Лорет Энн Уайт

Тайна пациента

© Сорокина Д., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2022

Предисловие

Вдохновением для этой вымышленной истории послужило реальное преступление, ужасное и шокирующее, совершенное в тихом районе Канадских прерий. События того дня вошли в криминальную историю Канады и подробно освещались в СМИ, как и последующие судебные разбирательства. И хотя предыстория романа базируется на некоторых истинных деталях этого преступления, все остальное – вымышлено.

Как все закончилось

Лучше не противиться переменам, что приносит карта таро «Смерть». Сопротивление сделает трансформацию сложной. И болезненной. Вместо этого следует отпустить, принять необходимые перемены, увидеть в них новое начало. Карта «Смерть» означает, что пора провести под прошлым черту и двигаться вперед. Она говорит: отпусти то, что больше тебе не служит.

Комментарий художника.

Смерть. 36×48. Холст, масло

В лесу темнее, чем она ожидала. Старые деревья качаются и гнутся на ветру. Дождь волнами падает на лесной полог. Скальная тропа – узкая и скользкая от грязи. По дороге стелется туман, отражая слабый луч налобного фонаря.

Она бежит все глубже в лес, и в животе поднимается страх. Нужно было отыскать телефон, прежде чем уходить из студии. Не следовало идти так поздно. Но ее тянули в ночь, в когти летней грозы, голоса, снова зазвучавшие в голове. Ей было отчаянно нужно от них сбежать. С другой стороны, она знает – ей не убежать от них никогда. Не сейчас. Там, снаружи, нет никакого монстра. Это не кто-то другой. Монстр у нее в голове. Это она сама.

Я… ударила… на мне кровь… не могла ударить еще… слишком мал, чтобы умирать… умолял… не убивать… услышала бульканье… останавливаться было уже нельзя. Нужно было закончить.

В груди поднимается немой крик. Звук оживает. Пронзает уши. Глаза жгут слезы. Она отталкивается сильнее, быстрее, отчаянно желая скрыться. Дыхание сбивается. В груди тяжелеет. Футболка под водонепроницаемой курткой мокнет от пота.

Мозг прорезает картина – зияющие раны. Стамеска в глазнице. Кровь… Столько крови. Она разбрызгана по стенам, потолку, абажурам, телевизору, велотренажеру. Ковер в коридоре стал мокрым и липким. Она снова чувствует этот запах. Жаркий. Мясной.

Мне жаль. Мне ужасно, ужасно жаль… Я была другим человеком. Я даже не узнаю этого человека. Это было не по-настоящему, это была не я.

Она видит отблеск лезвия. Слышит крики. Начинает бежать еще быстрее.

Я убила… Убила… Убила. Я не хотела…

Над листвой сверкает молния, гремит гром. Она испуганно спотыкается и едва не падает. Ошарашенно останавливается, наклоняется вперед и кладет руки на бедра. Большими глотками втягивает воздух. Сердце колотится о грудную клетку. В свете налобного фонаря ее выдохи напоминают призрачные облака пара. Снова гремит гром, раскатываясь по океану. Она не видит моря, но его чувствует – зияющая, пустая чернота под скалами за деревьями справа. А теперь, замерев, она слышит за стуком дождя, как волны с грохотом перекатывают гальку у подножия скал из крошащегося песчаника.

Все пошло так неправильно.

У нее был план, но он обернулся против нее самой. Теперь она не знает, что делать и как вообще жить. И в чем цель ее существования.

Что-то движется среди деревьев. Она напрягается, всматривается в лесные тени справа. Когда она начинает двигаться, луч фонаря подрагивает в тумане, и тени мечутся и прыгают. Она сглатывает и пристально вглядывается в темноту среди стволов и папоротников.

Снова сверкает молния. Почти мгновенно следует удар грома. Гроза прямо над ее головой. Дождь барабанит все сильнее, и ветер шумит в верхушках, словно стремительная река. Боковым зрением она замечает среди деревьев силуэт в капюшоне. Потом он исчезает.

Пульс ускоряется. Во рту пересыхает. В животе поднимается паника.

Нужно выбираться из леса. Она бросает взгляд обратно на тропу. Возвращаться дольше, чем идти вперед. Если поднажать, через несколько минут она выберется на открытые утесы, поросшие травой. Чаща останется позади. Дальше будет парковка, а за ней – улица с фонарями. Там светлее. Безопаснее. Она сможет добежать домой по дорогам, под фонарями.

Она снова начинает бежать. Сверкает молния. Она движется быстрее, спотыкаясь о корни, поскальзываясь в грязи. Шишки и маленькие веточки отрываются от деревьев и падают вниз. Одна шишка пролетает прямо рядом с ее головой. Она пригибается. Из-за резкого движения тени прыгают и мечутся. Она опять останавливается. Тяжело дыша, оборачивается и снова видит среди деревьев человека в капюшоне. Его лицо во тьме – словно под маской. Туман густеет, и он исчезает. Когтистая лапа страха сжимает ей горло.

Она бежит еще быстрее, ноги толкают ее вперед, кроссовки скользят. Она спотыкается. Но удерживается на ногах, взмахнув руками, и пытается бежать еще быстрее.

Еще одна вспышка молнии. На мгновение тропа впереди ярко освещается. Она снова видит силуэт в капюшоне. Теперь у него в руке фонарь, и еще один ярко светится на лбу. Безликий циклоп. Ее тело замирает. Мозг парализован. Она не может ни дышать, ни двигаться. Он подходит к ней, ближе, ближе. Свет ее фонаря падает на отражающие полоски на его штанах и куртке. Они сверкают, как серебряные лезвия, как костюм скелета на Хеллоуин.

Я… ударила ножом… на мне… кровь. У нее нет телефона. Нет оружия.

Внезапно он бросается к ней. Она ныряет с тропы в густые заросли под деревьями. Продирается сквозь кусты ежевики, спотыкаясь и падая на палки, камни и корни, размахивает руками, пока ветки бьют ей в лицо.

Он следует за ней в кусты, и два луча его фонарей создают во мгле яркие тоннели, освещая стволы и листья, и серебря капли дождя. Снова гремит гром. Она всхлипывает. Слезы жгут глаза. Очередная ветка отскакивает и рассекает ей щеку. Дождь – или кровь – течет по лицу. Она его слышит. Он идет. Словно большое животное продирается сквозь кусты, все ближе и ближе. Она слышит его дыхание. Снова падает, ползет на четвереньках по грязи, раня ладони о шипы и ветки.

С очередным всхлипом она залезает под низкую ветку. Выключает налобный фонарик и пытается сидеть тихо. Но лучи света приближаются. Она видит, как они освещают землю. Он почти над ней, и это невыносимо.

Она с криком вырывается из убежища и бросается вперед, как раненый олень. Внезапно деревья заканчиваются, и впереди лишь черная пустота. Она достигла края леса. Обрыв. Океан. Она оборачивается и сталкивается с ним. Она в ловушке.

– Что… Что тебе нужно?

Он поднимает руку с фонариком, словно оружие. Он что-то говорит, но у нее в голове раздается лишь оглушительный рев. Он тянется к ней и хватает за руку.

Она кричит, бьется и вырывается из его хватки. Теперь она прямо на краю. Она тяжело дышит. Он пригибается к земле и покачивается, прицеливаясь, готовый прыгнуть и не дать ей уйти. Она чувствует под ногами голые камни. Она на самом краю скалы.

Он что-то кричит, но его слова заглушают рев ветра в деревьях и шум волн под скалами. Он снова тянется к ней, она с криком царапает его лицо и шею. Пальцы цепляются за ткань, кепка и капюшон слетают прочь. Очередная вспышка молнии освещает его лицо.

Она цепенеет.

Ты?

Но за секундный шок приходится заплатить. Рука противника поднимается высоко в воздух, и он с силой бьет ее фонариком по виску. Она пошатывается, на мгновение ослепнув, чувствует, как он толкает ее в грудь, и земля уходит из-под ног.

Она опрокидывается назад, в пустоту. Раскинув руки, понимает, что падает со скалы. Из груди вырывается крик, пока она, переворачиваясь, летит вниз под проливным дождем и неистовым ветром. Пульсирует молния. Раскат грома поглощает ее крики.

Плечо ударяется об камень. Она отскакивает. Голова стукается о другой камень, ниже. Тело кубарем катится в пустоту, и еще ниже она стучится ребрами и лицом об уступ. Чувствует, как трескается шея, ломается спина. Когда она бьется головой об очередной зазубренный камень на пути к галечному пляжу далеко внизу, мир милосердно отключается.

Голоса – наконец – смолкают.

Лили

Сейчас

20 июня, понедельник

ЗАМЕТКИ В КАРТЕ: ТАРРИН

Пациент, 15, пришла после ареста за воровство в магазине. Уверяет, что ей не нужно лечение, она «не сумасшедшая», но родители заставили ее посетить «несколько сеансов», чтобы выполнить требования суда.

Утро выдалось сумрачное, с тяжелыми облаками. Дует ветер, и дождь струится по окнам домашнего офиса доктора Лили Брэдли. Гроза, прервавшая вчера барбекю с соседями, никак не успокаивается. Лили боится, что древний тополь, растущий над сараем в углу их двора, сломается из-за порывов ветра и упадет на дом. А именно на чердак, где находится комната ее восьмилетнего сына. Сейчас она старается об этом не думать. Как и о том, почему ее муж, Том, ушел на пробежку в 5:30 утра. Во мраке шторма.

Она старается не думать об ужасающем вчерашнем скандале. Ни она, ни Том пока не смогли полностью осознать произошедшее и то, как оно изменит их жизни. Лили просто пытается сосредоточиться на работе с клиентами. Она понимает: это своего рода отрицание. Но рутина – тоже ее метод выживания. «Нагромождение» привычек для строительства идеальной жизни дает Лили контроль над миром. Ей нужна рутина. Ей нужно чувствовать контроль.

Пробежки Тома в грозовой тьме не относятся к рутине семьи Брэдли. Лили увидела, что его нет, рано утром, когда прогрохотал гром и сверкнула молния, заставив ее резко сесть в постели. Во вспышке света она увидела отброшенное одеяло с его стороны. Матрас был холодным. Она спустилась вниз и обнаружила на столешнице записку.

Ушел на пробежку, проветрить голову.

Она пытается сосредоточиться на работе, на пациентке, Таррин Уингейт, которая сидит перед ней на серо-желтом диване. Стул Лили сделан из дерева и мягкой, податливой кожи. Эргономичный дизайн. Стоил целое состояние. Но она сидит на этом стуле минимум восемь часов в день на консультациях с клиентами, и ей должно быть удобно. На ней свободные льняные брюки и кремовый свитер. Простые жемчужные бусы. Золотистые волосы собраны на затылке в мягкий пучок. Несколько прядей висят свободно. Женственно, но аккуратно. Профессионально. Утонченно. Но дружелюбно. Внешний вид – тоже часть ее рутины, ее самовыражения, и он должен вызывать уверенность и, прежде всего, доверие.

Доверие – ключ психотерапии.

Ее кабинет обставлен похожим образом. Изысканно, но комфортно. Безопасное, спасительное место. Как и само название ее практики, «Оак Три Терапи[1]», – в честь дуба, цельного, но растущего организма, способного выдержать давление времени, с глубокими корнями.

Но сегодня она совершенно не чувствует себя в безопасности.

Ее корни обнажились. Внутренности не защищены. Она в ужасе – вся их жизнь, все, над чем она столь усердно работала, вот-вот разрушится на куски.

У нее на коленях лежит блокнот. Сверху страницы она написала: Таррин, 7:30 утра.

– Спасибо, что пришла так рано, Таррин, – говорит она.

– Для меня это не рано, – отвечает пятнадцатилетняя девочка. – В прошлый раз я рассказывала вам, что обычно хожу в бассейн к половине шестого утра, чтобы успеть потренироваться перед школой.

Таррин не пользуется косметикой. На ней дорогие брендовые джинсы и толстовка. Каштановые волосы до плеч собраны в небрежный хвост. Спортивная фигура. Ясные глаза. В ней еще чувствуется враждебность. Она пока не доверяет Лили.

Лили выдавливает легкую улыбку и ничего не отвечает. Она ждет, когда юная пациентка проявит инициативу. Она может многое сказать о человеке по паузам в словах. И по языку тела.

Таррин, смущенная молчанием Лили, ерзает на диване.

– Так сколько еще раз мне нужно прийти? Я уже рассказала вам, что украла тот розовый свитер и меня забрали в полицию. И я сказала владельцу магазина, что мне жаль.

– А тебе жаль, Таррин?

Снаружи грохочет гром. Дождь снова бьется в окна. Мысли Лили возвращаются к ссоре. Почему он еще не вернулся? Она старается не смотреть в окно, на тополь, опасно клонящийся на ветру. Прошлым летом она попросила Тома его срубить. Он настоял, что нужно дождаться, пока подрастут детеныши енотов, гнездящихся на дереве. Теперь все еноты выросли, но по-прежнему живут на дереве.

– Разве это важно?

– Если на самом деле тебе не жаль, зачем ты сказала это владельцу магазина?

– Мне пришлось. В рамках программы суда.

Лили кивает. Ждет.

Таррин опускает взгляд, трогает пальцем дырку в дизайнерски порезанных фирменных джинсах.

– Я не сумасшедшая, – говорит она. – Я просто не знаю, как все должно проходить. И насколько долго.

– А еще ты сказала, у тебя были деньги, Таррин, и при желании ты могла купить свитер. Но не объяснила, почему вместо этого решила украсть.

Таррин медленно поднимает взгляд.

– Что, если я не хочу об этом говорить?

– Ну, дело твое. Мы можем говорить о чем угодно. Это твое время, твое место. Безопасное время, Таррин. Личное. Как я уже говорила, все сказанное в этой комнате остается в этой комнате. Конфиденциальность клиентов – основа основ, а значит, ты сама выбираешь, как строить со мной отношения. И повторюсь, как я уже говорила на первом сеансе, если ты столкнешься со мной вне кабинета, узнавать меня или нет – исключительно твое дело, я пойму намек.

У Таррин на лице появляется хитрая улыбка.

– Как вы недавно проигнорировали меня в бассейне, сделав вид, будто мы незнакомы, когда привели сына на урок плавания?

– Ты решила дать именно такой намек, поэтому да. Некоторые мои клиенты не хотят, чтобы кто-то знал об их терапии. Другие совершенно не против.

– Значит, вы действительно ничего не расскажете моей матери?

– Как я сказала, это твое время.

– Даже если она платит?

– Не важно, кто платит.

Лили помечает в блокноте: Мать? Проблемы с контролем?

– Но вы записываете мои слова.

– Это просто мои личные рабочие заметки. Если тебя это напрягает, я не буду.

Она рассматривает Лили. С подозрением. Снова гремит гром. Том уже должен был вернуться.

– Я не хочу, чтобы вы записывали.

– Хорошо, – Лили откладывает блокнот и ручку на маленький столик рядом со стулом. – Вернемся к вопросу, зачем ты решила украсть розовый свитер, хотя у тебя были деньги на его покупку?

Говоря, она осторожно смотрит на пациентку. Психолог – словно детектив, который ищет улики, пытаясь разгадать загадку, найти причины «предъявляемой проблемы», в данном случае – кражи из магазина. Предъявляемая проблема – то, что приводит человека к психологу, потому что он достиг критической точки. Но если предъявляемая проблема может быть очевидной, ее причины нередко скрыты даже от самого пациента, погребены глубоко в подсознании. Задача Лили – извлечь скрытые факторы из бессознательного и сделать их осознанными, после чего их можно будет изучить и с ними разобраться.

Таррин ерзает на диване.

– Да, бедной меня не назовешь. Родители зарабатывают кучу денег. Тонны. У отца с партнером юридическая фирма, у них офисы в нескольких городах. Они, так сказать, ведущая фирма по криминальным делам. А моя мать – член городского совета, и плюс у нее фирма по недвижимости, основанная моим дедом. Так что да, мы богаты. В следующем году мать планирует баллотироваться в мэры.

Разумеется, Лили об этом известно.

Семейство Брэдли живет на острове Ванкувер, в богатом прибрежном городке неподалеку от Виктории – от США их отделяет только пролив Хуан-де-Фука. Но все же это очень тесное сообщество. Все всё про всех знают. Все связаны тем или иным образом. Это тонкая черта для психолога. Мать Таррин – член городского совета Вирджиния Уингейт – строит свою программу на сохранении закона, порядка и чистоты в Стори-Коув. Отец Таррин, Стерлинг Уингейт, один из основателей фирмы «Хаммерсмит, Уингейт и Клайстер». А Диана Клайстер – одна из ближайших подруг Лили. Поэтому Лили прекрасно знает, сколько зарабатывает папаша Уингейт и что он за человек. А еще она знает, что родители Таррин разводятся.

Лили ждет. Гремит гром.

Таррин прочищает горло.

– Я… Просто хотела проверить, действительно ли они смотрят в камеры наблюдения, понимаете? Моя школьная подруга сказала, что постоянно таскает вещи, и… – она умолкает.

– И?

– Мою подругу поймали.

– И ты захотела, чтобы поймали и тебя?

– Это глупо.

– Значит, ты не хотела попасться?

– Разумеется, нет.

– Значит, ты хотела испытать систему? Проверить, не станешь ли особенной? Той, кто смог сбежать?

– Вы все передергиваете. Слушайте… Думаю, у нас ничего не выйдет. Я вернула тот чертов свитер, ясно? Он мне даже не нравился. И я сказала владельцу, что мне жаль, как мне велели.

Она встает и тянется за рюкзаком.

– Что случилось с твоей подругой, когда ее поймали, Таррин?

Девочка медлит.

– Управляющий не отпускал ее, пока не приехала полиция. А потом ее арестовали. Поднялась шумиха – ей пришлось ходить на групповые встречи, делать общественную работу. И из-за этого ей пришлось прервать уроки танцев, – пауза. Во взгляде девочки проскакивает чувство вины, – у родителей Стейси нет такой власти, как у моих. Ее папа работает в супермаркете, а мама просто сидит дома. Она всегда ходила к Стейси на репетиции и все такое. И поэтому Стейси небогата – ее родители не тратят время с пользой, – Таррин закидывает рюкзак за плечо и направляется к вешалке возле двери. Она снимает с крючка куртку.

– Как ты сюда добралась, Таррин?

Она на мгновение замирает, а потом поворачивается к Лили.

– А при чем здесь это?

– Раз ты уходишь раньше, хочу узнать, сможет ли кто-нибудь тебя забрать.

Девочка пристально смотрит на Лили. С враждебностью. Но эта враждебность – порождение страха. Это ранимый ребенок. Она взывает о помощи. О любви и внимании родителей.

– Здесь безопасно, Таррин, – мягко напоминает Лили. – Ты должна понять. Я просто пытаюсь узнать тебя немного получше, но нам необязательно говорить о свитере. Можем обсуждать все, что захочешь. И ты действительно можешь в любой момент уйти.

Таррин глубоко вздыхает и отводит взгляд. Лили замечает в детских глазах слезы.

– Моя мама, – наконец говорит она. – Она припарковалась там, на улице. Она… тратит рабочее время, чтобы возить меня на терапию.

Лили кивает.

– Ты бы хотела, чтобы твоя мама больше походила на маму Стейси?

– В смысле, была бедной?

– В смысле, чтобы твоя мама возила тебя каждое утро на плавание, как мама Стейси ходит со Стейси на все репетиции?

Таррин мрачно смотрит на Лили.

– Как ты обычно добираешься до бассейна?

– Папа завозит меня по пути на работу.

– Он ждет, пока ты закончишь, и отвозит тебя в школу?

– Нет. Потом я еду в школу на автобусе. Папе нужно работать.

– Твой отец едет на работу в пять тридцать утра?

Она разрывает зрительный контакт и опускает взгляд на ботинки.

– Если не уделять время работе, ничего не добьешься.

– Так говорит твой отец?

– Это все знают.

– Поэтому ранние тренировки? Ты должна уделять время работе до школы?

– Я подавала надежды для олимпиады. Так говорил мой тренер. Поэтому я тренировалась каждое утро, пять дней в неделю. Поэтому проводила каждые выходные на сборах и соревнованиях.

– Ты сказала, ты подавала надежды для олимпиады. Что изменилось?

Таррин медленно возвращается к дивану. Опустошенно опускается на край подушки, все еще сжимая куртку и рюкзак.

– Я не смогла пройти соревнования из-за исправительной программы. Иначе я бы получила судимость. Кроме того, – ее лицо внезапно каменеет, а глаза сужаются, – у тренера все равно новая протеже. Моложе и красивее.

– Разве от красоты зависят шансы на олимпиаде?

Таррин резко переводит взгляд на Лили. У нее дрожат губы, и она не отвечает. Лили вспоминает мужчину, которого видела с Таррин и командой по плаванию в бассейне, когда возила Мэттью на урок. Огромный мачо с песочными волосами. Лили несколько раз видела его у бассейна и на тренировке в спортзале. У такого на девушек глаз наметан.

Она мысленно отмечает, что нужно вернуться к «тренеру».

– Что ты чувствуешь из-за того, что больше не подаешь надежды на олимпиаду?

– Ой. Как вы думаете? – она на миг умолкает. – Мама… Она считает, я украла специально, чтобы меня арестовали.

Лили слышит стук садовой калитки. Том. Вернулся. Внутри все напрягается. Она заставляет себя сосредоточиться на Таррин.

– Как это?

– Я перфекционист, и мама считает, я от себя слишком много требую – она думает, я боялась неудачного выступления на соревнованиях и сама создала себе повод не ехать.

– Думаешь, она права?

Она выдвигает вперед челюсть и краснеет.

– Полный бред! Зачем мне так поступать? Папа мне верит, что я не специально. Я хочу уехать и жить с ним, но мама не хочет, чтобы я видела его «образ жизни». Он завел любовницу, и она его вышвырнула. Но я его не виню, моя мать – настоящая сучка.

– Твои родители разведены? – Лили хочет услышать, как об этом рассуждает Таррин.

– Скоро будут. Они разошлись. Мама говорит, я должна воспринимать исправительную программу суда как «возможность», – Таррин изображает пальцами кавычки, – чтобы наконец «закончить эту историю с плаванием» и сосредоточиться на учебе. Так она называет мою мечту об олимпиаде: «история». Но на самом деле перфекционистка – она. Постоянно пытается быть «идеальной» в этом «идеальном» городе. Она была так занята собственной идеальностью, что муж бросил ее ради другой – более идеальной – женщины.

– А ты с ней знакома?

Она сглатывает, молча опускает взгляд на ковер. И наконец говорит:

– Это мать засунула меня в ту дурацкую католическую школу. Очевидно, школа, в которую ходят ваши сын и дочь, недостаточно для меня хороша.

При упоминании дочери Лили снова напрягается. Она понимает, что Таррин сбивает ее с толку, пытаясь сменить тему. Ей вспоминается ужасный скандал из-за девочек на вчерашнем барбекю.

Сосредоточься.

Боковым зрением она замечает, что в сарае загорелся свет. Лили бросает быстрый взгляд, видит, как там движется силуэт Тома. С изумлением понимает, что на нем нет футболки. В его движениях – странная торопливость.

Пытаясь излучать спокойствие, Лили говорит:

– Гм… ты сказала, твой отец воспринимает все иначе, чем мать?

Свет в сарае гаснет.

Лили слышит, как хлопает задняя дверь – ее офис пристроен к дому. Это старое здание. Она слышит, как Том поднимается по деревянным ступенькам. Он движется быстро. Непривычно. Напряжение усиливается. Она бросает взгляд на часы на стене. Сеанс с Таррин почти закончен.

– Папа меня понимает. Он знает, каково это, иметь мечту и двигаться к ней. Он – единственный в мире человек, который меня любит.

– Единственный человек во всем мире?

Она потирает колено.

– И тренер.

– Значит… Твой тренер – один из двух людей в этом мире, которые тебя любят?

– Ну, не прямо любит. Скорее… Ему было не все равно.

– Было? Значит, теперь все изменилось?

Таррин щурит глаза.

– Я не прошла соревнования, верно? Теперь… он занят. Сосредоточен на тех, кто готовится к национальному этапу. Но это он всегда ездил со мной по выходным на загородные сборы. Других детей возили родители, ночевали с ними в мотелях и все такое. Мои же не могли провести все выходные вдали от работы.

Лили слышит вдалеке завывания сирены. Туман снаружи густеет, и все еще идет ливень. Видимо, на дороге что-то случилось.

– Мои родители не похожи на других. Другие матери пекут сладости для благотворительных ярмарок, но моя… Выписывает чек, вроде того. У нее нет времени на такое дерьмо.

Сирена раздается все громче – заунывный вой сквозь ветер и дождь. Лили терпеть не может сирены. Они пробуждают темные воспоминания. Воскрешают ужасные времена из детства, когда она потеряла родителей и брата. Когда стала сиротой. Сирены пробуждают животный, физиологический отклик в теле, отделенный от разума. Она не в состоянии это контролировать. Как врач, Лили знает, что травма живет в теле человека и тело хранит ее, даже если разум отказывается помнить произошедшее. Даже если событие полностью вытеснено в бессознательное.

Отчасти потому Лили и стала психологом – ей не понаслышке известно, сколь губительные долгосрочные эффекты может оказать на ребенка травма и как шокирующие события могут сформировать подростка и взрослого человека. Цель ее жизни – помогать другим справляться с ментальными проблемами, доказывать, что ужасные события прошлого не обязательно разрушают нас безвозвратно. Ее задача – каждый час, день, неделю, месяц, год – показывать снова и снова, что человек способен сделать выбор и изменить рассказ, переписать шаблоны истории. Что человек не обязательно определяет прошлое. И генетика тоже. Люди могут меняться.

Это ее призвание. Ее цель. Каждому нужна цель.

Лили снова смотрит на сарай. На этот раз Таррин следит за ее взглядом. Лили видит, что пациентка тоже прислушивается к сиренам. К ним присоединяются новые. Воющий, неровный хор становится все громче. Стук наверху. Сквозь стены слышно, как Том зовет их дочь, Фиби. У Лили бешено колотится сердце. Ей становится жарко. Взгляд снова падает на часы на стене. До конца сеанса лишь несколько минут. Нужно разгадать причину.

– Таррин, можем… мы, хм… вернуться к тому, о чем ты упомянула раньше? К новой протеже твоего тренера?

Она тяжело вздыхает.

– Вы имеете в виду новую девушку с «самым большим потенциалом»? – она изображает очередные кавычки. – Теперь это Салли-Энн.

Сирены звучат уже очень громко. Судя по звуку, машины движутся по их улице. У Лили перехватывает дыхание. По коже ползут мурашки. Она едва способна думать.

– Значит… Чтобы обладать большим потенциалом для олимпиады, нужно быть красивой?

– Что?

– Ты сказала, она моложе и красивее.

– Идите к черту.

Лили моргает. Сирены становятся еще громче.

– Кроме того, тренер такого не говорил. Это Салли-Энн передала мне его слова. И, возможно, она лжет. Думаю, она в него влюблена. И это гребаное идиотство. Как вообще можно влюбиться в тренера и думать, что это поможет тебе попасть в команду мирового уровня?

Сирены кричат прямо возле дома. Красно-синие огни внезапно мелькают за жалюзи узкого окна, которое выходит на улицу, и их отблески пульсируют на стенах и потолке офиса Лили. Она поднимается со стула и спешит к окну. Раздвинув шторы, она видит, что две полицейские машины останавливаются прямо возле их дома. Сирены смолкают. Распахиваются двери. Три офицера в форме выходят под дождь. Но огни продолжают мелькать в тишине. Лили слышит, как Том зовет Мэттью.

– Кстати, тренер женат, и его не интересуют малолетки, – говорит Таррин и подходит к Лили, чтобы посмотреть в окно.

У Лили ускоряется пульс. Она не может сосредоточиться. Она слышит, как открывается передняя дверь их дома.

– Впрочем, брак не играет никакой роли, – продолжает Таррин. – Я видела тренера с женщиной, которая явно не его жена и определенно не малолетка. Он целовал ее за спортивным центром.

Лили видит, как Том спешит навстречу копам. На нем оранжевый дождевик – а не, как обычно, красный – и штаны для бега со светоотражающими полосками. Волосы промокли насквозь и прилипли к голове. Кроссовки покрыты черной грязью.

– Господи, это ваш муж? – спрашивает Таррин. – И что здесь делает полиция?

Мэттью

Сейчас

Мэттью Брэдли слышит стук деревянной калитки во дворе. Он думает, это ветер.

Все еще в пижаме, он встает коленями на кровать и выглядывает в мансардное окно своей комнаты на чердаке. Весь чердак – его личное пространство. Его сторожевая башня. Мансардные окна выходят на три стороны – на задний двор, на улицу перед домом и в боковой переулок, где у матери есть два парковочных места для пациентов. Он король своей крепости. Все видит и все записывает. Сейчас лето, и завтра будет солнцестояние – самый длинный день в году, – но этим ненастным утром темно, словно сейчас зима. Стоит густой туман, и дождь льет стеной. Вода струится по маленьким окошкам. Когда он выглядывает наружу, то видит, как с тополя отламывается ветка. Она летит вниз, ударяется о бельевую веревку и падает на траву.

И тут он замечает отца, идущего по лужайке к сараю.

Сердце мальчика начинает биться быстрее. Он наклоняется ближе к окну. На его папе непромокаемые штаны для бега со светоотражающими полосками, но голова не прикрыта, и волосы промокли насквозь. На нем нет дождевика. Мэттью точно видел, что утром папа уходил в дождевике и с фонариком. Он видел, как луч фонаря движется по улице сквозь туман, и думал, это очень круто – как его отец мчится навстречу буре. Белая папина футболка для бега промокла насквозь и прилипает к коже.

Возле двери сарая срабатывает датчик движения, и загорается свет. Теперь Мэттью видит отца яснее. Тот пытается открыть дверь и бросает взгляд через плечо. Похоже, он… нервничает?

Мэттью придвигается поближе к окну, прижимаясь носом к стеклу. Спереди на футболке отца виднеется больше темное пятно. Грязь? Может, он упал. Его отец исчезает в сарае. За ним захлопывается дверь. Включается свет.

Мэттью хмурится. Богатое воображение работает вовсю. Пятно на футболке отца кажется скорее красным, чем коричневым. Как кровь.

Он слезает с кровати и спешит к письменному столу. Рывком выдвигает ящик, хватает видеокамеру. Мэттью мог бы сделать фотографии на телефон, но однажды он станет известным репортером. Журналистом-расследователем. Или детективом. Или полицейским под прикрытием. Или одним из тех офицеров, что носят белый защитный костюм с капюшоном, как в телевизоре, и делают снимки на местах преступлений. Ему всего восемь, и большинство детей в школе считают его странным, но он любит наблюдать за людьми, когда они об этом не знают. И фотографировать других детей, когда они думают, что их никто не видит. Беспристрастный. Новое слово. Он узнал его от мистера Коди, который живет в конце улицы рядом с лесом, отца Фионы и Джейкоба. Мистер Коди тоже наблюдатель и фотограф, но мистер Коди наблюдает за птицами. Он сказал, на фотографиях Мэттью виден «настоящий талант». Что это «прекрасные беспристрастные снимки», и объяснил значение слова. А еще он научил Мэттью умным приемам. Мэттью делает беспристрастные снимки взрослых в своем квартале и распечатывает некоторые на принтере, на фотобумаге, которую мама купила ему в «Волмарте». А еще он составил папки с разными заголовками, например ЗАДНИЕ ДВОРЫ. ОБИТАТЕЛИ БАССЕЙНА. ЛЮДИ НА ПЛЯЖЕ. КРИКЕТНЫЙ КЛУБ. СЦЕНЫ НА ЯХТЕ. ЖИЗНЬ В ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ.

Он называет их «материалы дела». В его коллекции есть молодые девушки в купальниках. Целующиеся влюбленные. Люди, роющиеся в мусорных баках на улицах на восходе, или гуляющие с собаками, или спорящие. Или сидящие в машинах. Иногда он подкрадывается прямо к домам и заглядывает в окна. Если на улице уже темнеет, можно довольно четко рассмотреть, что происходит внутри – словно маленькие сценки. Он видит старика, который каждый день засыпает в кресле с бутылкой виски. И даму, которая вяжет, пока ее кошки спят на спинке дивана. И стильную пару в новом доме, где много стекла, – они любят подавать красивые напитки многочисленным и очень интересным на вид гостям. И мам, которые занимаются йогой, пока за ними наблюдают их малыши. И даму из соседнего квартала, которая прячет бутылки от алкоголя в странных местах. И отца, который встречается с чужой матерью в парке. И детей из школы, которые пьют, курят и целуются на поляне глубоко в лесу или в пещере на пляже Гротто.

У Мэттью в голове – целая карта района, его обитателей и их занятий. Иногда он выбирает определенную цель и преследует ее неделю или больше. Исследование. Для таких людей он заводит специальные дела, записывает, когда и чем они занимаются. Их привычки. Особенности. Прямо как мистер Коди, который проводит исследования, наблюдая за птицами, или другой ученый – за куницами. Мэттью словно наблюдает за Стори-Коув для журнала «Нешнл географик» – благополучный район, таящий секреты. Он – прорицатель и хранитель этих секретов в своей крепостной башне на крыше фамильного дома Брэдли.

Обычно Мэттью никому не рассказывает об увиденном. Он предпочитает хранить информацию, заперев ее в голове. Но само знание позволяет чувствовать себя особенным. Словно он обладает суперсилой. Словно входит в лигу секретных супергероев, летающих над Стори-Коув и наблюдающих за происходящим. Иногда он делится особенно сочными деталями с Харви Хиллом – чемпионом по шахматам и его единственным настоящим другом. Кроме того, мать убила бы Мэттью, если бы узнала, что он фотографирует и ее пациентов, когда они приходят и уходят из ее кабинета внизу. Про человека-тень он маме и папе тоже не рассказывал. Человек-тень иногда наблюдает за домом Брэдли по ночам из теней с другой стороны улицы. Человек-тень высокий, одет во все черное и носит маску на лице под велосипедным шлемом. У человека-тени есть велосипед со светоотражающей полоской на раме, и он не знает, что Мэттью шпионит за ним в ответ из темного окна чердака.

Мэттью делает снимок силуэта отца в светящемся окне сарая. Он прицеливается и делает новый снимок, когда отец снимает мокрую, запачканную футболку. Мэттью нажимает на кнопку, запечатлев отца с голой грудью. Отец скрывается из виду. Внимание Мэттью переключается на улицу с другой стороны забора. Там припаркована серебряная машина, у нее включен двигатель. Внутри кто-то есть. Еще на траве горит квадрат света из кабинета его мамы – видимо, у нее ранний пациент. Наверное, кто-то ждет пациента в серебряной машине.

Внезапно папа выходит из сарая и спешит без футболки сквозь дождь к кухонной двери.

Внизу хлопает дверь. На мгновение становится тихо. Мэттью замирает и опускает камеру. Он чувствует легкий страх, хотя сам не может объяснить почему. И слышит, как папа топает по ступеням.

– Фиби! – гремит его голос по второму этажу. – Вставай, пора в школу!

В комнате родителей хлопает дверь. Бежит вода.

Мэттью слышит вдалеке вой сирен.

– Мэттью! – кричит ему отец. – Пора одеваться!

Отец с грохотом спускается вниз.

Сирены становятся громче. Они приближаются. Что-то происходит. Внезапно Мэттью видит снаружи красно-синие огни. Он спешит к переднему окну, выходящему на Оак-Энд.

Две полицейские машины, черная и белая, с включенными мигалками, резко останавливаются возле дома Мэттью. Он направляет фотоаппарат в окно, снимает, клик-клик-клик, как три офицера в форме вылезают наружу.

Приезжает еще одна машина – «коричневый металлик». У нее тоже есть мигалки. Но внутри, вдоль окон, не сверху. Машина без опознавательных знаков. Машина-призрак! Мэттью крайне взволнован. Она останавливается на другой стороне улицы, под кривой вишней, где обычно скрывается человек-тень.

Он видит, как отец спешит к офицерам в форме. Теперь на нем дождевик.

Внезапно из дома выбегает его мать.

Она хватает отца за руку. Он поворачивается к ней. Что-то говорит, и она прижимает руку ко рту. Она выглядит испуганной. У отца очень, очень бледное лицо. Один из офицеров прикасается к руке мамы и, похоже, просит ее отойти.

Мэттью медленно опускает фотоаппарат.

Случилось что-то ужасное.

Лили

Сейчас

Накинув куртку, Лили выбегает под дождь.

Женщина в черном пальто вылезает из машины без опознавательных знаков, стоящей на другой стороне улицы, пока трое полицейских в форме подходят к Тому.

Лили подбегает к мужу, берет его за руку.

– Что происходит?

Он поворачивается к ней. Белый как мел. Ее сердце сжимается от страха.

– Том? – шепчет она, бросая нервный взгляд на офицеров. Их лица серьезны. Она сжимает руку сильнее. – Том, какого черта происходит?

Он опускает голову и тихо говорит ей на ухо:

– На пляже тело женщины. Я нашел ее, когда бегал.

– Что? – переспрашивает она.

Прежде чем Том успевает что-то ответить, один из полицейских прикасается к руке Лили.

– Мэм, не могли бы вы отойти?

– Зачем? Что вообще происходит?

А потом она видит, на что смотрит офицер – красное пятно на шее у Тома. Кровь? И еще пятна, на руках. У нее перехватывает дыхание.

Офицер в форме спрашивает:

– Сэр, это вы позвонили в 911?

Том приглаживает мокрые волосы дрожащей рукой.

– Да. Я Том Брэдли. Я… Я пошел на пробежку, очень рано, по тропе, которая начинается в конце нашего тупика, там, – он показывает на дорогу. – Она идет по парку Спирит Форест. Я пробежал сквозь лес к утесам Гарри и вышел на смотровую площадку, чтобы перевести дух, и тогда… тогда я… увидел тело, на пляже Гротто, и ее ноги были почти в воде.

Лили бросает взгляд в сторону лесной тропы, куда указывает Том. Сирены молчат, но огни по-прежнему пульсируют в утреннем тумане. Дождь заканчивается. На другой стороне улицы собираются собачники, из домов выходят соседи, другие выглядывают в окна. Женщина в черном пальто подходит к Лили и Тому. У нее темная кожа, удивительно худое лицо и полные губы. На ней военные ботинки и черная полицейская фуражка. Кудрявые черные волосы собраны в строгий пучок на затылке. Взгляд под длинными накладными ресницами – темный и нечитаемый.

Лили уже видела эту запоминающуюся темнокожую женщину по телевизору. Это детектив из отдела по расследованию убийств, проводившая брифинги для прессы о трех смертельных случаях сексуального насилия над бегуньями – одну убили на тропе вдоль озера Эльк-Лейк в прошлом году, а двух других зверски забили до смерти на тропе Гус-Трэйл год назад. Все нападения произошли на полуострове Саанич, все – в пределах двадцати минут езды от близлежащего города Виктория. СМИ окрестило их атаками Убийцы Бегуний. Лили не может вымолвить ни слова.

Детектив бросает беглый взгляд на Лили и поворачивается к Тому.

– Детектив Руланди Дюваль, – представляется она. – Это вы позвонили в 911?

– Да, я… я только что сказал другим офицерам. Я Том Брэдли. Доктор Том Брэдли. Это моя жена, Лили.

Лили ожидает, что детектив протянет ей руку, но та держит обе ладони в карманах пальто, сосредоточив внимание на Томе.

– Я нашел тело рано утром, когда пошел бегать. Она на пляже Гротто.

– Вы бегали? На пляже Гротто?

У нее хрипловатый, спокойный, сдержанный голос. Черты ее лица ничего не выдают.

Лили чувствует прилив чистого страха. Какой-то бред. Невозможно бегать по пляжу Гротто. Это узкая полоска камней размером с теннисный мяч, скользких от водорослей и острых от раковин, с выброшенными на берег палками и огромными бревнами. Пляж Гротто находится под отвесными скалами из песчаника. Во время прилива он едва виден. Единственный путь на пляж – с обрыва, по крутой шаткой лестнице из дерева и металла.

– Я бежал по лесу вдоль скал, а когда остановился на обрыве перевести дыхание, то увидел ее внизу, на пляже, – говорит Том. Он бросает взгляд на Лили. – Она… она просто лежала и не двигалась, странно выгнув конечности. Казалось, она упала со скалы. И там были… Вокруг прыгали вороны. Поэтому я спустился по лестнице, и…

Он начинает плакать.

Эрудированный, изысканный муж Лили, ее академик, плачет под дождем на их передней лужайке. Ее наполняют ужас, отвращение, недоумение. Внезапно она осознает, что на них смотрят люди, что соседи лицезреют их с Томом в таком виде. Она замечает серебряный седан на углу, где их улица соединяется с Оак-Энд. Это мать Таррин. Член городского совета Вирджиния Уингейт, которая работает на мэра. Она пристально наблюдает за ними из-за лобового стекла. Вирджиния уже давно стоит здесь и ждет дочь. Она должна была видеть, как Том зашел к ним во двор через заднюю калитку и, возможно, без куртки. Возможно, она заметила пятна крови.

