Сознательно отделяли себя от народа.

Участники Движения возмутились. Толстый филолог зло выкрикнул:

– Но ведь не было бы агрессии, не надо было и подвигов, жертв!

– И не было бы таких слов, как Сталинград, Великая отечественная, – парировал литератор. – Но в так называемую оттепель пластмассовый мир победил, как пел панк-рокер Летов.

– Мы, чукчи, не писатели, – ерничал Дон Кихот.

– Все равно – вы за них! Живете в той антиутопии, когда обществом управляли менеджеры и администраторы. И герои дивного мира – селебрити и интеллектуалы, с их вторичностью и близостью к кормушке.

– Но теперь-то вы на богатырском коне.

– А вы, когда привычный уклад обрушился, обнулился – отреклись от своего государства, от народа, открыто или втайне стали предателями.

– А что, самостоятельное мышление уже предательство?

– Оно, конечно, должно быть. Но хаять государство, родину, не отказываясь от государственных средств…

– Какие государственные средства? Вы же лишили оппозицию всяких средств к существованию.

Тот не слышал.

– Суть в том, чтобы дать нашей культуре стать русской, а не по проекту Запада. Вычистить нашу культуру от плесени мещанства и пошлости.

– То есть, от вас, – приказным тоном отрезал Дон Кихот. – Под современным богатством культуры и духа уже невозможно откапывать и обнюхивать светящиеся гнилушки варварской истории.

Новый литератор запнулся, словно он бахвалился, и обозлился:

– Должна быть спецоперация в самой России, где мы должны отвоевать и заново обрести свою идентичность!

И торжествующе вышел, хлопнув дверью.

Политолог Кизяков осторожно пытался остановить возмущение:

– Это один из самых трудных вопросов – отношение к колеблющимся. У идеологов это просто: «Кто не с нами, тот против нас». Нужно вырабатывать консенсус между сообществами.

Дон Кихот ехидно спросил:

– Такой, как был после прихода Крыма в родную гавань? Или во время единения с воевавшим Донбассом?

Политолог не обратил внимания на реплику.

– Это могут дать наши русские классики художественного творчества. В них есть все, что может консолидировать нас – нравственное начало, которое чуждо Западу. В душе глубинного народа всегда будут фильмы «Покровские ворота», «Белое солнце пустыни» и, конечно же, «Офицеры». Для выработки сплоченной позиции нужно самовоспитание, питающееся снизу, от живого нравственного чувства глубинного народа. Это путь к обществу, живущему по нравственным основам консенсуса.

Он вздохнул.

– Хотя укрепление нравственного фундамента нашей жизни вряд ли станет быстрым и последовательным. Здесь нас ждет противоречивый и корявый, как все естественное, процесс. В поддержании консенсуса велика взаимная ответственность государства и гражданского общества.

Наступило молчание. Вдруг встал Дон Кихот с развевающимися волосами.

– Вы же были в прошлом либералом, известным гуманистом! Что с вами произошло?

Лохматый студент крикнул:

– Лицемер!

Политолога задело непонимание. Он страстно хотел примирения. Все мы живые, понимающие люди. Как же так?

– Я против идеологической мобилизации, – твердо сказал он. – С любой стороны. Надо любить грешника и ненавидеть грех в нем.

Агент понимал, что Кизяков нашел спасательный круг для всеобщего компромисса – нравственное чувство глубинного народа, на которое хотел опереться, как на соломинку, которая уводила от опасных убеждений.

18

Жена стала ссориться с Агентом. Они мало встречались, потому что он часто был в разъездах, что-то скрывал, и вообще был какой-то не такой. И мало приносил денег.

Она пилила его, что он ушел из министерства к нищебродам.

Он страшно удивился, что она придает такое значение должностям и зарплате. И когда она узнала, что у него была банковская карта, по которой он мог получить кучу денег, но почему-то не отоваривался, решительно сказала, что устала от обязательств.

Он не жалел, что отдал все деньги, которые ему дали дома, в его мире, жене Близнецова за проживание, хотя та протестовала из-за такой большой суммы. Деньги для него ничего не значили.

– Там ты была другая, не позволяла так унижать себя.

– Где – там? Там и ты был другой.

Она отворачивалась.

– Ну и беги к ней. Слава богу, что у нас нет ребенка. Страшно подумать, что бы со мной было.

Он боялся, не появился ли у нее кто-то другой. И в нем проснулась ревность – воскресло чувство собственника.