Лили снова переводит взгляд на Тома. Теперь он в оранжевой куртке. Чистой, свежей куртке, которую он обычно не носит, потому что ему не нравится цвет.

Детектив Дюваль окидывает взглядом улицу. Она смотрит на стену леса, на высокие деревья, качающиеся на ветру. Потом медленно поворачивается к дому Брэдли.

– А потом вы побежали домой, сюда, – это не вопрос. Скорее наблюдение. – И позвонили 911. Отсюда.

– Я… Бога ради, – выдавливает Том. – Как вы можете стоять здесь и задавать мне вопросы, когда она лежит там? И ее клюют, едят вороны, падальщики!

– Следователь и криминалисты уже в пути, сэр, – говорит детектив. – Мой напарник тоже направляется к месту, – она кивает подбородком на дом. – Вы живете здесь?

Он вытирает рот. Лили не может оторвать взгляда от пятен крови на руках мужа.

– Да. Я… У меня не было с собой телефона. Обычно я беру его на пробежку, но прошлым вечером поставил заряжаться на кухне. Обычно я заряжаю его возле кровати, и поскольку он был в другом месте, я… Я его забыл.

Фиби открывает входную дверь.

– Мама? – кричит она с порога.

Лили слышит в голосе ребенка панику.

– Иди в дом, Фиби – вопит она.

– Что происходит?

– Немедленно!

Детектив Дюваль разглядывает двенадцатилетнюю дочь Брэдли с розовыми волосами и ярко накрашенными глазами. Лили видит, как взгляд полицейской снова перемещается на их красивый исторический дом, а потом – на бронзовую табличку у входа с надписью «Оак Три Терапи, Л. Брэдли, к. н.». Лили видит, как эта сотрудница полиции из отдела убийств с непроницаемым лицом и в армейских ботинках смотрит вверх, на окна чердака. И у нее внутри все сжимается, когда она замечает в окне маленькое белое личико Мэттью, наблюдающего за происходящим на их лужайке. Страх Лили пронзает горячий гнев, и он быстро разгорается в защитную ярость.

Ее дорогие дети. Красивый дом. Идеальная жизнь. Она чувствует, как все это сползает и крошится, как те скалы из песчаника у моря. К горлу поднимается желчь. Она хочет убежать. Но одновременно хочет остаться на месте, врасти каблуками в землю и все остановить – исправить. Защищать свою семью и жизнь до смерти. Потому что больше у нее ничего нет. Больше она ничего не знает.

А еще она боится, что полиция узнает о вчерашнем вечере.

Детектив говорит Тому – медленно, словно она тупая и не поняла с первого раза:

– Значит, вы бежали от скал через лес, на эту улицу и через ту парадную дверь?

– Нет. Я… Зашел сзади. Через калитку в переулке.

– В том переулке? – она показывает туда, где по-прежнему стоит седан Вирджинии Уингейт.

Какого черта она здесь торчит? Проклятый стервятник-вуайерист. Все они падальщики. Стоят вокруг и глазеют, жадно высматривая сплетни, чтобы схватить их и разнести по всему городу за какой-нибудь час.

– Да, в том переулке, – отвечает Том.

– Не самой короткой дорогой?

– Парадная дверь была заперта, – говорит Том. – Я не беру на пробежку ключи и оставляю открытой заднюю дверь. Дверь кухни.

– Значит, вы забежали в переулок, зашли через калитку на задний двор своего дома… Во сколько это было?

– А по звонку в 911 определить нельзя? – от раздражения у Тома приливает к щекам кровь. Он выпрямляется, расправляет плечи. Готовый обороняться. Сражаться.

– Как вы сами думаете, во сколько вы зашли в дом и совершили звонок? – уточняет детектив Дюваль.

– Господи, – бормочет он. – Не знаю. Какая разница? Там, на пляже, мертвая женщина.

– Это связано с Убийцей Бегуний? – быстро спрашивает Лили, пытаясь увести беседу от ее семьи.

Детектив смотрит Лили в глаза.

Она сглатывает.

– Я… Я видела вас по телевизору, – говорит Лили. – Бегуньи – вы расследуете это дело, верно? Вас поэтому позвали? Потому что снова напали на бегунью? На этот раз на пляже Гротто?

– Знаете что, – говорит детектив Дюваль Тому, игнорируя Лили, – а проведите-ка нас обратно по тропе. Вы сможете показать, где бежали, где вышли к скалам, где стояли на смотровой площадке и как впервые увидели тело. А потом шаг за шагом расскажете нам, что сделали дальше. Хорошо?

– Да, да, ладно, – отвечает Том. – Хорошо.

Лили говорит:

– Сейчас, только возьму…

– Вы должны остаться здесь, миссис Брэдли, – говорит детектив Дюваль.

– Доктор Брэдли, – поправляет Лили.

Детектив Дюваль не отвечает.

У Лили в ушах пульсирует кровь, пока она наблюдает, как ее муж уходит со следователем по убийствам и двумя полицейскими в униформе. Третий возвращается в машину. Он говорит по рации с открытой дверью, выставив наружу одну ногу. Вокруг клубится туман, размывая все, будто происходящее – лишь плод ее воображения.

Какая-то женщина перебегает улицу и спешит к Лили. Это Ханна Коди, подруга Лили, которая живет в самом конце тупика.

Ханна подходит к Лили.

– О господи. Что произошло? Я слышала, на пляже тело. Ее нашел Том? Все…

– Это детектив, который расследует дело Убийцы Бегуний, – отвечает Лили монотонным, будто бы чужим голосом.

Ханна смотрит на нее с изумлением.

– Они думают, это связано с теми изнасилованиями?

– Я… Я не знаю, – глаза Лили наполняются слезами. – Я не знаю, что думать, – мягко говорит она.

Ханна поворачивается и смотрит, как Том и полицейские исчезают в лесу.

– Кто это? Кто умер?

– Не знаю.

Ханна бросает взгляд на Лили.

– Это точно убийство, – мягко говорит она. – Иначе зачем присылать следователя из отдела убийств?

Ру

Сейчас

Холодный ветер дует с моря, когда детектив Руланди Дюваль пробирается по камням к телу.

Два фургона журналистов уже припарковались на утесах Гарри, за периметром желтой ленты, хлопающей на ветру. Этим стервятникам много времени не нужно. Они за милю чувствуют жертву. Чуть поодаль собралась небольшая толпа местных жителей, наблюдающих, как криминалисты в белых костюмах движутся сквозь туман, словно призраки, обыскивая пляж в поисках улик.

Патологоанатом Фарид Гамал уже склонился над покойной, измеряя температуру печени. Когда останавливается сердце, тело начинает остывать с определенной скоростью. Хотя температура и движение воздуха, одежда, масса тела, дождь и поза оказывают определенное влияние, посмертное охлаждение помогает определить время смерти, и Фарид этим пользуется.

Полицейский фотограф уже сделал снимки умершей и окрестностей. Приблизившись, Ру видит, что на покойнице черные легинсы, темно-розовый дождевик и черные кроссовки с белыми галочками по бокам. Вода уже добралась до обуви – начинается прилив. Нужно поскорее ее убрать. Конечности погибшей лежат под странными углами. Как у сломанной куклы.

– Привет, – говорит Ру, подходя ближе.

Фарид поднимает взгляд. Ру бросает взгляд на голову. Ее передергивает от ужаса. Череп раскололся, как арбуз, обнажив блестящее розово-серое мозговое вещество. У умершей темно-каштановые волосы до плеч, мокрые и спутанные. Под ее головой сверкает лужа крови. Ее лицо искалечено до неузнаваемости. Ру даже не может определить, есть ли в наполненных кровью глазницах глаза. Песчаные блохи и другие мелкие существа уже копошатся в открытых ранах. Возле головы лежит смятый красный дождевик. Он покрыт кровью. Лужа крови виднеется и под правым бедром. Легинсы порвались, обнажив глубокое отверстие в плоти. Чуть ниже виднеется раздробленная берцовая кость.

– Господи, – шепчет Ру.

– Многочисленные тупые травмы, – констатирует Фарид. – Как в автокатастрофах. Будет сложно определить, какое именно ранение вызвало смерть, – он смотрит на возвышающуюся над ними скалу, а потом снова на Ру. – Что ты здесь делаешь? Думаешь, она может быть жертвой Убийцы Бегуний?

– Сейчас уделяется повышенное внимание всем случаям, связанным с гибелью бегунов, – говорит она. – Когда в департаменте полиции узнали, что это женщина в одежде для бега, а ее возраст и обстоятельства смерти близки к другим жертвам, нам сразу же позвонили.

– Но у этой нет очевидных признаков сексуального насилия.

Ру снова бросает взгляд на умершую. Та в легинсах. Ключевое различие. Остальные были обнажены ниже талии.

– Что пока можешь сказать, док?

– Ну, это белая женщина. Как и остальные. Лет тридцати-сорока. Судя по трупному окоченению и пятнам, можно предположить, что смерть наступила восемь-двенадцать часов назад. Тупые травмы соответствуют падению с высоты этих скал.

Прикусив нижнюю губу, Ру рассматривает крошащиеся скалы из песчаника.

– Значит… она могла упасть оттуда… прошлым вечером или ночью?

– Да, я думаю, она пролежала здесь большую часть ночи, – он начинает собирать инструменты. – Я узнаю больше, когда она окажется на столе.

Фарид закрывает сумку и поднимается на ноги.

– Этот парень ее нашел? – спрашивает он, кивнув в сторону подножия лестницы, ведущей на скалы. Том Брэдли стоит там с напарником Ру, Тоши Харой. Брэдли укрыт серебристым одеялом, в какие заворачивают пострадавших.

– Да, – отвечает она.

– И это его красная куртка закрывала лицо умершей? – он кивает на пропитанную кровью вещь возле головы покойной.

– По его словам. Но он говорит, что увидел ее с обзорной площадки на скалах, спустился по этой лестнице, подошел, упал на колени на камни рядом с телом. А потом, как он рассказал, он поднял тело, вот так, – она показывает руками, – покачал его, пытаясь ее реанимировать, но потом понял, что она мертва.

Фарид поднимает бровь и смотрит на разбитую голову умершей.

– Он хотел реанимировать это? Каким образом? Сделать искусственное дыхание? Да при таких травмах вообще сложно понять, где там рот.

Она пожимает плечами.

– Он говорит, что снял куртку, покрыл ее лицо, чтобы защитить от дождя, и побежал домой звать на помощь.

Фарид пристально смотрит Ру в глаза. И тихо говорит:

– Остальных тоже накрывали.

– Лица остальных закрывали ветками и лесной грязью.

Он медленно кивает.

– Тем не менее накрывали.

– Док, пока что это скрытая улика. Не распространяйся.

– Похоже на что-то личное, – говорит он, снова глядя на лицо умершей. – Раскаяние. Вину. Стыд за какой-то проступок. Так прятать ее лицо.

– Да, история Брэдли не сходится. Дашь знать, когда ты сможешь ею заняться? Я бы поприсутствовала.

– Конечно. Я позвоню.

– Спасибо.

– Считай, что это свидание, – он ухмыляется. – Это единственный способ его с тобой устроить.

– Сколько раз мне придется повторять, что я счастлива в браке, доктор?

– Пока ситуация не изменится, – он хихикает и начинает пробираться по скользким камням к ступеням.

Ру становится не по себе, пока она наблюдает, как Фарид аккуратно шагает по пляжу. Ей пришлось работать усерднее многих – женщине, и к тому же темнокожей, – чтобы оказаться там, где она сейчас, и она держит частную жизнь в секрете. Никто не должен узнать о ее семейных проблемах. Но слова Фарида ее задевают. И задевают слишком сильно.

Над головой кричит чайка, и Ру снова поднимает взгляд на скалы. С мертвой ветки, торчащей из каменной стены, наблюдает ворон. Гораздо выше – над верхушками старых деревьев – кружит орел. Мать-природа, как и журналисты, знает о мертвеце.

Ру наклоняется, чтобы внимательнее разглядеть тело. Маленький сиреневый краб ползет по ее ботинку. С кепки капает вода. Камни на пляже стучат, перекатываясь из-за приливных волн.

Она мысленно оценивает одежду. Кроссовки известного бренда. Относительно новые. Примерно тридцать восьмой размер. Подошвы неровные – сделаны специально для бездорожья. В бороздках налипла черная грязь. Такого же цвета, как на лесной тропе, по которой их привел Том Брэдли. Легинсы и куртка, похоже, водонепроницаемые – судя по капелькам на ткани, напоминающим стразы. На левом рукаве куртки логотип популярного бренда туристической одежды. Под курткой виднеется футболка. Взгляд Ру поднимается вверх по телу. На груди лежит цепь с серебряным медальоном. Рукой в перчатке Ру осторожно отодвигает в сторону окровавленные волосы, чтобы лучше разглядеть кулон. И открывает татуировку на шее – изображение мифического животного с головой льва, телом собаки или козла и хвостом с головой змеи на конце. Изо рта льва исходят языки пламени. Странные, нелепые, несочетаемые части.

Внезапный проблеск на месте лица привлекает внимание Ру. Она слегка наклоняется вперед. И видит среди месива из плоти маленький кристалл. Серьга из носа? Но лицо слишком искалечено, чтобы сказать наверняка.

Ру переключает внимание на руки погибшей. Окровавленные и израненные. Несколько пальцев явно сломаны. Изломанные ногти. Темная грязь под ними. Три серебряных кольца на левой руке. Не сдвигая рукавов, Ру видит восемь браслетов из белого металла на левом запястье. Некоторые погнулись. И еще часы – похоже, обычные, не электронные.

Ру собирается залезть в один из карманов куртки, когда замечает что-то зеленое в искривленных пальцах правой руки покойницы. Она наклоняется ближе, чтобы разглядеть. В ее пальцах запуталась порванная нить маленьких пластиковых бусин разных оттенков зеленого и оранжевого. Она кажется странно знакомой.

Она пытается осторожно извлечь бусы.

– Привет, босс.

Ру подпрыгивает и теряет равновесие. Она удерживается, схватившись рукой в перчатке за камень.

– Господи, Тоши, какого черта ты так подкрадываешься.

– Не хотел напугать, – он на мгновение умолкает, разглядывая тело. Потом прочищает горло. – Брэдли спрашивает, может ли он идти домой. Говорит, у него важная встреча в кампусе.

– В кампусе?

– Он профессор психологии в Кордельском университете.

Ру бросает взгляд на Тома Брэдли, по-прежнему стоящего возле лестницы и укрытого одеялом.

– Дрожит, как чертов лист, – говорит Тоши. – Он с раннего утра на улице, в сырости и холоде. Подозреваю, ему грозит переохлаждение, и, вероятно, он в шоке.

– Пусть кто-нибудь отвезет его в участок и даст выпить чего-нибудь теплого, – отвечает она. – Но сначала мне нужны его одежда и обувь. Я хочу, чтобы его сфотографировали. Я хочу, чтобы взяли образцы крови, в которой он испачкан. И, возможно, он согласится дать образцы ДНК, пока он в потрясенном состоянии. Если не возникнет явных признаков недомогания, удерживайте его. В ином случае отвезите в больницу и продолжайте следить там. Я хочу сама допросить его еще раз, на запись. Брэдли никак не мог увидеть тело с той точки, где он, по его утверждению, стоял на смотровой площадке. Оттуда не видно этого места. Плюс утром была плохая видимость.

– Да, с ним явно что-то нечисто.

– Надо его немного потомить.

Когда Тоши уходит к Тому Брэдли, Ру залезает в правый карман розовой куртки. Она достает маленький брелок. На кольце висят три ключа. Один, похоже, от старого «Фольксвагена» – на металле четко виднеются буквы VW. Она переворачивает брелок. И ее пульс ускоряется при виде логотипа.

Таверна «Красный лев»… Старый английский паб рядом с бухтой Стори-Коув.

В голове Ру всплывает воспоминание. Темная, скользкая улица. Женщина выходит из паба с фасадом в стиле Тюдоров. Ветер треплет ее темные кудри до плеч.

Ее взгляд возвращается к пропитанным кровью волосам умершей.

Не может быть.

Но что-то подсказывает: это она. Должна быть она. Как ты сразу не поняла?

Пульс ускоряется.

Ру очень осторожно возвращает ключи в карман – в морге их определят к уликам. Залезает в левый карман и достает помятый чек на бензин. Аккуратно разворачивает его. Бензин купили на заправке на центральной улице Стори-Коув и заплатили за него кредитной картой. Это поможет установить личность умершей и порядок ее действий. Кроме того, в левом кармане Ру находит бальзам для губ. И сложенную визитку.

Она расправляет карточку.

И видит сверху логотип Кордельского университета. А в середине – имя.

Том Брэдли (к. н.), кафедра психологии.

Тело наполняется энергией и облегчением. Она была знакома с Томом Брэдли? Теперь профессор под ее пристальным наблюдением.

И это никак не связано с личной жизнью Ру.

Лили

Сейчас

Дети Лили с побелевшими лицами сидят за кухонным столом. Они смотрят на нее. Она не может придумать, что им сказать. В голове проносятся слова, которые она вчера кричала Тому.

Как ты мог меня обмануть? Меня предать? Наш брак, вся наша жизнь построена на лжи.

Вчерашний день изменил все, во что верила Лили об отношениях с мужем, о своей жизни, о себе как о жене Тома. А теперь это.

Опустошенная, смятенная, она опирается на кухонную столешницу.

Ей отчаянно хочется убедить себя, что «это» пустяки. Том просто вышел на пробежку в шторм в 5:30 утра и нашел на пляже мертвую женщину. Потом он вернулся с пятнами крови на руках и шее. А теперь он просто показывает следователю, который расследует серийные убийства, где он нашел тело. Там, на пляже Гротто, лежит какая-то мертвая незнакомка. Они не знают этого человека… Внезапно она замечает грязные следы, ведущие по белому плиточному полу от двери кухни к лестнице и вверх по ступеням. Другие следы ведут от лестницы к передней двери. Он не переобулся, но пошел на второй этаж. За чистой курткой? Потому что Лили точно видела его в сарае без футболки и без привычной куртки.

Она даже не может начать исследовать вероятности, которые раскрываются, распахиваются сегодня у нее под ногами. Она медленно переводит взгляд на кухонную столешницу. Телефона Тома там нет.

Я… У меня не было с собой телефона. Обычно я беру его на пробежку, но прошлым вечером поставил заряжаться на кухне. Обычно я заряжаю его возле кровати, и, поскольку он был в другом месте, я… Я его забыл.

– Мама? – спрашивает Фиби. – Что происходит?

Лили прочищает горло и идет к холодильнику, избегая испытующих взглядов детей.

– Все будет хорошо. Ваш папа наткнулся на раненую женщину сегодня на утренней пробежке и позвонил в полицию. А теперь он помогает им ее найти.

– Она умерла? – уточняет Мэттью.

У Лили внутри все сжимается.

– Нет – я… хм… Я не знаю. Полиция выяснит все, что нужно.

– Кто она? – интересуется Фиби.

Лили распахивает дверцу холодильника. Невидящим взглядом смотрит на содержимое.

– Милая, они пока не знают. А теперь вам пора закончить завтрак и идти чистить зубы.

Она вспоминает, как следователь Руланди Дюваль рассказывала по телевизору об Убийце Бегуний. Думает о мертвой женщине. Если ее убили, убийца все еще где-то там.

– Сегодня утром я сама отвезу вас в школу.

– Мне нравится автобус, – возражает Мэттью.

– Поедете со мной. Не спорь.

Она лезет в холодильник за мясом и майонезом. Нужно собрать им обед. Рутина. Порядок. На этом держится вся жизнь Лили. Приверженность к привычкам защитит от ужасных событий и ее детей. Ее дети – ее мир. Ради их безопасности она готова на все. И она знает – Том тоже. Для Тома семейная стабильность всегда была превыше всего. Несмотря на то что она узнала прошлым вечером. Пожалуй, это даже можно считать еще одним доказательством. Внезапно ее глаза наполняются слезами, пока она пытается собрать все необходимое для обедов.

Сосредоточься.

Один маленький шажок за другим, и она придет куда нужно. А пока нужно просто двигаться вперед, знакомые дела поддержат. Она часто говорит это пациентам в кризисе. Но Лили знает: решать чужие проблемы гораздо проще, чем свои собственные. Докопаться до тайн пациентов легче, чем сорвать покровы с собственных защитных механизмов. Она не хочет признаться даже самой себе, что скрывает ее фиксация на рутине и порядке.

Как сказал Карл Юнг, «человек делает всё возможное, сколь угодно абсурдное, лишь бы избежать встречи с собственной душой».

Лили знает от своих пациентов – и из собственного опыта, – что хотя нет ничего желаннее освобождения от страданий, при этом нет ничего страшнее утраты опоры.

– Мама? – повторяет Фиби. – Ты в порядке?

Она вытирает с лица слезу.

– Да. Конечно. Тебе сэндвичи с салями или с ветчиной?

Фиби хмурится.

– Я же говорила, уже тысячу раз, я теперь вегетарианка. В чем твоя проблема? Господи. Я словно со стеной общаюсь. Ты целыми днями слушаешь своих пациентов, но никогда не слышишь, что пытаюсь сказать тебе я.

Лили охватывает вспышка гнева. Она достает банку органического арахисового масла и с грохотом опускает на гранитовую столешницу. Пытается открыть крышку. В масле нет сахара, и оно не гомогенизировано, а потому расслаивается в противную липкую массу. Поэтому она ненавидит делать сэндвичи с арахисовым маслом. Сначала нужно его размешать, и оно разливается. Она берет хлеб и принимается на автомате готовить сэндвичи.

– Как думаешь, это кто-то из наших знакомых? – спрашивает Мэттью с набитым ртом, зачерпывая ложкой хлопья из миски.

– Думаю, нет, – Лили намазывает масло на хлеб.

– Но это может быть кто-то из Стори-Коув, – говорит Фиби. – И вообще, больше шансов, что это кто-то из нашего района, чем прибежавший откуда-то еще. Здесь многие любят бегать по утрам. Кто из наших знакомых любит бегать по…

– Можете уже доесть? – перебивает их Лили, накладывая арахисовое масло на хлеб. – Нам нужно двигаться. Мы опоздаем.

– А как можно опаздывать или нарушать распорядок, пока твой отец ведет по лесу полицию в поисках тела, да, мам? Не приведи бог.

Лили посылает дочери горячий взгляд. Фиби отвечает тем же. Ее глаза обведены черным лайнером. Она любит темно-сиреневые тени, из-за которых глаза выглядят как дыры в голове. Темно-розовые волосы свисают на лицо, белое от ненавистной Лили пудры. В голове у Лили возникает старое воспоминание. Другая девочка. Черный макияж. Выкрашенные в черный волосы. Готическая одежда. У нее леденеют руки. На мгновение она не может думать. Звуки отдаляются. Горло сжимает страх.

– Почему папа ушел бегать с обычным фонариком, а не с налобным? – спрашивает Мэттью.

Лили резко приходит в себя.

– Что?

– Сегодня рано утром я видел, как он выходил из дома с фонариком в руке. А еще на нем были куртка и кепка, но домой он вернулся без куртки, кепки и фонарика.

– Ты уверен?

– Да, – Мэттью запихивает в рот последнюю ложку хлопьев. У него по подбородку течет молоко – он жует и болтает одновременно.

– Папа зашел в сарай, а потом вышел оттуда без футболки.

– Что? Папа вышел на улицу без футболки? – уточняет Фиби. – Под дождь?

Мэттью кивает, вытирает рот и отталкивает миску.

– Какая-то ерунда, – недоумевает Фиби. – Зачем ему так делать?

– Разумеется, ерунда, – хрипло говорит Лили.

Она осторожно кладет на готовый сэндвич кусок хлеба, проверяя, чтобы у них идеально совпали края. Сосредоточившись на сэндвиче в руках, она разрезает его посередине и спрашивает у сына, очень тихо:

– Ты ведь не фотографировал, правда?

Мэттью колеблется.

– Я… гм… нет.

– Ты уверен?

Он снова медлит, но прежде, чем он успевает ответить, раздается дверной звонок – словно удар гонга. Все молча поднимают взгляды.

– Наверное, снова копы, – шепчет Мэттью.

Лили хватает кухонное полотенце и спешит к двери, вытирая с пальцев арахисовое масло. Она открывает дверь.

– Ханна! Я… думала, это…

– Привет, милая. Том уже вернулся? Он в порядке?

– Он… в норме. Слушай, Ханна, я немного спешу. Нужно собрать детей в школу.

– Ой, я как раз зашла предложить их подвезти. Я везу Фиону и Джейкоба.

Ханна жестом указывает на «Мерседес» возле входа, где сидят двое ее детей. Лили замечает, что одна из полицейских машин припаркована на противоположной стороне улицы. Внутри полицейский, наблюдающий за их домом.

– Я подумала, это лучше, чем отправлять их на автобус, когда… Ну знаешь, – она наклоняется вперед и понижает голос до едва слышного шепота. – Когда рядом может ходить сексуальный маньяк-убийца.

– Мы пока ничего не знаем, Ханна. Возможно, это просто ужасная случайность. И спасибо за предложение. Ты мне очень поможешь, – она оборачивается и зовет: – Фиби! Мэттью! Ханна вас отвезет. Идите, чистите зубы. Берите вещи.

Когда дети Лили с топотом убегают по лестнице, Ханна спрашивает:

– Том знает, кто это?

У Лили перехватывает дыхание. Не в силах вымолвить ни слова, она качает головой. И в тот же момент замечает телефон на столике в коридоре, под зеркалом. На нем красное пятно – Том брал его в руки, чтобы позвонить в 911. Ей становится дурно. Скорее бы Ханна забрала детей и уехала.

Как только они уходят, она закрывает дверь, прислоняется к ней и делает глубокий, неровный вдох. Ей становится легче. Немного.

Часы в коридоре начинают бить, и наружу выскакивает кукушка. Ку-ку!

У Лили едва не останавливается сердце. Пульс резко ускоряется. Она ругается, потом выглядывает из-за шторы на улицу. Ханна уехала. Коп еще на месте. Лили уверена, что с его места не видно задний двор дома.

Она хватает ботинки, спешит наружу и идет к сараю. Срабатывает датчик движения, и над дверью загорается лампочка. Лили снова подпрыгивает, а потом бросает нерешительный взгляд в сторону дома. Наверху – окно Мэттью. Оно выходит прямо на дверь сарая.

Дверь не заперта. Лили открывает ее, медленно заходит и тянется к выключателю. Зажигается свет. Дверь медленно закрывается у нее за спиной.

Прохладный запах влажной земли наполняет ее ноздри.

Она осматривает интерьер. Все аккуратно. В порядке. Как и все остальное в их жизни. Садовые инструменты развешены на крючках в порядке уменьшения. Мешки земли и глиняные горшки расставлены на полках. Под окном стоит верстак. Под другим верстаком, вдоль задней стены, выстроились контейнеры для хранения. Лили вспоминает силуэт Тома в освещенном окне и как он уходил в глубину сарая. Она выдвигает контейнер.

Там лежит шланг.

В следующем – мотки проволоки для помидоров.

Лили выдвигает третий контейнер и задерживает дыхание.

Внутри – белая футболка мужа для бега. Она подарила ему эту футболку на прошлое Рождество. На спине – большой круглый логотип. Рубашка смята в мокрый комок. Ее передняя часть пропитана… кровью.

Том

Сейчас

Вспышка мелькает ему в лицо. Том моргает. Он совершенно обессилен. Замерз. Его трясет.

– Сэр, пожалуйста, можете повернуться? – просит коп в униформе.

Том медленно поворачивается к полицейскому спиной. Теперь перед ним следователь, сидящий на стуле. Детектив Тоши Хара. Третий полицейский стоит рядом с Томом и держит бумажные пакеты для улик.

– Вытяните руки вдоль тела, пожалуйста, – говорит полицейский с камерой.

Он вытягивает руки.

Щелчок. Вспышка.

Резкие ритмы звука и света терзают его мозг. Эти полицейские заставляют его чувствовать себя преступником. Он не способен четко мыслить. В голове возникают слова Лили.

Как ты мог меня обмануть? Меня предать?

– Я просто пошел на пробежку, – говорит Том. Он не узнает собственный голос. Все кажется нереальным, словно он встал на рассвете и вышел за дверь в ураган параллельной реальности. Или, может, ураган начался четыре месяца назад. Или пятнадцать лет назад, когда он только что положил глаз на Лили. Но, если подумать как следует, разбушевавшийся вокруг них ураган начался тридцать три года назад.

Может быть, он проснется. И все снова станет нормально.

Но Том знает: ничего уже не станет нормальным. И, похоже, никогда не было. Нормальность – лишь концепция. История, которую люди рассказывают сами себе. Этим занимаются все: изображают какую-то концепцию нормальности. Рассказанные самим же себе истории – единственная известная людям реальность. Тому прекрасно это известно. Как и его жене-психологу.

– Сэр, пожалуйста, снова повернитесь ко мне лицом, – говорит полицейский с камерой.

Том поворачивается к фотографу.

– Можете протянуть ко мне руки – ладонями вверх?

Том подчиняется.

Щелчок. Вспышка.

– Ладонями вниз, пожалуйста.

Щелчок. Вспышка.

Том разглядывает пятна крови на своей коже. Ее крови.

– Можете, пожалуйста, снять куртку и футболку? – просит полицейский с камерой.

Том снимает куртку. Третий полицейский открывает большой бумажный пакет для улик. Том бросает туда куртку, потом снимает футболку. Чистую, которую он надел на втором этаже. Том бросает футболку в еще один бумажный пакет. Все тело бьет дрожь. Стучат зубы. Он сам не знает, от холода или от шока. Наверное, все вместе.

Щелчок. Вспышка.

– Повернитесь.

Он снова смотрит на следователя Тоши Хару.

Щелчок. Вспышка.

Хара сидит молча и внимательно наблюдает. Его лицо невозмутимо. Непроницаемый коп. Ни грамма жира. Стройный и подтянутый. Густые и блестящие темные волосы идеально подстрижены. Бледная кожа – гладкая и безупречная. На нем белая рубашка и темно-бордовый галстук. Брюки сидят по фигуре, ботинки из светлой кожи. Стильный. Не похож на прожженного, растрепанного следователя из телесериала. Сложно сказать, сколько ему лет. Возможно, около тридцати. Том представляет, как следователь Хара ведет холостяцкую жизнь в высокотехнологичной дизайнерской квартире. Маленькой и слишком дорогой для его зарплаты. Том предполагает, что у Тоши Хары есть амбиции и планы. И, наверное, он встречается с потрясающими женщинами.

Щелчок. Вспышка.

– Можете опустить подбородок, чтобы было лучше видно шею?

Том опускает подбородок. Камера придвигается ближе. Щелчок. Вспышка. Полицейский делает дополнительные снимки глубоких царапин от ногтей на его шее. И пятна крови с другой стороны.

– Снимите, пожалуйста, ботинки и штаны.

Том напрягается. Бросает взгляд на детектива Хару. Мужчина кивает.

– Я ведь не обязан это делать, – говорит Том, – верно?

– Вы прикасались к телу, – отвечает Хара. – Вы сказали, что взяли ее на руки. Вот так, – он изображает покачивания, которые Том до этого показывал копам.

– Да, но…

– Сэр, поэтому нам нужна ваша одежда. Нам нужно понять, что случилось с умершей, которую вы нашли. Какие-то улики могли переместиться на вас. То, что поможет нам найти виновного. Вы бы этого хотели, разве нет?

– Вы… вы не думаете, что это был несчастный случай?

– Мы рассматриваем все варианты.

Том чувствует себя в ловушке. Внезапно его одолевает клаустрофобия. Он бросает взгляд на дверь.

– Мы дадим вам сухие вещи, как только закончим, – говорит Хара. – И найдем попить что-нибудь горячее. Хорошо?

– Мне нужно позвонить.

– Хорошо, ладно. Без проблем. Но сначала, пожалуйста, отдайте нам штаны, нижнее белье, носки и обувь, – говорит Хара.

Том смотрит на него, лихорадочно соображая.

– Нижнее белье?

– Будьте добры.

Том сглатывает. Если он откажется, то будет выглядеть виноватым. Невиновный человек точно будет готов на все, чтобы помочь полиции.

Том снимает кроссовки. Их убирают в коричневый пакет. Следом отправляются носки. Потом он спускает черные водонепроницаемые штаны для бега со светоотражающими полосками. Выбирается из них. Полицейский с бумажными пакетами протягивает руку в перчатке, чтобы их забрать.

Том глубоко вздыхает и снимает трусы. Полицейский протягивает еще один пакет.

Том стоит, прикрывая руками пах. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким беззащитным, таким… изнасилованным, как теперь, стоя голым и дрожащим под резким флуоресцентным светом перед тремя полностью одетыми мужчинами, двое из которых вооружены. Мужчинами, имеющими власть лишить его свободы, запереть.

Полицейский с пакетами для улик подходит к столу. Он записывает имя Тома на каждом пакете, вместе с временем, датой и описанием содержимого.

Хара встает. Он гораздо ниже Тома, но излучает уверенность.

– Осталось только взять образцы крови на вашей шее и руках, хорошо? – Хара натягивает синие латексные перчатки и достает с полки набор. Вскрывает его.

Том закрывает глаза, пока Хара снимает палочкой кровь. Детектив запечатывает палочки в контейнеры и протягивает их парню с уликами, который их подписывает. После этого Хара протягивает Тому флисовые штаны и кофту синего цвета. Том предполагает, что эту одежду выдают подозреваемым перед транспортировкой в следственную тюрьму.

– Простите, но обуви у нас нет. Придется довольствоваться этим, – Хара выдает Тому пару бахил.

Том упирается в них взглядом.

– Ой, и еще вот что, – говорит Хара. – Можно взять у вас образец ДНК?

– Что?

– Образец ДНК. Это легко, нужно просто провести палочкой по внутренней стороне щеки. Это поможет нам исключить ваше ДНК, оставленное на месте преступления.

Том смотрит на Хару. У него ускоряется пульс. Он чувствует приступ ужаса. Его загнали в угол. Он пытается сглотнуть, но ничего не выходит. Если он откажется, то усилит подозрения. Это может усложнить его положение. Он думает, зачем вообще отправился утром на пробежку. Думает о произошедшем вчера, о ссоре с Лили. Думает о случившемся на барбекю у Коди и прочищает горло.

– Конечно.

Хара надевает новую пару перчаток и достает с полки другой набор. Открывает его.

– Садитесь.

Том садится на предложенный стул.

– Сэр, можете открыть рот?

Том открывает рот.

– Немного шире.

Он подчиняется. Хара сует палочку ему в рот и трет ею по щеке. Это физическое вторжение – мужская рука в перчатке и палочка двигаются у него во рту.

Хара убирает палочку, кладет ее в контейнер, запечатывает и протягивает полицейскому с уликами, который снова записывает имя Тома и время. Потом он уходит, унося с собой ДНК Тома, образцы крови и коричневые пакеты с одеждой и кроссовками. Фотограф тоже уходит.

Хара улыбается и показывает рукой на открытую дверь.

– Теперь, если хотите, можете позвонить.

– Я… Я не взял с собой телефон, – говорит Том.

– Мы дадим вам телефон. Сэр, пожалуйста, сюда.

Том следует за Харой в белый кабинет без окон. Внутри – журнальный столик перед маленьким диваном, кресло и стул на колесах. Том бросает взгляд на потолок. Из угла за ним наблюдает камера.

– Ждите здесь, пожалуйста, – Хара закрывает дверь.

Тому кажется, что его сейчас вырвет.

Ру

Сейчас

С окутанных дымкой старых хвойных деревьев капает вода, когда Ру медленно возвращается по тропе сквозь парк Спирит Форест. По дороге она внимательно рассматривает землю. Отовсюду падают капли, и ботинки скользят по грязи. Место происшествия огородили, и криминалисты работают на скале, под которой было обнаружено тело женщины.

Вокруг возвышаются исполинские деревья. Они окружают узкую тропу, словно арки собора, приглушая свет. Снизу густо растут ягодные кустарники и первозданные на вид папоротники, и заманиха с маленькими острыми иголками.

– Сюда, – зовет криминалист, ждущий Ру на тропе. Когда она подходит к нему, он показывает на поломанные и помятые кустарники прямо возле дорожки.

– Следы, уходящие с тропы, соответствуют кроссовкам «Найк» тридцать восьмого размера, как у жертвы, – говорит он, осторожно обводя Ру, чтобы она не наступила на отпечатки, – они уходят в лес, сюда, – он показывает палкой на углубления в земле, Ру движется следом. – Субъект в «Найках», похоже, крайне беспорядочно двигался к краю скалы, а потом направился туда, – он показывает палкой на помятую и сломанную листву. На сломанных веточках сверкают капли свежего сока.

– Только одни следы? – уточняет Ру.

– Три вида.

Она резко поднимает взгляд.

– Три?

– Пойдем, я покажу. Осторожнее, иди точно за мной.

– Все уже пометили, сфотографировали?

– Да. И сделали слепки следов.

Он ведет Ру дальше в глубь густой поросли и показывает на другие следы в черной грязи. Ру садится на корточки и рассматривает отпечаток.

– Эти треугольники, – показывает она, – углубления от подошв женских беговых «Найков»?

– Точно. Уверен, образцы грязи с ее подошв совпадут с образцами отсюда и с края скалы. И есть другие следы – судя по всему, кто-то сошел с тропы и последовал за ней в кустарники. Видишь, вон там?

Ру подходит и отводит в сторону ветки кустов. Она рассматривает место, куда указывает криминалист.

– Вот очень четкий, – отмечает он. – С зигзагами на подошве. Сорок третий размер.

Ру вглядывается в отпечаток.

– Мужской? – спрашивает она.

– Явно кто-то крупнее и тяжелее обладателя «Найков». С более широкой стопой.

Ру думает о Томе Брэдли. Тоши заберет его обувь.

– Эти отпечатки с зигзагами периодически перекрывают отпечатки «Найков», а значит, тот, кто их оставил, ее преследовал. Судя по углублениям, она двигалась быстро, иногда бегом, падала, местами ползла на руках и коленях. А ее преследователь двигался более методично.

Жертва и охотник, думает Ру, разглядывая следы. Одна убегала, другой – или другая – не торопился.

– И все следы ведут к обрыву? – спрашивает она.

– Я покажу, – он ведет Ру глубже в лес. – Как я сказал, она свернула с тропы и передвигалась беспорядочным образом. Здесь она упала, – указывает он. – Она ползла на руках и коленях – видишь отпечатки ладоней под листьями? Следы от коленей? Потом снова побежала. Опять упала. А потом она заползла в эти заросли заманихи, – он показывает в сторону доисторических на вид растений с листьями размером с тарелку, почти полтора метра высотой. – Oplopanax horridus, – поясняет он. – Жуткая штука. В такие заросли лучше не попадать. Стебли и листья покрыты крошечными ломкими шипами, которые легко остаются в коже. Они ядовитые и могут вызывать сильную аллергию. Если здесь скрывалась твоя погибшая, ты обнаружишь эти шипы на теле и одежде.

– А где третьи следы? – спрашивает Ру.

Криминалист ведет ее ближе к обрыву.

– Третий вид следов появляется с северо-западного направления, они идут по малой природной тропе. Здесь их обладатель начинает преследовать обладателей двух других, а потом его следы идут параллельно с теми.

Ру снова опускается на корточки и изучает новые отпечатки.

– Кажется, тут ботинки.

– Да. Сорок второй размер. Тот, кто их оставил, появился спустя некоторое время после первых двух, – он ведет Ру к краю скалы. – Признаки борьбы – здесь, на земле. Сдвинутые камни. Кровавый след там, на палых листьях и цветах. И еще кровь вон там, – он смотрит ей в глаза. – А еще мы нашли налобный фонарик и кепку.

– Где?

Он подводит Ру к предметам, лежащим на каменистой земле прямо возле края скалы. Они помечены желтыми табличками для улик. Она наклоняется и рассматривает черную кепку. Над козырьком – желтый логотип Кордельского университета. Она вспоминает визитку в кармане погибшей.

Том Брэдли (к. н.), кафедра психологии.

Рядом с кепкой лежит фонарь фирмы «Петцль». Сине-белый, с резинкой тех же цветов.

– Думаю, мы сможем получить образцы ДНК с кепки и, возможно, с резинки от фонаря, – говорит криминалист. – И еще вот, – он указывает на еще одну табличку.

Ру подходит ближе. Там лежит несколько маленьких пластиковых бусин. Ярко-зеленые и оранжевые на черной земле. У нее внутри все сжимается, когда она вспоминает порванные бусы в искалеченных пальцах умершей.