Однажды он пришел к ней, угнетенный возможной скорой ликвидацией их общественного движения, так и не решившего проблему вселенского сознания. У нее был решительный вид.

– Ага, я так и знала – ты любишь другую!

Она прочитала записку, которую вытащила из потайного карманчика его папки.

– Что это? «Где ты сейчас? Я жду тебя, ты лучшее в моей жизни».

Агент опешил.

– Это ты писала.

Она ударила его по лицу.

Его еще никогда не били. Все рушилось, между ними возникла стена. Глухая, какой не бывало в его мире.

Он накачивал себя. Ведь с самого начала чувствовал, что мы разные. Я люблю радоваться, когда вдруг делаю открытие, когда наступает озарение, даже если это нелепость. Она презирает все это, и все, к чему я стремлюсь. И постоянно молча обижается. Гадай, что не так сделал, то есть, не проявил внимания, и настолько туп, не тонок, невнимателен, что даже не замечает, что сделал! Самое страшное – патологическая обида на невнимание, это убиение любовного чувства. Вернее, его у нее и не было. Другой у нее – для удобства, а неудобен – и раздражение.

Неужели я способен закрыться – и все разрушить? Где же мое постоянное чудо иных отношений? Я сам создал ее – непогрешимой, не видящей в себе недостатков – моей податливостью подкаблучника.

Он испугался, до чего же дошел.

Она плакала.

– Я найду другого, и буду счастлива.

Он вспомнил, что к ней заходил ее бывший одноклассник. Грубовато сколоченный строитель, умелец на все руки, починивший протекающую трубу в туалете и заменивший узел с горячей и холодной водой в ванне. Мужчина, на которого можно было положиться.

Она стала тенью той, другой. Он уже не ощущал чувства ревности, но в каких-то поворотах тела или сознания оно больно, смертельно кололось.

– Я устала, больше не могу, – сказала она. – Уходи.

19

В общественном движении «Поиск вселенского сознания» все были в тупике. Влияние движения быстро уменьшалось, а значит, сократились и ресурсы, даже для выживания. Встал вопрос: что делать?

Агент пригласил политолога Кизякова. Все были подавлены, и никто не стал возражать.

Близнецов горько вопрошал:

– Может быть, это было естественным ходом истории – поражение гуманизма и демократии, чем мы всегда жили?

– Как что делать? – возмутился Дон Кихот. – Делать свое дело, и ждать перемен.

Политолог словно ждал этого вопроса.

– Сотни лет философы Запада вырабатывали идеи демократии и гуманизма, взяв из христианства: не убий, желай другому то, что желаешь себе. Они распространялись по всей планете, внедряясь силой. И Советский Союз, который мы не застали, тоже хотел силой распространить идеи коммунизма во всем мире. Никто не хотел уступать, в результате мир не раз висел на волоске. Мы видим сейчас, что в идеях гуманизма и демократии обнаруживается что-то ущербное. Возникшая ненависть «к чужому» опустила планку гуманизма. Теперь начинают понимать, что нужно мирное сосуществование идей, примирение демократий и автократий в многополярном мире.

Это была неразрешимая проблема, которую соратники обсуждали бесплодно много раз. Дон Кихот, сдерживаясь, спросил:

– Как можно примирить демократию с автократией?

– А не приведет ли демократия к тому, что все восстанут друг на друга? – озадачивал политолог. – Как в Штатах демократы и консерваторы. Может быть, лучше не доводить до гражданской войны? Непримиримая демократия, желавшая во что бы то ни стало одержать победу, однополярна, ведет к гибели человечество. Народы слишком разные, верят и в демократию, и вождям, Иисусу и Аллаху, и Будде, кто во что горазд. Воинственный гуманизм уничтожил эффективность его воздействия. Он не спас от мировых войн в прошлом, в связи с чем и возник вопрос о многосторонности и многополярности. Все время были попытки создать институты многосторонности, но в конечном счете все провалились. Распадаются все многосторонние союзы, что были созданы в мирные годы – Организация объединенных наций, Евросоюз. Теряют влияние глобально ориентированные социальные и профессиональные группы, что вы по себе знаете.

Дон Кихот строгим тоном спросил:

– Отказаться от идеалов демократии и гуманизма – вы что, с ума сошли? Это же условие выживания человечества.

– Оно не разрушится, – нетерпеливо отмахнулся политолог. – Можно мирно уживаться и с разными убеждениями. Уже ясно, что многополярность возобладает окончательно. Да, народы скукоживаются в своем национализме, теряют влияние космополитические настроения, частный капитал, политические элиты и либеральные медиа, интеллектуалы-компрадоры. Люди собираются вокруг флага, и мир проваливается в архаику. Но мир ищет новых многосторонних связей. ООН будет представлять не отдельные страны, а разные миры.

Толстый филолог жалобно произнес:

– А мне жалко нашу привычную идею гуманизма!

– Многосторонность идет медленно, но за ним будущее, – ровным тоном сдерживал шум политолог. – Мир поворачивается с головы на ноги.

Дон Кихот резко оборвал политолога приказным тоном:

– Какое извращение приспособленчества! Идеи гуманизма и демократии никогда не умрут. Народы уже все понимают, куда ведут империалистические силы. И вы увидите, что скоро все изменится.

Политолог встал.

– Мы строим Ноев ковчег, спасение всего, что осталось живым после крушения старого иллюзорного мира. В нем должны мирно сосуществовать лев и агнец, ибо наша цель – выживание. Однако еще остаются романтики, либералы, они бегут от суровой реальности в башню из слоновой кости.

Надменный студент-радикал закричал:

– Это же певец генерального штаба!

20

Общественное движение «Поиски вселенского сознания» увязло в штрафах от нарушений в налоговых отчетах. Только теперь исполнительный директор Близнецов понял, что слишком долго полагался на бухгалтера, целиком занятый программами, тот запарывал все отчеты, надо было давно гнать его в три шеи. Налоговая, как раз навсегда заведенная машина, перемалывала организацию, все еще не могла выплюнуть, как несъедобный остаток.

Сотрудники стали увольняться один за другим. Агенту виноватый бухгалтер был любопытен, он все хотел понять, откуда здесь появляются такие люди.

Бухгалтер ощущал его сочувствие, чего ни от кого не видел, и открылся ему:

– Я в детстве остался сиротой, голодал, пытался приспособиться, чтобы насытиться. Меня гнали, сами голодные, а кто-то делился последним куском. С тех пор никому не доверяю – обманут и выкинут из дома голым.

– А сейчас? Ведь, не голодаете?

– Что сейчас? С того времени подбираю крошки на тарелке. А главное, постарел. Иногда в голове целые куски отчетов пропадают, как будто не существовали.

– Так надо было увольняться.

– Надо было. Но чем жить? Кто меня, такого, возьмет на работу?

Он заторопился:

– Я не тот, кого вы вообразили. Виноват, что сразу не подобрал себе замену. А нашу команду уважаю. Самоуверенность – это показное, чтобы не уронить себя.

Агент был поражен откровениями буха. Он и раньше не верил в природный эгоизм сотрудников.

____

Скоро перестали предоставлять в аренду площади, дали срок выметаться в течение одного месяца. Да и отказали в помощи спонсоры. Ушли штатные сотрудники, разбрелись по разным организациям. Перестали заходить бывшие соратники, застряли где-то в суровых буднях, приспосабливая себя к новой жизни.

Но школа еще держалась вопреки всему – спонсорами стали родители. Они радовались, что дети стали пытливыми. Пристрастились к игре в необъятную сферу, неутомимо выискивая и освещая знаниями темные пространства. Учителю хотелось, чтобы поиски остались у них навсегда.

Выхода не было.

Разбирали документы. Выбрасывали папки с документами и докладами, почетные грамоты и приветствия, полученные когда-то от правительства, международных организаций и форумов. Это уже не было нужно.

Близнецов искал новую работу, и в то же время замещал учителя в школе.

***

Агент, наконец, стал осознавать, в какой мир попал. Что-то происходит, криво, не так, как у нас. В нем царит неустойчивое брожение, недоверие и вражда – между государствами и отдельными общинами людей. Постоянные экономические и политические кризисы, падение и смена правительств, при этом в авторитарных странах вожди держатся дольше, порой слишком долго. Постоянные перегруппировки мировых центров сил, жизненного и экономического пространства. И тяжелая ноша ответственности перед всем, к чему прикасается человек, изнуряющий долг, без радостного вздоха. Человек всегда на грани катастрофы.

И это трясение они называют естественным и неизбежным! А ведь лучшие умы человечества верили, что придет то время, «когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся».