Она кивает, глубоко вздыхает и встает на ноги. Подходит к краю скалы и осторожно выглядывает вниз. У нее захватывает дух. Она находится точно над телом. Взгляд Ру перемещается на океан. Над водой по-прежнему стоит густой туман. В ясные дни отсюда можно увидеть покрытые снегом горы Олимпик-Маунтинс. Ру медленно поворачивается и разглядывает стену леса за спиной.

Если женщина или ее преследователь надели этот фонарь, значит, было темно. И ненастно. И туманно.

Судя по отпечаткам и следам, кто-то преследовал погибшую – сначала в лесу, а потом у обрыва. И боролся с ней прямо возле края обрыва. Судя по крови, один из них был ранен, возможно, во время борьбы. А потом бегунья упала со скалы. Фонарик и кепка могли упасть, когда жертва отбивалась. И погибшая могла сорвать зелено-оранжевые бусы с преследователя, если учесть, что они запутались в ее пальцах.

Но что с третьим человеком?

– Нам нужен дрон, – говорит Ру и лезет в карман за телефоном. – Нужно исследовать поверхность скалы на предмет других улик, потерянных во время падения.

Она делает звонок.

Лили

Сейчас

Возможно, на футболке ее мужа не кровь, хотя в глубине души Лили знает: это точно кровь. По какой-то причине Том спрятал здесь футболку, прежде чем позвонить в полицию. А еще он обманул их насчет телефона.

И хотя Лили пытается признать ужасную реальность, ее мозг изо всех сил пытается найти другие объяснения. Не такие жуткие объяснения.

Человек делает всё возможное, сколь угодно абсурдное, лишь бы избежать встречи с собственной душой.

Снаружи дует ветер, громыхая по жестяной крыше. Лили напрягается при мысли о Вирджинии Уингейт из городского совета, которая припарковалась в переулке возле их задней калитки, дожидаясь Таррин. Она думает о том, что видел сверху Мэттью. Она думает о полицейском в машине, наблюдающем за их домом.

Лили тянет к контейнеру руку, но останавливается. Отпечатки пальцев. Она не должна оставлять отпечатков на окровавленной футболке. Она оглядывает сарай. И видит свои садовые перчатки – желтые, с маленькими розовыми розочками. Натягивает их и достает из контейнера маленький пакет для мусора. Потом берет футболку Тома и осторожно бросает ее в пакет.

Что теперь? Что она вообще пытается сделать? Она слышит, как вдалеке начинает выть еще одна сирена. От паники перехватывает дыхание. Она поспешно снимает перчатки, бросает их в пакет с окровавленной футболкой мужа и открывает дверь сарая. Выглядывает, бросает взгляд на соседний дом. Из окон никто не смотрит. Лили спешно забегает домой через кухню.

Несколько мгновений стоит внутри и держит пакет, внезапно оцепенев.

Кто-то стучит в окно гостиной. Лили охает, поворачивается и бросает пакет. Он падает на пол и открывается, открывая взгляду окровавленную рубашку. Лили смотрит в окно – снаружи мужчина. Он снова бьет кулаком по стеклу и что-то говорит.

Спустя секунду Лили узнает своего пациента – Гарт Куинлан, пожарный, муж и отец троих детей. Гарт показывает на свои часы. Черт. Лили смотрит на свои. Он потеряла счет времени. И совершенно забыла о его сеансе.

Она жестом просит его подождать две секунды, наклоняется и запихивает окровавленную футболку обратно в пакет. Колеблется, но потом заталкивает пакет ногой под стол. Трет лицо, приглаживает волосы и идет открывать. Сердце колотится как бешеное.

– Я звонил вам в офис, – говорит Гарт. – И стучал. Но ответа не было. Попытался набрать по телефону, но попал на автоответчик. Тогда я вернулся в переулок к машине и увидел через забор свет в сарае, а потом вас – вы заходили в заднюю дверь, и решил подойти сюда.

У Лили в груди закипает гнев – еще одна защитная реакция. Гнев вытесняет страх, поэтому Лили хватается за него и пытается усилить. Он дает ей контроль. Она снова доктор Брэдли. А у доктора Брэдли есть правила. Пациентам нельзя вторгаться в ее личную жизнь. Ее семью. Эта часть дома – строго частная. Она с самого начала поясняет это каждому пациенту. Но всегда находятся один или два, кто пытается сдвинуть границы и по разным причинам проникнуть в ее личное пространство, кто пытается больше узнать о ней и ее семье. Гарту не следовало заходить к ней домой, и она ему об этом скажет.

– Простите, Гарт, – твердо говорит она. – Придется отменить сеанс. Случилось кое-что ужасно важное. Чрезвычайная ситуация. И, пожалуйста, больше никогда не заходите через этот вход.

Он пристально на нее смотрит. Странным взглядом. И тихо спрашивает:

– Что за ситуация?

– Семейная ситуация. Мне правда жаль. Простите, пожалуйста. Я позвоню и назначу новую встречу, как только…

– Это кровь?

– Что?

– Кровь.

– Г-где?

– У вас на руках и у вас на лице.

Лили опускает взгляд на свои руки. И в ужасе видит красное на пальцах. Видимо, она испачкалась, когда запихивала футболку обратно в пакет. И стоило заморачиваться с перчатками?

– И на лице тоже.

Лили вспоминает, как терла лицо и заглаживала волосы.

– Кто-то ранен? – спрашивает Гарт. – В этом дело?

В коридоре звонит стационарный телефон.

– Я могу чем-нибудь помочь? – предлагает он.

Телефон звонит опять и опять. Еще два гудка, и сработает автоответчик.

– Мне… Мне нужно идти. Я вам позвоню.

Лили захлопывает дверь прямо у Гарта перед носом и бежит к телефону. Она хватает трубку на последнем гудке. И в ту же секунду замечает собственное отражение в зеркале коридора – пятно крови на щеке и на пальцах, держащих трубку. Крови погибшей женщины. На мгновение у нее пропадает дар речи.

– Лили? – голос Тома приводит ее в чувство.

– Боже, Том. Где ты? Что происходит?

– Лили, я… Я в участке. Мне нужно…

– Участке? Каком участке?

– Полицейском участке. В городе.

Она смотрит в зеркало на собственное бледное лицо с кровавым пятном от футболки мужа, лежащей в пакете под обеденным столом.

– Лили?

– Да, – тихо отвечает она.

– У меня просьба. Ты слушаешь? Мне нужна Диана. Свяжись с Дианой.

– Дианой?

– Дианой Клайстер.

Ее подруга Диана. Дорогой и известный адвокат по уголовным делам. Она ведь недавно вспоминала Диану? Да, когда Таррин напомнила Лили, что ее отец – партнер в юридической фирме, где работает Диана. «Хаммерсмит, Уингейт и Клайстер».

Воспоминания переносят ее в прошлое – она недавно встречалась с Дианой в баре отеля «Оушен Бэй». Там Лили получила странную записку и была вынуждена признаться Диане, что кто-то ее преследует, за ней следит, а Диана решила, будто Лили сошла с ума.

– Лили, ты там – ты меня слышишь?

Лили кажется, что ее мозг погрузили в густой сироп. Он не в состоянии работать.

– Тебе… нужен уголовный адвокат? – хрипло уточняет она.

– Ради бога, да, Лили. Полиция подозревает, что я связан со смертью той женщины. Они запихнули меня в комнату для допросов и забрали всю одежду. Это начинает выглядеть странно. Мне нужно проконсультироваться. И пожалуйста, привези мне одежду.

Лили смотрит на обеденный стол и лежащий под ним пакет с футболкой Тома.

– Они забрали твою одежду?

– Да.

– Зачем? В смысле… Разве это не несчастный случай?

– Я… Не могу говорить. Здесь камеры, и телефон не мой. Просто позови сюда Диану и привези мне сменные вещи.

– Кто – кто она, Том? Кого ты нашел на пляже?

Связь обрывается.

Лили

Сейчас

Лили звонит Диане. Пока идут гудки, она рассматривает семейные фотографии, развешанные в рамках по коридору. Ее любимая – красивый снимок их четверых в Арубе: они смеются в солнечном свете на белоснежном пляже, а за спиной бирюзовое море. На другом снимке Лили и Том в глэмпинге в Клейоквот Саунд, празднуют годовщину свадьбы. Они улыбаются и обнимают друг друга. На еще одной фотографии – они вчетвером на сафари в Ботсване. Ее сделал их гид в тот день, когда они увидели трех животных из «большой пятерки» Африки – носорога с малышом, стадо слонов и леопарда с добычей на дереве.

– Офис Дианы Клайстер, чем могу помочь?

Лили возвращается в реальность.

– Я… Гм, Диана на месте?

– Сейчас мисс Клайстер нет, вы хотите передать…

Лили бросает трубку. И набирает непослушными пальцами другой номер – мобильный Дианы. Продолжая разглядывать фотографии, слушает гудки. Еще один снимок из их африканского путешествия. Она, Том, Мэттью и Фиби ждут лодку, собираясь отправиться в акулий тур в Квазулу-Натал.

– Лили? – раздается голос Дианы.

– Привет. Я… Гм… Я…

– Лили? Ты в порядке?

– Судя по звуку, ты на громкой связи, – говорит Лили. – Кто-нибудь еще слушает?

– Я веду машину. Я одна. Что происходит? Ты странно разговариваешь.

Она зажмуривает глаза.

– Нам нужна твоя помощь. Том… О, господи, – у нее срывается голос. – Даже не знаю, как сказать. Даже не знаю, что произошло.

– Так, слушай, я съезжаю с дороги. Я останавливаюсь. – Лили слышит, как паркуется Диана. – Давай, не торопись. Я внимательно тебя слушаю. Просто расскажи, как получится.

Лили сглатывает, вытирает рот, потом вспоминает про кровь на руках. Бросает взгляд на отражение в зеркале. Ее наполняет ужас. Теперь у нее на губах – кровь погибшей. Дикий, остекленевший взгляд. Волосы растрепались, промокнув под дождем. Эта женщина совсем на нее не похожа. Ведь она – мать, жена, психолог – та, чьей уравновешенности завидуют подруги, кто всегда в идеальной форме вне зависимости от ситуации. Та, у кого нет скелетов в шкафу.

– Лили?

– Том в полицейском участке. Его допрашивают насчет… Насчет погибшего человека. Сегодня утром он нашел на пляже тело бегуньи, и следователи собираются его допросить. Они забрали его одежду, Диана. Ему нужна консультация. Срочно. Ты сможешь нам помочь?

Тяжелая пауза. Потом вопрос:

– Какой участок?

– В городе. Главный. Диана, – Лили медлит, и реальность тяжелым, холодным камнем падает ей на сердце. – Там полицейская, офицер, которую я видела по телевизору. Следователь отдела убийств. Которая занимается убийствами бегуний.

– Сержант Руланди Дюваль?

– Да.

– Слушай меня внимательно – ты слушаешь, Лили, ты сосредоточена?

У Дианы изменился тон. Теперь подруга Лили разговаривает резко. Воплощенная властная эффективность. Словно совершенно другая женщина.

– Да-да, я слушаю.

– Не рассказывай ничего. Вообще. Никому. Поняла? Никому.

Она кивает.

– Хорошо.

– Повтори, что я сказала.

– Я не должна ничего рассказывать. Никому.

– Помни это. Ради Тома. Ради тебя. И учти – ни Том, ни ты не обязаны отвечать на вопросы полиции. Это ваше законное право.

– Он ни в чем не виноват, Диана.

– Виноват или нет, если его допрашивают следователи по уголовным делам, если они забрали у него одежду, это не лучшим образом скажется на его репутации. Нам нужно сразу подумать о минимизации последствий, защитить его работу. И твою. И оградить Мэттью и Фиби.

Лили чувствует, как к горлу поднимается желчь.

– Во-первых, – твердо говорит Диана, – попроси кого-нибудь забрать детей из школы, и желательно того, у кого они смогут остаться и кто оградит их на некоторое время от новостей. Отмени все сегодняшние сеансы. Я поеду прямо в участок. А ты пока собери для Тома одежду. Что-нибудь элегантное, респектабельное. И приведи себя в приличный вид. Встретимся там, – она ненадолго умолкает, прежде чем продолжить: – Лили, что бы ни случилось, сейчас Том нуждается в тебе. Ты должна взять себя в руки – ради него и ради семьи.

– Но если Том не сделал ничего плохого…

– Его допрашивает выдающийся следователь, расследующий дело серийного убийцы, который жестоко насилует, а потом до смерти забивает девушек-бегуний. Просто прими это, Лили. Убийца Бегуний терроризирует женщин, которые теперь боятся выходить на пробежку в одиночку. А Руланди Дюваль – настоящий питбуль. Она – женщина с властной позицией в традиционно мужской среде, и ей нужно что-то доказывать. Вы с Томом тоже излучаете успех. Живете в Стори-Коув. У вас есть лодка. Она стоит в эксклюзивной гавани. Вы – члены загородного клуба. Том работает в университете с молодыми студентками. Ты работаешь с людьми, которые должны тебе доверять и хотят сохранить факт посещения психолога в тайне. Дюваль усложнит вам обоим жизнь просто потому, что может. И от публики снисхождения тоже ждать не стоит.

Лили вот-вот вырвет. Ей срочно нужно в ванную.

– И опять, Лили, повторяю еще раз: не разговаривай ни с кем, какими бы дружелюбными они ни казались, пока я не пойму, что происходит. Тогда мы выработаем стратегию.

Диана вешает трубку.

Ошарашенная Лили кладет телефон. Подходит к столу и берет пакет с окровавленной футболкой. Она сомневается. Вещь нужно куда-то убрать. А лучше постирать. Она спешит по коридору в комнату для стирки. Лили вытряхивает пакет в машинку с вертикальной загрузкой и поворачивает ручку. Барабан начинает заполняться водой. Лили добавляет средство для стирки. И смотрит на воду. Она окрашивается в розовый, когда садовые перчатки и футболка Тома начинают вращаться туда-сюда. А потом ей приходит в голову – что, если копы спросят, где футболка, в которой был Том?

Я просто отправила вещи в стирку, офицер.

Лили спешит вверх, на второй этаж, и собирает охапку грязных вещей из корзины в ванной. Бежит вниз и добавляет другую одежду в розовую мыльную воду. Закрывает крышку и смотрит на мусорный пакет, брошенный на пол.

Она поднимает его. Внутри осталась кровь. Куда его деть?

Что я делаю? Почему я вообще пытаюсь это спрятать?

Потому что это пытался спрятать ее муж.

И должна быть серьезная причина, если Том сначала спрятал футболку в сарай, а уже потом позвонил в 911. Когда она узнает причину, все прояснится. Должно проясниться. Она доверяет Тому – разве нет?

Лили снова вспоминает их ссору, и ей становится физически плохо.

Она не доверяет Тому.

Он обманул ее.

Он обманывал ее на протяжении всей их семейной жизни.

Но ведь Лили тоже, можно сказать, его обманывала. Или, скорее, похоронила собственные секреты так глубоко, что почти о них забыла. Словно они принадлежали кому-то еще. Не Лили Брэдли, матери двух чудесных детей. Но потом появился преследователь. И записки. И проблемы ее пациентов начали отражать ее собственные. Медленно, по чуть-чуть, Лили начала выходить из строя.

Она заходит со смятым пакетом на кухню и останавливается перед холодильником. Однажды она видела по телевизору, как в передаче про криминальные преступления женщина спрятала пакет с остатками человеческой крови в морозилку. Но сначала она положила туда сырое мясо.

Лили распахивает дверцу их огромного холодильника. Берет три пачки органической говядины. Вскрывает их, вываливает замороженные куски мяса в пакет, тщательно сворачивает его и убирает обратно в морозилку. Потом выбрасывает упаковку из-под говядины в мусорное ведро под раковиной. Она уже собирается подняться на второй этаж и переодеться, когда замечает краем глаза какое-то движение за окном.

Она резко поворачивается к окну, сжав кулаки. Но там ничего нет. Только ветки колышутся на ветру. Несколько мгновений она стоит, оцепенев, глядя на ветки. Громкое тиканье часов с кукушкой – тик, тик, тик – проникает в голову. Очнувшись, она бежит вверх по лестнице. Включает душ, сбрасывает кремовый свитер и аккуратные, но свободные льняные брюки, кофту, нижнее белье и закалывает волосы. Встает под парящую струю горячей воды и оттирает кровь умершей женщины с рук и лица.

Лили вытирается и спешно одевается. Джинсы, белая футболка, мягкий розовый худи. Она аккуратно закалывает волосы и наносит блеск для губ.

Ты должна выглядеть так, будто контролируешь ситуацию. Ты контролируешь ситуацию.

Но смотрящая на нее из зеркала женщина со стеклянным взглядом мало похожа на Лили.

Она собирает пакет одежды для Тома и вспоминает кое о чем еще. О его телефоне.

Я поставил его на зарядку на кухне.

Она снимает с зарядки телефон Тома, лежащий с его стороны кровати, спускается на кухню и подключает его к проводу на столешнице, согласно рассказу мужа. Еще раз проходится по дому, берет сумочку. Сама мысль о посещении участка ужасна для Лили. Ей тяжело даются контакты с полицейскими – из-за детства. Да, она знает: полиция защищает мирных граждан. Охраняет такие районы, как у нее. Но правоохранительные органы неразрывно связаны с ужасными воспоминаниями о случившемся с ее семьей, и хотя Лили способна проанализировать глубинные страхи, хотя она разобралась с прошлым благодаря длительной терапии, она продолжает их испытывать. А теперь к этим страхам добавляется новый, растущий ужас – она боится вернуться во тьму своего прошлого.

Лили направляется в шкафу в прихожей, берет свой красивый дождевик и снова прислушивается к стиральной машинке, успокоительно гремящей в глубине коридора. Надевает плащ, берет ключи от машины и пакет с одеждой для мужа. Вдруг кто-то громко стучит в переднюю дверь, а потом раздается звонок. Лили замирает. Ее пульс ускоряется.

– Миссис Брэдли? Вы можете открыть? Это полиция. Пожалуйста, откройте.

Ее парализует слепая паника.

Как все началось

Тогда

20 апреля, среда

За два месяца до ее смерти.

Преследователь стоит в глубоких тенях под кривой вишней и наблюдает за домом через улицу, сжимая руками в перчатках ручки велосипеда. Темно. И холодно, несмотря на весну. По улицам ползет влажный туман с океана в нескольких кварталах оттуда, формируя зловещие ореолы вокруг фонарей. В сумках по бокам от руля лежат мокрый купальник, полотенце, кроссовки для бега. Дыхание преследователя клубами вырывается через дыры в балаклаве, надетой под шлемом. Капли влаги, словно бусины, скатываются с его водонепроницаемой одежды, сверкая отраженным светом.

Здесь безопасный район. Благополучный. Улицы с красивыми домами, и перед каждым зеленая лужайка. Перед некоторыми – деревянный штакетник. Перед другими нет заборов вообще. Старые деревья – магнолии, вишни, дубы – растут вдоль тротуаров. Стори-Коув[2]. Романтическое название, напоминающее о мужчине, основавшем этот город в 1800-х, англичанине Саймоне Дж. Стори. И английские традиции по сей день живы здесь, чуть севернее американской границы. Британским духом веет от старомодных пабов, магазинчиков, где продают рыбу с картошкой и пироги, от вечернего чая с булочками и топлеными сливками в кафешках. Он слышен в стуке крикетных бит на лужайках загородного клуба «Виндзор», где местные мужчины играют еще и в регби, а на стоимость членства можно прокормить небольшую страну.

В нескольких кварталах фалы яхт позвякивают о мачты в красивой гавани. В Стори-Коув стоят садовые беседки и повсюду цветут розы, на соседнем поле для гольфа пасутся олени, дети по-прежнему смеются и играют на улицах, а еноты – единственные настоящие ночные бандиты, которые крадутся сквозь тьму, проверяя аккуратно отсортированный мусор его богатых обитателей.

Если учесть географию Стори-Коув – городок расположен на полуострове, выдающемся в Салишское море, – он вполне может считаться закрытым сообществом. У всякой шушеры нет причин сюда заходить. Те, кто приезжает в Стори-Коув, здесь живут. Или кому-то помогают. Поэтому преследователь заранее продумал, как смешаться с местными жителями.

Наблюдаемый дом принадлежит семье Брэдли. Ночью стены кажутся черными, но при дневном свете они баклажаново-фиолетовые, со свежей зеленой окантовкой вдоль карнизов. Медная табличка на воротах гласит: «Оак Три Терапи, Л. Брэдли, к. н.».

За несколько месяцев преследователь многое узнал о Брэдли. Во всех смыслах. Их жизнь – рутина. А значит, их действия предсказуемы. И это очень сильно упрощает задачу.

Преследователь знает, на какие занятия по йоге и пилатесу ходит доктор Лили Брэдли и куда. Какую выпечку она покупает и по каким дням. Где она стрижет и красит волосы. Кто ее подруги, сколько она весит, каким количеством углеводов пытается ограничиться ежедневно, кто из ее подруг пьет слишком много вина и как яростно она защищает своих детей. Преследователь знает, какой органический сок предпочитает малыш Мэттью и как сильно он любит свой фотоаппарат. Преследователь знает, что Фиби предпочитает готический стиль одежды и что профессор Том Брэдли работает в университете и обычно выпивает лишнего в таверне «Красный лев» по пятницам, где он встречается с компанией профессоров в регулярные «счастливые часы». Иногда после этого Том Брэдли и его дружки отправляются в яхт-клуб и продолжают попойку на своих лодках.

Кажется, что у Тома и Лили идеальный брак. Образцовая семья в элитном городке Стори-Коув. Но это иллюзия.

Вся жизнь – иллюзия.

Люди не живут в красиво покрашенных исторических домах в приятных районах. Они не живут в современных многоэтажных домах, деревенских хижинах в лесу или ночлежках для бездомных под бетонными мостами. Люди живут в пятнадцати сантиметрах пространства между ушами – в полутора килограммах жира и белка, образующих человеческий мозг. Они живут в своих головах. Именно там обитает реальность.

Там каждый человек строит индивидуальную историю собственной жизни.

Там люди рассказывают себе, кто они такие, кем они могут быть и кем не могут. И реальность каждого человека никогда не совпадает ни с кем другим. Представление о единственной объективной истине – самое большое заблуждение.

А за историями всегда скрываются секреты. Глубокие, темные и первобытные. Они есть у каждого.

И чем пристальнее ты наблюдаешь за человеком, тем четче видишь, как старательно он скрывает темные секреты, которые им движут.

На первом этаже баклажанового дома еще не опущены жалюзи, и включенный свет отбрасывает в ночь ярко-золотой квадрат. Как освещенная сцена. Для единственного зрителя, что скрывается под вишневым деревом.

Обитатели явно чувствуют себя в безопасности, так открываясь. Но скоро это изменится.

Кто-то появляется в поле зрения на кухне. Преследователь напрягается. Это муж. Высокий. Темноволосый. В черных джинсах и черной водолазке. Как академично. Очень подобает профессору психологии, изучающему девиантные умы с высоты своей увитой плющом башни из слоновой кости. Привилегированный человек, рожденный в состоятельной семье. Богатство и происхождение могут защитить таких людей от платы за совершение ужасных, изощренных преступлений.

На профессоре Томе Брэдли кухонные рукавицы, он несет к обеденному столу горячую кастрюлю. Внезапно на сцену выходит его жена. Доктор Лили Брэдли. Безупречно причесанная блондинка. Красивая грудь. Подтянутые на дорогих занятиях с личным тренером бедра. Лили Брэдли ставит на стол бутылку вина. Муж достает штопор.

Вино открыто и налито. Жена берет бокал, что-то говорит. Он смеется. Она тоже смеется, отбросив назад светлые волосы и демонстрируя гладкую шею.

В животе преследователя образуется бусинка тоски. Кулаки непроизвольно сжимаются.

Она заключила выгодный брак. Ее муж на пятнадцать лет старше. Она его вторая жена. Он обеспечил ее деньгами.

Тоска в животе расцветает в яростную, горячую и опасную тоску. Она поднимается к сердцу. А вместе с необузданным, болезненным желанием приходит нечто более зловещее – потребность уничтожить то, что живет в баклажановом доме.

Преследователю нужно от семейства Брэдли всего лишь… Все.

Внезапно жена замирает. Смотрит в сторону окна. Преследователь напрягается. Жена говорит что-то мужу и подходит с бокалом вина к окну. Прикладывает свободную руку к стеклу и всматривается в ночь, глядя прямо на вишневое дерево. Наблюдатель каменеет, задержав дыхание. Доктор Лили Брэдли берет веревку и опускает жалюзи.

Шоу окончено.

Преследователь улыбается. Лили Брэдли почувствовала, что кто-то наблюдает, подкрадывается к ее жизни. Она ощутила легкий укол тревоги.

Игра началась. Пора переходить к следующему этапу.

Но когда преследователь залезает на велосипед, темноту разрезает вспышка желтого света. Взгляд преследователя взмывает к окну чердака. Шторы слегка приподняты, обнажая полоску света. Мальчишка.

Каждая мышца преследователя замирает, пока шторы не опускаются вновь и желтая полоска не исчезает.

Преследователь раздражен. Всегда есть трещина. Во всем. Именно так внутрь попадает свет. Или просачивается наружу тьма.

Преследователь ждет еще немного дольше. Становится холодно. Руки в перчатках на руле начинают неметь.

Дует легкий бриз. С изогнутых ветвей падают капли, вдалеке воют сирены «неотложки» – звук нарастает и стихает, когда автомобиль проезжает Стори-Коув по пути к какой-то трагедии.

Преследователь едет по улице – очередная темная фигура в шлеме в пригородной ночи.

Лили

Сейчас

Собравшись с силами, Лили открывает переднюю дверь, ожидая увидеть полицейского из машины, припаркованной напротив дома.

Но видит человека в костюме. Азиатских кровей. Привлекательного и безукоризненно одетого.

– Миссис Брэдли, я детектив Тоши Хара, – мужчина показывает Лили удостоверение. – Я из отдела убийств, работаю с детективом Руланди Дюваль – ее напарник. Вы вроде бы встречались с ней утром?

Лили бросает взгляд на полицейскую машину на той стороне улицы. И с ужасом замечает припаркованный за ней фургон журналистов. На его боку красуется большой красный логотип «СИТВ Ньюз». Словно крикливая, мигающая вывеска возле их дома. Напряжение в висках усиливается, когда она понимает, насколько заметно название ее частной практики на табличке рядом с дорогой. Оно появится на всех фотографиях их дома. Как и ее имя.

– Чем могу помочь?

Ее начинает трясти. Внезапно она понимает – здесь нечто гораздо большее, чем погибшая бегунья на пляже. История затронула ее детскую травму, заставив заново пережить случившееся в тот ужасный день, когда на пороге появились копы. Голова начинает гудеть.

Раздается грохот барабана стиральной машины. Детектив Хара заглядывает мимо Лили в коридор. Она перемещается в центр проема, чтобы закрыть обзор, и продолжает молчать, дожидаясь ответа на свой вопрос.

– Это ваша машинка? – спрашивает он. – Не хотите ее проверить?

– Она плохо работает. Надо починить. Все в порядке.

Он ее рассматривает.

– Чего вы хотите?

– Я хотел задать вам несколько вопросов. Насчет утра.

– Мой муж в участке, – отвечает она.

– Я хочу поговорить не с вашим мужем. А с вами. Всего несколько вопросов. Таков порядок. Я могу войти?

Шум от машинки усиливается.

– Я уже ухожу, – она вешает сумочку на плечо, берет пакет с одеждой для Тома и выходит на улицу, вынуждая Хару отступить. Потом уверенно закрывает и запирает дверь. – Мой муж, Том, попросил привезти ему одежду, поскольку вы забрали его вещи, и я как раз выезжаю, так что…

– Вы можете сказать, где были вчера, вплоть до сегодняшнего утра?

Она замирает.

– Я?

Его темные глаза пристально смотрят на нее. Он ждет. Лили бросает взгляд на фургон журналистов. Двери открываются. Девушка в юбке и мужчина с камерой вылезают наружу. Лили пронзает напряжение.

– Это тогда она – та женщина – погибла? Вчера?

Он ждет.

Репортер и оператор пересекают улицу. Лили лихорадочно соображает. Должно быть, полицейский задавал – или задаст – Тому те же вопросы. Ее показания не должны противоречить Тому. Видимо, поэтому Дюваль и отправила сюда напарника – перерезать Лили путь и допросить ее, прежде чем она успеет поговорить с мужем, прежде чем они с Томом согласуют общую версию рассказа о прошедшем дне, подтверждающую их алиби.

Повторяю еще раз: не разговаривай ни с кем, какими бы дружелюбными они ни казались, пока я не пойму, что происходит.

– Простите, – Лили проталкивается мимо детектива Хары, когда на ее лужайку заходит репортер. – Наш адвокат – Диана Клайстер. Можете поговорить с ней.

Она спешит к своему «БМВ», припаркованному возле выезда. Нажимает на ходу кнопку, открывая машину.

Детектив Хара кричит ей вслед:

– Миссис Брэдли, она адвокат вашего мужа. Не ваш. Она будет работать на него, а не на вас.

Лили распахивает дверь машины и бросает внутрь сумки. Когда она залезает на водительское сиденье, к ней подбегает журналистка с микрофоном, и оператор начинает снимать.

– Доктор Брэдли! – кричит репортер. – Почему вашего мужа увезли в центральный участок? Почему его допрашивают в криминальном отделе?

Лили захлопывает дверь и заводит машину. За окном раздаются крики журналистки.

– Ваш муж знаком с жертвой, миссис Брэдли? Это связано с делами других бегуний?

Лили сжимает челюсти, крепко хватает руль, нажимает педаль газа и слишком быстро выезжает с подъездной дорожки. Она крутит руль, поворачивает на улицу, и шины с протяжным визгом ударяются об асфальт. Она нажимает на педаль газа и мчится по тихому тупику. И резко останавливается перед знаком STOP. Сердце колотится в груди. Под мышками выступает пот. Она тяжело дышит. В голове эхом раздается голос журналистки.

Ваш муж знаком с жертвой, миссис Брэдли? Это связано с делами других бегуний?

За ним эхом раздаются слова Дианы.

Виноват или нет, если его допрашивают следователи по уголовным делам… это не лучшим образом скажется на его репутации.

По дороге в участок Лили пытается понять, когда она впервые ощутила, что что-то идет не так. Ранней весной, когда она начала чувствовать – за ней следят.

А потом начались записки.

Лили

Тогда

24 апреля, воскресенье

Всего за два месяца до ее смерти.

– Ребята, пора! – кричит Лили у лестницы.

Сегодня воскресенье, и Лили везет детей на мессу в маленькую каменную церковь у воды. Они с Фиби и Мэттью посещают католическую церковь Богоматери Мира каждое воскресное утро. Раньше с ними ходил Том, но если Лили нуждается в религиозных традициях в качестве завершения недели и для внутреннего баланса, ее супруг отошел от организованной веры. По воскресеньям он предпочитает долгие пробежки. Говорит, спорт и свежий воздух – его храм, и всегда старается проложить маршрут по природной тропе: по лесу, или вдоль воды, или по одному из горных маршрутов.

Кроме того, посещения мессы помогают Лили хранить в сердце память о родителях и младшем брате. Когда Лили была маленькой, мама с папой водили в церковь ее и младшего брата. Как психолог, Лили ценит католическую традицию исповедания, хотя прекрасно знает: некоторые секреты невозможно рассказать местному священнику, который живет, закупается и занимается спортом в том же маленьком городке. Она знает и то, что некоторые пациенты хранят от нее секреты. Впрочем, у нее есть методы их вытягивать. Человеческое тело не слишком хорошо умеет скрывать тайны. Они вызывают ужасный стресс. Это утомляет. И провоцирует проблематичное поведение.

Копы тоже это знают. Когда виновный наконец сдается и признается, облегчение заметно физически. Преступники часто засыпают прямо в комнате для допросов, когда признаются в своих секретах.

Фиби и Мэттью с топотом спускаются по ступеням. В Лили просыпается гнев, когда она видит, во что одета дочь.

– Фиби, иди и переоденься.

– Зачем?

– В такой одежде идти на мессу нельзя.

– Потому что она черная? Готическая?

– Неподобающая. Давай иди скорее переоденься. Мы опоздаем.

Фиби стоит на своем, глядя на мать сердитыми глазами с черной подводкой, и напряжение в животе Лили пробуждает нечто гораздо более глубокое. Воспоминание о времени, когда ей самой было двенадцать, и ее мать отчитывала ее за внешний вид и выбор парня, и запрещала с ним видеться. Лили осторожно заставляет себя успокоиться. И тщательнее выбирать предметы для спора. Она знает, каким ужасом все может обернуться и какими хрупкими бывают девочки в этом возрасте – даже если у ребенка вроде бы все есть, хорошая атмосфера дома, любящие родители и друзья, и он преуспевает в школе. Пока внезапно все не становится плохо.

– Хорошо, – соглашается Лили. – Обсудим позже. Просто поехали.

– Я больше не хочу ездить в церковь, – говорит Фиби.

– Ты должна, – Мэттью усмехается. – Или Бог тебя накарает.

– Покарает, маленький идиот. И папа не ходит. Я спросила его почему, и он ответил – это не для него. Он сказал, я могу решать сама. И, честно говоря, мне кажется, мне больше подходит буддизм.

Лили прикусывает язык и медленно считает от пяти до одного.

– Обсудим все это, когда вернемся, ладно? Устроим семейную беседу вместе с папой. Хорошо?

Фиби вздыхает и идет к двери.

– Ладно, – бросает она через плечо.

Мэттью бежит за старшей сестрой. На Лили накатывает новое воспоминание. На мгновение она цепенеет. Воспоминания приходят все чаще. Возможно, дело в возрасте детей. Или просто во времени года.

Или в чем-то более зловещем.

Последние пару недель она начала чувствовать, что за ней следят. Ее преследуют. Сначала это было лишь ощущением, своего рода тревогой. Беспокойством. Потом она начала замечать движение в тенях, когда выглядывала по ночам в окно. И кто-то точно преследовал ее по дороге в супермаркет и наблюдал на парковке, когда она выходила из спортзала. Парень на велосипеде, парень в балаклаве.

Еще она абсолютно уверена, что видела тот же силуэт на другой стороне улицы, когда ходила в салон на стрижку, а еще в тот день, когда они с Ханной пили кофе в кафе «Френч Бейкери», сидя за столиком на тротуаре.

Лили пытается прогнать эти мысли, пока едет в церковь. Сегодня прекрасная погода. На улицах цветут вишни. Розовые и белые лепестки покрывают машины и тротуары, словно весенний снег. Сады усыпаны цветами, и Мэттью замечает большого оленя на ярко-зеленом поле для гольфа.

После мессы они выходят из церкви навстречу освежающему бризу, и когда они приближаются к машине, Лили видит под щеткой на переднем стекле розовую бумажку.

Она открывает машину и запускает внутрь детей, а потом берет, как она предполагает, билет или какую-то рекламную листовку. Но при этом внезапно чувствует тревогу и крайне внимательно осматривает окрестности.

Она вытаскивает из-под щетки бумажку и оглядывается вокруг, всматриваясь в прихожан, проверяя, нет ли за ней слежки. Смотрит на мужчину, курящего сигарету под деревьями. Потом на женщину, которая вроде как пялится на нее, но быстро понимает, что та просто кого-то ждет. Лили сглатывает, разворачивает бумажку. И холодеет.

Там черным цветом напечатана фраза:

Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове.

Ру

Сейчас

Ру заходит в комнату для допросов со своей «коробкой для реквизита» и видит Тома Брэдли, ждущего ее на диване. На нем костюм полицейского департамента и бахилы, он бледен и беспокойно двигает пальцами.

– Здравствуйте, доктор Брэдли. Спасибо, что дождались.

Он не отвечает.

Она ставит коробку на журнальный столик и садится на офисный стул на колесиках. Смотрит на Тома. Позади нее на стене – пробковая доска. Камера наблюдения под потолком транслирует происходящее в комнату наблюдения, где ее начальник и другие члены команды наблюдают за происходящим и делают заметки. Она ожидает, что иногда кто-то из других следователей может постучать в дверь, вызвать ее из комнаты и предложить либо отказаться от определенной линии допроса, либо ее усилить, потому что, по их наблюдениям, она работает.

В комнате для допросов должно быть удобно. Последнее, что им нужно – оказаться в суде и услышать, как какой-нибудь адвокат заявляет присяжным, будто они плохо обращались с подозреваемым. Это может плохо закончиться. Все, что команда Ру делает сейчас, направлено на успешный судебный процесс в будущем. Хотя в идеале они хотели бы вообще обойтись без суда. Они предпочли бы чистосердечное признание.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она. – Согрелись?

Том поднимает взгляд к камере. Потирает колено.

– У меня встреча. Мне нужно на работу.

– Надеюсь, мы быстро закончим, – она нажимает кнопку диктофона и ставит его на стол между ними. – Разговор записывается. Я сержант Руланди Дюваль. Беру интервью у Тома Брэдли, живущего по адресу: 2112 Оак-Энд, Стори-Коув.

Она объявляет дату и время.

– Я арестован? – уточняет Брэдли.

– Нет. Вы можете уйти и имеете право хранить молчание, но ваше содействие нас очень выручит, потому что погиб человек. Вы нашли его тело и лучше всех можете помочь нам понять, что случилось. Я могу называть вас Том?

Он сглатывает и кивает.

Ру достает из коробки папку, открывает ее, просматривает и спрашивает:

– Вы работаете в Кордельском университете?

– Да. Преподаю. На кафедре психологии. Моя специализация – нейро- и патопсихология.

Ру поджимает губы.

– Итак… тут такое дело, Том, – она откидывается на спинку стула, излучая безмятежность, словно в ее распоряжении все время мира. – Несколько деталей не совсем сходятся с вашей версией событий этого утра, и нам хотелось бы еще раз обговорить произошедшее, чтобы прояснить несколько вопросов.

Раздается резкий стук в дверь. Она распахивается, и появляется женщина.

У Ру ускоряется пульс, когда она узнает Диану Клайстер. Знаменитый адвокат по уголовным делам и медийная шлюха. Клайстер за сорок, у нее густые каштановые волосы до подбородка. На ней дизайнерский костюм и туфли на каблуках – вероятно, все это стоит дороже «Субару Аутбэка» Ру. Массивное золотое украшение на ее шее напоминает доспехи, и она несет кожаный чемодан, ради которого, вероятно, отдали жизнь крокодил или змея.

Доктор Брэдли не просто нанял адвоката, он выбрал одну из лучших и самых цепких криминальных акул в городе. Люди не нанимают адвокатов вроде Клайстер, когда им нечего скрывать. Ее гонорар сделает среднего человека банкротом или по крайней мере заставит выплачивать вторую ипотеку. Факт присутствия Клайстер привлекает острое внимание Ру и укрепляет ее видение Тома Брэдли в качестве ключевого подозреваемого. А ее команда не сомневается, что бегунья на пляже Гротто столкнулась с насилием.

– Миссис Клайстер, – говорит Ру.

– Сержант Дюваль, – говорит Клайстер, остановившись в дверях. – Я бы хотела переговорить со своим клиентом наедине.

Ру поднимает бровь и бросает взгляд на Брэдли.

– Мы только собирались пробежаться по показаниям Тома о сегодняшнем утре…

– Другими словами, что-нибудь выудить, – перебивает Клайстер.

– У нас возникли вопросы по поводу версии утренних событий от доктора Брэдли, – заявляет Ру.

– А что еще у вас есть?

– Найденная на месте случившегося кепка с логотипом Кордельского университета. И налобный фонарь. Следы погони и борьбы и следы крови на скале над местом нахождения погибшей, еще оператор дрона обнаружил второй фонарик, который зацепился за камень на отвесной скале, и темно-розовую беговую кепку, висящую на мертвой ветке на полпути вниз. А еще следы кроссовок на краю скалы. Такого же размера и бренда, как на вашем клиенте, – это уже подтвердили, – Ру ненадолго умолкает, а потом продолжает: – Плюс визитка с именем вашего клиента в кармане куртки погибшей. И ее кровь на его руках и шее. Залитая кровью куртка вашего клиента на месте преступления. И свидетель, который видел, как сегодня утром ваш клиент зашел к себе во двор в окровавленной футболке, которой на нем уже не было, когда мы приехали к нему домой по звонку в 911.

Клайстер даже не моргает. Но Том Брэдли на диване напрягается и округляет глаза.

Ру благодарит про себя Тоши, который успел взять у Брэдли образец ДНК – Клайстер никогда в жизни бы этого не позволила. А еще Ру отправила Тоши допросить жену прежде, чем у пары появится возможность договориться об историях или алиби.

– Вы обвиняете моего клиента? – спрашивает Клайстер.

– Нет. Мы…

– Пошли, Том, мы уходим, – говорит Клайстер, положив руку на дверную ручку.

– Но мне нужно спросить у вашего клиента, где он был вчера. Если бы рассказал о своих перемещениях со вчерашнего утра до момента нахождения тела…

– Ему больше нечего сказать. Том, пошли.

Брэдли поднимается на ноги.

– Вы узнаете погибшую, доктор Брэдли? – спрашивает Ру. – Знаете, кто она?

Том Брэдли пересекает комнату, подходит к своему адвокату. Ру видит: профессор хочет что-то сказать, объясниться, и мысленно проклинает Клайстер. Если бы Ру могла провести с ним наедине еще несколько минут, она бы что-то узнала. Она уверена.

– Почему вы прикрыли ее лицо, доктор Брэдли? – спрашивает Ру.

– Мы закончили, – говорит Клайстер.

Но когда Брэдли и Клайстер собираются уходить, им преграждает путь одна из сотрудниц и жестом подзывает Ру.

– Можно на одно слово, детектив?

– Это может подождать? – сухо спрашивает Ру.

– Там, у входа, ждет подросток. Джо Харпер. Говорит, у него пропала мать. Он живет с мамой в Стори-Коув. В Оак-Энд, прямо рядом с лесной тропой. Говорит, из дома исчезли кроссовки его матери, ее кепка, дождевик, телефон и налобный фонарь. В последний раз он видел маму вчера на барбекю через улицу, и он слышал о теле на пляже. Он говорит, что знает нашедшего тело человека. Том Брэдли живет недалеко от них, и он с женой тоже был вчера на барбекю.

Ру резко бросает взгляд на Брэдли. Он белеет как полотно. И обменивается со своим консультантом многозначительным взглядом.

Прежде чем Ру успевает что-то сказать, Клайстер берет Брэдли за руку и говорит Ру:

– Было приятно снова вас увидеть, детектив.

Адвокат выдавливает фальшивую улыбку и уводит клиента по коридору, стуча дорогими туфлями.

Наблюдая, как акула юриспруденции и профессор уходят, она тихо спрашивает у сотрудницы:

– Как зовут мать подростка?

– Арвен Харпер. Она работала в «Красном льве».

Арвен

Тогда

6 мая, пятница

За шесть недель до ее смерти.

Арвен Харпер выкладывает третью карту таро на медную столешницу бара. Она делает быстрый расклад на три карты для Дез Парри, управляющей таверны «Красный лев», которая взяла Арвен на работу шесть дней назад.

Это карта «Смерть».

– Ну отлично, – говорит Дез, протирая бокал для пива. У них короткая передышка между обедом и «счастливым часом», и когда Дез заметила в сумочке Арвен колоду карт таро, то попросила новую официантку сделать расклад. – Это значит, я умру?

– Конечно, – Арвен поднимает взгляд и смотрит на Дез. Она медленно улыбается. – Все мы умираем. Просто некоторые – быстрее прочих.

– Ладно, – Дез ставит бокал на полку и берет еще один, – тогда что это значит?

– Карты нужно интерпретировать по отношению друг к другу, по отношению к тебе и в контексте конкретного вопроса, – объясняет Арвен. – Ты сказала, у тебя дилемма: ты не знаешь, вкладывать ли все сбережения в первый взнос за квартиру, ведь, с одной стороны, это обеспечит безопасное будущее, но, с другой стороны, тебя привяжет. Или ты можешь потратить деньги на путешествие по миру, но тогда тебе будет не на что опереться. Итак, – Арвен раздвигает три карты, и ее кольца блестят под светом ламп. Она стучит по первой карте. – Эта карта символизирует твой вопрос, текущую ситуацию. Вторая карта символизирует твои чувства, а третья говорит о последствиях.

Дэз замирает.

– Мои последствия – смерть?

Арвен ухмыляется.

– Это неплохая карта. Она символизирует конец чего-то, крупную трансформацию, переход от одного круга к другому. Необходимую трансформацию. Знак, что пора отпустить ставшее ненужным. Или что впереди что-то новое, например брак, возможность для бизнеса, рождение ребенка, большой переезд – то, что вынудит отказаться от старого уклада, прежнего «я» и стать другим человеком. Но если карта выпадает в перевернутом виде, как сейчас, она может означать отсрочку, значительные затруднения в принятии или адаптации к необходимым переменам.

– А вторая карта – «Дурак» – то, что я чувствую насчет дилеммы?

– Дурак – часть тебя, которая беспечно идет по дороге жизни, несет свою ношу, словно узелок на палке, но не останавливается на раздумья, а просто движется по течению. Но Дурак в сочетании с первой картой, Солнцем, подсказывает мне, что сейчас ты ставишь под вопрос такое существование. Тебе хочется придать смысл своему жизненному пути. Солнце здесь символизирует триумф над жизненными обстоятельствами. Больше контроля.

Дез фыркает и берет очередной влажный бокал.

– Дешевые номера, Арвен. Дешевые номера. Фокус-покус. Практически все это я рассказала тебе сама.

Арвен смеется.

– Воспринимай это как психотерапию – у пациента всегда есть ответы на все вопросы. Карты, словно психолог, извлекают правду из твоего подсознания. Иногда таро даже используют в психотерапии.

– Психотерапия – последнее, куда я пойду.

В этот момент входная дверь распахивается. Арвен и Дез поднимают взгляды.

Заходят четверо мужчин. Один выше остальных, у него темные волосы с заметными серыми вкраплениями на висках. Симпатичный. Широкие плечи. Легкая спортивная развязность компенсируется элегантным шерстяным пальто, шарфом и кожаным ранцем на плече.

У Арвен в голове бьют колокола. Джекпот. Бинго. По коже пробегают мурашки восторга, когда мужчины разматывают шарфы и протягивают пальто официантке. Они направляются к большому круглому столу в нише с окнами возле камина.

Люди – существа привычки, и доктор психологии не исключение. Почти сразу за мужчинами заходит компания из шести женщин, громко смеясь и болтая. Почти все блондинки. Дорого одетые. Среднего возраста. Зашли выпить вина пятничным вечером, пока не вернулись домой их мужья и дети и не начались выходные.

– Представление начинается, – объявляет Дез, берет стопку меню и зовет бармена, доедающего поздний обед на кухне.

– Можно я возьму парней? – спрашивает Арвен, собирая карты таро. Браслеты на ее руках звенят при движениях.

– Профессоров Корделя?

– Это они?

– Пятничные завсегдатаи. Точные как часы. Высокий брюнет – Том Брэдли. Психология. Чуть пониже, с каштановыми волосами, Саймон Коди – философия. Парень с южноазиатской внешностью – Сандип Гунджал. Он преподает экономику. А худой, ужасно бледный лысеющий тип с большим лбом – Милтон Тиммонс, английская литература, – она смотрит на Арвен. – Ты уверена? Они не слишком щедры на чаевые. А вот эти дамы могут оставить очень много, если найти к ним подход.

– Я никогда не нахожу подход к таким дамам.

Дез ухмыляется, глядя на татуировку на шее Арвен, ее дикие кудряшки, обилие браслетов, длинную юбку и отмечая неприкрытую, кипучую сексуальность.

– Тебе же хуже.

Нет. Мне лучше, думает Арвен, берет из стопки четыре меню и направляется к компании мужчин.

– Добрый вечер, джентльмены. Меня зовут Арвен. Принести что-нибудь из напитков, пока вы смотрите меню?

Она улыбается, устанавливая зрительный контакт с каждым из них, пока раздает меню. И теперь, подобравшись ближе, досконально изучает каждого мужчину, оценивая перспективы, приглядываясь к обручальным кольцам – оно есть у каждого. Арвен замечает, что Саймон Коди занимается силовыми тренировками, тщеславен и мнит себя любимцем женщин. Его руки выглядят сильными. Глаза – зеленые и внимательные. А у Милтона Тиммонса взгляд печальный. У профессора английской литературы длинные, изящные пальцы, и из-за высокого лба он кажется интеллектуалом. У Сандипа Гунджала теплая аура и ясный, приветливый взгляд. И самый стильный наряд из всей компании. Том Брэдли болтает с друзьями и даже не смотрит на ее лицо, когда тянется за меню. Арвен удерживает папку, вынуждая его слегка потянуть. Он смотрит ей в глаза.

Она улыбается. Он задерживает взгляд с инстинктивным любопытством, и Арвен замечает, что его глаза – глубокого синего цвета. Волосы хорошо подстрижены и взлохмачены ветром. Она смеется, заметив у него на голове несколько вишневых цветков.

– У вас лепестки в волосах, – сообщает она. – Словно вы только со свадьбы.

Он смеется в ответ и отряхивает волосы.

– Ветер срывает эти цветы и разносит по всей округе, сегодня будто пурга была.

Арвен представляет, как он шагает в длинном шерстяном пальто сквозь сорванные ветром цветы. Или вдоль скалы в бурю. Как Хитклифф по вереску – подходящий персонаж для готического особняка. Еще сильнее ее интригует и пленяет, что он изучает «аномальные» умы. Из всей компании Том Брэдли определенно привлекает Арвен сильнее всех.

Он берет меню и опускает взгляд на бирку у нее на груди.

– Арвен. Спасибо.

Глубокий, теплый голос. В его глазах появляется игривая искорка. Образ преданного супруга рассыпается в прах.

Прости, Лили Брэдли, но твой доктор Том Брэдли – типичный самец с чувствительным эго, и он только что открыл мне дверь.

Дверь собственной западни.

И твоей западни.

Арвен тепло и приветливо улыбается Тому в ответ, чувствуя прилив восторга и волнующее нетерпение. Игра началась.

– Твои родители – фанаты «Властелина колец»? – спрашивает он.

– Простите?

Худой мужчина вклинивается театральным голосом:

– Ибо я Арвен, дочь Элронда, полуэльфа.

Она корчит рожицу.

– А вот и нет. Мое имя – от материнских корней. Ее предки родом из Уэльса. Ну, парни, что вам принести? Какие-нибудь напитки, пока вы выбираете еду?

Парни заказывают разные сорта крафтового пива, и она оставляет их болтать у теплого очага, отправившись за заказом к Хэнку, бармену.

Наливая пиво, Хэнк говорит:

– Они всегда начинают с пива, но если входят в раж, то сметают весь односолодовый виски высшей пробы, – он ставит стаканы пива ей на поднос. – Каждую пятницу как часы, профессионалы. Иногда приводят кого-то еще, но в основном составе всегда эта четверка.

– Да я уж слышала.

Именно поэтому она устроилась работать в «Красный лев». Профессор Том Брэдли имеет привычку приходить сюда в «счастливые часы», а доктор Лили Брэдли имеет привычку проводить вечера пятницы в книжном клубе, иначе говоря – пить вино с подругами. Брэдли завершают выходные, уравновешивая эти алкогольные привычки привычкой бегать и привычкой ходить в церковь по воскресеньям. Очищая голову и очищаясь от грехов.

А еще по пятницам юная Фиби Брэдли сидит вечером дома с младшим братом, Мэттью. Фиби утыкается в айпад, а Мэттью прячется у себя на чердаке, пока их родители шалят.

Арвен несет поднос с напитками к столику мужчин. Вечера пятницы дарят Арвен максимум возможностей.

Ру

Сейчас

Подросток, ждущий Ру в приемной, – высокий, у него явно азиатские корни.

– Меня зовут Джо Харпер, – дрожащим голосом представляется он. – И у меня пропала мама.

Она ведет его в отдельную комнату со столом и двумя стульями и закрывает за собой дверь.

– Садись, Джо. Не спеши. Принести тебе что-нибудь – воды, чая, кофе?

Он качает головой и садится за стол. У него дрожат руки. Сердце Ру сразу переполняется жалостью. У нее сын примерно того же возраста.

Ру садится, и Джо передает ей через стол свой айфон. На экране – фотография.

– Это… Это недавнее фото мамы, – говорит он.

Ру берет у него телефон, и у нее перехватывает дыхание. Ее бросает в жар.

Это могла бы быть она – незнакомка, которую Ру преследовала до таверны «Красный лев». Она толком не разглядела лица, но в матери Джо Харпер есть нечто до боли знакомое. Она медленно, глубоко вздыхает, успокаивает мысли, а потом поднимает глаза и встречается взглядом с подростком.

Он совсем не похож на женщину с фотографии. У его матери очень бледная кожа и темно-каштановые волосы с рыжеватым оттенком. Светло-голубые глаза. Словно небо жарким летним днем. На фотографии она смеется, запрокинув голову. Длинная, бледная шея напоминает Ру грациозного лебедя. И с левой стороны этой лебединой шеи отчетливо видно татуировку – мифическое существо с головой льва и хвостом-змеей, – которую Ру видела на теле погибшей. На фотографии она такая живая, прислонилась к бледно-серому стволу гигантского дерева. Свободная копна волос колышется на ветру. На поднятой вверх руке – множество браслетов. Ру приближает пальцами ее лицо. И видит маленькую сережку в носу.

Она предполагает, что Джо Харпера усыновили, как ее саму. Ру совершенно не похожа на родителей. Потребовались годы поисков и исследований улик и две поездки в Южную Африку, чтобы узнать, что ее биологическая мать была метиской с малайзийскими корнями и выросла в Кейптауне. Ее биологическая мама, ныне покойная, видимо, говорила в основном на африкаанс. О биологическом отце Ру знает лишь то, что он был черным и какое-то время жил недалеко от Мапуту в Мозамбике, бывшей португальской колонии, и говорил на португальском и на махува.

– И твою маму зовут Арвен? – тихо спрашивает она.

Джо кивает, трет губы.

– Арвен Харпер.

– Джо, когда ты заметил, что мама пропала?

– Я не видел ее со вчерашнего дня, когда мы ходили на барбекю к соседям через улицу, Коди, – они живут прямо напротив.

– А вы живете в конце Оак-Энд?

– Прямо рядом с тропой, ведущей в парк Спирит Форест, да. Я ушел раньше, чем она. Я… был не в восторге.

– Значит, ты не знаешь, во сколько твоя мать ушла с вечеринки?

– Я… Вообще-то нет. Мне следовало убедиться, что она вернулась и все в порядке, и, может, так и было, но я просто пошел спать, – его глаза наполняются слезами. Он их вытирает. – Она часто работает в студии всю ночь, поэтому я не ожидал ее увидеть. И спит она тоже в студии. Но мы всегда завтракаем вместе, особенно в дни школы. Это ее фишка, ее единственное правило, ее долг передо мной – что в это время мы едим вместе… – у него срывается голос. Он долго смотрит на стол, пытаясь собраться. – Мы редко ужинаем вместе или видимся на протяжении дня, но она всегда устраивает завтрак. Так она заботится обо мне, следит, чтобы я нормально питался. Я… простите, – он снова вытирает слезы.

– Все в порядке. Не торопись.

– Сегодня утром, когда она не вышла к завтраку, я заглянул к ней в студию, но ее там не было. Тогда я увидел, что ее вещи для бега тоже исчезли, и подумал, она на пробежке, хотя это необычно для утра понедельника. Тогда я попытался ей позвонить, но услышал только автоответчик. Тогда… тогда я услышал сирены, и увидел толпу на улице, и полицейские машины на дороге, и услышал про тело – тело женщины, – найденное на пляже.

– Твоя мама обычно берет на пробежки телефон?

Он кивает.

– Особенно если бегает одна, – он пристально смотрит на Ру. В его глазах – мольба. – Это она? Та женщина на пляже – моя мама?

Ру думает о телефоне, не обнаруженном у погибшей.

– Мы пока не можем точно сказать, кто она, Джо, – мягко говорит она. – Есть ли какая-нибудь особая примета…

– Татуировка, – он показывает на ее шею. – У нее на шее татуировка. Химера. И еще одна на бедре. Изображение греческой богини Апаты.

Ру мягко спрашивает:

– Ты сказал, из дома пропали ее вещи для бега. Что твоя мама обычно надевает на пробежку?

Он с силой трет глаза.

– Темно-розовую куртку – она называет этот цвет «фуксия». Она художница. Постоянно использует причудливые названия цветов. Рисует в основном маслом. И… У нее кроссовки «Найк». Для бездорожья. И черные легинсы.

– А на голове? Налобный фонарик? Или какой-то другой?

– Розовая кепка под цвет куртки. И фонарик «Петцль» из туристического магазина. Она берет его, если темно.

– Значит, она бегает в темноте?

– Ну, иногда в сумерках, а вернуться может, уже когда стемнеет.

– Какого цвета фонарик?

Он напуган, у него остекленевший, безумный взгляд.

– Оранжево-белый. Это она?

Совпадает с описанием фонарика, обнаруженного дроном на отвесной скале.

– Джо, у тебя в доступе есть другой родитель? Или близкий родственник?

– Нет, только я и мама. У меня нет папы. В смысле, я никогда не встречал биологического отца. Я даже не знаю его имени и кем он был. Какое-то время у меня был отчим. Питер Харпер. Он усыновил меня, когда женился на маме. Но несколько лет назад они расстались, а потом Питер умер. С тех пор только я и мама.

Ру думает об искалеченном теле, увиденном на пляже. Мать-одиночка. Ребенок остался один.

– У твоей матери нет близкого человека, нет партнера?

Он опускает взгляд и медлит, будто чего-то смущается или стыдится, а потом качает головой. Очень тихо он говорит:

– У нее много друзей-мужчин, и иногда они остаются на ночь, но… – он прочищает горло и снова смотрит Ру в глаза. – Никого особенного.

Ру медленно кивает, не сводя с него взгляда.

– Джо, сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

У нее внутри все сжимается. Он на два года моложе ее сына. Ру вспоминает незнакомку, которую преследовала до «Красного льва», и задается вопросом, не следует ли ей объявить о возможном конфликте интересов. Но ей этого не хочется. Нужно понять, что происходит, и взять ситуацию под контроль. К тому же она пока сомневается, что ее муж встречался именно с этой женщиной.

Ру достает из кармана телефон и находит фотографию. Она показывает ее подростку.

– Джо, ты узнаешь эти ключи?

– Да. Да, это ее. У нас есть автобус «Фольксваген». Мы ехали на нем сюда через всю Канаду. Жили в нем по дороге, а однажды добрались через Штаты до самой Мексики, и…

Он задыхается от слез и теряет голос. Плачет молча.

Ру уходит за салфетками и бутылкой воды. Возвращается и дает их Джо. Он сморкается и с жадностью пьет. Когда он немного приходит в себя, Ру показывает ему еще одно фото.

– А этот брелок – узнаешь его?

Парень кивает.

– Он из таверны, где она работает. Ее… ее рисование не обеспечивает стабильный доход. В смысле, она продает свои работы, но это никогда не было основным источником дохода, а ей нужно зарабатывать деньги, пока она работает над особым проектом.

– Каким именно проектом?

Он оцепенело смотрит на фотографию брелока матери.

– Джо?

Он поднимает взгляд.

– Каким проектом, Джо?

– Я… Я не знаю. Книга. Документальная. Она не рассказывала о чем. Просто сказала, что это особый проект и, когда она закончит, нас ждет большой прорыв. Поэтому мы сюда и переехали. Как она сказала, для исследований – ей потребуется время для получения всех необходимых деталей.

– Когда вы переехали в Стори-Коув?

– Мы перебрались в Оа-Энд в последний день мая. До этого жили в квартире ближе к центру. Мы приехали на остров в начале марта.

– А где жили до этого?

– В городке Оквилл, под Торонто. Мама работала с телестудией, делала расследования и репортажи и писала для разных программ.

– Расследования?

– Да, в основном как тайный покупатель. Для одного из сериалов она посетила нескольких стоматологов и обнаружила, что некоторые стали навязывать ей пломбы и кучу дорогого лечения, а другие сказали – зубы в порядке. Один раз она помогла разоблачить финансового мошенника. А еще того, кто вымогал деньги на свиданиях, и того, кто обманывал пенсионеров. Иногда она работала в криминальных передачах… но искусства, рисование, карты таро – она говорит, они помогают ей справляться. Ее искусство – как терапия, ее отдушина. Она… в нем нуждается.

Он опускает голову и долго сидит молча. Ру чувствует многое другое. Чувствует измученную мать. И очень потерянного подростка.

– На пляже она, да? – очень тихо спрашивает он, не поднимая взгляда. – Это ее тело лежит под скалой. Моей мамы. Это моя мама.

– Джо, – отвечает Ру, – нам еще предстоит провести официальную экспертизу, но, похоже, да.

Он замирает. Долгое время молчит.

– Могу… могу я ее увидеть? Чтобы убедиться.

– Придется провести вскрытие. При внезапной смерти так положено по закону. Оно поможет определить, что с ней произошло. А потом да, ты сможешь увидеть тело. Для расследования понадобится научная идентификация – либо ДНК, либо стоматологические записи. Поэтому нам очень поможет, если ты дашь контакты врача или стоматолога твоей мамы. И еще мы хотели бы прийти к вам домой, осмотреться и забрать что-нибудь вроде расчески или зубной щетки с ДНК твоей мамы.

– Мама вроде не посещала здесь никаких докторов или стоматологов, но я знаю, где хранятся ее медицинские счета из дома.

– Это поможет. Тебе есть у кого остаться?

– Я… я не знаю. Может, у Коди, соседей напротив.

– Ладно, давай так – мы с напарником отвезем тебя обратно, ты разыщешь для нас медицинские контакты и покажешь дом – может, мы заметим что-нибудь необычное. И мы можем встретиться с Коди. Я дам тебе контакты кого-нибудь из службы помощи жертвам, они подскажут насчет социальных служб и любую другую информацию. Договорились?

Он кивает.

– Можешь перекинуть мне на телефон эту фотографию твоей мамы?

Джо отправляет Ру снимок.

– Спасибо. Я попрошу кого-нибудь побыть с тобой, а сама пойду распечатаю фото. Сейчас вернусь, ладно?

Он кивает.

Ру встает и уже подходит к двери, когда Джо говорит:

– Я слышал, ее нашел доктор Брэдли.

Ру замирает, взявшись за ручку.

– Ты знаешь доктора Брэдли?

– Ага. Он… Я вроде как встречаюсь с дочерью Брэдли, Фиби.

Фиби

Тогда

1 июня, среда

За восемнадцать дней до ее смерти.

Фиби Брэдли впервые видит его в начале лета, когда учебный год почти закончился.

Деревья покрыты свежей зеленой листвой, и цветут сады. Стоит ясный день, полный надежд и теплого морского бриза, и она идет к остановке школьного автобуса. Поворачивает за угол, и ее внимание моментально приковывает незнакомый парень – а как может быть иначе?

Он высокий – выше большинства детей, толпящихся здесь этим теплым утром с рюкзаками и книгами. У него черные как смоль, блестящие волосы. Высокие, угловатые скулы. Спортивный, но явно не качок – производит впечатление отстраненного интеллектуала. Волосы коротко сбриты по бокам, но длиннее посередине, а челка почти закрывает глаза. Аккуратные, узкие бакенбарды. Серьга в одном ухе. Фиби – фанатка манги. Она так сильно увлекается мангой, аниме и сопутствующей им культурой, что начала учить японский и планирует пройти курс этого языка в следующем году. В любую свободную минуту она рисует мангу у себя на айпаде, на листах бумаги, в блокнотах… А он выглядит как идеальный, невероятно притягательный персонаж манги. Она влюбляется. С первого взгляда. И не может оторвать от него глаз.

– Кто он? – шепчет она однокласснице Фионе Коди. Коди живут с ними на одной улице, и мамы Фиби и Фи – хорошие подруги. Папа Фи тоже преподает в университете – Саймон Коди, профессор философии – и дружит с отцом Фиби. У них в районе не так много людей работает в университете. Академики с деньгами, или «родовым состоянием», как говорит ее отец. Говорит и смеется, потому что все знают: профессора зарабатывают преподаванием не слишком много денег. Большинство преподавательского состава живет в более богемном и чуть менее дорогом районе на севере или ближе к самому университету. Ее мама называет тот район «эклектичным».

Семьи Коди и Брэдли часто устраивают летом совместные барбекю. И в эти долгие, теплые ночи Саймон Коди и отец Фиби любят сидеть в саду у костра и часами разговаривать за выпивкой. А потом один или другой – смотря в чьем доме они находятся, – ковыляет домой, прощаясь, смеясь и разговаривая так громко, что Фиби уверена: вокруг просыпаются все соседи.

У Фи тоже есть младший брат. Джейкоб. Он куда менее раздражающий, чем Мэттью. Джейкоб и Мэттью не слишком хорошо ладят, но Мэттью не ладит с большинством детей своего возраста. Мэттью и Джейкоб ездят в начальную школу на другом автобусе.

Фи шепчет:

– Он только что переехал в дом напротив нашего.

– На нашу улицу? Оак-Энд?

– Да, – Фи смотрит на нового парня. – Дом с коттеджем и студией на заднем дворе.

– Дом американцев?

Они все называют его «домом американцев», потому что его владельцы из США и редко здесь появляются. Главный дом пустует большую часть времени, но владельцы сдают маленький садовый коттедж и смежную студию. Коттедж пустовал с тех пор, как у жившего там старика случился инсульт и ему пришлось переехать в специальный пансионат.

– Когда? – спрашивает Фиби. – Почему ты не рассказала?

– Они только переехали. Он и его мама.

– Без отца?

– Только они вдвоем. Мой папа помогал им заносить внутрь вещи, а мама отнесла хлеб из цуккини в качестве приветствия. Она художница или писательница, что-то такое.

Художница.

Это нравится Фиби.

Она смотрит на красивого новичка. Притягательного парня из манги. В своей голове она уже рисует его и добавляет на картину себя в качестве возлюбленной. Она «темная волшебная девочка» в готическом наряде – угрюмая противоположность «милой волшебной девочке». Она не плохой персонаж, ей просто нужно понимание и чтобы кто-то ее любил. Кто-то вроде него. Она представляет себя с черными как смоль волосами и с густой челкой на глазах. Нет. Чушь. Серебристо-лавандовые волосы. Боковой пробор. И кружевной черный короткий топ. Или… лучше… темно-розовые волосы. Да. Этот образ подходит лучше. И длинное пальто поверх топа, приталенное, расстегнутое и слегка расклешенное у ног. Ботинки – военные ботинки прямо до колен, с длинными шнурками. Полы пальто развеваются на ветру, когда она ходит или бегает. И перчатки без пальцев.

Он бросает на нее взгляд. Фиби застывает. Картина в голове разбивается, как разбитая мозаика. У нее перехватывает дыхание. Он смотрит на долю мгновения дольше, чем нужно, и у Фиби начинают пылать щеки. Он отворачивается, у нее внутри все трепещет. От восторга пересыхает во рту.

Два дня спустя Фи не приходит с утра на автобус из-за стоматолога, и рядом с Фиби остается свободное место, когда парень из манги заходит в салон.

Проходя мимо ее кресла, он говорит:

– Привет. Можно сюда сесть? Или здесь занято?

– Нет. В смысле, да. Хм, не занято.

Она краснеет и слегка отворачивается. Сердце с бешеной скоростью гонит по телу кровь. Она смотрит в окно, но чувствует его рядом, его тепло. Его присутствие. Она не может даже подумать, о чем с ним заговорить, и стоит ли заговаривать вообще.

Автобус поворачивает. Детские голоса сливаются в безумную какофонию, когда кто-то бросает в кого-то яблоко. Водитель выкрикивает предупреждение, чтобы все успокоились и оставались на местах.

– Значит, ты живешь со мной на одной улице, – говорит он.

Фиби удивляется. Он заметил.

– Ага.

Она поднимает на него взгляд. Он смотрит на нее. Абсолютно идеальный. Она не может поверить, что он настоящий, сидит с ней рядом и разговаривает. У него оливковая кожа. А глаза – омуты, полные загадок.

Заметив его в первый раз, она пришла из школы домой и начала рисовать историю, где он – капитан, воюющий за силы добра, а она – его мрачный и коварный друг, который использует магию и не всегда ведет себя хорошо, и на мгновение Фиби кажется, будто он способен заглядывать прямо в ее мысли, что он видит ее тайные образы, желания и мечты, видит коробку темно-розовой краски для волос, которую она планирует купить в выходные и, возможно, в следующую пятницу, когда родители оставят ее присматривать за Мэттью, перекрасить волосы. Может, Фи зайдет и поможет ей.

– Меня зовут Джо, – представляется он.

– Фиби, – отвечает она, а автобус подпрыгивает, а детские голоса перерастают в визг.

– Я подумал, что встречу тебя на каких-нибудь уроках, но нет.

К ее лицу приливает краска. Он, как и многие другие, решил, что ей около пятнадцати. Она уже знает, что его зовут Джо. Джо Харпер. И что он в десятом классе. А значит, ему пятнадцать или шестнадцать. Ей всего двенадцать. Она в седьмом классе, и одна из самых младших. Только недавно был день рождения. Но Фиби может легко выглядеть на пятнадцать или шестнадцать, особенно с макияжем. Еще она знает, что Джо учится в их школе с марта. Но она заметила его, только когда он переехал на их улицу и начал ездить на этом автобусе.

– А откуда ты приехал? – она переводит тему с возраста и классов.

Он смеется, но с легкой грустью, и это вызывает у Фиби интерес. Глядя ему в глаза, она ждет ответа.

– Ты имеешь в виду, в последний раз? Потому что мы переезжаем как минимум каждые два года.

– Как круто.

– Нет, не особо. Это… Даже не знаю. Мне надоело. Я хотел остаться в последнем месте, где мы жили. В городке неподалеку от Торонто. Мне нравилась школа. Там были друзья. Но мама сказала, нужно переехать на запад для какой-то ее работы. Но мы переехали в Стори-Коув совсем недавно. Жили близко к центру, и я ездил в школу оттуда. Но у нас был краткосрочный договор на аренду, и пришлось бы переехать в квартиру поменьше, если бы не мамин знакомый с работы, который помог нам переехать в коттедж в конце Оак-Энда[3], – он смеется и повторяет: – Конец Оак-Энда. Звучит, словно это правда конец, – он умолкает, потом добавляет: – Очень надеюсь. Было бы здорово наконец где-нибудь обосноваться.

Фиби тоже смеется, ей очень приятно. Словно они поделились чем-то сокровенным.

– У коттеджа есть студия, очень удобно для маминого творчества.

– Она художница?

Разумеется, Фиби уже знает, что да.

– Ну, это не основная работа, хотя она продает картины.

– А какая основная работа?

– В таверне на Мэйн-стрит, официанткой.

Фиби смотрит на него с изумлением. Большинство подруг ее матери работают психологами, или юристами, или врачами, или у них свое дело, вроде магазинов для рукоделия или кофеен, или они сидят дома с детьми и ходят на йогу, в спа на массаж глубоких тканей и маникюр. Никто из них никогда не станет работать официанткой.

Прочитав что-то на ее лице, он улыбается.

– Я называю ее ренессанс-мамой или супермамой.

Он не смущается. Никаких тупых идиотских претензий. Это невероятно романтично. Она читала о голодающих художниках – знаменитостях, которым приходилось работать официантами, пока они не добивались признания. Ее сердце тает. Его рассказ о собственной матери стал решающим – Фиби Брэдли теперь на сто процентов влюблена в Джо Харпера.

– Я тоже хочу стать художницей, – признается она. – Ну… Я рисую, но не красками. В основном на айпаде.

Он бросает взгляд на ее колени, где лежат айпад и толстый роман в стиле фэнтези, который она сейчас читает.

– Можешь что-нибудь показать?

У нее снова пламенеют щеки. Если Джо увидит ее рисунки, он может сразу догадаться, что она изображает его. Ее спасает всеобщее оживление – автобус подъезжает к школе.

Фиби и Джо вливаются в толкотню шумящих детей, курток и рюкзаков – пробираются по проходу и высыпают из желтого автобуса, как мармеладные бобы.

– Эй, – неуверенно кричит он ей вслед, когда она направляется к входу в школу. Она останавливается, поворачивается. Ветер развевает ее волосы, и ученики, словно море, расступаются вокруг Фиби и Джо, продолжая путь. – Не хочешь сходить после школы в пиццерию на Мэйн-стрит?

Фиби на мгновение теряет дар речи. У нее домашняя работа. А потом нужно сидеть с братом. А еще придется отпрашиваться у мамы, и Джо захочет узнать почему, и тогда выяснится, что ей всего двенадцать.

– Вечером у меня там смена, – объясняет он. – Плюс сегодня пятница, – он улыбается. – А еще мне положены скидки.

Никто из ее знакомых детей не подрабатывает и не беспокоится о скидках на еду. Внезапно ей отчаянно хочется пиццы.

– У них есть вегетарианские?

– Разумеется, – он улыбается еще шире. – Я тоже вегетарианец. Как и мама.

Фиби тает. Джо Харпер и его мама-одиночка, живущие в садовом коттедже со студией дальше по улице, – именно то, что ей нужно в жизни.

– Конечно, – говорит она.

– Хорошо, – отвечает он.

– Ну… мне пора, – она кивает в сторону школы.

– Да, мне тоже. Но первый урок у меня в мастерской. Автомеханика. Так что я пошел.

Она улыбается, поворачивается и поднимается по лестнице. На самом верху она оглядывается через плечо.

Наблюдающий за ней Джо делает быстрый, застенчивый взмах рукой – мужественный и ужасно милый одновременно.

Лили

Сейчас

Лили ждет на пластиковом стуле в приемной полицейского участка с пакетом чистой одежды на коленях.

Каждый раз, когда распахивается дверь, она напрягается, ожидая увидеть Тома.

Когда наконец выходят Диана с Томом, Лили шокирована. Она знала, что у мужа забрали одежду, но не ожидала, что он будет выглядеть так – словно преступник, в синем флисовом костюме и бахилах. И уже слишком поздно понимает, что забыла захватить для Тома ботинки. Ее отвлек визит детектива Тоши Хары – она не подумала про обувь.

Она встает со стула, крепко прижимая пакет с одеждой к животу обеими руками.

– Том?

Он бледен как мел. На подбородке темнеет щетина, высохшие после дождя волосы всклокочены. Он выглядит изможденным, хрупким. Сломленным. Но хуже всего – Том выглядит виноватым. И испуганным. Что вызывает страх и у нее.

Он встречается с ней взглядом, и Лили читает в его глазах нечто более глубокое и куда более сложное. Она переключает внимание на Диану. Ее подруга, наоборот, выглядит безупречно – расправленные плечи, прямая как стрела спина, высоко поднятый подбородок, и в ее глазах… гнев?

Лили знакома с Дианой уже четырнадцать лет, с тех пор как они впервые встретились в зале и узнали, что у них общий тренер. Тогда Лили с Томом были молодоженами, только переехали в Стори-Коув, и Лили собиралась открыть собственную практику.

Лили всегда могла довериться Диане – подруге, с которой она выпивает чуть больше, чем следует, обычно в отеле «Оушен Бэй» с видом на море. Но сейчас Диана Клайстер кажется чужим человеком, и Лили понимает, что впервые видит подругу в рабочем режиме. И она действительно производит грозное впечатление, как и описывает пресса. В голове всплывают слова детектива Тоши Хары.

Миссис Брэдли, она адвокат вашего мужа. Не ваш. Она будет работать на него, а не на вас.

Лили вспоминает откровения, которыми поделилась с Дианой, когда они в последний раз выпивали в отеле «Оушен Бэй», и кровь стынет в жилах.

– Все… все в порядке? – спрашивает она.

Но нет. Все явно не в порядке.

Диана сухо отвечает:

– Поговорим позже. Это одежда Тома? – она кивает на сумку в руках у Лили.

– У входа в участок фургоны телевизионщиков и репортеры, – говорит Лили, протягивая Тому пакет. – И перед нашим домом тоже.

– Переоденься в уборной, – говорит Диана Тому. – В конце коридора мужской туалет. Я с кем-нибудь поговорю, возможно, получится вывести вас через подвал или задний вход. Он выходит на маленький переулок. Я закажу машину, которая заберет нас там, – она ищет в сумочке телефон, пока Том идет с пакетом в уборную.

Вернувшись, он выглядит чуть нормальнее, не считая слегка шелестящих бахил на ногах. Полицейский в штатском провожает их через приемную к лестнице. Они спешат вниз. Диана выводит их через подземный гараж в закуток, заставленный мусорными баками. Лили берет Тома за руку. У него сухая, прохладная кожа. Они стоят под моросящим дождем и ждут машину, словно беглецы.

Подъезжает черный седан с тонированными стеклами. Диана сажает Лили и Тома назад и забирается на переднее сиденье.

У водителя в темных очках абсолютно бесстрастное лицо. Он поднимается по пандусу и поворачивает в переулок за участком. Щетки с писком трутся по стеклу, убирая морось. Они выезжают на улицу, и Лили с облегчением замечает отсутствие фургонов прессы и репортеров. Они едут на Оак-Энд, украдкой перемещаясь по собственному маленькому городку, и Лили кажется, будто они очутились в альтернативной реальности.

– Они опознали тело, – тихо сообщает ей Том.

Она резко поднимает взгляд. Эмоции в его глазах причиняют ей почти физическую боль.

– Это Арвен Харпер, – говорит он.

Лили открывает рот.

Диана резко поворачивается к ним лицом и коротко бросает:

– Поговорим позже.

Наступает молчание. У Лили колотится сердце. Они проезжают знакомые улицы, но все кажется другим. История – реальность их жизней – действительно изменилась. В голове всплывает воспоминание. Она слышит голос Арвен.

Думаешь, ты знаешь его? Думаешь, кто-нибудь по-настоящему знает своего партнера? Все это время он был в курсе, что ты…

Лили вырывает ладонь из руки Тома и отворачивается. Щиплет глаза.

Машина поворачивает на Оак-Энд. Она видит уже два фургона – добавился белый внедорожник с логотипом радиостанции. Все припаркованы перед их домом. Дальше, под вишневым деревом, стоит темно-синий седан с огромным навесным бампером. Явно полиция в засаде. Лили подозревает, что копы продолжат преследовать их, пока все не закончится. Пока один из них – она или Том – не оступится.

– Итак, – говорит Диана, поворачиваясь к ним. – Когда мы выйдем из машины, смотрите только вперед и идите прямо к дому. И держитесь за руки. Ничего не говорите, – она смотрит им в глаза. – Вообще ничего. Никому. Ни детям. Ни соседям. Сейчас друзей у вас нет, понимаете? И ничего не говорите друг другу в моем присутствии, или вы потеряете супружескую привилегию, если дело дойдет до суда.

Лили сжимает зубы.

Машина подъезжает к их дому. Репортеры, которые прятались от дождя, выскакивают из машин и несутся к ним с микрофонами. Сверкают вспышки камер. Лили, Том и Диана выходят из машины и направляются к входной двери. Лили и Том крепко держатся за руки.

– Мисс Клайстер? Мисс Клайстер, вы защищаете профессора Брэдли? Его в чем-то обвиняют? Профессор Брэдли, вы знали жертву лично? Доктор Брэдли, погибшая была вашей пациенткой?

Диана разворачивается к толпе.

– Это частная собственность. А значит, вы и ваше начальство будете не в восторге от законных последствий, которые свалятся на вас, словно тонна кирпичей.

Еще одна вспышка камеры. Когда они заходят в дом и захлопывают дверь, Лили поворачивается к мужу.

– Арвен? Господи, Том. Как… как это случилось?

– Ты скажи! – огрызается Том. – Думаешь, я знаю, что случилось? Какого черта…

– Лили, – быстро перебивает Диана, опустив руку ей на плечо. – Оставишь нас с Томом ненадолго? Мне нужно проконсультировать его наедине.

– Почему наедине? – спрашивает Лили.

– Нам нужно кое-что обсудить, – отвечает Диана. – Наедине.

Лили недоумевает.

– Я не понимаю. Почему мне нельзя присутствовать?

– Вам с Томом не стоит обсуждать что-то при мне.

– Ради бога, Диана, она моя жена, – вырывается у Тома. – Вы с Лили подруги. Ты наш адвокат.

– Я твой адвокат, Том.

Лили пристально смотрит на Диану. Внутри все холодеет.

– В смысле «дойдет до суда», Диана? Тома ведь не могут ни в чем обвинить, разве нет?

– Дай мне поговорить с Томом. И надо понять, почему полиция столь уверена, ладно? Тогда мы сможем ответить. Не важно, кто что сделал – доказывать невиновность Тома не наша задача. Это полиция должна доказать вину. Им придется предоставить неопровержимое доказательство. А если Тома еще не осудили, сейчас у них его явно нет.

Лили изумленно раскрывает рот.

– Я… Я не могу поверить в происходящее, – шепчет она. Она смотрит на Тома. Думает о его окровавленной футболке. Как он обманул следователя Дюваль насчет своего телефона. Думает о барбекю, ужасном скандале в домике у бассейна, и об их с Томом бурной ссоре, когда они вернулись домой. Ей становится нехорошо.

– Почему ты не можешь защищать нас обоих? – тихо спрашивает она.