У него испортился характер, он был в крайней степени изнурения, злой и полный горечи не оправдавшего надежд за порученное дело. Слишком долго жил в эгоистическом водовороте, грызне интересов, закрывающей мир. В безлюбой пустоте, о которой Св. Августин писал, как о страшном несчастье человека.

Прошло много времени, когда по заданию его сообщества он прибыл сюда, чтобы найти пример исцеления. Как это получается здесь – держать в постоянной энергии общество, с рискованными обострениями перед лицом новых трудностей?

Он вспоминал свой родной край, его нормальный мир. Там созданы все условия для творчества, но, как ни странно, в результате развития науки и технологий, давших людям долголетие, когда все есть и навсегда, большинство людей не бросаются в творчество. Предпочитают слепо плыть в общем течении, не хотят усилий мозга.

Людям все больше и больше хочется уезжать на юг, путешествовать, или за городом, в полях за рекой, без земных тревог и забот бродить в тени высокой осоки, закрывшей весь куда-то спешащий мир, где так уютно ни о чем не думать, войти в самого себя и там блаженствовать.

Жена высказывалась прямо, как думала:

– Бегут в Валгаллу. От своих семей, от обязанностей.

Неужели от творческой работы тоже устают? Может быть, это заложено в генах человеческого существа – разность усилий мозга, и не надо противостоять природе?

Оказывается, природа отмеряет время жизни не зря. Когда искусственно достигаешь долголетия, превышающего норму, то начинаешь чувствовать пресыщение жизни, некую остановку. Да, мы расслабились от утомления в своем почти бессмертии. Дома у нас скучнее, поскольку ослабела энергия жизни, нет ужаса поражения и торжества победы, обостряющихся на границе угрозы существования. Мы уже не нуждаемся в усилиях для обеспечения своих потребностей. Описывать нашу историю проще – никаких событий, кроме спортивных и результатов творческих озарений. Конец истории все-таки скучен.

Мы достигли равновесия, гармонии в нашей жизни. Но в природе есть закон неравновесия, и только он двигает историю. Полной гармонии никогда не достигнуть. Куда приведет наше равновесие – пугающее, ибо так не бывает? Может быть, в нашем катастрофически дряхлеющем обленившемся мире придется возвращаться к тяжелому ярму работы для поддержания физических сил.

Наш мир, как и я сам, можем ослабнуть от потери энергии, хотя людей еще поддерживает радость сотворения новых вещей – будь то слово, звук или кисть, или гениальные догадки о будущем.

Говорят, революции приносят что-то новое, вливающее в кровь народа небывалые силы. Но так ли это? И у нас нужно новое возрождение, приток новой энергии, но его дадим не мы. Может быть, это будет смена нашего уставшего от бессмертия поколения на молодое и полное сил? Музыка тревоги и надежды всегда стремится к этой последней тайне – гармонии мира, и никогда не завершится.

Его мир потерял цель, и потому он здесь. Но этот мир может кончиться катастрофой, как и у нас. Ведь, мы – это обратная сторона двухслойного зеркала, которое может разбиться, и оба мира погибнут вместе.

21

Агент лежал на диване, в доме Близнецова, глядя в потолок.

Я потерял здесь все. С горечью вспоминаю жену, в безысходной вине. Нет, все-таки это не моя жена. И тоскую я о той, первой.

Отрицательная энергия насилия и постоянные угрозы войн – разве можно это принять? Оказывается, зря мы сожалеем, что нет у нас настоящей борьбы и подвигов. Разве здесь можно найти спасение его цивилизации? Его здесь нет.

Разве я приговорен здесь жить? Меня выдавили отсюда – им такой не нужен!

Но вынужден признать, в невыносимой обстановке есть общая для всех нас, человеческих существ, сила, способная держать на плаву – какой-то обывательский оптимизм общего дружного сопротивления, надежный и бессмертный, куда бы ни проваливалось человечество.

Интересно, если я умру здесь, распадусь – буду ли жив, соберу ли себя там?

____

Пронизал взглядом потолок, увидел небо другого измерения, родину. Боже, как мне вернуться?

И решил бежать из этого бесчувственного мира, которому угрожает исчезновение. Пока сам не превратился в бездушного исполнителя долга.

Он пришел в парк, откуда вышел в этот мир, забрался в нетронутую загаженную чащу, и … рассыпался на частички, чтобы стянуть их в живое тело там, в параллельном мире.

Content

Федор Метлицкий
Замещение. Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21