– Если дело дойдет до суда, Лили, обвинитель может вызвать тебя давать показания против мужа. Прямо сейчас, все рассказанное тебе Томом наедине защищается супружеской привилегией, но остальное – честная игра. Немного архаичное правило, но полезное. Но если Том признается тебе в чем-то в моем присутствии, эта привилегия утратит действие.

Том говорит:

– Я ничего не сделал.

Лили спрашивает:

– Мне нужен адвокат?

Диана смотрит на нее, и Лили понимает: подруга вспоминает откровения, услышанные за мартини, – подозрения Лили насчет Тома. Она прекрасно знает, как Диана забеспокоилась, приняв это за растущую паранойю Лили. Или даже психоз. Лили задается вопросом, могла ли – или станет ли – Диана использовать эти признания против нее для защиты Тома, просто чтобы продемонстрировать присяжным, что у кого-то кроме Тома был мотив, или возможность, или способ убить Арвен Харпер. И, возможно, этот кто-то был эмоционально, или психически, нестабилен. И даже хуже. Она может выяснить самое худшее – в компании Дианы работают опытные следователи.

– Неплохо было бы подготовиться, просто на всякий случай, – говорит Диана. – Если хочешь, могу порекомендовать. Или найти кого-нибудь еще для Тома и представлять тебя. Но это Тома полиция проверяет на причастность к убийству, Лили. Не тебя.

Лили смотрит на подругу. С которой они вместе выпивали, которой она доверяла секреты. Готова ли Диана ее подставить просто ради победы? Лили заранее знает ответ. Диана – акула юриспруденции, она предпочитает резонансные дела. Ей нужны дела, широко обсуждаемые журналистами и простыми людьми – чем противоречивее, тем лучше. Ради победы она готова на все. Репутация для Дианы – все. И иначе Диана не умеет. Лили просто никогда не думала, что может оказаться на неправильной стороне от подруги.

Прежде чем Том уводит Диану в кабинет, Лили тянет его к себе и отводит в сторону. Она шепчет ему на ухо:

– Том, что бы ты ни делал, что бы ни говорил, помни про детей. Делай все ради детей. Они такого не заслужили.

Она смотрит ему в глаза, и между ними пульсирует воспоминание о недавней ссоре.

Он обхватывает руками ее лицо. Пронзает ее взглядом.

– Я люблю тебя, – шепчет он. – Я всегда тебя любил. Все будет хорошо. Пожалуйста, верь мне.

Но Лили думает лишь о том, как Том предал ее доверие.

Лили

Тогда

20 мая, пятница

За четыре недели до ее смерти.

Лили находит Диану за «их» столиком на террасе с видом на бассейн и океан за ним. Сегодня пятница, но книжный клуб отменили – у Ханны дела, и остальные решили перенести встречу. Поскольку Лили считает вечера пятницы «временем для себя», она пригласила Диану на коктейль. Или три.

– Я уже начала, – Диана ухмыляется, поднимая полупустой бокал, пока Лили вешает сумочку на спинку стула и садится.

Почти мгновенно появляется официант с новыми порциями напитков и тарелкой устриц.

– Я взяла на себя смелость заказать и тебе, – говорит Диана, разворачивая белую льняную салфетку, пока официант ставит перед Лили мартини.

Лили жадно хватается за напиток.

– Ты сегодня выглядишь особенно довольной. Что такое?

Она делает большой глоток, и тепло от алкоголя разливается в груди.

– Выиграла крупное дело.

– Поздравляю, – Лили поднимает бокал. – В новостях я ничего не видела.

– Увидишь завтра, – Диана тянется за долькой лимона.

– Ты про того телевизионщика? Которого обвинили в изнасиловании шести женщин?

Диана подмигивает и кивает, выдавливая лимон на сырую устрицу.

– Объявили вердикт. Не виновен.

Она отправляет устрицу в рот и высасывает из раковины сок.

Лили опускает напиток и смотрит на подругу.

– Да он же чертово воплощение греха.

– Обвинение облажалось. Я – нет. Эй, не надо так на меня смотреть, мне платят огромные деньги именно за правильную трактовку законов, – она берет напиток и откидывается на спинку стула. – Не мне судить о морали. Я просто работаю по букве закона.

– Диана, существует ли то, на что ты не пойдешь ради победы?

– Нет.

– А ты никогда не чувствуешь себя… не знаю, грязной?

– Ой, подруга, не пытайся меня анализировать. Для этого у тебя есть кабинет. Кроме того, у каждого свои темные стороны. Даже у тебя, – она направляет на Лили бокал с мартини.

Лили смеется, но смех звучит фальшиво. Свет меняется. Ветер становится прохладнее. Она тянется за свитером. Накидывая его на плечи, Лили пользуется моментом и оглядывает других посетителей. Ощущение слежки делает ее нервной и сверхбдительной. Ее внимание привлекает мужчина под шпалерой. Он частично закрыт колонной. Один. Темные волосы. Темные оттенки. Темная куртка.

Она переключает внимание обратно на Диану, но ощущение слежки холодом отдается в животе. В голове возникает записка, найденная на лобовом стекле у церкви.

Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове.

Записка реальна. Это не ее воображение. Она не параноик. Может, следует рассказать Тому? Но рассказывать Тому она тоже ужасно боится, ведь он может спросить, почему ее так расстраивают слова в записке, почему имеют такое значение.

– Как Том? – спрашивает Диана, словно читая мысли Лили.

Лили не может удержаться от следующей фразы.

– Я… Я думаю, он мне изменяет.

Возможно, она говорит это, чтобы отвлечь внимание Дианы, но теперь, когда проблема озвучена, она повисает в воздухе, словно нечто осязаемое, и Лили осознает, насколько это ее терзало.

Диана опускает напиток.

– Что?

У Лили горят щеки.

– Не знаю, зачем я это сказала. Забудь.

Она берет бокал и допивает весь мартини двумя большими глотками. Поднимает руку и просит официанта принести еще.

Диана продолжает на нее пялиться.

– Почему ты так думаешь, Лили?

– Да просто… маленькие признаки, понимаешь?

– Хочешь сказать, у тебя паранойя?

– Нет. Хочу сказать, по выходным Том все больше времени проводит на пробежках. И выбирает отдаленные места, вроде троп на озере Эльк-Лейк. И все позднее возвращается домой по вечерам в пятницу – после яхты. Я чувствовала аромат духов на его рубашке. Он кажется… Отстраненным. И Ханна видела в прошлое воскресенье, как он бегал с темноволосой женщиной, когда проезжала мимо утесов. Когда я спросила его о пробежке, он сказал, все было как обычно, – приносят новые порции напитков, и Лили быстро делает глоток. – А еще он начал усиленно заботиться о внешности. Новые рубашки. Больше времени на тренировках. Лосьон после бритья. Подобные вещи.

– Вероятно, это просто какой-нибудь кризис среднего возраста. Сколько сейчас Тому лет? В следующем году вроде исполняется шестьдесят? Мне бы нелегко далась эта точка.

Лили пожимает плечами и выдавливает широкую, фальшивую улыбку.

– Возможно, я просто все придумала.

– Почему ты просто не спросишь у него, Лили?

– Возможно, боюсь его ответа.

Диана расправляется с еще одной устрицей.

– А если он скажет «да»? Что будешь делать?

Лили сглатывает и смотрит на море.

– Возможно, убью ее.

Диана не улыбается: то, как Лили произнесла эту фразу, особый тон, заставляет поверить в серьезность ее намерений.

– На твоем месте, – говорит Диана, медленно откидываясь на спинку стула, – я бы успокоилась. И завела любовника.

– Я не ты, – Лили берет бокал и допивает второй мартини. Напитки крепкие, и у нее начинает кружиться голова. – Я слишком много вложила в свой брак и в детей, – эмоции начинают давить ей на горло. – Если на то пошло, его измена бы меня уничтожила. Мне нравится моя жизнь, Диана. Или мои иллюзии насчет нее. Кажется, последние годы я чувствовала себя ужасно самодовольной. Начала верить, что наш брак, наша семья чертовски идеальны, – она выдерживает паузу. – Ты не представляешь, каким трудом я этого достигла, – ее голос стихает. – Не представляешь.

Официант приносит еще два мартини.

– Мы больше не заказывали, – говорит ему Лили, когда он начинает ставить их на стол.

– Они от джентльмена, сидящего под шпалерой, – говорит официант. Он кладет рядом с напитками белый конверт. – Он прислал записку.

Лили резко оборачивается. Мужчина, которого она видела, ушел. Ее сердце бьется быстрее.

– Какой джентльмен? – кричит она официанту. – Где он?

Но официант исчезает за стеклянными дверями ресторана.

Диана берет конверт, открывает и достает белую открытку с единственной строчкой текста.

У Лили пересыхает во рту. Она вспоминает записку, оставленную на лобовом стекле у церкви.

– Что там написано? – спрашивает она.

Диана хмурится. И показывает Лили.

Наслаждайтесь напитками. От того, кто знает.

Лили выхватывает открытку из рук Дианы. Текст напечатан. В правом нижнем углу тиснение. Лили проводит большим пальцем по выпуклой картинке. Это очертания козлиной головы. Козла с большими рогами. На лбу у козла пентаграмма – пятиконечная звезда. В голове начинает шуметь. Становится трудно дышать.

Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове.

– Лили?

Голос Дианы раздается словно издалека, из длинного тоннеля.

– Лили!

Она вздрагивает, пытаясь сосредоточиться. Чувствует в горле привкус желчи, когда воспоминания пронзают мозг, словно осколки разбитого зеркала. Она пытается их прогнать, но в голове лишь острый калейдоскоп несвязанных ужасных картин.

– Лили, ты в порядке? Тебе нехорошо? – Диана берет Лили за руку. – Лили, посмотри на меня. Сосредоточься. Что происходит? Что тебя расстроило?

– Здесь… Здесь знак Бафомета, – хриплым голосом говорит она.

– Чего?

– Тиснение. Оно в форме Бафомета – козла отпущения. Языческий идол, связанный с сатанизмом.

Лили вскакивает. Сжимая открытку, она спешно пересекает патио, цокая высокими каблуками. Заходит через стеклянные двери в ресторан. Смотрит налево, потом направо в поисках официанта, который принес записку. Но его нигде нет. Она останавливает официантку.

– Официант, который обслуживал наш столик, ближайший к бассейну, – она дрожащей рукой показывает через стекло, – где он?

Похоже, сотрудницу шокирует резкий тон Лили.

– Его смена закончилась, возможно, я смогу вам помочь?

Но Лили уже спешит к бару.

– Кто это сделал? – выкрикивает она бармену, швыряя открытку на столешницу.

Он подходит, смотрит на открытку. Хмурится.

– Кто сделал что? – уточняет он.

Лили тычет пальцем в открытку.

– Кто купил два мартини и отправил их с этой открыткой за наш столик? – она показывает куда.

– А, понял, – бармен оглядывает помещение, кого-то высматривая. – Я его не вижу. Он, наверное, ушел.

– Как он выглядел?

– Я был занят, я… Не слишком хорошо рассмотрел. Средний рост. Темные волосы. Худое лицо. Черная куртка, черные джинсы. Простите… – он отвлекается на клиента в другом конце бара.

Лили смотрит ему вслед.

Поспешно подходит Диана, неся в руках сумочку Лили. Отдает ее и обнимает Лили за плечи. Осторожно ведет подругу по ресторану к выходу из отеля. Когда вокруг никого не остается, она тихо спрашивает:

– Эй, какого черта происходит?

Лили опускает взгляд на открытку, по-прежнему сжатую в руке.

Что за безумная игра? Это… Если кто-то знает, он может уничтожить все – мою семью, мой брак, мою жизнь. Все.

От эмоций щиплет глаза. Она делает вдох и отводит взгляд в сторону.

– Лили, поговори со мной. Что тебя испугало?

– Кто-то напечатал на открытке текст, пришел сюда и купил нам выпивку. Все было спланировано заранее.

– Слушай, тебе нужно успокоиться. Это просто записка от парня, который решил угостить двух дам, которые, возможно, выглядят так, будто у них уже несколько месяцев не было хорошего перепихона.

– И откуда он мог узнать, что у меня не было секса несколько месяцев?

– Ох, дорогая, я… Поэтому ты думаешь, что у Тома появился кто-то еще? Думаешь, он утратил к тебе интерес?

Глаза Лили наполняются слезами. Она вытирает их.

– Это я. Я… Просто у меня сейчас нет либидо, и я не понимаю, что происходит. И думаю, я подталкиваю его к сексу на стороне.

– Иди сюда, – Диана притягивает Лили к себе и обнимает. Она пахнет дорогими духами, и водкой, и немного рыбой из-за устриц. Она смахивает с лица Лили прядь и пристально смотрит ей в глаза. – Ты не в лучшем состоянии, девочка. И немного пьяна. Как и я. Может, сходим в ближайшие недели в спа, отдохнем от наших семей? И можем все обсудить. Нормально. Ты расскажешь, что происходит между вами с Томом. Или… Ты никогда не думала поговорить с профессионалом?

– Имеешь в виду психолога?

– Даже психологам нужны психологи, верно? Ты всегда так говоришь. Разве тебе не положено этого делать из-за эмоционального вовлечения? Возможно, у тебя выгорание, ты целыми днями выслушиваешь чужие проблемы. Уверена, тебе нужен перерыв от чужих травм. У каждого человека есть предел.

Лили отводит взгляд и делает глубокий вдох. Возможно, она сходит с ума. Но записка у церкви была реальной. И эта записка в ее руке с сатанинским символом тоже реальна. А судя по словам «от того, кто знает»…

– Я в порядке. Правда. Просто… Я… Ты права. Это просто стресс. Меня угнетают проблемы пациентов. Я с кем-нибудь поговорю.

Диана хмурится.

– Все нормально. Я нормально. Честно, – Лили роется в сумочке в поисках телефона. – Мне нужно вызвать такси. Заказать и тебе?

– Мой водитель припарковался в соседнем квартале, – Диана достает свой телефон и набирает сообщение водителю.

Машина Дианы приезжает первой. Она медлит.

– Ты уверена, что в порядке?

Лили выдавливает улыбку.

– Конечно, – она крутит пальцем у виска. – Несколько слишком крепких мартини и многовато чокнутых клиентов, вот и все. Мне просто нужен перерыв.

Похоже, Диана не столь уверена.

– Иди. Иди, – упорствует Лили. – Я не собираюсь никого убивать. Иди. Я в порядке.

Когда Диана уезжает, Лили тихо ругается.

«Никого убивать»? Какой черт меня дернул это сказать?

Приезжает такси, и она залезает в машину.

– На Оак-Энд 2112, пожалуйста.

Когда машина съезжает с круговой дороги перед отелем, звякает телефон. Это сообщение от Тома. Она читает его, сидя на заднем сиденье.

«Сегодня буду поздно. Не жди».

Лили быстро печатает в ответ: «Только еду домой после вечера с Дианой. – Она медлит, а потом добавляет: – Ты собираешься на „счастливый час“ в яхт-клуб?»

Она нажимает ОТПРАВИТЬ.

Ждет.

Вскоре приходит ответ:

«Возможно. Не жди».

Лили откидывает голову назад и чувствует болезненный взрыв эмоций – словно лопнул воздушный шарик. Теперь она еще сильнее убедилась: у Тома кто-то есть. И это очень плохое чувство. Как и чувство, что за тобой кто-то следит. Не следует недооценивать интуицию, думает Лили. В глубине души она знает: интуиция – очень реальный феномен. Иногда люди замечают микроскопические улики, крошечные знаки, незаметные для сознания.

Она быстро печатает Тому еще одно сообщение.

«С кем?»

Ответ приходит мгновенно.

«Как всегда».

Она пишет:

«Только мальчики?»

Никто не отвечает. Когда такси подъезжает к дому Брэдли, сообщение от Лили так и не прочитано мужем.

Ру

Сейчас

Ру бросает взгляд в зеркало заднего вида, на Джо Харпера, который сидит на заднем сиденье ее машины. Тоши сидит рядом, спереди. Они везут Джо домой, на Оак-Энд.

Джо неподвижно смотрит в окно.

– Ты сказал, что «вроде как» встречаешься с Фиби Брэдли? – говорит Ру, поворачивая по навигатору на боковую улицу.

Джо прочищает горло.

– Ну, мы хорошие друзья. Близкие друзья. Но дружим недавно. Я познакомился с ней, когда мы переехали на Оак-Энд.

– Когда именно?

– В последний день мая.

– Значит, почти три недели назад? – говорит Тоши.

– Ага.

– Ты знаешь остальную ее семью? – спрашивает Ру.

– Один раз я был у них дома и мельком познакомился с миссис Брэдли, – он колеблется, потом добавляет: – Она меня, можно сказать, вышвырнула.

– Почему? – спрашивает Тоши.

Джо на мгновение умолкает.

– Она считает, я слишком взрослый для Фиби. Миссис Брэдли прямо пришла в ярость. Фиби мне потом рассказала.

– А твоя мама – она хорошо знает Брэдли? – спрашивает Ру.

На заднем сиденье тишина. Ру снова смотрит в зеркало заднего вида.

– Джо?

Он вытирает слезы.

– Да, Фиби всего двенадцать, но она во многом гораздо старше других девушек моего возраста. Я… – Джо задыхается от эмоций. – Она меня понимает. Но ни моя мама, ни мама Фиби нас не понимают. Миссис Брэдли пытается запретить Фиби со мной видеться, чем только вызывает в ней больше протеста. Моя мама и миссис Брэдли сильно из-за этого поссорились.

– Когда? – спрашивает Ру.

– Вчера, у Коди на барбекю. Я… Думаю, это все равно выяснится – у них был сильный скандал в домике у бассейна. Несколько человек услышало, и мистер Брэдли с мистером Коди отправились их успокоить, мы все слышали крики. Все это обсуждали.

Ру и Тоши обмениваются взглядами.

– А ты уверен, что ссора была из-за вас с Фиби? – уточняет Ру.

Он слегка теряется.

– Фиби написала мне, когда вернулась домой. Сказала, она думает, ссора из-за этого. Ее родители продолжили ругаться дома.

– Фиби не говорила, из-за чего еще они ругались?

Он качает головой.

– Джо, ты сказал, что рано ушел с барбекю. Это случилось после ссоры? – спрашивает Тоши.

– Сразу после. Мистер Брэдли повез миссис Брэдли домой. Фиби сказала, чуть позже он вернулся за ней и Мэттью. Все младшие дети были в развлекательной комнате в главном доме, играли в бильярд и громко слушали музыку, когда случилась ссора. Я сказал маме, нам тоже следует уйти, а она ответила, что никогда не позволит… «этой мозгоправке» испортить ей вечер, мама… успела выпить довольно много и хотела еще. К тому моменту большинство взрослых на вечеринке были пьяны.

– И ты ушел без мамы, – говорит Ру.

– Да. Я на нее разозлился. Я… Мне было за нее стыдно. Она выглядела как дура.

Тоши говорит:

– И больше ты ее не видел?

Глаза парня наполняются слезами, и он качает головой.

– Мне следовало настоять. Нужно было заставить ее пойти домой.

– Ты не должен присматривать за своей матерью, Джо, – говорит Ру, поворачивая на Оак-Энд.

– В некотором смысле должен, – возражает Джо. – Так происходит уже… За мамой иногда нужно приглядывать. Она… Она напивается, принимает наркотики, делает глупости.

Ру заезжает на круговое движение в конце тупика и останавливается перед заданным в навигаторе адресом.

– Это твой дом?

– Да, – отвечает Джо.

Она паркуется, и они выходят. Дождь прекратился. Небо очищается, и ветер опять становится теплым. Ру чувствует аромат моря. Они встали прямо возле тропы, по которой Том Брэдли водил их сегодня в лес. Ру смотрит на тропу, размышляя о произошедшем в контексте предположительно установленной личности жертвы. И того факта, что погибшая жила прямо здесь и конфликтовала с женой человека, нашедшего тело. А ее сын встречается с его дочерью.

– Это дом Коди? – уточняет Тоши, показывая на большое двухэтажное здание на другой стороне улицы.

– Да, – отвечает Джо.

Ру переключает внимание на дом. В окне чердака движется какая-то фигура. И столь же быстро исчезает. У Ру возникает странное чувство. А она привыкла доверять интуиции.

Они заходят вместе с Джо через калитку, и Ру видит старый синий микроавтобус «Фольксваген», раскрашенный огромными белыми снежинками. У него номера провинции Онтарио.

– На этом автобусе вы с мамой ехали на Запад, Джо? – спрашивает она.

– Да. Вход в коттедж – сбоку от главного дома, сюда.

Он ведет их по маленькой тропинке, окруженной кустами роз.

Ру бросает взгляд через плечо. Фигура на чердаке соседского дома вернулась, она наблюдает за ними, стоя сбоку от окна, словно пытаясь скрыться от глаз.

Лили

Сейчас

– Что ты сказал Диане? – спрашивает Лили у Тома.

Они с Томом на кухне. Дети все еще в школе, а Диана только ушла. Фургоны журналистов по-прежнему припаркованы возле дома, а дальше по улице виднеется полицейская машина.

Муж пристально смотрит ей в глаза. Холодное напряжение висит между ними, словно нечто осязаемое.

Медленно, тихо, осторожно Том говорит:

– Я сказал ей, что я – мы – знали Арвен. Что она жила на нашей улице, работала в «Красном льве», регулярно была нашей официанткой в «счастливый час» и что Фиби очень дружит с ее сыном, – помолчав, он добавляет: – Я сказал, прошлым вечером у Коди была ссора в домике у бассейна.

Она смотрит на него. Неподвижно.

– Копы все равно выяснят, Лили. Диане не нужны сюрпризы. Еще я сказал, что вчера провел с тобой целый день, с момента, как вы с детьми вернулись из церкви, а я с пробежки, и мы все пошли на барбекю. Я сказал ей, что вернулся с тобой домой, мы выпили еще, ты приняла снотворное и пошла спать, а я вернулся к Коди забрать детей. Потом я пошел в постель, – он отводит глаза.

– А еще? Что еще ты ей сказал?

– Она спросила, точно ли ты приняла снотворное.

– В смысле?

– Ну, уверен ли я, что ты отрубилась от лекарств.

– И ты сказал «да», верно?

Он сглатывает, кивает.

– Верно. Я думаю, ты отрубилась.

Лили чувствует: что-то не так.

– Том… ты… ты сказал это следователям?

– Я ничего им не говорил. Диана просто пытается понять, сможем ли мы использовать тебя в качестве моего алиби.

От этих мы и тебя Лили становится неприятно. Она медленно говорит:

– Если я отрубилась, то вряд ли могла заметить, как ты встал и ушел из дома.

– Я спал всю ночь, – возражает он. – Я слишком много выпил. Я… Я даже не заметил бы, если бы ты встала и ушла из дома.

Она смотрит на него с изумлением.

– Поверить не могу, что это происходит.

Том прикасается к царапинам на шее, красным и воспаленным.

– Они про них спрашивали?

– Я сказал Диане, это от бурного секса. Между мной и тобой.

Лили становится дурно. Она опускается на барный стул, вспоминая, как рассказывала Диане, что у них с Томом уже какое-то время нет секса. Она отворачивается, закрывает глаза.

– Зачем ты такое сказал?

– Просто сказал. Испугался. И сказал. Если теперь я откажусь от своих слов, будет выглядеть, будто я обманул ее и в другом.

– Зачем ты спрятал в сарае футболку, Том? Почему она вся в крови? Я нашла ее и постирала, ты знаешь?

Он сглатывает.

– Я… увидел ее на пляже, всю разбитую, и упал на колени, и поднял ее, пытаясь привести в себя, но она была мертва. И я побежал домой, а когда я добрался… Я… Я не мог зайти внутрь, весь покрытый ее кровью. Я плохо соображал. Был в шоке.

– Так ты понял, кто это, когда ее увидел?

– Я… сначала не хотел допускать такой возможности.

– Где твоя красная куртка?

– Я снял ее, чтобы накрыть ее лицо.

Лили мягко ругается и трет лицо.

– И твой фонарик. Тебя видел Мэттью, ты в курсе? Как ты уходил с фонариком и в куртке, а вернулся без них.

– Я уронил его, когда упал по дороге домой. Он завалился куда-то в кусты, а на улице уже достаточно рассвело, и я побежал дальше.

– Значит, ты оставил куртку, потерял фонарик, отправился домой в окровавленной футболке, по дороге во двор пробежал мимо Вирджинии Уингейт, сидевшей в машине возле калитки, открыл сарай, зашел внутрь, спрятал окровавленную футболку в контейнер, побежал наверх без футболки и в грязных кроссовках и переоделся в чистую футболку и куртку, прежде чем говорить с копами, – подводит итог Лили, глядя Тому в глаза.

Молчание.

– Почему ты обманул их, сказав про телефон на кухне?

Он роняет лицо в ладони и трет щетину.

– У меня было похмелье… Туман в голове. Обнаружив ее в таком виде… Я растерялся. Был шокирован. Я испугался, ясно? Если учесть… если учесть, что случилось в домике у бассейна. Ответ вырвался сам собой, когда коп спросил, почему я позвонил в 911 из дома.

– Боже, Том. Ты понимаешь, как все это выглядит?

– А почему ты постирала мою футболку, Лили?

Она сердито на него смотрит.

– Почему? – не унимается он.

– Потому что ты пытался ее спрятать, вот почему. И я тоже испугалась. Я не знала, что делать. Снаружи был коп, и я боялась, что он войдет и найдет ее. Я видела, как ты заходил в сарай, и… Я просто испугалась, Том. Я… Я не знаю, что думать.

– Ты думаешь, это сделал я? Думаешь, я мог ее убить?

Молчание.

Он яростно ругается, запускает пальцы в волосы, а потом замирает, словно что-то приходит ему в голову. И тихо говорит:

– Скажи мне, ради жизни наших детей, Лили: ты уходила из дома, когда я заснул?

У нее начинает бешено колотиться сердце. Бросает в жар. Она смотрит на мужа.

– Уходила?

Она отводит взгляд.

– Лили?

Она глубоко вздыхает, потом снова смотрит Тому в глаза.

– Мы алиби друг для друга, помнишь. Мы были здесь вместе всю ночь.

В его лице что-то меняется. Он медленно кивает и сжимает челюсть. Лили знает, о чем думает муж, и ей становится дурно.

– Ты правда не думаешь, что я могла совершить подобное, Том? Пожалуйста, скажи «нет».

Его глаза наполняются эмоциями.

– Лили, я уже не знаю, что думать.

Недоверие и подозрения расцветают между ними как нечто большое, осязаемое, переменчивое и растущее, и Лили знает: их жизнь никогда не станет прежней. В тот самый день, когда Арвен Харпер приехала в город на синем «Фольксвагене», разрисованном белыми снежинками, со своим шестнадцатилетним сыном на переднем сиденье, все начало меняться. Это стало началом конца.

Очень тихо она говорит:

– Что бы каждый из нас ни думал, Том, или что бы каждый из нас ни сделал…

– Я ничего не сделал, – отвечает он.

– Не важно. Что бы сейчас ни случилось, мы должны защитить детей, – она удерживает его взгляд. – Ты понял? В этом-то мы согласны? Ты можешь пообещать, что мы сделаем всё ради защиты Фиби и Мэттью? Попытаемся сохранить семью?

– Лили, это может оказаться невозможным, – едва слышно отвечает он.

– Но мы должны, Том.

Том

Тогда

20 мая, пятница

За четыре недели до ее смерти.

В прегрешении часто есть решающий момент, и обычно он невелик, едва заметен. Иногда это зрительный контакт, удержанный на долю секунды дольше необходимого, иногда – ответ на игривое сообщение, а иногда – уход из паба куда-то еще, когда ты уже перебрал с выпивкой. И когда эта тонкая – почти невидимая – линия пересечена, ты словно самолет в момент взлета: нужно оторваться от земли. Или разбиться. В глубине души Том понимает, что приближается к этому моменту, когда Арвен отвечает «да» на предложение Мильтона переместиться в гавань, на яхту Саймона, и провести там ночь.

– А ты, Том? – спрашивает Саймон, когда они надевают куртки после затянувшегося до ночного пьянства «счастливого часа» в «Красном льве».

Он сомневается.

– Ой, Том, ну давай, – упрашивает Арвен, застегивая пальто. Сегодня она освобождается рано. Она приняла приглашение Саймона и широко улыбается, а в глазах сверкают веселье и предвкушение.

Он бросает взгляд на Саймона и думает о Лили, которая отправилась пить коктейли с Дианой в отель «Оушен Бэй». Возможно, Лили вернется поздно. А еще Том испытывает бешеный прилив ревности и соперничества, когда Саймон кладет большую руку на талию Арвен и они выходят из паба.

Он берет телефон и быстро набирает текст: «Сегодня буду поздно. Не жди».

Лили отвечает мгновенно.

«Только еду домой после вечера с Дианой. Ты собираешься на „счастливый час“ в яхт-клуб?»

Том отрывается от экрана и смотрит на дверь, через которую вышли Арвен с Саймоном. Он печатает: «Возможно. Не жди».

Телефон звякает.

«С кем?»

Он набирает: «Как всегда».

Убирает телефон в карман и спешит за друзьями, бредущими по дороге к гавани вместе с Арвен, чьи юбка и волосы развеваются на ветру.

На улице свежо. Среди звезд плывут облака, и над водой поднимается полная луна. Цветы мерцают под фонарями, покрывая тротуар и крыши машин.

Пока Том торопится вслед за компанией, у него начинает проясняться голова. Ему вспоминается позапрошлое воскресенье, когда он бегал и наткнулся на Арвен возле утесов – она тоже бегала. Они посмеялись над тем, как за пару дней до этого встретились в «Красном льве», где она успела проработать всего неделю. И какое-то время бежали рядом. Тяжело дыша, в идеальном унисоне. Было хорошо.

Даже слишком.

Поэтому в прошлое воскресенье он специально отправился бегать точно в то же время, надеясь опять с ней столкнуться. Так и вышло. Он встретил ее на видовой площадке на утесах Гарри – она делала растяжку. Они вместе пробежались вдоль дороги, ведущей на Мэнфред Хилл, и вместе осилили извилистую тропу на вершину Мэнфред, где они смеялись, пытались отдышаться и наслаждались видом.

В голове возникает образ Лили.

Том замирает. Он думает о детях. О семье. О том, что для него значит Лили. О глубине их связи. Делает глубокий вдох и подбегает к компании.

– Ребята, я, пожалуй, не пойду. Может, в другой раз.

Они пытаются переубедить его, но Том желает всем спокойной ночи и уходит. До дома недалеко, и он наслаждается прогулкой. Он гордится своим решением.

Секунду спустя его догоняют чьи-то шаги.

– Том! Подожди.

Он оборачивается.

– Арвен?

– Я решила, ты прав. Прогуляемся?

Он сомневается.

– Я… Я не знал, что ты живешь в этой стороне. Ты вроде говорила, что приезжаешь по воскресеньям на скалы на машине. Я… думал, ты живешь ближе к городу.

– Да. Моя остановка недалеко отсюда. В двух кварталах.

– Ты ездишь на работу не на машине?

– Микроавтобус на ремонте. Проблемы с коробкой передач, – она улыбается. Свет фонарей освещает ее шею. Мягкую, белую. Татуировка движется, словно чудовище живое. Порыв ветра треплет ее кудряшки. Том чувствует горячий толчок желания внизу живота.

– Я вызову тебе такси, – предлагает он.

– Господи, Том, похоже, ты готов на все, лишь бы не гулять со мной.

Между ними повисает молчание. Падает несколько цветков.

– Разумеется, нет, – выдавливает он.

– Кроме того, мне вообще-то нравится автобус. Особенно ночью – можно увидеть разных людей. Чем позднее, тем более настоящими они кажутся. Меня это вдохновляет. На мое искусство.

Том украдкой ее рассматривает. Глаза блестят в свете фонарей. Он чувствует еще один неудобный, но восхитительно безумный толчок желания. Прочищает горло и идет вперед. Она подстраивается под его шаг. На прошлой пробежке он уже рассказал ей, что живет в Оак-Энд, через парк Спирит Форест от утесов Гарри.

– Значит, тебе не хватает людей, представленных пятничными вечерами в «Красном льве»? – спрашивает он.

Она смеется. Звук бурлит – да, именно бурлит – у нее в груди. Заразительно. Том думает, что он пьян. С ней приятно идти рядом. Широкой, легкой походкой. Такой же, как и бег. Ее длинная юбка, звон браслетов. Эта гадалка, свободная духом художница-официантка. Она воплощает все, что утратила его жизнь. Она излучает энергию, непостоянство. Его жизнь – рутина. Он движется в привычной колее.

Мысли снова обращаются к сексу. Он усмиряет желание.

Но в Арвен Харпер есть нечто особенное. Она глубоко его зацепила. Он видел шрамы на внутренней стороне ее запястий. И подозревает, они – истинная причина браслетов. Арвен пытается спрятать шрамы. Или, наоборот, привлечь к ним внимание. Это интригует Тома как психолога, исследователя аномальных умов, поборника ментального здоровья. И вызывает в нем сочувствие.

Арвен, красивая сексуальная женщина, затронула и более примитивную сторону Тома – стареющего мужчины, чья жена отказывается от секса по пока непонятным Тому причинам.

– В детстве я везде ходила пешком, – говорит она. – Жила в маленьком городке в прериях, – пауза. – Безопасном городке. Когда-то безопасном.

– Где ты росла?

– В детстве – в пригороде Медисин-Хат.

Том напрягается.

– Хм… где?

Он старается говорить обыденно, но сам слышит в своем голосе предательские нотки.

Она поднимает взгляд.

– Ты знаешь это место?

Что-то подсказывает Тому: будь осторожен.

– Не особо.

– Маленький городок Глен Дэнниг.

Том холодеет. В голове мелькает воспоминание.

– Знаешь? – спрашивает она.

– Слышал.

Она умолкает, словно дожидается пояснений, откуда он мог слышать о крошечном городке в прериях.

Вместо этого он говорит:

– И далеко тебе ехать на автобусе до дома?

– Мы живем на главной трассе, ведущей в город, поэтому недалеко. Но не в доме. В маленькой квартирке со студентами в качестве шумных соседей.

– Мы?

– У меня сын.

Том удивляется.

– Я… не знал.

– А откуда? Я не говорила. Джо. Ему шестнадцать.

– А… ты – у него есть отец? В смысле, он…

– Я одна, – короткая пауза. – Я вдова, Том.

Он останавливается.

– Арвен, мне жаль. Когда…

– Чуть больше двух лет назад. Рак. Хотя мы разошлись еще до его болезни. Так что… – она смолкает. Прочищает горло. – Думаю, это стало решающим фактором нашего переезда на запад. Новое начало для меня и Джо.

Она снова начинает идти, и он спешит вдогонку – ее шаги стали шире и быстрее из-за нахлынувших эмоций.

– Возможно, идея была дрянная, – сухо говорит она. – Во всяком случае, для Джо. Он сейчас в таком возрасте, когда наступает сложный период трансформации, и особенно нужны друзья, которых он оставил позади, и чувство места – дома. Иногда мне кажется, он проклинает меня каждый день. Особенно теперь, когда нас выселяют.

– Выселяют – серьезно?

– Я не шучу.

Он понимает, что впервые видит эту сторону Арвен. Реальную сторону. Все остальное – фасад. Похоже, приходится тяжело работать, чтобы быть улыбчивой свободной душой. Это идет вразрез с воспитанием ребенка в стабильной домашней атмосфере.

– Я подыскиваю новое место. Вчера вроде присмотрела кое-что подходящее. Ужасное, но другого сейчас не найти. Подвальная квартира с окнами под потолком, как в тюремной камере. Там пахнет плесенью. И она еще меньше нынешней, – она выдавливает смешок. – Возможно, Джо проклянет меня еще сильнее. Но с арендой все непросто. Когда мы переехали, я стояла в очереди на квартиру на центральной улице Стори-Коув, буквально в двух шагах от «Красного льва», потому и устроилась туда на работу. И записала Джо в школу Стори-Коув, но аренда сорвалась.

Они доходят до угла, где придется разойтись. Луна светит сквозь деревья.

– Мне пора, – говорит Арвен. – Отсюда полквартала до остановки. Увидимся на следующей неделе?

– Непременно.

Она медлит, потом говорит:

– Спокойной ночи, Том.

Он желает спокойной ночи, но она уже уходит прочь.

– Арвен? – кричит он вслед.

Она останавливается.

– В конце нашей улицы есть жилье под аренду. Это…

– Ой, Том, нет – я точно не смогу себе позволить. Оак-Энд? Спасибо за заботу…

– Это садовый коттедж со студией.

Она склоняет голову набок. Лунный свет падает ей на щеку.

– Он только освободился, – продолжает Том. – На прошлой неделе у жильца, пожилого мужчины, случился инсульт, и он переехал в специальный пансионат. Я хорошо знаю владельца дома – они живут за границей и сдают коттедж за бесценок – минимальную стоимость, чтобы жилец приглядывал за собственностью, контролировал службу по уходу за садом и работу сигнализации в доме. Если… В общем, я буду рад внести за тебя плату, если это поможет. Вам с сыном.

Она хочет что-то сказать, но не может. Отводит взгляд. Ее глаза блестят от эмоций.

Не глядя на него, она мягко говорит:

– Это через дорогу от дома Саймона?

Тома пронзает удивление. Он в замешательстве.

– Хм, да. Ты… знаешь?

– Саймон говорил, там может скоро освободиться жилье. Но он, кажется, не знает хозяев.

Том смотрит на Арвен. В голове мелькают воспоминания: Саймон трогает руку Арвен. Саймон прощается после вечера в таверне, наклонившись к Арвен слишком близко и говоря что-то в ее ухо. Арвен кладет руку Саймону на плечо и смеется над его шуткой.

С ним просто играли?

Он предложил поселить через улицу любовницу Саймона – в удобном месте, чтобы его друг мог трахать их официантку буквально под носом у жены и детей?

Господи, хватит, Том.

Арвен подходит ближе и прикасается к его руке. У Тома внутри все замирает.

– Я никогда в жизни не возьму твоих денег, Том, но спасибо за щедрость. А если ты сможешь поговорить с владельцами… Нет слов, насколько это для меня важно. И для Джо. Особенно для Джо. Он будет близко к школе, а я смогу пешком добираться до таверны.

И для Саймона.

Привлекательность пятничных попоек преображается в нечто более гнусное. Он чувствует, как предвкушение удовольствия от общения с друзьями утекает сквозь пальцы. Разлом пронзает его дружбу с Саймоном и остальными до самого основания. Динамика изменилась. Между ними возникла женщина.

И он селит ее на своей улице.

– Я позвоню им завтра, – обещает он.

Она поднимается на цыпочки и быстро целует его в щеку. Он чувствует мягкое прикосновение ее губ.

– Спасибо, – шепчет она ему в ухо, слишком близко. У Тома по спине пробегают мурашки, на брюки давит эрекция, и внезапно он перестает себе нравиться.

Она делает шаг назад.

– Может, увидимся на утесах в воскресенье? Саймон говорит, он тоже ходит бегать.

– Хорошо. Конечно.

– Спокойной ночи, Том, – она поднимает руку и уходит в подсвеченную луной тьму.

Какое-то время Том стоит неподвижно. Шумит легкий ветер. Енот переходит дорогу, смотрит на него и прячется в кусты. Том думает о содеянном. И о том, что еще предстоит. Какую линию он сегодня пересек и как далеко зайдет?

Как далеко зашел Саймон?

И есть еще одна тревожная деталь, словно ноготь, скребущий по стеклянной периферии его сознания.

Городок под названием Глен Дэнниг.

Одержимость

Истинная История Преступления

22 апреля 1989 года, в субботу, на Глен Дэнниг, сонный городок в пригороде Медисин-Хат, опустилась теплая дымка. Вечерний воздух казался обитателям провинции непривычно теплым для ранней весны. Они не возражали. Тепло сулило жаркое, сухое лето. Скоро кактусы в засушливых прериях покроются цветами, и в воздухе повиснет аромат горячей полыни. После долгой, бесцветной зимы западных равнин нарастает чувство восторга – постепенно снимаются слои одежды, и мечты обращаются к новым садовым инструментам, мешкам земли для горшков, распродажам барбекю, садовой мебели и газонокосилок, и предвкушению туристических приключений в глубоких ущельях, таящих кости динозавров и змеиные ямы. Голова сержанта Марка Возняка была занята преимущественно постройкой новой теплицы, когда он патрулировал на своей машине проходящее сквозь городок шоссе. Он получил звонок в 8:58 вечера.

– Я сразу понял, дело серьезное – прежде мы с подобным не сталкивались. Ничего хорошего не ждал, – сказал позднее Возняк журналистам.

Полицейский диспетчер сообщил Возняку, что мужчина заглянул в освещенное подвальное окно соседей и увидел «тело в крови».

Возняк сразу ответил, что выезжает. Он включил сирены и поспешил на адрес, названный диспетчером.

Он первым оказался на месте преступления.

Сначала он увидел соседей, вышедших из домов на лужайки, некоторых еще в пижамах – они показывали ему путь.

Возняк остановил машину перед самым обыкновенным для Глен Дэннига одноэтажным домом. Внутри горел свет. Он пока не знал, с чем именно имеет дело – домашней ссорой, убийством, суицидом.

Он вышел из машины, обошел дом и заглянул в подвальное окно.

Ничто в предыдущей карьере Возняка не смогло подготовить его к увиденному в том окне.

Ожидающая его внутри ярко освещенного дома сцена навсегда оставила темный и печально известный след в анналах криминальной истории Канады. И глубокий шрам в душе Возняка.

Ру

Сейчас

Ру и Тоши наклоняются под веткой жасмина, следуя за Джо к его заросшему плющом коттеджу. За коттеджем возвышаются хвойные деревья парка Спирит Форест, мрачные и молчаливые. Отовсюду капает вода. Ру бросает взгляд на Тоши. Она видит, напарник тоже чувствует живое присутствие леса – словно он наблюдает, ждет, мягко покачивается от невидимого ветра.

Джо отпирает переднюю дверь и приглашает их войти.

– Здесь только одна спальня, моя, – объясняет Джо. – Мама проводит все время в студии, вон там.

Студия находится через лужайку от коттеджа, ближе к лесу. Плоское, прямоугольное здание с бетонными стенами, очень похожее на гараж.

– Как я сказал, мама спит в студии. Там есть кухонный фронт.

Джо по-прежнему говорит о матери в настоящем времени. И его можно понять. Он не видел ее разбитого тела, не принял того факта, что это его маму нашли мертвой на пляже.

В коттедже аккуратно. У входа – подставка для обуви и крючки для одежды. Овальный столик стоит рядом с кухней открытой планировки, со столешницей и двумя стульями. Гостиная размером с обувную коробку. Камин, судя по всему, недавно топили. Запах дыма еще витает в воздухе. Странно для лета, думает Ру. С другой стороны, коттедж стоит в тени леса, на него почти не попадает солнце, и сейчас холодно.

– Дверь в мою спальню там, в кухне, – говорит Джо. – А там маленькая ванная, – он показывает на дверь.

– Ты сказал, что пропали кроссовки твоей мамы – она оставила их возле этой двери? – спрашивает Ру.

– Да. И ее куртка обычно висит на этом крючке, рядом с фонариком и кепкой.

– Ты сказал, она обычно берет с собой мобильный? – спрашивает Тоши, пока Ру медленно рассматривает интерьер.

На стенах – фотографии Арвен Харпер. Она была красивой женщиной, по-цыгански красивой. В животе у Ру возникает комок. Похоже, ревность. И нечто большее – болезненные терзания, растущее чувство вины по непонятной ей самой причине. В погибшей определенно есть нечто знакомое. Но если она окажется той, кого преследовала Ру, граница уже пересечена, и с каждой секундой она вязнет все глубже. Она снова уверяет себя, что этого не может быть.

– Да, как я говорил, я пытался ей дозвониться, но безуспешно.

Возле тела не нашли телефона. Ру замечает на скамейке у входа холщовую сумку. Она чуть приоткрыта, и внутри виднеются полотенце и очки для плавания. На уголке полотенца – логотип спортзала. «Рекреационный центр Уиндзор Парк».

Она смотрит на него, и внутри все сжимается.

– Твоей мамы? – спрашивает она.

– Она любит плавать, – отвечает Джо. – Говорит, вода – символ бессознательного, и ей нужно погружаться, чтобы творить. У мамы есть подобные странности, в том числе – гадание на картах таро, – он переступает с ноги на ногу и вдруг трет глаза, и без того покрасневшие и опухшие. Парень измотан. Он выглядит так, будто вот-вот свалится в обморок.

– Значит, у твоей мамы есть членство в центре «Уиндзор Парк»? – осторожно спрашивает Ру.

Он кивает.

– А еще она ходит туда в спортзал. И любит бегать. Я… – внезапно он резко выдыхает, и его глаза наполняются слезами. – Простите.

– Джо, тебе нужно отдохнуть. Если ты дашь нам контакты врачей твоей мамы и мы сможем быстренько осмотреть ее студию, мы уйдем и вернемся уже позже, с научно подтвержденным опознанием. Тогда мы сможем поговорить еще и приведем сюда команду для тщательного исследования помещения, если ты не против.

Он кивает и идет к комоду. Открывает верхний ящик, роется и вытаскивает несколько листков бумаги.

– Вот, – он протягивает листы. – Эти медицинские счета она еще не оплатила. И, возможно, не планировала. Мы постоянно получаем повестки из-за неуплаты и тому подобного. Один из счетов – за услуги ее врача в Оаквилле, Онтарио, где мы жили. Еще один от стоматолога, и один от психотерапевта. Там есть все контакты.

Ру бросает взгляд на чек от терапевта.

– Твоя мама посещала сеансы психотерапии?

Он сглатывает и опускает взгляд.

– Эм… да, у нее… были некоторые сложности. До моего рождения она пыталась покончить с собой.

Ру и Тоши молчат.

Джо поднимает взгляд:

– Она никогда не делала ничего подобного после моего рождения. Она бы не стала. Я знаю только из-за шрамов на запястьях – я спросил, откуда они.

Тоши бросает взгляд на Ру. Ру не видела запястий погибшей на пляже – она не сдвигала рукавов куртки. Шрамы тоже помогут подтвердить личность.

– А здесь твоя мама ходила к психотерапевту, Джо?

Он качает головой.

– Говорила, она в порядке.

Ру протягивает Тоши медицинские счета.

– Где нам найти расческу и зубную щетку твоей мамы? В студии?

– Да. Сейчас отведу.

Джо идет на кухню, открывает маленький глиняный горшочек на подоконнике и достает ключ.

Они следуют за ним на улицу и пересекают лужайку к студии. Он впускает их, включает везде свет и отходит.

В отличие от коттеджа, здесь словно прошел ураган. Зайдя внутрь, Ру ударяется о велосипед, прислоненный к стене возле двери. Он падает на плиточный пол. У нее подпрыгивает сердце. Она нагибается, поднимает его и осторожно приставляет к стене. С двух сторон от руля висят сумки, на раме – светоотражатель в виде бабочки.

– Иногда она ездит на нем в спортзал, – говорит Джо.

Стены увешаны большими картинами на разных этапах создания. На мольберте возле дальнего окна стоит пустое полотно. Старый деревянный столик рядом с мольбертом завален красками, бутылками, банками и кистями.

Ру и Тоши переглядываются, пораженные мрачными картинами. Грубые мазки красной масляной краски, словно кровь, покрывают черные воронки с желтыми вкраплениями. На другой изображены полулюди-получудовища, как на ее татуировке. На третьей фигура без лица в мантии с капюшоном держит серп, стоя на груде человеческих черепов.

– Ого, – говорит Тоши.

– Мама зациклена на смерти, – тихо говорит Джо. – Она нарисовала их в Онтарио. Мы перевезли их в фургоне.

Ру подходит к картине. Под ней прикреплен к стене листок бумаги с написанным от руки текстом:

Лучше не противиться переменам, что приносит карта таро «Смерть». Сопротивление сделает трансформацию сложной. И болезненной. Вместо этого следует отпустить, принять необходимые перемены, увидеть в них новое начало. Карта «Смерть» означает, что пора провести под прошлым черту и двигаться вперед. Она говорит: отпусти то, что больше тебе не служит.

– Они… тревожные, – говорит Тоши.

– Мама всегда говорила, искусство должно рождаться в тревоге и тревожить тех, кто спокоен.

Ру думает о чеке от психотерапевта. Она подходит к другой картине. Женское лицо, разделенное на две части.

– Мама называет ее «Апата», – поясняет Джо. – В честь греческой богини. У нее на бедре татуировка с этой богиней.

– А какую роль Апата исполняла у греков? – спрашивает Тоши.

– Она – воплощение обмана, жульничества и коварства, – говорит Джо. – Богиня лжи. Апата – один из злых духов, выпущенных из шкатулки Пандоры, и, освободившись, она бродила по земле тысячу лет, сеяла разрушения и использовала свой дар для обмана людей. Мама говорит, чаще всего люди обманывают сами себя, и поэтому лицо на ее картине расколото.

Ру поднимает бровь. Она подходит к странному шкафу, прибитому к стене перед столом – по сути, гигантской пробковой доске за открытыми дверцами. Из доски торчат булавки и виднеются дырки от уже вытащенных. Под некоторыми булавками – крошечные клочки бумаги, словно все резко посрывали.

– Для чего это? – спрашивает она.

– Для ее проекта.

– Какого проекта?

– Она многое держала в тайне, в том числе и это. Какой-то дурацкий большой секрет, до того секретный, что она запирала эти двери, когда им не занималась. И настолько большой, что нам пришлось переехать сюда с другого конца страны ради ее работы над ним. Она уверяет, он станет нашим большим прорывом.

– И она скрывала это от тебя?

Он глубоко вздыхает.

– Не знаю, зачем она его прятала, – он смотрит на доску. – Иногда мне кажется, она прятала вещи от себя, чтобы не приходилось смотреть на них без крайней необходимости.

– Значит, она сюда что-то крепила? – спрашивает Тоши.

– Не знаю. Я видел его исключительно с запертыми дверцами. На столе перед доской стоял ноутбук, но он исчез. Я искал везде. Не могу найти ни его, ни телефон.

Ру и Тоши снова переглядываются. Ни телефона. Ни компьютера. Пропала вся ее электроника?

В дверь студии кто-то стучит. Все удивленно оборачиваются.

Дверь со скрипом открывается.

– Джо? – появляется женщина. Она видит полицейских и округляет глаза. – Джо? Все в порядке?

Но Джо внезапно белеет как полотно. Молчит. Смотрит на дверь. Словно он ожидал увидеть мать.

– Я Ханна, – смущенно представляется незнакомка. – Ханна Коди из дома напротив.

Арвен

Тогда

7 июня, вторник

Двенадцать дней до ее смерти.

Сегодня у Арвен выходной, и она сосредоточена на работе в студии.

Она сидит за столом напротив собственноручно сделанного «шкафа» из пробковой доски. Дверцы можно закрыть и запереть, чтобы спрятать доску от любопытных глаз. Сейчас дверцы открыты, демонстрируя нечто вроде доски для расследования преступлений – следователи до сих пор используют такие в телешоу про убийства. Фотографии четырех жертв прикреплены сверху.

Перед Арвен стоит ноутбук, на экране мигает курсор. Дверь в студию заперта, и она закрыла жалюзи. Свет приглушен, и соляная лампа дарит комнате мягкое оранжевое сияние. В блюдечке дымится самокрутка с марихуаной. Рядом стоит бокал пино гриджио с тающим льдом. Еще одна бутылка вина охлаждается в холодильнике. Из колонок звучит легкий джаз. Арвен в своей среде, и когда она погружается в такую мысленную утробу, внешний мир растворяется. Реальность становится безвременной.

Она берет самокрутку, затягивается. Глубоко вдыхает и на несколько мгновений задерживает дым в легких, разглядывая старые газетные вырезки и фотографии, приколотые к доске. Ее взгляд прослеживает нити, связующие жертв с разными местами, родственниками, офицерами полиции и линиями времени. Арвен медленно выдыхает, закрывает глаза и погружается в события тридцатитрехлетней давности. В теплый день в прериях. 22 апреля 1989 года.

Она представляет равнины прерий, глубокие извилистые ущелья, колючие кактусы опунции с желтыми цветами, высокие столбы из песчаника, вылепленные ветром в причудливые формы.

Она переносится в Глен Дэнниг, городок рядом с Медисин-Хат.

Арвен открывает глаза, кладет самокрутку на край блюдца и начинает печатать.

«Первое, что увидел Возняк, – тело женщины, лежащей на спине перед диваном, с задранной до талии синей ночной рубашкой. Нижняя половина тела была обнажена, ноги выгнуты под неестественным углом. Она была вся в крови. Каштановые волосы до плеч закрывали лицо.

Согласно официальным материалам полиции, Возняк поспешил обратно в машину и вызвал подкрепление. Он не знал, есть ли в доме кто-то еще, а если есть, человек мог быть вооружен или в опасности. Он принес из багажника тактический щит, взял пистолет и стал ждать подкрепления.

Вскоре зазвучали сирены. Приехали еще три офицера из департамента, со скрежетом остановившись возле его машины.

Через одиннадцать минут после сообщения диспетчера команда из четырех офицеров полиции вскрыла переднюю дверь скромного домика в Глен Дэнниге.

Они не догадывались, что войдут в криминальную историю как первые свидетели одного из самых шокирующих убийств в стране.»

Арвен тянется за самокруткой. Делает еще одну долгую затяжку. Рассматривает фотографию сержанта Марка Возняка на доске. Она была сделана газетным фотографом больше тридцати лет назад. Возняк был простым патрульным сержантом. Честный взгляд. Густая каштановая шевелюра, гладкая кожа. Свежий вид. Возняк все еще работает копом в Королевской канадской конной полиции. Теперь у него седые, редеющие волосы. Он стал инспектором и руководит операциями конной полиции в Медисин-Хат. У него по-прежнему сильное лицо. Хорошее лицо. Добрые глаза, но их уголки опустились, придавая ему усталый вид. В тот день этим добрым глазам пришлось увидеть ужасающие вещи. Она вздыхает и тушит самокрутку. Делает глоток вина и начинает писать.

«Возняк никогда не забудет леденящую душу сцену, представшую перед ним и его товарищами в доме.

«С тех пор я повидал немало страшных картин, мертвых тел», – сказал Возняк журналисту из «Медисин-Хат стандарт» на десятую годовщину убийств. – «Но очень мало – с детьми, и еще меньше – с детьми, оставленными в таком состоянии… Я не понимаю – как можно совершить подобный кошмар. Жестокость. Не могу понять, даже теперь, столько лет спустя».

Через двадцать лет после ответа на вызов в скромный домик в мирном Глен Дэнниге Возняк выступил на телевидении: «Это было отвратительно, гнусно – я бы больше никогда не хотел такое увидеть. Это по-прежнему самая худшая сцена в моей жизни». Он помолчал, а потом в его взгляде появилось нечто странное. Он посмотрел прямо в камеру. «Если зло существует – в тот день оно было там. В том доме».

Арвен делает еще глоток вина, вспоминая, с чем столкнулся тем апрельским вечером Возняк. И печатает:

«Сначала он заметил кровь – на лестнице, на стенах в гостиной, на кухне, на полу, на задней двери. Возняк уже знал, что ждет его в подвале. Он видел в окно. Потом офицеры услышали плач.»

Внезапно Арвен чувствует волнение. Она перематывает страницы документа. Хочет вернуться к началу и подробнее описать экспозицию, колорит места. Ненадолго задумавшись, она пишет:

«Медисин-Хат известен как «Газовый город». Если верить туристическим сайтам, город может похвастать большим количеством солнечных дней в году, чем любой другой город Канады – в среднем 330 дней – и если зима сковывает прерии льдом, то летом здесь жарко и сухо. Когда в 1904 году под городом обнаружили месторождение газа, оно оказалось огромным – около 400 квадратных километров. Оно обеспечило растущий город таким объемом энергии, что фонари горели ночью и днем: это выходило дешевле, чем нанимать работников для выключения газовых фонарей.

Еще газ обеспечивал работу гигантских печей в богатом глиной регионе. Жар в печах позволял делать водонепроницаемые красные кирпичи, а благодаря запасам кирпичей на Западе началось активное строительство домов. А еще в ульевых печах делали знаменитую керамику, которую развозили по всему миру. Но почти постоянные вспышки из газовых колодцев и окружающих кирпичных фабрик, где люди тяжко трудились в мучительном зное, окрашивали небо в оранжевый цвет. Когда в 1907 году город посетил Редьярд Киплинг, его взору открылась инфернальная картина, о чем любят писать на туристических сайтах.

«Похоже, у этой части страны, – гласит его знаменитое изречение, – вместо подвала настоящий ад, а единственный люк туда – Медисин-Хат».

И действительно, настоящая сцена из ада предстала перед…»

За спиной у Арвен хлопает дверь. Она оборачивается, задевая бокал вина. Он с грохотом разбивается об плиточный пол. Над головой загораются яркие лампы. Колотится сердце. Арвен моргает от неожиданного, слепящего света, застигнутая врасплох и физически вырванная из своего далекого мира убийств.

– Мам?

– Господи! Джо!

Она вскакивает, роняя стул, спешит к доске и захлопывает дверцы. В крови бурлит адреналин, когда она резко поворачивается к сыну.

– Какого дьявола, Джо. Убирайся отсюда! – она указывает на дверь. – Как ты смеешь вот так врываться? Черт подери… Неужели нельзя просто постучать?

Ее сын стоит огорошенный. Арвен бросает взгляд на собственное отражение в зеркале на стене. Видит растрепанные, непричесанные волосы, вспоминает, что на ней по-прежнему ночная рубашка, сине-белая, как у погибшей женщины из ее истории, и это приводит ее в ярость. Потому что сын застал ее в таком виде, и ей это отвратительно.

– Я велела тебе никогда сюда не ходить. Никогда. Ясно? Что непонятного? Здесь мое рабочее место. Мое личное пространство. Мы с тобой делим коттедж, но не это место, Джо. Уходи.

Но Джо упрямо стоит, глядя на захлопнутые дверцы шкафа и слегка приоткрыв рот.

Арвен с тревогой задается вопросом, многое ли он успел увидеть.

– Прости, – уже тише говорит она. – Господи, Джо. Ты меня правда напугал. Я… Я погрузилась в работу.

Сын переводит взгляд на ноутбук, потом на стопку блокнотов, испещренных записями интервью, взятых до приезда сюда. Он смотрит на папку с вырезками из старых газет, потом на старый магнитофон и кассеты.

– Я просто зашел спросить, не хочешь ли ты поужинать, – тихо говорит Джо. – Я подогреваю остатки пасты. Зашел узнать, может, ты хочешь. Я…

– Джо, у нас договоренность насчет завтрака. На завтраке мы всегда вместе. Но если я решаю поработать допоздна, то пропускаю ужин. У меня здесь есть еда в холодильнике. Есть микроволновка.

Ее сын прекрасно знает – иногда она рисует всю ночь в противошумных наушниках, погрузившись в собственную голову, в свою психику, в свое сердце.

Он смотрит на пустые бутылки из-под алкоголя на столешнице, на бокал с вином, на дымящуюся в блюдце самокрутку, и Арвен вдруг четко ощущает запахи марихуаны и ладана и запах собственного немытого тела.

– Да, мам. Вижу, у тебя тут… наркота.

Она поджимает губы. Ее сын ее осуждает. И она снова упала в глазах своего мальчика. Арвен страдает и одновременно хочет защититься. Иногда ей кажется, что ей самой было шестнадцать буквально вчера. Она помнит, как чувствовала себя одновременно совершенно взрослой и ребенком. Иногда она ощущает себя на шестнадцать лет – словно подросток, заключенный в более взрослой и решительной женщине с дурной головой и слабеющим телом, изношенным из-за оборотов в стиральной машинке времени. Она не имеет права быть матерью.

Она не способна нести ответственность даже за себя саму.

С чего она вообще решила, что справится – сможет вырастить мальчика и соответствовать стандартам собственного сына? Чем она заслужила такого цельного человека? По логике, с такой матерью Джо должен был стать куском дерьма и сидеть в тюрьме. Но иногда плохие родители получают хороших детей.

Иногда хорошие родители получают самых худших детей.

– Это твой проект? – спрашивает он, кивнув в сторону доски. – Для этого мы приехали на запад?

Арвен глубоко вздыхает.

– Да. Ты… много успел увидеть? Ты долго стоял у меня за спиной, прежде чем включить свет?

– Что это за проект, мама?

– Джо, я не могу рассказать. Пока. Он… Сначала мне нужно его закончить. Собрать всю информацию. Я должна быть уверена.

– В смысле, тебе нужны доказательства? Как в тех телевизионных проектах, где ты работала?

– Вроде того. Да. Но это важнее. Гораздо важнее. Мы достигнем больших успехов.

Он смотрит на ее ноутбук.

– Важнее, чем твои статьи?

– Это книга, Джо. Мне пообещали аванс. Очень хороший.

– В смысле, деньги?

Она кивает.

– Ты работаешь в таверне под прикрытием или что?

У нее ускоряется пульс.

– Это… – она собиралась сказать, это тупо, но не хочет называть собственного сына тупым. Он – один из умнейших людей среди всех, кого она знает. Умнее ее, это точно. – Я работаю официанткой ради заработка.

– Так насколько велик аванс?

– Джо, пожалуйста, не сейчас.

– Я не понимаю, почему не сейчас – почему это должно быть секретом? Почему от меня? Я умею хранить секреты, мама. Ты должна сказать мне правду. Ты вырвала меня из жизни и заставила проехать через полстраны, в очередную новую школу. Ты заставила меня расстаться с друзьями и не можешь внятно объяснить зачем?

Она глубоко вздыхает и смотрит сыну в глаза. Такие же, как у отца. Она лишила Джо и этого – связи с отцовской стороной семьи. Связи с его японским культурным наследием. Она знает, ее сын остро нуждается в чувстве принадлежности, в возможности пустить корни. Но возможность давно упущена. Она даже не рассказала отцу Джо о беременности. Арвен просто исчезла из его жизни. Как сбегала от столь многих пугающих вещей. Истинная близость, пробуждающаяся любовь к отцу Джо стали такими всепоглощающими, что она сбежала. Она не знает почему. И пыталась понять большую часть жизни.

– Это связано с преступлением, Джо, – тихо говорит она. – С настоящим преступлением. Ужасным преступлением. Совершенном много лет назад.

Он стоит, замерев. Он ждет. В глазах горит надежда. Арвен становится больно. Она ближе к истине, чем когда-либо.

– Я получила инсайдерскую информацию, – рассказывает она. – Примерно восемнадцать месяцев назад. Больше никто не знает.

– Какую-то зацепку?

Она кивает.

– Она привела к другим, и наконец я докопалась до главного. Я пишу историю того преступления.

– Это убийство?

– Больше одного убийства.

Он медленно переводит взгляд на ноутбук.

– Эти убийства – их совершили здесь? В Стори-Коув? Участники истории все еще здесь живут?

– Большего я пока рассказать не могу. По моему… контракту требуется эксклюзивный материал, и все ужасно конфиденциально. Если допустить утечку, я могу потерять преимущество, аванс и всю сделку.

– Ты врешь. Нет никакого контракта.

– Будет, Джо. Скоро. Когда я напишу достаточно и материал одобрят.

– И сколько потребуется времени? Сколько чертового времени на этот раз?

На мгновение она теряется, не желая снова обманывать сына.

Выругавшись, он направляется к двери.

– Джо…

Он оборачивается. Все еще надеясь на правду.

Вместо этого Арвен говорит:

– Дверь в студию была заперта. И ты даже не постучался. Ты открыл ее ключом. Почему?

Он смотрит на нее с осуждением. И Арвен снова задается вопросом, многое ли он успел разглядеть на доске.

Она протягивает руку.

– Дай мне ключ, Джо. Мне нужны все ключи от моей студии.

Он швыряет ключ на стол. Он с грохотом пролетает по поверхности и падает на пол, рядом с осколками стекла и разлитым вином. Он уходит.

Выругавшись, Арвен спешит к двери, немного покачиваясь из-за вина и каннабиса – но она не может писать эту историю, не притупляя края. Хватается за дверной косяк, чтобы удержать равновесие. Она зовет сына, идущего через лужайку к коттеджу.

– Джо! – зовет она.

Он оборачивается и кричит в ответ:

– Я пришел пригласить тебя на ужин, потому что привел подругу из школы, мама. Я подумал, возможно, ты захочешь с ней познакомиться.

– С ней?

Он продолжает идти к двери коттеджа.

Она бежит за ним босиком по влажной траве.

– Джо!

Он идет дальше.

– Джо! Кто она?

Он останавливается у входа в коттедж.

– Ее зовут Фиби. Фиби Брэдли. Она живет на нашей улице и тоже мечтает стать художницей, и я подумал, ей было бы здорово познакомиться с моей мамой. Но знаешь? Это была тупая идея. Мне за тебя стыдно.

– Джо!

Он заходит внутрь и хлопает дверью.

– Нет, – шепчет она. – Ох, Джо, нет. Только не Брэдли.

Ру

Сейчас

– Насколько хорошо вы знаете Джо и его мать, миссис Коди? – спрашивает Ру у соседки, стоя на обочине дороги рядом с машиной, пока Тоши убирает в пакет расческу и зубную щетку, попутно наблюдая за Джо, собирающим все необходимое.

– Я познакомилась с ними около трех недель назад, когда они сюда переехали. Саймон – мой муж – уже знал Арвен, она работает в таверне. Это Саймон отвез сегодня утром Джо в участок, чтобы тот сообщил о пропаже матери. Это… она? На пляже?

– Официального подтверждения пока не было, но мы полагаем, это мама Джо.

Она кивает.

– Понимаю. Мы присмотрим за Джо, пока… Сколько понадобится. Насколько я знаю, больше у него никого нет. Он дружит с Фиби Брэдли, но…

Она смолкает, глядя на лес.

– Но что?

Дует ветер, и Ханна Коди смахивает с лица прядь светлых волос.

– Лили была очень недовольна, что Фиби встречается с мальчиком старше нее. Но Джо хороший парень. Дружит с нашими детьми. Наш сын – ровесник Мэттью Брэдли, а дочь, Фиона – лучшая подруга Фиби. Я понимаю тревогу Лили, но… Не знаю. Мне кажется, она отреагировала слишком остро. Ее как-то особенно беспокоит разница в возрасте, и она так и не объяснила причину, хотя я спрашивала. Подозреваю, дело в ее собственном прошлом… Поверить не могу, что именно Том нашел Арвен.

– Когда вы видели Арвен Харпер в последний раз, миссис Коди?

– Вчера, у нас на барбекю. Я не видела, когда именно она ушла. Началась гроза, и большинство гостей разошлись рано. Она осталась.

– Нам понадобится список всех ваших гостей.

– Это необходимо? Я бы не хотела…

– Необходимо. Еще, насколько мы знаем, в домике для бассейна возникла какая-то ссора между Арвен Харпер и Лили Брэдли?

Ханна моргает. Смотрит на дорогу.

– Я… Меня там не было. Я ничего не видела и не слышала. Саймон видел. Он пошел в домик, увидев, что туда отправился Том. Он говорит… Похоже, они ссорились из-за детей. Больше я ничего не знаю. Сразу после этого Лили и Том уехали. Лили была в ярости. Арвен осталась чуть дольше и выпила еще. Мне она показалась… беспечной.

Ру смотрит на Ханну. Она чувствует: в этом тупике происходит гораздо больше, чем кажется на первый взгляд.

– А ваш муж, Саймон, просто высадил утром Джо у полицейского участка? Не стал заходить, чтобы помочь Джо составить заявление?

Ханна сглатывает.

– Я повезла детей в школу, а у Саймона была лекция. Когда Джо вышел и рассказал, что не может найти маму, Саймон предложил подвезти его до участка по дороге в университет. Он спросил Джо, нужна ли помощь, но Джо сказал, что справится сам. Мы знали: полиция о нем позаботится.

– Кто-нибудь еще из гостей присутствовал при ссоре в домике? – спрашивает Ру.

– Не думаю. Некоторые гости слышали крики. Ругательства. Звон стекла.

– А где в это время были Джо и Фиби и остальные дети?

– Ну, когда начался дождь, гром и молнии, все пошли в дом или в укрытие, и большинство детей отправились в подвал, у нас там большая комната отдыха. А потом все разошлись по домам. Знаете, это совсем не похоже на Лили – выходить из себя. Она всегда… такая собранная. Ответственная. Она психотерапевт. Привыкла, что пациенты каждый день, долгими часами вываливают в ее кабинете свое дерьмо. Она умеет с таким справляться, но, думаю, здесь просто было… личное.

– А Том Брэдли? По вашим ощущениям, насколько хорошо он знал Арвен Харпер?

Ее глаза чуть сужаются. Она снова отводит взгляд, словно размышляя, что рассказать.

– Том… Не знаю. Как и Саймон, он общался с Арвен в таверне. Саймон, Том и другие парни из Корделя собираются в «Красном льве» каждую пятницу, на так называемый «счастливый час», который нередко растягивается до поздней ночи. Арвен была их постоянной официанткой, – она бросает взгляд на коттедж. – Том поселил ее сюда.

– Что вы имеете в виду?

– Она искала жилье со студией. Это место освободилось, и Том знаком с владельцами. Он позвонил им и порекомендовал Арвен.

Ру медленно кивает и прячет руки в карманы пальто – снова налетает ветер и собираются облака. Кажется, будто на дворе осень, а не лето. Типично для местного климата.

– А где ваш муж сейчас? – спрашивает Ру.

– На работе. Как я сказала, ведет занятия. В этом году он преподает на летней программе.

Тоши и Джо выходят из коттеджа. Джо несет сумку с одеждой и рюкзак. Ру говорит:

– Мне нужен список всех, кто приходил вчера на барбекю, с контактными телефонами. И, возможно, позднее вам нужно будет прийти в участок и дать официальные показания.

Ханна Коди бледнеет.

– Вы… думаете, это не было случайностью?

– На данный момент мы рассматриваем смерть как подозрительную.

Подходят Джо и Тоши.

– Спасибо за уделенное время, миссис Коди. И за ваше предложение позаботиться о Джо. Сейчас мы оцепим коттедж и студию, а чуть позже вернемся за списком гостей, вы сможете его подготовить?

Когда приближается Джо, Ханна понижает голос до шепота:

– Смерть его матери связана с убийствами бегуний?

– Почему вы спрашиваете?

У нее горят глаза.

– Просто… Джо сказал, его мама ушла бегать. Одна. Ночью, в лесу. А теперь она мертва. А вы – ведущий следователь остальных дел, связанных с Убийцей Бегуний.

– Как я сказала, мы ведем расследование, – отвечает Ру. Она снова переводит взгляд на дом Коди, потом на чердачное окно. Саймон Коди – следующий в очереди на допрос.

Ру

Сейчас

– Не ожидала, что в это время года в университете столько студентов, – говорит Ру.

– У нас есть летние курсы, – профессор Саймон Коди устало смотрит на нее из-за стола. Они в его кабинете, в Корделе. За окном виднеется вечнозеленая изгородь, и Ру видит студентов, гуляющих под каштанами.

У Коди – мальчишеское лицо и копна густых каштановых волос, чуть тронутых нитями седины. Довольно высокий, с телосложением бегуна. Ру предполагает, что ему около шестидесяти, как и его другу, профессору Тому Брэдли. Коди излучает контролируемую энергию, высокомерие, которое Ру часто встречает у пожилых мужчин, сидящих в академических башнях и разглагольствующих о мире и общественных системах, хотя сами они живут и работают весьма далеко от реальности.

Книжные полки за его спиной заставлены работами Сартра, Платона, Декарта, Рассела, Юма, Канта, Ницше, Маркса, Локка, Фуко и Макиавелли, кроме того, там стоит бронзовый бюст, подписанный как «Гиппократ», а на стене висит классическое полотно с Сизифом, заталкивающим камень на гору.

Другая стена покрыта потрясающими фотографиями птиц – от уток и лебедей до орлов и стервятников, сидящих на трупе зебры.

– Это ваши снимки? – спрашивает она, кивнув на фотографии.

– Да. Я увлекаюсь бердингом.

– И, я вижу, вы с Томом оба бегуны, – она улыбается и кивает в сторону другого фото: Саймона Коди и Тома Брэдли в одежде для бега. Оба держат медали. – Похоже, это Бостонский марафон?

– Детектив, через несколько минут у меня занятие. Чем могу помочь?

Она достает блокнот и ручку, открывает планшет. Он пристально смотрит на блокнот. Его черты ожесточаются.

– Спасибо, что привезли сегодня утром в участок Джо Харпера.

– Это меньшее, что я мог сделать. Звонила Ханна, сказала, что, скорее всего, на пляже Гротто нашли его мать.

Она смотрит ему в глаза. Он не моргает.

– Вы хорошо знали мать Джо?

– Так это правда она?

– Мы предполагаем, что да.

Он облизывает губы и кивает.

– Она жила напротив нас и была нашей постоянной официанткой в «Красном льве». Страшная новость. Очень сочувствую Джо.

Ру ждет, но больше он ничего не говорит. Его молчание весьма красноречиво. Но пока она не понимает, что оно значит.

– Значит, вы решили не сопровождать Джо в участок для подачи заявления о пропаже его матери?

Он прищуривается.

– Я знал, у вас он будет в хороших руках. Слушайте, меня ждут студенты. Мне нужно…

– Мне нужны ответы на вопросы, сэр. Но мы всегда можем поговорить в участке – возможно, вы предпочтете приехать туда и дать показания на камеру?

Он медленно, глубоко вздыхает.

– Если можно, побыстрее.

– Когда вы видели Арвен Харпер в последний раз?

– В нашем доме, прошлым вечером.

– Во сколько она ушла?

– Не знаю. Кажется, она ушла домой около… восьми вечера.

– Вы видели, как она уходила?

– Да, видел. Она ушла одна из последних и очень много выпила. Как и все мы.

– Насколько я знаю, вы стали свидетелем ссоры в домике для бассейна?

– Кто вам сказал?

Она молчит.

Он трет подбородок.

– Я был на кухне. Из-за грозы все поспешили в дом. Том смотрел на молнии из кухонного окна. И увидел, как Лили, его жена, идет в домик для бассейна с Арвен. Ему показалось, они ссорятся. Он забеспокоился и решил пойти проверить. Но вернулся не сразу, и я отправился следом, проверить, что происходит. И услышал, как они втроем друг на друга кричали.

– О чем?

– Слов я не расслышал. Только крики. И звон бьющегося стекла. Я зашел внутрь. Они все… были весьма рассержены. Том взял Лили за руку и сказал, им пора домой. И он, и Лили дрожали. Он не рассказал мне, что случилось. Он хотел сразу отвести Лили домой и сказал, что вернется за детьми позже – они все были внизу, в комнате для развлечений. Я налил Арвен еще выпивки в домике для бассейна – она сказала, ей нужно успокоиться. Но она была весьма… оживленной. С блестящими глазами. Возбужденная. Я решил, она под чем-то.

– Под чем-то?

– Под наркотиками. Она употребляла. Я спросил, из-за чего они поссорились, а она просто рассмеялась. И все.

– А вы как думаете, в чем могла быть причина?

Он смотрит на Ру. Она почти видит, как крутятся шестеренки в его голове, пока он размышляет, что сказать.

Он тихо говорит:

– Это не мое дело, но Ханна сказала, что Лили подозревала Тома в измене.

– С Арвен Харпер?

– По словам Ханны, так думала Лили.

Ру наклоняет голову набок.

– Том Брэдли – ваш хороший друг?

– Да.

Она поджимает губы.

– Что думаете? У вашего друга был роман с Арвен Харпер, вашей официанткой из «Красного льва»?

– Спросите у него сами.

Она медленно кивает.

– И это Том Брэдли помог Арвен Харпер поселиться напротив вашего дома?

– Слушайте, если у вас нет ко мне конкретных вопросов, – он отодвигает стул и поднимается на ноги, – мне пора на занятие.

Он собирает бумаги и начинает складывать их в портфель.

– Она вам нравилась?

– Что?

– Вам нравилась Арвен Харпер?

Он замирает.

– Она – да, нравилась всем нам. Она была веселой. Легкой в общении. Вдохнула в нас, стариков, новую жизнь. Новости меня очень огорчили, – он берет портфель. Потом, словно решив добавить эмоций, говорит: – Сегодняшние новости стали настоящим шоком. Я… Вы еще не знаете, что случилось? Ханна сказала, все могло произойти не случайно.

– Это мы и пытаемся выяснить.

– Ну, если больше вопросов у вас нет, – Коди выходит из-за стола и направляется к двери кабинета, – мне пора идти к студентам.

Он ждет, положив ладонь на ручку двери.

Ру убирает блокнот и ручку обратно в сумку, встает на ноги и расправляет блейзер. Она смотрит в окно, на молодых студенток, идущих по дорожке, пока ветер заигрывает с их волосами и юбками. Коди не выглядит ужасно потрясенным смертью своей соседки и общительной официантки, которая их всех осчастливила. Ру выходит из кабинета, и Коди закрывает дверь. Потом запирает на ключ.

– Хорошего дня, детектив, – желает он.

Она кивает и идет по коридору к выходу из здания.

Он кричит ей вслед:

– Те леса – знаете, в них полно бездомных.

Она останавливается, поворачивается.

Он подходит к ней.

– Но, думаю, вы и сами прекрасно осведомлены, – говорит он, понизив голос, пока мимо проходят две студентки. – Об этом много говорили в новостях. Один из членов городского совета, планирующий баллотироваться в мэры, в рамках своей компании обещает очистить тот лес от бродяг. Это Вирджиния Уингейт. Вам следует с ней поговорить. Или с самими бродягами. Может, кто-то из них что-нибудь видел или сделал. Моя дочь сказала, что они с Фиби Брэдли недавно видели одного. Он перед ними оголялся.

Ру смотрит ему в глаза.

– Вы об этом сообщили?

– В полицию – нет. Но я поговорил с Вирджинией.

– Когда это произошло?

– В прошлую среду.

– А почему вы не написали заявление на человека, оголявшегося перед вашей дочерью?

Он колеблется, потом резко напрягается.

– Мне не интересно играть в «ударь крота», детектив. Это – последствия большой, систематической проблемы. Леса необходимо очистить.

Ру

Сейчас

Ру и Тоши возвращаются на Оак-Энд, паркуются возле дома Коди и ждут, когда Ханна Коди вернется с детьми из школы. Джо Харпер – в доме. Когда они постучали в дверь, он сказал им, где Ханна.

На подъездную дорожку поворачивает серебряный «Мерседес». Внутри четверо детей.

– Бинго, – говорит Тоши, нащупывая ручку двери. – Она привезла с собой из школы детей Брэдли.

– Наверное, чтобы избежать журналистов, поджидающих возле их дома, – Ру выходит из машины. – Бедным детям всегда достается сильнее всего, когда их родители напортачат.

Ру и Тоши подходят к «Мерседесу», когда с водительского места вылезает Ханна.

Тоши бормочет:

– Выглядит раздраженной.

– Что такое, детективы? – спрашивает Ханна, когда они подходят ближе.

Маленький мальчик с тяжелым рюкзаком вылезает с заднего сиденья седана. За ним следует девочка с темно-розовыми волосами.

Ру узнает дочь Брэдли, которую она видела у них в доме рано утром. Фиби.

Округлив глаза, маленький мальчик говорит Ру:

– Вы расследуете убийства!

– Никто не сказал, что это убийство, Мэттью, – поправляет Фиби. Она явно плакала – опухшие глаза, подтеки туши на напудренном лице. Одета во все черное, ноги покрашены черным лаком. На футболке нарисован человеческий череп. На шее висит цепочка с серебряным анкхом.

Ру приходит на ум слово гот.

– Но она расследует убийства, – упорствует Мэттью. – Это она рассказывала по телевизору об Убийце Бегуний. И в школе все сказали, она детектив по убийствам.

Из «Мерседеса» выходит еще одна девочка и мальчик. Дети Коди.

– Мелкий придурок, – шипит Фиби. – Ты подумал о Джо? Речь о его маме, кретин.

Ее глаза наполняются слезами. Перекинув через плечо рюкзак, она направляется к входной двери дома Коди. Джо стоит у окна, наблюдает за ними и ждет Фиби.

Ру мягко улыбается Мэттью.

– Типичная старшая сестра.

Он корчит рожицу, но в глазах по-прежнему виден восторг, когда он переводит взгляд с Тоши на Ру и обратно.

– Мой папа нашел тело. Я видел вас сегодня утром, из своей комнаты. Она у меня на чердаке, как у мистера Коди, – Мэттью показывает на слуховое окно верхнего этажа дома Коди, где Ру раньше видела силуэт. – Кабинет мистера Коди занимает весь чердак, как сторожевая башня с обзором на 360 градусов. Он, как и я, может наблюдать за происходящим со всех сторон. Он учит меня делать хорошие снимки предметов наблюдения.

Ханна говорит:

– Мэттью, Фиона, Джейкоб, идите домой. Я сама поговорю с детективами.

– А ты что-нибудь видел из своей «сторожевой башни» сегодня утром, Мэттью? – спрашивает Ру, пытаясь воспользоваться шансом.

– О да! И фотографировал! Однажды я стану полицейским фотографом или фотожурналистом. Я видел, как папа уходил на пробежку, очень рано утром. В грозу. Было еще темно, он взял фонарик. А когда он вернулся без куртки и без фонарика, то пошел прямо в сарай, где…

– Мэттью! – Ханна хватает ребенка за руку и оттаскивает от Ру. – Твоя мама велела вам ни с кем не разговаривать. Только в присутствии адвоката. Иди домой.

– Почему?

– Потому, – отрезает Ханна. – Просто иди домой. Пожалуйста, – на ее лице отчаяние. – Фиона, отведи Мэттью и Джейкоба домой.

– У нас есть вопрос к вашей дочери, – говорит Ру. – Вы не против, миссис Коди?

Ханна смотрит на нее с беспокойством.

– Что за вопрос?

– Ваш муж сказал, что Фиби и Фиона наткнулись в лесу на незнакомца, – говорит Ру.

Во взгляде Ханны появляется паника.

– Фиона? – говорит Тоши. – Можешь рассказать, что случилось?

Фиона бросает взгляд на мать.

Ханна говорит:

– Джейкоб, Мэттью, домой. Быстро.

Мальчики неохотно шагают прочь, и Фиона ждет, пока они уйдут.

– Ничего особенного, – тихо говорит девочка. – В прошлую среду мы с Фиби пошли в лес, и возле поляны был какой-то человек, вот и все, – она опускает взгляд, покраснев. – Он… наблюдал за нами через кусты.

Ханна ахает.

– Что? Фи, ты мне не говорила!

Лицо Фионы становится пунцовым.

– Я знала, ты отреагируешь слишком бурно, как сейчас. И Фиби просила не говорить.

– Это важно, Фи. Тот человек мог быть опасен, – Ханна взволнованно смотрит на Ру, потом на Тоши. – Клянусь, если бы я узнала, мы бы приехали и подали заявление.

– Ваш муж был в курсе произошедшего, – говорит Ру, пристально наблюдая за Ханной.

– Я… Я рассказала папе, – подтверждает Фи.

Похоже, Ханна в шоке. На какое-то время ее покидает дар речи.

– Вы… думаете, этот человек… думаете, он как-то связан с… утренним происшествием?

Тоши достает блокнот.

– Можешь его описать, Фиона?

Она теребит лямку рюкзака, висящего на плече.

– Мы его толком не видели. Он был в черном худи и черных штанах. Когда мы на него закричали, он убежал в кусты.

– А что вы с Фиби делали на поляне, Фиона? – спрашивает Тоши.

Она сглатывает.

– Ничего. Просто стояли.

– Фиона, – мягко говорит Ру. – Ничего страшного, если вы делали то, что может не понравиться родителям. Потому что это гораздо важнее, и я уверена, они не рассердятся, правда, миссис Коди?

– Конечно. Конечно, – быстро соглашается Ханна. – Говори, Фиона.

– У Фиби была пачка сигарет. И клубничная водка. Мы пошли… ну, знаете, на поляну, куда дети ходят курить и все такое.

– Господи, Фи, – шепчет Ханна. – Почему ты мне не рассказала?

– Из-за водки и сигарет.

– Но ты рассказала папе.

Она сглатывает.

– Он обещал об этом позаботиться и рассказать Вирджинии Уингейт из городского совета, которая собирается очистить леса, и велел мне больше туда не ходить. Он говорит, лес стал плохим местом.

Ру и Тоши обмениваются взглядами.

Ру спрашивает:

– Как думаешь, сколько лет этому человеку?

– Не знаю. Не старый. Он двигался быстро. Легко.

– Цвет кожи и волос?

– Кажется, он белый. Волос я не видела.

– А другие дети его видели?

Она качает головой.

Ру и Тоши благодарят Фиону, и Ханна отдает им составленный список посетивших барбекю гостей. Когда Ру и Тоши возвращаются в машину, Ханна уходит в дом с Фионой. Детективы видят, что Фиби и Джо наблюдают за ними из окна гостиной.

– Здесь со всеми что-то не так, – тихо замечает Тоши.

– И не говори. Нужно найти способ увидеть фотографии Мэттью.

– Без ордера не получится, – говорит Тоши.

Когда Ру заводит машину, у нее звонит телефон. Это Фарид. Она включает звонок на громкую связь.

– Привет, док, – здоровается она. – Время назначено?

– Завтра в восемь утра, – отвечает Фарид. – Мне удалось пораньше впихнуть вашу бегунью в свое расписание.

– Спасибо. Я твоя должница.

– Обещания, обещания.

Ру отключается и заводит машину. Тоши вглядывается через лобовое стекло в конец тупика, на начало тропы, исчезающей среди высоких, густых деревьев.

– Я знаю, где находится та поляна, куда ходят дети, – говорит Ру. – Отправим туда отряд завтра утром, перед рассветом – нужно прочесать северную часть тропы и допросить всех, кто там спит.

Одержимость

Истинная История Преступления

Тремя дополнительными офицерами, ответившими на просьбу сержанта Возняка о подкреплении, были констебли Гарри Вулкот, Леон Конти и Дэл Маник. Конти обладал навыками экстренного реагирования, и он организовал небольшую группу в боевой порядок. Единым отрядом они поднялись по лестнице и выбили запертую переднюю дверь.

Офицеры зашли внутрь, подняв оружие, их сердца бешено колотились.

Кровь покрывала стены, а в подвале слышался плач.

Конти жестом попросил Вулкота и Маника остаться на первом этаже. Они с Возняком осторожно спустились в подвал.

Они зашли в комнату для отдыха.

Спинкой к лестнице стоял диван. За ним, возле ступеней, лежал мужчина около ста восьмидесяти сантиметров ростом. Рядом с ним, на ковре – окровавленная отвертка. Темные волосы, бледная кожа. Лысеющая голова. Густые усы. Крепкий мужчина в одних трусах-боксерах. Его торс покрывали раны. Правая глазница стала зияющим отверстием, наполненным кровью. Его руки были подняты, а кулаки сжаты, словно он собирался драться. Но он уже окоченел.

Плач послышался снова. Офицеры обернулись. Маленький терьер скулил и дрожал рядом с мертвой женщиной, которую Возняк увидел через окно, когда только приехал на вызов. Собака гавкнула и снова заскулила.

Возняк попытался сглотнуть. Эмоции жгли глаза.

Тело женщины – обнаженной ниже талии – тоже было покрыто ранами.

В этот момент Возняк понял, что ковер у него под ногами пропитался кровью. Он хлюпал от его движений. Окно подвала было открыто.

На стене в раме висела большая семейная фотография. Погибший мужчина. Погибшая женщина. И двое детей – девочка лет двенадцати и мальчик помладше, лет восьми-девяти. Ровесники детей Возняка. Он подумал о крови на лестнице.

– Дети, – прошептал он. – Черт подери, где дети?

Ру

Сейчас

Ру нажимает клавишу на ноутбуке, и полученная от Джо фотография Арвен Харпер появляется у нее за спиной, на экране конференц-зала.

Собравшаяся за столом группа умолкает.

Как ведущий следователь, Ру руководит командой из шести человек – три капрала и три констебля, все обученные детективы. Один из них, констебль Генри Хейг – доверенное лицо, которому поручено сопоставление документации по делу и условий для получения ордеров. Тоши называет Генри «бумажным тираном», потому что он постоянно возвращает офицерам документы для более последовательных формулировок.

Начальник Ру, сержант Люк Холдер, тоже присутствует на брифинге. В ее распоряжении – отдел судебно-медицинской экспертизы и криминалистические лаборатории, а еще она может использовать на заданиях офицеров полиции Стори-Коув.

– Мы предварительно определили личность, – она указывает на изображение. – Арвен Харпер, женщина, сорок один год. Мать-одиночка. Живет в Стори-Коув на Оак-Энд. Харпер, художница, работала в домашней студии и подрабатывала официанткой в таверне «Красный лев». Ее сын, Джо Харпер, шестнадцать лет, сообщил о ее исчезновении. Судимостей в системе не обнаружено. Предыдущее место работы – журналистское расследование по контракту – преимущественно для Си-би-си.

Ру рассказывает команде, что произошло с тех пор, как в службу 911 поступил звонок от доктора Тома Брэдли.

Холдер складывает руки на груди и откидывается на спинку стула.

– Мы оставим это дело себе? Есть причины думать, что оно связано с убийствами на Гус-Трэйл и Эльк-Лейк? Или передадим его другой команде?

Ру напрягается. Она хочет оставить дело, и не важно, связано оно с Убийцей Бегуний или нет. По причинам, которые она не готова сформулировать даже себе. Ей нужно контролировать данное расследование.

– Интуиция подсказывает мне его оставить, – говорит она. – Перерыв между смертью Арвен Харпер и последним нападением Убийцы Бегуний как раз соответствует передышкам нашего неизвестного субъекта, после которых у него вновь пробуждается жажда насиловать и убивать. Погодные условия тоже соответствуют – сильный дождь, низкие облака. Место подходящее – густой, уединенный лес. И жертва тоже – белая бегунья, одна, схожей внешности и возраста. Тупая травма головы…

– Могла возникнуть из-за падения, – вставляет Тоши.

– Вскрытие расскажет нам больше, но да.

– И никаких явных признаков изнасилования? – уточняет Люк.

– Нападение могли прервать, – возражает Ру. – Она могла оттолкнуть его, сбежать в густые кусты и спрятаться. Похоже, она боролась с ним на краю скалы. Она могла упасть со скалы прежде, чем убийца успел провернуть привычную схему. И еще вот, – она снова нажимает кнопку.

На мониторе появляется фотография погибшей, чья голова накрыта красной курткой. Она подчеркивает:

– Закрытое лицо и жестокая травма головы – постоянная деталь нападений Убийцы Бегуний, и ключевая, поскольку закрытые лица остаются скрытой уликой в остальных трех убийствах. Об этой детали не сообщалось никому за пределами этого кабинета, – помолчав, она добавляет: – Как и тот факт, что убийца забирал трофеи. Пряди волос и украшения жертв.

Люк спрашивает:

– А Брэдли подтверждает, что закрыл ее лицо?

– Да, – говорит Ру. – Как выяснилось, Брэдли еще и бегает марафоны. В офисе его друга, Саймона Коди, есть фотография – они вдвоем получают медали на Бостонском марафоне. Тропы на Эльк-Лейк и Гус-Трэйл должны быть ему знакомы. Это популярные маршруты на длинные дистанции.

Тоши говорит:

– Ну, это еще предстоит узнать, насколько часто Брэдли посещал те тропы?

– Я отправила образцы его ДНК в частную лабораторию, где результаты получат быстрее, – говорит Ру. – Еще я отправила им образцы спермы из дела Убийцы Бегуний, и, если ДНК совпадут, мы его поймали. Разумеется, частная лаборатория не сможет провести проверку по федеральной базе данных, у них нет полицейского доступа. Но мы получим быстрые результаты, сразу поймем, он это или нет, и сможем двигаться дальше.

Чувствуется всеобщее волнение. Иногда достаточно лишь удачного случая, даже если он происходит спустя годы. Убийца совершает ошибку, делает глупость – например, нападает слишком близко к дому. Или жертва обороняется, и все идет не по плану. Том Брэдли мог поскользнуться.

– А что насчет Саймона Коди? – спрашивает Люк.

– Продолжаем наблюдать за ним, – говорит Ру. – Арвен Харпер дружила с обоими мужчинами. Как и со всеми остальными в таверне «Красный лев». Последний раз ее видели на барбекю у Коди, где у нее, как сообщается, произошла ссора с Томом и Лили Брэдли в домике у бассейна. Единственным свидетелем их конфликта – или его части – по-видимому, был Саймон Коди. Джо Харпер сказал, что последний раз видел свою мать на том барбекю. Однако Брэдли нанял адвоката и больше не сотрудничает. Как и его жена. Мы получили список гостей, присутствовавших на барбекю, и начали опрос в поисках дополнительных свидетелей. Может, кто-нибудь – собачник, другой бегун – видел, как Арвен чуть позже направлялась на пробежку. Или как выходил Брэдли. У нас уже есть свидетельские показания члена городского совета Стори-Коув Вирджинии Уингейт. Она ждала в машине свою дочь, которая была на сеансе у Лили Брэдли. Уингейт увидела, как в калитку со стороны переулка зашел Брэдли в белой футболке с темными пятнами, возможно, крови. По ее утверждению, у футболки на спине был большой круглый логотип – черный. Она не помнит, чтобы у Брэдли в руке был фонарик. У него на голове ничего не было. Волосы промокли. Но когда Брэдли встретил меня возле дома после звонка в 911, на нем были синяя футболка и оранжевая куртка – мы забрали их в качестве улик.

– Значит, он переоделся, – констатирует констебль Джорджия Бакманн, которая все скрупулезно записывает. В команде она – одна из новичков.

Ру кивает.

– Верно. Если мы сможем получить ордер на обыск, мне нужна та белая футболка, – она берет бутылку с водой, делает большой глоток. Закручивая крышку, Ру продолжает: – И мне нужны фотографии Мэттью Брэдли, который сделал снимки отца, когда тот вернулся с прогулки.

В разговор вступает Тоши.

– Мы планируем прочесать лес к северу от тропы – по сообщениям, там обосновались бродяги. Возможно, кто-нибудь что-то видел. А еще мы ищем потерянный фонарик Брэдли.

– Бродяга или какой-нибудь любопытный могли оставить третий вид следов, ведущих к скале.

Ру говорит:

– На данный момент больше всех нас интересует Том Брэдли, но, как я сказала, он под защитой и не отвечает на вопросы, – помолчав, она добавляет: – Он нанял Клайстер.

Один из детективов тихо присвистывает.

– Да ты шутишь.

– Если он обратился к Клайстер, – говорит Бакманн, – готов поспорить, он виновен как дьявол. Невиновные не нанимают таких адвокатов.

Кто-то смеется.

– Итак, вскрытие завтра, в восемь утра, – сообщает Ру. – Мы с Тоши будем наблюдать. Когда личность покойной будет официально подтверждена, Тоши с командой обыщут жилище Харпер, в первую очередь ради электроники – на ее теле не нашли телефона, а сын сказал, она всегда берет на пробежки мобильный. Я нанесу визит в ее место работы, таверну «Красный лев».

Ру раздает задания остальной команде – в том числе полную проверку биографий Тома Брэдли и Саймона Коди и созвон с гостями, посетившими барбекю.

– Виктимология поможет определить, было ли нападение на Арвен Харпер случайным или она стала умышленной целью. Так что давайте выясним, кем была Арвен Харпер. Зачем она приехала в город, кем были ее друзья. И чем она занималась в последние минуты, часы, дни, недели перед смертью.

Ру умолкает и смотрит всем по очереди в глаза.

– Ладно, давайте все поспим и завтра примемся за дело.

Волновой эффект

Сейчас

Смерть Арвен – словно булыжник, брошенный в тихие воды Стори-Коув, и волны расходятся гигантскими, концентрическими, многочисленными кругами, попадая в каждый дом, каждую жизнь района, затрагивая абсолютно все.

Эта мысль приходит в голову Лили, когда она сидит рядом с Томом на диване в гостиной и смотрит новости. Репортер на экране стоит с микрофоном возле центрального полицейского участка.

Потом появляется видео, где Диана, Лили и Том приезжают к Брэдли домой. Лили с растущим ужасом видит свой красивый баклажановый дом с зелеными карнизами. Камера ненадолго останавливается на ее табличке.

Оак Три Терапи, Л. Брэдли, к. н.

В горле поднимается желчь. Она бросает взгляд на Тома. И нечто, увиденное в его лице, наполняет ее ужасом.

Том отводит глаза и переключает канал.

– Следователи по убийствам почти ничего не рассказывают о теле бегуньи, найденном…

Он снова переключает канал.

Экран заполняет запись, как машина Дианы подъезжает к их дому. Слышен голос репортера:

– Миссис Клайстер? Миссис Клайстер, вы защищаете профессора Брэдли? Его обвинили…

У Тома звонит телефон. Лили подпрыгивает.

Он выключает звук на телевизоре, достает из кармана телефон, бросает взгляд на экран, мягко ругается и отвечает на звонок.

Он слушает, и Лили напрягается, наблюдая за изменениями на лице мужа.

Том говорит в трубку:

– Но я ничего не сделал. Я просто ее нашел…

Он слушает, кивает. Вешает трубку. Отрешенно смотрит в пустоту.

– Том? – говорит Лили.

Он прочищает горло.

– Это декан. Руководство провело экстренное совещание и приняло решение, что мне следует немедленно уйти в отпуск, прямо сейчас, пока все не разрешится. Она говорит, возможно, все нормализуется к осени.

– Возможно?

Том молчит.

– Они не могут так поступить. Верно? Как же презумпция невиновности?

– Она сказала, будет проще, если я дам понять, что временный уход – мой личный выбор. Они продолжат платить мне зарплату. По их мнению, это лучший вариант для репутации школы, – Том смолкает. У него в глазах стоят слезы. – Завтра кто-нибудь соберет и привезет сюда мои вещи.

Лили смотрит на мужа. Волны только начались. Как скоро начнут звонить ее пациенты?

Почти в ту же секунду в ее кабинете раздается телефонный звонок.

– Том, – очень тихо говорит она, – думаю, нужно отправить детей к твоим родителям. Пока все это не пройдет.

Они смотрят друг другу в глаза.

Оба понимают: «это» не пройдет никогда. Не теперь.

* * *

Мэттью тихо сидит в темноте на верхней ступени лестницы, прислушиваясь к телевизору и разговорам родителей внизу. Почти весь свет в доме выключен, потому что снаружи собрались журналисты. Родители пытаются сделать вид, будто вся семья отправилась спать или вроде того. Весь день Мэттью волновался. Но теперь он просто устал. И испуган. Они даже нормально не поужинали. Просто разогрели пиццу. И родители не разговаривают при нем и Фиби, и Фиби тоже с ним не разговаривает.

Он заглядывал в ее комнату. Она проплакала почти весь день с тех пор, как они вернулись от Коди. А теперь сидит в своем айфоне. Когда он постучал, она велела ему проваливать.

Слезы жгут Мэттью глаза.

Он не знает, почему полицейские забрали сегодня утром его папу в участок. Или почему люди по телевизору ведут себя так, будто его папа мог сделать что-то плохое маме Джо.

Он не знает, почему папа был в крови, когда вернулся с пробежки, или почему он оставил окровавленную футболку в сарае. Или почему по телевизору говорят о других убийствах бегуний.

Недавно Мэттью ходил в сарай искать папину футболку, но ничего там не нашел.

И теперь он ужасно боится, что мама с папой узнают, как он рассказал детективу о сделанных фотографиях.

Мэттью начинает плакать.

* * *

На той же улице, в доме Коди, Джо смотрит те же самые новости вместе с Саймоном. Ханна возится на кухне. Дети Коди наверху, делают домашнее задание.

– А что полиция говорит о возможной связи с Убийцей Бегуний? – спрашивает у журналиста ведущий.

– На данный момент, по сути, ничего, – отвечает тот. – Но гибель женщины явно считают подозрительной, и этот случай расследует тот же детектив.

Саймон смотрит молча. От него волнами исходит раздражение. Ханна пытается быть милой, и она очень добра, но Джо чувствует пустоту. Оцепенение. Словно его ноги, руки, пальцы и стопы принадлежат кому-то еще. У него не получается даже думать.

Единственное, что хоть как-то поддерживает Джо – возможность написать Фиби. Но даже это электронное общение становится все напряженнее. Фиби все сильнее беспокоится за отца и его защищает. Джо чувствует – его стены тоже растут. Они говорят только о его матери.

Приходит очередное сообщение от Фиби: у Джо вибрирует телефон и загорается экран. Он читает сообщение.

«Знаю, я говорила, что папа сводит меня с ума и иногда мне хочется его убить, но он бы никогда не причинил никому вреда. Жизнью клянусь. Я не знаю, как по телевизору и в „Твиттере“ могут такое говорить».

Джо не может – просто не может больше ей отвечать. Он встает и направляется к лестнице.

– Джо, – Ханна спешит за ним. Она кладет руку ему на предплечье. – Мне очень жаль. Нам не следовало включать новости. Пойдем, поедим десерт. Я сделала…

– Я не голоден. Спасибо.

Он идет наверх, в комнату, приготовленную для него Ханной. Садится на кровать и смотрит в окно. Уже стемнело. Звезды усыпали небо высоко над верхушками деревьев, маячащих за их коттеджем. Эмоции наполняют глаза, и тяжело дышать.

Он думает о своем будущем. Женщина-детектив позвонила и сказала, что вскрытие назначено на завтра, на восемь утра.

Он ложится на спину и вспоминает прочитанное на мамином ноутбуке:

«Сержант Возняк и констебль Конти посмотрели на семейное фото, потом друг на друга. Оба боялись самого худшего. С собакой можно разобраться потом, но дети могут быть наверху. Мертвые. Или живые и в опасности.

Они быстро вернулись на первый этаж. Констебли Вулкот и Маник ждали их, бледные, держа оружие наготове. Конти жестом попросил их оставаться на месте. Возняк и Конти отправились вверх по лестнице с пистолетами в руках.

Ковер на втором этаже тоже пропитался кровью. Кровавые следы вели в покрытую белой плиткой ванную.

Офицеры заглянули туда. На полу в луже окровавленной воды лежал кухонный нож.

Напротив ванной была комната девочки. В нежно-розовых тонах, с плюшевыми медведями и украшенной оборками подушкой на кровати. Очевидных признаков насилия не наблюдалось. Но Возняку показалось: что-то не так. Он что-то почувствовал. Но Конти жестом позвал его в следующую комнату.

Офицеры осторожно двинулись вперед, в комнату мальчика, обклеенную плакатами из „Звездных войн“. То, что Возняк увидел на детской кровати, осталось с ним навсегда. Все вокруг было залито кровью. Маленький мальчик в одних трусах лежал на спине. Невидящий взгляд был направлен на потолок, обклеенный галактикой звезд. Ему перерезали горло и нанесли несколько колотых ран. Рядом с кроватью лежал игрушечный световой меч.

Первой мыслью Возняка была: „Господи, он пытался отбиться от зла своим маленьким мечом“. Вторая: „Пожалуйста, пусть он будет жив“. Но он видел – это не так. Мальчик погиб из-за жестокого нападения. Кровь разбрызгалась по стенам, потолку, кровати, ковру, окну, повсюду. Маленького мальчика убили на кровати. В его собственной комнате. В его собственном доме. Когда рядом были мама и папа и должны были его защитить. В хорошем, спокойном районе среднего класса. В месте, которое должно было быть безопасным. Возняк резко повернулся, услышав какой-то звук. Сердце заколотилось еще сильнее. Он посмотрел в угол комнаты. В клетке копошился хомяк.

Мужчины вышли из спальни. Конти двигался перед Возняком.

Они зашли в главную спальню. У Возняка перехватило дыхание. На двуспальной кровати неподвижно лежал еще один мальчик. На нем были пижамные штаны. Его лицо закрывала подушка.

Возняк убрал подушку. Ребенку тоже было семь или восемь лет. Но у этого мальчика были более светлые каштановые волосы. Веснушки. Он приоткрыл рот, демонстрируя недостающие передние зубы. У него тоже было перерезано горло, а его маленькую грудь проткнули минимум четыре раза.

На стене над кроватью висела в рамке еще одна фотография семьи. Те же погибшие мама и папа, мальчик из детской. И красивая юная девочка со светло-каштановыми волосами. Так похожая на его собственную дочь.

– Кто этот мальчик? – прошептал Возняк, глядя на снимок. Он вспомнил следы на кухне, ведущие к задней двери. – И где девочка?

Конти отвечает: – Ее забрали».

* * *

В более многонациональном и простом районе на юго-западе от Стори-Коув Ру наливает себе водку с тоником. Она несет ее к дивану на подносе, вместе с тарелкой с подогретыми остатками еды.

Уже почти полночь. Она устала и взволнована одновременно. Первые часы после убийства критически важны. Она поест, поспит несколько часов и снова вернется к делу.

Ее муж, Сет, уже лег спать, когда она вернулась домой, а сын, Эбрагим, сидит в своей комнате за компьютером. Эб первый год учится в колледже, и похоже, у него всегда большая нагрузка.

Она делает глоток водки, берет пульт и включает телевизор. Находит выпуск новостей, которые обычно записывает, и нажимает кнопку запуска. На стене рядом с ней фотографии мамы и папы – ее приемных белых родителей – с Эбом. Снимок был сделан в прошлом году, прямо перед тем, как Ру взяла Эба в свою вторую поездку в Южную Африку в поисках биологических родственников. Они поехали в Мапуту в Мозамбике и нашли там племянника ее биологического отца. Но больше ничего про папу Ру им выяснить не удалось. Встретившись с родственниками своей умершей мамы в Кейптауне, Ру узнала, что та погибла от ножевого ранения в городке под названием Хайелитша. В ее честь не сделали никакого мемориала, поэтому Ру и Эб сделали доску и повесили ее в мемориальном саду возле моря. После этого Ру повезла Эба в Ботсвану на сафари, в качестве особой награды для них двоих. Это была столь необходимая передышка, прекрасное время, проведенное с Эбом наедине.

Поездка дала Эбу некоторое представление о его биологических корнях. Поиск биологических родителей всегда оставался ее смутным желанием, пока она росла и чувствовала себя всюду чужой, но только после рождения Эбрагима это стремление стало горячим и ярым. Оно обрушилось, когда она взяла на руки своего новорожденного ребенка и впервые увидела похожего на себя члена семьи. Это заставило задуматься, что где-то есть и другие кровные родственники. Любопытство усилилось.

Потом Эб начал расспрашивать о корнях отца, и теперь они мечтают поехать в Данию, где родилась мама Сета.

Мысли Ру обращаются к Джо Харперу. Джо, который совершенно не похож на мать. Который не знает собственного отца. У нее болит за мальчика сердце. Она его понимает.

Включив новости, Ру видит изображение полицейского участка.

– Тело бегуньи было обнаружено сегодня утром доктором Томом Брэдли, сотрудником факультета психологии Кордельского университета. Доктор Брэдли специализируется на патопсихологии…

В гостиную заходит Эб.

– Привет, я слышал, как ты вошла, – говорит он, направляясь на кухню, к холодильнику. Сын Ру – бездонная утроба. Он достает кувшин с молоком, яблоко и остатки пирога.

– Крупный улов, да? – он приносит заначку в гостиную и плюхается в кресло рядом с ней. Откусывает кусок пирога. – Думаешь, работа Убийцы Бегунов? – спрашивает он, набив рот.

Ру переводит взгляд на запястье сына. Ее грудь сжимается.

– Мы не торопимся с выводами, – говорит она. – Как в школе?

Он пожимает плечами, откусывает новый кусок.

– На завтра нужно сделать доклад.

Она медлит, потом спрашивает:

– Во сколько сегодня вернулся папа?

Эб перестает жевать.

– А что?

– Просто… интересно.

Он слегка прищуривается.

– Мам, я не знаю. Я был в своей комнате, – он смотрит на нее странным взглядом. – Мама, если дело в…

– Нет.

На самом деле да. Именно. Это поглощает Ру, сжигает ее изнутри, как тлеющая смола, и ядовитый дым медленно проползает сквозь ее тело. Скоро он поглотит ее разум, и она больше не сможет контролировать кипящий гнев.

Эб опускает взгляд. Он смотрит на еду и говорит:

– Иногда хорошие люди просто не подходят друг другу, понимаешь?

– Эб, все нормально.

– Нет, не нормально. Я знаю. Я… Ничего страшного, если ты уйдешь.

Ру смотрит сыну в глаза. Голоса в новостном выпуске размываются. Шум в голове становится все громче. И при этом ее сердце тает. Она так сильно его любит. Он – ее мир.

– Он хороший отец для меня, но плохой партнер для тебя.

Эмоции вот-вот одолеют Ру. Если на свете и есть человек, способный заставить ее плакать, то это ее мальчик. Ру и Сет сохранили отношения ради него. Но как бы Эб ни любил отца, Ру больше не верит в жизнеспособность этого брака. Сет снова ее предал, несмотря на обещания, что все позади и больше ничего подобного не повторится. И на этот раз его раскусил Эб и рассказал Ру.

– Давай не будем сейчас это обсуждать, ладно? – говорит она. – День выдался тяжелый.

Эб собирает еду и молоко, встает с кресла и медлит, прежде чем уйти.

– Мам…

– Что?

– Я сделаю ради тебя что угодно, мам, ты ведь знаешь? – помолчав, добавляет: – Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Он пристально смотрит ей в глаза. И Ру не может спросить о браслете из маленьких оранжевых и зеленых бусин, пропавшем с его запястья. Просто не может.

Не сейчас. Пока рано. Она уверена: все разрешится, и ей вообще не придется об этом спрашивать.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

В зале для вскрытий холодно. По потолку тянутся голые трубы, и холодильники с мертвецами гудят, поддерживая низкие температуры для предотвращения роста бактерий и разложения. Ру посетила уже немало вскрытий. Ей знаком особый запах, висящий в воздухе каждого морга, – смесь бальзамирующих растворов, дубильных веществ и самой смерти. Но от этого не легче. Она жует жвачку с корицей, наблюдая за патологоанатомом Фаридом Гамалом и его помощником. Тоши стоит с ней рядом. Они оба в защитных костюмах поверх одежды. Фарид комментирует свои наблюдения в микрофон над головой.

Погибшая лежит без одежды на стальном столе. Голова – на специальной подставке, чтобы было видно шею. Стол слегка наклонен, чтобы стекали жидкости. Внизу висят весы с крючком, дожидаясь органов. Рядом с Фаридом – столик поменьше, с необходимыми ему инструментами – ножницами, пилой для костей, большими ножами. Это не тонкие приборы для спасающих жизни операций. Этими предметами разрезают на части тела, вскрывают грудные клетки, распиливают кости.

Фарид с ассистентом уже взвесили и измерили погибшую. Потом произвели внешний осмотр, тщательно собирая нитки, соринки, волоски и кусочки растительности. Потом они сняли украшения и осторожно ее раздели, все записывая. Любой снятый с тела предмет – от крошечной ниточки до одежды – был пронумерован и упакован в качестве улики.

Ру смотрит на татуировку на выгнутой шее покойной. Еще одна находится на бедре – она похожа на изображение богини Апаты в студии Арвен Харпер. Чернила ярко видны на бледной, полупрозрачной коже.

Ру заставляет себя смотреть на погибшую объективно. Нужно рассуждать разумно, иначе она с собой не справится. По опыту она знает – если поддаться эмоциям, она не сможет сосредоточиться на маленьких уликах. Ру открывает новую упаковку жвачки и кладет в рот. Тоши бросает на нее взгляд. Это лишь его второе вскрытие. Но он прекрасно справляется. В отличие от нее.

– Она пахнет, словно сильно напилась незадолго до смерти, – говорит Тоши.

Ру бормочет:

– Вполне соответствует показаниям, что она много выпила на барбекю у Коди.

– Мы умираем, как живем, – говорит Фарид и тянется за рулеткой. Ментальные и физические травмы, прошлое, привычки, страсти, желания, фетиши, зависимости – все начертано на теле, – он смотрит на них из-за пластикового защитного экрана для лица, который покроется кровью и измельченными костями, когда он достанет пилу. – Наши тела хранят всю информацию, даже если мы ее забываем. Здесь, на моем столе, прятать нечего. Смерть уравнивает все, в том числе и в плане алкоголя. Дешевая водка или «Дом Периньон», все этанол. Все ядовито, и тело перерабатывает его в тошнотворно-сладкий запах, у бедных и у богатых.

Он наклоняется вперед, чтобы измерить и изучить татуировку на шее. И описывает ее для записи.

– Похоже на химеру, – говорит он в микрофон.

– А что это? – спрашивает Тоши.

Фарид ненадолго поднимает взгляд.

– Из греческой мифологии. Огнедышащее чудовище. Видишь? Передняя часть тела – лев, средняя – козел, а в середине – дракон. Хвост обычно изображают, как здесь, с головой змеи на конце. В наши дни химеру иногда используют в качестве символа фантастических идей или вымыслов.

– Ее сын сказал, что на бедре изображена греческая богиня, – говорит Тоши.

– Апата, – уточняет Ру. – Богиня обмана.

Фарид переворачивает левое запястье покойной.

– Глубокие раны на внутренней стороне обоих запястий, – говорит он. – Продольные порезы.

– Это она сама? – спрашивает Ру.

– Похоже на старую попытку самоубийства, – говорит Фарид, переключив внимание на сломанные ногти. Он начинает вычищать из-под них грязь.

– В Онтарио она ходила к психотерапевту, – говорит Тоши.

Грязь из-под ногтей отправляется в пакетики для улик с надписями ПРАВАЯ и ЛЕВАЯ. Фарид берет щипцы. Он начинает доставать порванную нитку с маленькими оранжевыми и зелеными бусинами, зажатую между пальцев.

Ру сглатывает. И неотрывно смотрит на нитку.

Фарид одну за другой бросает бусины в металлическую миску. Они падают со звоном. Звук кажется Ру неестественно громким.

– Оранжевые и зеленые бусины. Похоже, пластиковые. Круглой формы. Диаметр два миллиметра, – он осторожно достает из пальцев новую бусину, побольше. – Коричневый металл. Шестиугольная форма. Десять на пять миллиметров. Плоская поверхность, – он слегка хмурится и наклоняется ближе. – На ней напечатан какой-то знак… Похоже на стилизованную голову носорога.

Шум в голове Ру становится громче. Ее бросает в жар.

Тоши наклоняется ближе, чтобы лучше увидеть.

– Да, голова носорога. Во всяком случае, очень похоже. На скале тоже нашли бусины. Думаю, она сорвала их с противника во время борьбы. Прежде чем упасть.

Горло Ру сжимается, ей становится тесно в этом помещении. Она думает о Эбе. И не может дышать. Ей становится плохо.

Фарид бросает металлическую бусину в стальную миску. Она падает с громким стуком.

Он берет лампу Вуда – размером с большой фонарь, – и его ассистент выключает свет.

Фарид освещает лампой тело в поисках спермы, которая светится под ультрафиолетовыми лучами. Кровь и слюна не светятся. Некоторые ворсинки – да. И хотя внешних признаков сексуального насилия нет, он тщательно все осматривает.

Странное пятно сиреневого света виднеется на внутренней стороне правого бедра.

Тоши бросает взгляд на Ру.

– Нужно сделать анализ ДНК, – говорит он.

Но когда Фарид собирается брать гинекологические мазки, Ру становится совсем дурно.

– Я… Простите… Мне нужно на воздух.

Она спешит к выходу.

– Ты в порядке? – за ней спешит Тоши.

Она поднимает руку.

– Просто нехорошо. Нужно подышать воздухом.

Она выскакивает из металлических дверей, в груди набухает чувство стыда, а к горлу подступает тошнота. Она бежит по блестящему полу коридора под лучами резкого флюоресцентного света, направляясь к пожарному выходу. Вырывается на лестницу и спешит вверх по бетонным ступеням. Толкает дверь и вдыхает влажный, прохладный уличный воздух.

Черт.

Ру проводит руками по волосам и осознает: ее трясет. Снова выругавшись, она замечает, что неподалеку курит сигарету мужчина в медицинской форме.

Ру не курила уже несколько месяцев. А мужчина смотрит таким взглядом, будто видит ее насквозь.

– Плохое начало дня? – спрашивает он.

– Вроде того. Могу я… могу я попросить сигарету?

Он протягивает ей пачку. Она берет дрожащей рукой сигарету, подносит к губам, и он щелкает зажигалкой. Она наклоняется вперед и делает вдох.

Слегка закашлявшись, благодарит.

Мужчина уходит, и Ру остается одна под бетонным козырьком. Она не может поверить, что действительно стрельнула сигарету. Память наполняется воспоминаниями.

Жарко. Сухо. Так жарко, что весь африканский пейзаж раскален добела.

Она стоит возле маленького сувенирного магазинчика в Ботсване и курит под спасительной тенью акации, пока Эб покупает безделушки домой, в Канаду.

Ее сын выходит с двумя маленькими пластиковыми пакетами. В каждом из них – африканский браслет с бронзовой бусиной, на которой напечатан логотип Фонда спасения носорогов.

Эб застенчиво улыбается. «Один для меня, второй для папы». Он показывает их Ру. Она знает – он купил браслеты, потому что видел несколько таких же на запястье у их гида, вместе с кожаным ремнем, стянутым более крупными бусинами. Спортивный следопыт, который нашел для них львов и научил идти по следам диких африканских собак, вызвал у Эба безмерное восхищение.

Она снова затягивается и погружается еще глубже в воспоминание.

– Думаешь, папа станет его носить?

– Это не важно, – он широко улыбается, демонстрируя ярко-белые зубы. – Я могу носить оба. И это доброе дело. Фонд получает средства за каждый проданный браслет. На борьбу с браконьерством.

Она затягивается еще раз и начинает кашлять. В глазах встают слезы.

Ру напоминает себе, что ее основная работа, как полицейской – защищать людей. И никто не окажется в опасности из-за ее молчания о бусинах Эба. И о том, что погибшая могла быть любовницей ее мужа. Еще она думает, что практически каждый, кто едет на сафари в Южную Африку, привозит оттуда похожие браслеты. Спасение носорогов – тоже актуальная проблема. Такие браслеты можно купить по интернету в любой стране мира.

Но, потушив сигарету, Ру осознает: она не просто размышляет, она ступила на скользкий путь отрицания. Она говорит себе, что, если это станет проблемой, она сообщит руководителю, и тот примет решение, оставлять ли ей это дело. Кроме того, куда более вероятно, что погибшая просто оказалась в неудачное время в неудачном месте и стала жертвой беспринципного хищника, возможно, даже Убийцы Бегуний. А может быть, ее гибель связана с Томом Брэдли или Саймоном Коди.

Или обоими.

Обычно самый очевидный ответ – правильный.

Она так тяжело трудилась, чтобы получить должность в отделе преднамеренных убийств. До нее дошли слухи и толки, что она получила работу только благодаря квотам для меньшинств, и она намерена доказать обратное. Ру не позволит неудачам в семейной и личной жизни встать на ее путь. Она будет защищать свою приватность, свои ценности и своего сына, как львица, и не позволит Сету с его блудливым членом разрушить ее карьеру. Или жизнь ее сына.

Но когда Ру возвращается в больницу и спускается в морг, она вспоминает день, когда следила за мужем.

Ру

Тогда

8 июня, среда

За одиннадцать дней до ее смерти.

Ру припарковалась возле рекреационного центра «Уиндзор Парк». Она сидит в машине уже больше часа и наблюдает за входом. Она выбрала место в дальней части парковки, чтобы спрятать белый «Субару» в тени деревьев. Наблюдая за входом в центр, она слушает урок португальского для начинающих. Ру пытается проводить время с пользой и учит язык, на котором говорил ее биологический отец – или говорит до сих пор. Это может пригодиться, когда они с Эбом снова отправятся в Мозамбик.

Она повторяет за учителем: «Eu não sou daqui.»

Я не местная.

Ру хорошо умеет наблюдать. Она знает, как незаметно преследовать людей и за ними подсматривать. Но она никогда не думала, что навык пригодится ей в выходной день для наблюдений за собственным мужем.

Она смотрит на часы.

«Onde é o aeroporto?» – говорит инструктор.

Где аэропорт?

«Onde é o aeroporto?» – повторяет Ру, пытаясь скопировать акцент.

Каждый раз, когда кто-нибудь выходит из стеклянных дверей центра, она напрягается. Двери открываются снова, и выходят две девушки в дизайнерских легинсах, с ковриками для йоги и стаканчиками кофе из бара. Потом выходит мама с двумя непослушными детьми. У детей мокрые волосы, и один бьет другого по голове нудлом для плавания.

Ру снова смотрит на часы. Что-то сегодня долго. И вдруг он появляется в дверях. Ее муж. У Ру екает сердце. Сильный во всех смыслах. Большой. Ярко выраженные нордические гены. Песочные волосы.

Он один. Двери снова открываются у него за спиной, и выходит женщина.

Ру сжимает руль. Не убирая рук, слегка откидывается на сиденье. Сет знает ее машину, но это один из многих белых хетчбэков на забитой парковке. И она тщательно выбрала место. Кроме того, Сет полностью сосредоточен на своей спутнице.

Похоже, весь свет сошелся клином на их любви. Или страсти.

В это мгновение Ру горячо ненавидит мужа.

Сет с незнакомкой вместе проходят мимо окон бассейна. Ветер раздувает юбку женщины и играет ее мягкими кудрями. В детстве Ру бы убила за такие мягкие, легкие кудри. Парочка подходит к углу здания, и, прежде чем они исчезают за поворотом, муж Ру прикасается к лицу своей спутницы. Он наклоняется, притягивает ее к себе и целует.

Ру наблюдает, как рука женщины скользит по спине ее мужа. Она обхватывает ягодицы Сета, прижимается к нему, и поцелуй становится все глубже.

Ру пронзает гнев. Он наполняет ее ревностью, тревогой, болью, горечью. Что она должна чувствовать? Ру следовало бы знать. Сет изменяет ей явно не в первый раз. Он обещал это прекратить. Но в этот раз ей особенно тяжело, потому что в этот раз знает Эб. И она чувствует себя тряпкой в глазах собственного сына. Ей стыдно. Потому что Сету явно плевать, насколько глубоко он ее унижает.

Он даже не пытается скрывать. Их может увидеть кто угодно.

У Ру щиплет глаза.

Она хочет знать имя соперницы, где та живет и замужем ли она, как предыдущая. Ру хочет увидеть ее лицо.

Парочка залезает в фургон Сета.

Девушка-подросток из команды Сета проходит мимо фургона. Ру узнает Таррин Уингейт. Сет опускает окно и машет пловчихе рукой. Таррин машет в ответ, и Ру внезапно хочет его убить. Ее мужу не просто недостает хитрости, он открыто изменяет ей на глазах у ее знакомых. И когда они столкнутся с Ру на улице, они будут знать секрет ее мужа. И подумают: «Какая дура эта детектив. Какая неудачница. Не может даже бросить своего изменщика-мужа». И Ру не может прогнать живущее глубоко внутри отвратительное чувство, что он не уважает ее из-за внешнего вида, из-за цвета кожи. Она снова чужая. Посторонняя девочка. Девочка, удочеренная либеральными белыми родителями, желавшими сделать что-то хорошее и не понимавшими, почему их дочь не может найти свое место.

Eu não sou daqui.

Я не местная.

Фургон Сета выезжает с парковки. Сжав зубы, Ру заводит машину и следует за ними.

У нее одна основная цель: узнать, кто она.

Если бы Эб не рассказал, что видел отца с женщиной, Ру продолжала бы верить Сету. Купилась бы на ложь о якобы сдержанном обещании. Ведь ей так сильно хотелось в это верить.

Когда Эб рассказал ей, что видел, как папа целует другую женщину, он смущался. Он не хотел рассказывать, боясь расстроить мать, но слишком сильно разозлился на отца за такой поступок по отношению к Ру.

Фургон выезжает на Мэйн-стрит, ведущую в элитный поселок Стори-Коув. Ярость собирается на лбу горячей белой точкой, и руки сжимают руль.

Господи, Сет. Женщина отсюда? Из Стори-Коув? Возможно, жена какого-нибудь пожилого богача.

Фургон останавливается возле здания в стиле Тюдоров с вывеской «Таверна Красный лев». В одном квартале от гавани Стори-Коув.

Ру паркуется за грузовиком, на несколько машин раньше. Женщина вылезает из фургона. Теперь ее хорошо видно, но только со спины. Ру сглатывает, не отводя взгляда. На женщине юбка в стиле бохо и белая крестьянская блузка, на ее руках – множество браслетов. Полная противоположность Ру, которую часто называют строгой, слишком закрытой, слишком собранной и советуют расслабиться и немного посмеяться. Ру оправдывает это полицейской дисциплиной. Но знает: на самом деле причина глубже. Она боится отпустить ситуацию. Боится расслабить мертвую хватку и утратить все, чего добилась в жизни. Боится раскола собственной семьи, потому что всегда сражалась за семью и в нее верила.

Но, оказывается, все равно проиграла эту битву.

Незнакомка быстро целует Сета, и он уезжает.

Ру остается на месте, наблюдая, как женщина заходит в таверну с красными зонтами возле фасада.

У нее за спиной хлопает дверь. Идет время. Ру пялится на доску у входа в «Красный лев». Там рекламируются специальные предложения.

Сначала она просто сидит. Оцепенев. Идет время. Внезапно Ру решает, что ей срочно нужна еда навынос.

Ру достает с заднего сиденья кепку и мешковатую куртку. Берет темные очки. Одевается, опускает козырек кепки пониже на лицо и выходит из машины.

Она подходит ко входу в таверну и распахивает двери.

Ру

Тогда

8 июня, среда

За одиннадцать дней до ее смерти.

Ру заходит в таверну и снимает очки. Глазам требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к сумрачному освещению. Внутри все отделано панелями из темного дерева, а сиденья обиты зеленой кожей. В старом британском стиле, но с современными акцентами. У дальней стены – барная стойка. Столешница из кованой меди. Одинокий бармен вытирает пивной бокал.

Официанток не видно. Немного постояв, Ру проходит мимо знака с просьбой для гостей дождаться, пока их посадят. Она заходит в зал и незаметно рассматривает посетителей за столиками и в кабинках.

– Добрый вечер. Чем могу помочь?

Ру оборачивается.

К ней подошла сотрудница с меню в руках.

– Столик на одного?

– Ой, я… Просто зашла купить еды навынос.

– Если хотите, я могу принять заказ. Или можете обратиться к Раулю за барной стойкой.

– Я видела на табличке на улице, у вас специальное предложение на жареного кальмара.

– Одно из фирменных блюд нашего шефа, – официантка улыбается.

На вид ей около пятидесяти. На груди бирка с именем «Дез».

– Я возьму кальмара навынос.

– С картошкой или рисом?

– Гм… с картошкой.

Ру пытается заглянуть за угол, в другую часть ресторана, потому что не может найти любовницу мужа.

– Что-нибудь из напитков?

– Спасибо, «Перье».

– Как вас зовут?

– Сью.

– Хорошо, Сью. Придется подождать минут пятнадцать. Если хотите, можете пока посидеть в баре, Рауль подаст напиток. Или подождать в холле.

Ру направляется к бару и садится на стул. Рауль ставит перед ней стакан с долькой лимона на ободке и маленькую бутылку воды.

– Лед? – спрашивает он.

– Нет. Спасибо, – она бросает в стакан лимон, наливает воду и поворачивается на стуле к ресторанному залу.

Уже почти допив «Перье», она замечает ту, кого преследовала. Ру с удивлением видит, как соперница несет поднос с напитками к столику и начинает их расставлять. Лица по-прежнему не видно, но одежда и волосы точно те же.

Сет трахается с официанткой?

Не с чьей-то богатой женой из зала?

Ру не может отвести взгляда от официантки, пока та возвращается обратно на кухню. Ей удается лишь мельком увидеть профиль.

– Сью? – раздается голос у нее за спиной.

Официантка исчезает на кухне. За ней захлопывается дверь.

– Сью? – повторяет женщина уже громче. – Сью, ваш заказ готов.

Ру поворачивается к Дез, которая протягивает ей пакет с едой.

– Ой, я… Извините. Я… задумалась, – она забирает у Дез пакет, но потом медлит. – Я только что видела Ребекку – вон там, зашла на кухню? Это же Ребекка, верно? На днях она обслуживала наш столик, просто превосходно. Надеюсь, муж оставил ей большие чаевые.

Улыбка Дез чуть меркнет, и она слегка хмурит брови. Ру пытается узнать имя официантки, но понимает, что немного перестаралась и пора уходить – у Дез появляются подозрения. Она приподнимает пакет.

– Спасибо. Пахнет чудесно.

Ру выходит из таверны, сердце колотится. Она снова надевает темные очки. Она в замешательстве. Что она вообще делает?

Ее муж трахает бохо-девицу, которая подает еду в модной таверне в Стори-Коув? Ру предполагает, что, скорее всего, он встретил ее в тренажерном зале после тренировок по плаванию, хоть она и официантка.

Ру садится обратно в машину и ставит пакет с едой на пассажирское сиденье. Заводит мотор и выезжает с парковочного места на дорогу. Эб быстро расправится с кальмаром.

Возможно, стоит оставить пакет с логотипом «Красный лев» на столешнице и посмотреть на реакцию Сета.

В любом случае так жить дальше невыносимо. Она поговорит с ним начистоту.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

Когда Ру снова заходит в зал для вскрытий, оттуда вывозят аппарат для рентгена. Техник улыбается ей, когда она проходит мимо. Фарид и Тоши поднимают взгляды, в их глазах – вопросы.

– Простите, – говорит она. – Возникла проблема.

– С твоей едой? – уточняет Тоши, и в его глазах сверкает озорство.

Она прочищает горло и кивает на рентгеновские снимки на мониторе за спиной у Фарида.

– Что показывает рентген?

Фарид смотрит на нее чуть дольше, чем следовало бы, и отвечает:

– Ну, снимки зубов совпадают с теми, что прислали мне сегодня утром по электронной почте, – он показывает на монитор. – Этот вылеченный перелом лодыжки тоже. Такое часто встречается – ломается уплотнение на внешней стороне лодыжки. Судя по бумагам, она лечила его два года назад, – он делает паузу. – Это она. Арвен Харпер.

Тоши добавляет:

– Образы ДНК с расчески и зубной щетки, скорее всего, тоже это подтвердят, когда придут результаты из лаборатории.

– Есть еще какие-нибудь медицинские документы? – спрашивает Ру. В голове возникает образ мужа, целующего темноволосую женщину. Она пытается его отбросить, убедить себя, что Сет трахал не Арвен Харпер, маму Джо. С другой стороны, она понимает: она словно жучок, угодивший в плотоядный цветок отрицания, и ее непременно съедят.

– Судя по документам, шесть лет назад терапевт направил ее в психиатрическую лечебницу после психотического эпизода. Ее лечили от шизоаффективного расстройства.

– И что это? – Ру становится нехорошо.

– Я не психиатр, – говорит Фарид, – но насколько я знаю, это состояние описывается как смесь шизофренических симптомов – слуховых и визуальных галлюцинаций или и того и другого. В целом пациент теряет связь с объективной реальностью. Бывает панический тип проявления, с маниакальным поведением. Или депрессивный тип, с симптомами депрессии. И еще смешанный тип, с маниакальными и депрессивными сиптомами одновременно.

– Как при биполярном расстройстве? – спрашивает Ру.

– Насколько я понимаю, да. Возникают резкие перепады настроения.

Ру смотрит на мертвое тело, на татуировки. В голове снова ярко возникает сцена встречи Сета с той женщиной. Как ее рука гладила его по спине, обхватывала ягодицы. Ру не может выбросить это из головы. Внезапно она отчаянно жаждет от Тома Брэдли признания в убийстве, чтобы ей не пришлось расспрашивать о женщине по имени Арвен Сета.

Или Эба.

– Босс, все точно в порядке? – шепчет Тоши.

– Да. Да, все хорошо, – быстро заверяет она. – Наверное, заболеваю. Есть мысли касательно причины смерти?

Фарид хмурится. Он тоже смотрит на Ру с подозрением.

– Посмотрим, что покажет вскрытие. Но… – он переводит взгляд на тело. – Вероятно, мы не сможем определить, какой именно ее убил удар. Возможно, мне придется написать, что она погибла из-за повреждений тупыми предметами. Что соответствует смерти из-за падения или прыжка с большой высоты, или от взрыва, или из-за ударов любыми твердыми предметами – камнями, кулаками, ломом, мячом, другой машиной.

– В таком случае никаких доказательств убийства не будет?

– Как я сказал, мне еще предстоит поработать, но да, такая вероятность есть.

– А как же свидетельства борьбы на скале? – напоминает Тоши. – Там есть кровавый след. И отпечатки ног ее преследователя.

– Если это ее кровь.

Тоши поднимает бровь.

– Да, но скоро должны прийти результаты анализа ДНК и ДНК спермы…

– Которая не обязательно появилась в момент смерти – в смысле, она могла заняться сексом перед пробежкой.

– Давайте я сначала закончу? – предлагает Фарид.

Она коротко кивает.

– Тоши, побудешь здесь? Я поеду к Джо Харперу, сообщу, что теперь мы официально подтвердили личность, и подам заявки на ордер на телефонные записи и на обыск ее жилища, на всякий случай. Еще нужен пресс-релиз, раз личность определена. Потом я поеду в «Красный лев» и поговорю с ее работодателями.

– Хочешь, это сделаю я? – предлагает Тоши. – Ты можешь остаться, и…

– Я в порядке. Мне… нужен воздух.

Мне нужно провести допрос в «Красном льве». Одной.

– Спасибо, ребята. До скорого.

Она выходит из морга, переполненная тревогой.

И чувствует за спиной пристальные взгляды Фарида и Тоши. Чувствует их вопросы. Нужно взять ситуацию в свои руки. Нужно во всем разобраться, и побыстрее.

Мэттью

Тогда

25 мая, среда

Три с половиной недели до ее смерти.

Сегодня будний день, но Мэттью простыл, и, хотя он чувствует себя неплохо, мама разрешила ему остаться дома. У него всегда отличные оценки, и периодически мама позволяет ему устраивать выходные. Он наслаждается игрой на айпаде, когда слышит стук входной калитки. Это сигнал – пришел очередной пациент.

Он хватает камеру и спешит к переднему окну сторожевой башни. Мэттью наблюдает за женщиной. У нее рыжие волосы до плеч, и она ведет за ручки велосипед, а на руле болтается шлем. Мэттью наклоняется ниже – на раме у велосипеда светоотражающая полоска. Как у Человека-тени? Мэттью взволнован. Он осторожно наблюдает, как она заходит в калитку, с шумом протаскивая велосипед. В кабинет его мамы ведет отдельный вход со специальной дорожкой. По ней можно попасть в маленькую приемную для пациентов. Они заходят, нажимают на кнопку, сообщая его маме о своем приходе, а потом садятся и ждут ее приглашения.

Но уходят они через боковую дверь. По тропинке, которая ведет в переулок. Мама специально все это придумала, чтобы пациентам не приходилось друг с другом встречаться. Она сказала, некоторые люди не хотят афишировать свои походы к психологу. А если они плакали, то никто не увидит их опухшие лица. Похоже, люди там очень много плачут. Наверное, на сеансах происходит нечто ужасное, раз они так расстраиваются.

Раньше он не видел эту пациентку с велосипедом. Но обычно в это время он в школе. Окно широко открыто, и он наклоняется вперед, высовывая голову с фотоаппаратом. И делает несколько снимков.

Пару секунд спустя Мэттью слышит: внизу хлопает дверь. Он спешит к окну, выходящему в переулок. И шпионит за крупным мужчиной, идущим к калитке. Он очень мускулистый, а песочные волосы пострижены совсем коротко, как у солдата в армии.

Мэттью щелкает камерой, пока мужчина направляется в большому «Доджу» с блестящей решеткой. Он пожарный. Раньше он приходил позже, по вечерам, и Мэттью уже видел его машину. Над номерным знаком приделана маленькая табличка: «Пожарная охрана Стори-Коув».

Мэттью не может представить, чтобы пожарный плакал в платочек. Он вообще не представляет, зачем такому сильному парню с большой машиной психотерапия.

Но мама говорит, так судить нельзя. Дело не во внешнем виде человека, а в том, каков он внутри. Потому что чувства есть у каждого. Любовь, боль, предательство, гнев, ярость, депрессия. И иногда снаружи не видно, насколько люди несчастны или сломаны внутри. У каждого человека на этой планете, говорит его мама, есть своя боль и тоска. И у всех есть секреты. Иногда от этих секретов бывает плохо, потому что их очень сложно сдерживать. И тогда люди оказываются в ее кабинете.

Мэттью нравится такая идея.

Получается, люди приходят к его маме, и она понемногу заставляет их рассказывать ей секреты, а когда они открываются, то испытывают облегчение, их ощущения меняются и весь мир становится для них другим. Мальчик делает снимок пожарного, когда тот садится в машину.

Мэттью ожидает, что пожарный уедет. Но нет. Он сидит в машине, пока не выходит рыжеволосая женщина с велосипедом.

Она надевает шлем, выводит велосипед за калитку и уезжает.

Только тогда пожарный заводит мотор и едет вслед за рыжеволосой женщиной, держась чуть позади нее.

Лили

Тогда

25 мая, среда

Три с половиной недели до ее смерти.

ЗАМЕТКИ В КАРТЕ: ГАРТ

Пациент – пожарный лет шестидесяти, женат, трое маленьких детей от жены, которая гораздо моложе его – нуждается в помощи из-за диагноза: терминальная стадия рака. По прогнозам, ему осталось жить восемь месяцев.

– Вы написали письмо Роуз? – спрашивает Лили. Сегодня ее пациент беспокойнее обычного, и ему понадобилось несколько минут, чтобы устроиться на серо-желтом диване.

Гарт достает из кармана рубашки сложенный листок бумаги. И демонстрирует его ей.

– Да.

Он ходит к Лили уже почти два месяца, но ему потребовалось четыре недели на написание письма, которое он может оставить или не оставить жене для прочтения после его смерти.

– Я должен прочитать его вслух? – спрашивает он.

– А вы хотите?

Он проводит пальцами по коротким волосам, словно пытаясь избавиться от зуда – скорее психологического, чем физического.

– Хорошо. Ладно, я прочитаю.

Он разворачивает листок бумаги и прочищает горло.

– Дорогая Роуз…

Его почти сразу начинают душить эмоции. Он тихо ругается, когда в глазах появляются слезы.

Лили подталкивает к нему коробку с салфетками. Она чувствует его смятение. Пациенты влияют на нее сильнее обычного. Возможно, дело в ее собственной паранойе, ощущении, что за ней следят, преследуют, присылают зловещие записки с сатанинскими символами. И словами: «От того, кто знает».

И плюс ко всему, сегодня утром она нашла под кроватью Фиби пустую бутылку из-под клубничной водки, когда искала кошку. А когда Лили задела покрывало, вытаскивая бутылку, у лежавшего на кровати планшета включился дисплей, и появился рисунок Фиби. Увиденное потрясло Лили до глубины души. Это была сцена убийства, жестокая сцена, и теперь Лили не может выбросить ее из головы. Она вьется в ее сознании, словно рой уродливых, липких, черных мух, жужжащих над разлагающимся телом.

Гарт берет салфетку, сморкается и наливает себе холодной воды из кувшина, который Лили всегда оставляет на журнальном столике перед диваном. Гарт залпом выпивает половину стакана и вытирает рот рукой.

– Док, знаете, что я понял, пока писал письмо? Мой главный страх, основная тревога – что после моей смерти Роуз найдет другого мужчину. И он переедет в мой дом, в мою постель. Он будет заниматься любовью с моей прекрасной женой и станет «папочкой» моим мальчикам и девочке. А меня они словно… сотрут из своей жизни, будто меня никогда и не существовало на Земле. Этого меня. Этого Гарта. Этого пожарного, славного парня, который просто хочет помогать людям и заботиться о семье.

Лили сидит молча.

Он шмыгает носом.

– Мелко, да? – он борется с очередной волной эмоций. – Но тогда я понял: если я действительно люблю Роуз и детей, то должен их отпустить. Должен позволить жене не чувствовать себя виноватой, если она встретит кого-то еще. Я… Это самое большее, что я могу для нее оставить. Мир. Свободу. Так что… – он прочищает горло. – Об этом написано в письме. Я даю ей благословение на жизнь, настоящую жизнь, после моей смерти.

Он снова складывает письмо и убирает в карман.

– Вы мне его не прочитаете?

– Нет. Я не хочу читать его вслух. Я оставлю его ей, когда умру. Это только между нами. Но думаю, пока я его писал, я осознал – и принял, – что мне никогда не одолеть болезнь. И я не имею права пытаться контролировать собственную семью из могилы. Обрекая их на вину и боль. Я могу только их отпустить. Но еще я понял: сильнее всего я боюсь, что Роуз узнает, кем я был до встречи с ней и что сотворил.

У Лили тяжелеет в груди.

– О чем вы?

– Как вы считаете, док, люди меняются? В смысле, кардинально?

– Да, – вырывается у нее чересчур поспешно, слишком эмоционально. Лили вспоминает газетную вырезку, запертую в маленькой шкатулке, которая лежит в сейфе у нее в кабинете. Лили медленно, осторожно вздыхает.

– Да, я верю, что люди могут меняться. Если им позволяют окружающие, они становятся лучшей – или совершенно иной – версией себя.

Гарт буравит ее взглядом. Она не может прочесть выражения его лица. Внезапно в комнате словно становится прохладнее. И меньше места.

– Но вопрос в окружающих, верно, док? Общество не позволит тебе измениться, если ты сделал нечто ужасное, правда? Всегда будут напоминания, люди, которые не могут простить, отказываются забыть, которые хотят затащить тебя обратно и поставить на лоб клеймо. Чтобы остальные видели и знали, что тебя следует вечно судить и наказывать.

Лили борется с желанием вскочить со стула и выбежать из комнаты, подальше от сказанных им слов. Но заставляет себя оставаться на месте, пристально смотрит на Гарта и ждет, гадая, что он такого натворил и насколько оно могло быть ужасно.

– Конечно, люди болтают о справедливости и искуплении. И освобождении. Всяком трогательном дерьме. Но на самом деле, глубоко внутри, если они знают о чьем-то проступке, то всегда боятся повторения, при определенном наборе триггеров, разве нет? Они думают, дело в тебе, твоей крови или твоем ДНК, – он делает паузу. – Верно?

– Гарт, вы хотите рассказать, что сделали?

Он пристально смотрит ей в глаза. Молчание нарастает. Он сглатывает.

– Нет, – наконец говорит он. – Не хочу. И не хочу, чтобы узнали Роуз и дети. Никогда. Потому что даже вы, док, посмотрите на меня иначе, несмотря на всю профессиональную объективность.

Лили хочет что-то сказать, но Гарт поднимает свою большую руку и останавливает ее.

– Я знаю, что вы сейчас скажете: мол, мне станет легче, если я сброшу этот груз с сердца. И, может, даже будет проще умирать. Чушь. Как только я расскажу, весь мой образ, восприятие меня как хорошего человека, парня, который спасает людей из пожаров и вырезает из разбитых машин после аварии, парня, который в качестве волонтера возит животных из приютов к ветеринару, – все исчезнет. Меня станут считать жестоким человеком. Опасным человеком. Гнусным монстром. Но если никто ничего не знает, я могу забыть о существовании той части меня. Представить, будто та отвратительная часть прошлого принадлежала кому-то еще. Похоронить ее в подсознании, как серийный убийца, отделяющий от себя внутренний ужас. Только так человек может измениться. Когда никто не навешивает на него ярлыки. Когда общество не напоминает ему, что он другой, чем хочет казаться.

Лили ерзает на стуле.

– Серийный убийца рано или поздно начинает ошибаться. Гарт, хранить подобные тайны может быть очень утомительно. Это провоцирует стресс в разуме и в теле. И мешает…

– Мешает людям жить нормальной жизнью? Превращает их в параноиков? Заставляет совершать странные поступки? – он сухо смеется. – Говорят, через восемь месяцев меня не станет, – он разводит руками. – Взгляните-ка, сейчас сложно поверить, верно?

Лили его разглядывает. Он еще кажется спортивным и сильным. Но ей известно, как быстро меняет людей болезнь, которая пожирает его даже сейчас, пока он сидит на диване.

– И я хочу, чтобы Роуз с детьми запомнили меня таким. Сильным. Хорошим. Добрым. Героем.

– А если однажды они узнают ваш секрет?

– Лили, есть шанс, что не узнают. Шанс есть. А если я расскажу Роуз, его не будет, – он умолкает, пристально глядя Лили в глаза. – Если я расскажу сейчас, она и дети начнут воспринимать меня по-другому. Я стану парнем, который совершил нечто гнусное. Причинил бесчисленные, жестокие страдания, – он вновь умолкает. – Док, как бы поступили вы? Признались бы? Своему мужу? Рассказали бы своим детям? Или умерли бы с надеждой, что они продолжат жизнь в невинности?

Лили охватывает ужасное чувство, что он спрашивает о ее собственном прошлом и видит ее насквозь. Что, возможно, Гарт – лишь зеркало с ее собственным отражением. Может быть, он – тот, кто знает. Потому что Лили знает: она бы тоже выбрала надежду. Она прочищает горло.

– Послушайте, Гарт, я не знаю, что вы сделали. И поэтому не могу сказать. И речь не обо мне. А о вас. Возможно, если вы расскажете Роуз и она вас простит, вы почувствуете освобождение. Как и она. Супруги иногда нас удивляют, знаете?

Он смеется.

– Вы правда верите в прощение? Серьезно?

На Лили падает тень. Она чувствует, как из углов кабинета выползает тьма и обхватывает ледяными пальцами ее горло. Но, наверное, это просто солнце спряталось за тополь.

– Прощение – истинное прощение – это прежде всего когда вы сами освобождаетесь от вины и стыда, Гарт.

Он качает головой и смотрит на часы. Сеанс почти окончен. Он говорит:

– Нет. Та вина, тот стыд – они меня мотивируют. Быть самоотверженным пожарным, самым лучшим отцом. Та вина и тот стыд, Лили, делают меня хорошим человеком. Я смотрю, время вышло.

– Увидимся на следующей неделе? – спрашивает она.

Он снимает с вешалки куртку.

– Думаю, пора заканчивать, док, – он одевается. – Я, насколько возможно, готов умереть. Не вижу особого смысла продолжать разговор.

Лили не так уверена.

– Может, пропустим следующую неделю, а потом придете еще раз? Я вас запишу, но если все действительно будет хорошо, вы позвоните и отмените. Договорились?

Помедлив, он в конце концов улыбается и отвечает:

– Договорились. Спасибо, док.

Гарт уходит.

Лили смотрит ему вслед. Он ее встревожил. На столе загорается красная лампочка. Ее ждет новая пациентка.

Лили глубоко вздыхает, идет к шкафу, открывает дверцу и отпирает сейф. Засовывает внутрь руку и нащупывает вдалеке гладкую деревянную коробочку. Достает маленькую шкатулку. Осторожно открывает и берет старую газетную вырезку.

Это фотография девочки. Лили смотрит на нее и холодеет. На шее у девочки виднеется маленький кулон. Бафомет. Козел отпущения. Готический амулет девочки. Под зернистой черно-белой фотографией короткая подпись курсивом: «Софи МакНейл, 12 лет, пропала». Это фотография из газеты, выпущенной в Нью-Йорке. Лили достает следующую вырезку и читает заголовок:

«Похищенного ребенка ищут по всей стране».

Красная лампочка на столе у Лили снова начинает мигать. Она вздрагивает и быстро убирает вырезки в шкатулку. Прячет ее обратно вглубь сейфа и запирает замок. Потом идет в маленькую ванную, умывается и подкрашивает губы. Делает глоток воды, расправляет брюки и направляется к двери, ведущей в приемную.

Сделав еще один глубокий вдох и медленно выдохнув, она пытается прогнать энергию предыдущего пациента и собственные негативные мысли.

Открывает дверь и улыбается очень привлекательной и стильной незнакомке с дорогими аксессуарами для велосипеда. Рыжеволосая клиентка кладет на место журнал и поднимается на ноги.

Лили протягивает ладонь.

– Здравствуйте, вы, наверное, Пейсли?

– Приятно познакомиться, доктор Брэдли, – отвечает женщина и пожимает руку.

– Можете называть меня Лили. Пойдемте.

Одержимость

Истинная История Преступления

Выйдя из дома, Возняк увидел соседа-пенсионера, который позвонил в 911, – он стоял на лужайке соседнего дома вместе с женой, тоже пенсионеркой. Она держала на руках маленькую белую собачку.

«Это семья МакНейл, – сказал мужчина. – Жене показалось, она услышала крики. Я вышел на улицу посмотреть и увидел – почувствовал – с домом МакНейлов что-то не так. В подвале горел свет, и я заглянул внутрь. И… увидел ее. Я увидел Деллу», – его голос сорвался.

Его жена добавила: «Поверить не могу. Такая чудесная семья. Ходят в церковь, очень приятные люди».

«У них есть дети – как их зовут?»

«Да, – ответила она. – Маленький мальчик, Дэнни. Ему восемь. И девочка, Софи. Ей двенадцать. Они… они в порядке?»

«Вы видели возле их дома кого-нибудь или что-нибудь подозрительное?»

«Не знаю, имеет ли это значение, но последние несколько дней здесь околачивался странный парень в черном худи. Вчера я видел его в побитом коричневом фургоне на нашей улице. С ним был приятель. Думаю, они наблюдали за домом».

Возняк поспешил к своей машине, сообщил имя девочки и передал ее описание, основанное на фотографиях. Системы оповещения о пропаже детей «Эмбер Алерт» тогда еще не существовало, но вышла срочная ориентировка, направленная во все учреждения страны, – разыскивалась двенадцатилетняя девочка Софи МакНейл. Длинные темные волосы. Белокожая. Симпатичная. О фургоне он тоже сообщил.

Возняк вернулся в дом, чтобы вместе с другими офицерами дожидаться следователей по убийствам, судмедэкспертов и кинологов. Но едва он вошел, наверху послышались крики Конти: «Мы нашли ее! Она здесь! Под кроватью в комнате девочки. Она жива. Вызывайте „Скорую“, срочно!»

Слава богу, подумал Возняк, набирая номер «неотложки». Его сердце колотилось.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

Сообщив Джо Харперу о подтверждении личности его матери, Ру едет в таверну «Красный лев», не выпуская все пережитое из головы. Мальчик в глубоком шоке. Ру чувствует, словно украла у него последние остатки надежды. Она оставила его на попечении Ханны Коди и коллеги, который работает с потерпевшими.

Свернув на центральную улицу Стори-Коув, Ру сжимает зубы. Смотрит на часы и звонит Сету по личному телефону.

Он снимает трубку после третьего гудка.

– Привет, – холодно говорит она. – Ты еще дома?

– Ага, а что?

Она останавливается на красный свет.

– Мне нужно спросить. Где ты был вчера ночью?

Пожилая женщина выкатывает на переход коляску и медленно пересекает улицу. В коляске сидит маленькая старая собачка.

– В каком смысле? – уточняет Сет.

Ру чувствует раздражение. Включается зеленый, но старушка двигается очень медленно.

– Сет, просто скажи. Где конкретно ты был в воскресенье, с полудня и до момента, когда вернулся домой и лег спать?

Короткая пауза.

– Слушай, Ру, если дело в…

– Просто скажи, – она сжимает руль.

– Можем мы поговорить позже, после работы, когда…

Пожилая женщина добирается до тротуара. Ру жмет педаль газа.

– Сет, слушай меня, слушай внимательно, – Ру резко бьет по тормозам, когда из-за автобуса выскакивает велосипедист. Выругавшись, она продолжает: – Та погибшая бегунья из новостей, которую нашли на пляже Гротто, – она делает глубокий вздох, пытаясь успокоиться, и проезжает очередной перекресток. – Ее зовут Арвен. Арвен Харпер.

На другом конце провода воцаряется мертвая тишина. Ру начинает подташнивать. Она видит впереди вывеску «Красный лев».

– Это ее ты трахал? Ее подвозил тогда в «Красный лев»?

– Ты за мной следила? Господи, Ру. Как…

– Так это она? Она мертва, Сет, мертва. Убита. Ты слышишь?

Его дыхание учащается. Когда Сет снова начинает говорить, голос звучит хрипло.

– Ты… ты уверена? Это точно она?

– Мы уверены.

Ругательство. Молчание.

– Сет, сейчас она лежит без одежды на столе в морге, и, возможно, ей вскрывают грудную клетку, и снимают скальп, и вырезают и взвешивают органы. Ты должен сказать мне, где ты был в воскресенье, пока не приедет спрашивать кто-то другой. А они приедут, уж поверь. И картина получится нехорошая.

– Что… Ру, что с ней случилось? – он переходит почти на шепот. – Ты… ты же не думаешь – ты же не можешь думать, что я как-то связан…

– Ты обещал, что покончишь с загулами. Сказал, больше никогда никаких измен. Ты поклялся. И обманул. И даже не пытался скрываться. Люди видели тебя с той женщиной, Сет, поэтому лучше бы тебе иметь железное алиби на воскресный вечер, когда я работала допоздна. Для начала, где ты был в воскресенье днем?

– Я был с командой по плаванию, на пароме, мы возвращались с материка.

– Они подтвердят?

– Да, конечно. Я был с членами команды и сопровождающими. И сам сопровождал ребенка. Салли-Энн. Она подтвердит. Они все подтвердят.

– Во сколько прибыл паром?

– Точно не помню. Надо проверить. Около трех часов.

Ру паркуется возле «Красного льва».

– А потом?

– Мы поехали обратно в город. Я подвез нескольких детей, в том числе Салли-Энн. Потом… Я встретился с друзьями, мы поели и пошли немного выпить.

– Они смогут подтвердить?

Пауза.

– Да.

– А потом?

– Мы выпили еще, и я вернулся домой довольно поздно, когда ты уже спала.

Она закрывает глаза, делает вдох, считает от четырех до одного и медленно выдыхает.

– Значит, ты не знаешь, где был Эб в воскресенье, пока я не вернулась?

Еще одна пауза.

– А при чем тут Эб?

– Просто… интересно.

Потому что я хочу знать, что у моего сына есть чертово алиби, и боюсь даже задавать ему этот вопрос. Ру вспоминается Эб со стаканом молока и наполовину съеденным пирогом на тарелке.

Я сделаю ради тебя что угодно, мам, ты ведь знаешь? Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я не знаю, где был Эб, – говорит Сет. – Но я сказал тебе правду.

– Когда ты в последний раз виделся с Арвен Харпер? Когда в последний раз ходил в таверну «Красный лев»?

Он прочищает горло.

– Думаю, пару недель назад. Когда я отвозил ее из зала на работу. Ру, тогда все уже, по сути, и закончилось. Слушай, я вообще ничего про нее не знаю, честно. Она подошла ко мне в спортзале, и… Это просто была интрижка на пару дней.

Она закрывает глаза. Он лжет. Она точно знает, он лжет.

– Ру?

– Все кончено, – говорит она.

– Что?

– Я сказала, все кончено. Между нами. С меня хватит. Нашего брака. Я хочу развестись. И ты должен съехать. Сейчас. Я не хочу тебя видеть, когда вернусь домой.

– Ру…

Она бросает трубку. В ушах стучит кровь. Ее трясет. Ру вспоминает вечер, когда она сидела в машине возле «Красного льва».

Ру

Тогда

16 июня, четверг

За три дня до ее смерти.

Ру снова в машине, сидит и слушает самоучитель португальского. На улице темно. Идет дождь. Она припарковалась через дорогу от таверны «Красный лев». Фургон Сета стоит чуть поодаль.

Днем Сет позвонил ей и предупредил, что придет домой поздно, и Ру заподозрила его в очередной встрече с официанткой. Возвращаясь с поздней смены, она инстинктивно свернула в Стори-Коув. Медленно проезжая мимо «Красного льва», она заметила, что возле входа в таверну припаркован фургон ее мужа. Пустой.

Сделав круг по кварталу, она подъехала к заведению с другой стороны и теперь ждет, наблюдая за входом. Сета в окнах не видно, но Ру уверена: он внутри. Рядом с ней лежит на пассажирском сиденье фотоаппарат. Возможно, она действует не лучшим образом, но ей нужны доказательства. Когда она подаст на развод, у нее должны быть преимущества.

В машине становится все холоднее. Дождь усиливается. Хотя на дворе июнь, с океана дует прохладный ветер, но Ру не торопится заводить мотор, чтобы согреться. Она предпочитает не привлекать лишнего внимания.

Идет время. Дождь капает все сильнее.

Дверь таверны открывается, и выходит пара. Пожилая – пенсионеры. Мужчина помогает спутнице открыть зонтик и обнимает ее за плечи, когда они уходят в мокрую ночь. Ру чувствует укол одиночества. И сожаления. Из-за времени, потраченного на мужчину, который ее не уважает. Почему она вообще влюбилась в Сета? Возможно, в определенной мере Ру себя не ценит, не верит, что кто-то может полюбить ее по-настоящему? Дело в спрятанном глубоко внутри чувстве ненужности биологическим родителям?

Двери открываются еще несколько раз, проливая в темноту теплый свет – люди заходят и выходят, смеющиеся, счастливые.

Занятие по португальскому заканчивается, и становится тихо. Ру думает, что, возможно, ей следовало бы выучить африкаанс. На нем говорила ее биологическая мать. Африкаанс и коса. Она кутается в пальто.

Дверь таверны распахивается.

Она.

Ру выпрямляется. У нее ускоряется пульс.

Она наблюдает, как темноволосая женщина выходит из заведения, натягивая на голову капюшон дождевика. Официантка останавливается под навесом возле входа и осматривает улицу. Ру ругается. Ей отчаянно нужно разглядеть лицо. На мгновение она допускает мысль, что ошиблась насчет Сета – может, он не внутри. Но внезапно двери открываются, и Ру узнает знакомую фигуру мужа. Он подходит к женщине под навесом, обнимает ее за талию. И говорит что-то ей на ухо.

Ру сглатывает и тянется за фотоаппаратом. Прицеливается, приближает изображение и фотографирует, как ее муж наклоняется для поцелуя. Потом – как парочка спешит к фургону Сета, держась за руки. И забирается внутрь.

У фургона загораются фары. Он выезжает на улицу.

Ру становится нехорошо. Она кладет фотоаппарат на колени.

Когда она подъезжает к дому, разумеется, Сета еще нет. Ру ложится спать одна.

Заснуть не получается, и она лежит, слушая дождь и шорохи в комнате Эба внизу. Дождь прекращается. Становится тихо. Но она по-прежнему не может заснуть.

В два часа ночи она слышит, как открывается входная дверь.

Сет поднимается в спальню.

Она делает вид, что спит. Он тихо залезает в кровать. От него пахнет свежестью после душа.

Ру лежит, пялясь в потолок. Нужно что-то делать. Так больше нельзя.

Лили

Тогда

25 мая, среда

Три с половиной недели до ее смерти.

ЗАМЕТКИ В КАРТЕ: ПЕЙСЛИ

Пациент, около сорока, пробыла 6 недель в списке ожидания.

Предъявляемая проблема…?

Новый пациент – всегда загадка. Иногда Лили заранее знает предъявляемую проблему, потому что ей сообщают по телефону. А потом начинается детективная работа, потому что обычно предъявляемая проблема – лишь поверхностный симптом чего-то гораздо более глубокого и сложного, того, что пациент может прятать, скрывать от себя самого, чтобы жить дальше. Но именно эта проблема побуждает его пойти на психотерапию.

Ее новая пациентка – настоящая загадка. Очень красивая рыжеволосая женщина с бледной кожей и беспокойной, живой энергией. На ней лайкровые легинсы и велосипедная футболка с длинными рукавами из тонкой ткани, облегающей все мышцы и изгибы. Лили бы убила за такое тело, как у Пейсли.

Ее пациентка кладет свой шлем на диван и подходит к книжной полке. Проводит тонкими пальцами по корешкам книг Лили, просматривая названия. Потом прикасается к сувенирам – глиняной кружке, вылепленной маленькими пальчиками Мэттью, найденной в Мексике раковине, статуэтке из Австралии. И берет в руки рамку с фотографией семьи Брэдли, сделанной в Кейптауне.

– Может, хотите чай или кофе? – предлагает Лили.

– Нет. Спасибо.

Она ставит фотографию на место и принимается рассматривать набор пятен для теста Роршаха, подаренный ей Томом на прошлое Рождество. Каждое пятно оформлено в рамку, и они висят на стене аккуратными рядами. Пейсли бросает на Лили быстрый взгляд, словно что-то оценивая, и переходит к стене с коллекцией масок.

– Это Юнг, да? – говорит Пейсли. – Назвал персоной маску, которую носит каждый из нас, роль, что мы представляем миру?

– Вы знакомы с работами Юнга, его архетипами?

Она садится. Наконец. Кладет ногу на ногу и улыбается. И Лили невольно чувствует нечто покровительственное в изгибе губ Пейсли, в наклоне ее головы, во взгляде синих глаз.

– Ну, у Юнга есть персона, самость, тень и анима или анимус. Персона – маска, за которой мы прячемся. Например, вы – ваша персона, ваша маска – это маска доктора, когда вы надеваете белый халат или вешаете табличку, люди ожидают от вас определенных вещей. Вас считают мудрой, сострадательной и доброй. Все ожидают, что вы будете вести себя как врач или психотерапевт. Нацепите значок полицейского и возьмите пистолет – и вот вы надежный защитник. Смелый и справедливый. Наденьте желтый костюм пожарного – и вы герой. Нацепите черную мантию и парик из седых кудрей, и вы станете правосудием, большой шишкой, мудрым вершителем истины, добра и зла. Наденьте капюшон, и вот вы палач, но снимите его, и палач может вернуться домой к семье с чистой совестью, ведь он просто делал свою работу, – она откидывается на диван и меняет ноги местами. – Всем нам нужна маска, чтобы функционировать. Но если носить ее слишком долго, можно забыть, кто на самом деле за ней скрывается. Верно? Мы забываем свое истинное «я».

Лили ерзает на стуле – разговор тревожит ее все сильнее, особенно после сеанса с Гартом.

– Вы чувствуете, что носили какую-то маску слишком долго, Пейсли?

– Не знаю. Возможно, проблема в этом – когда носишь маску слишком долго, ты перестаешь осознавать ее присутствие.

– А можно спросить, какую маску вы, по-вашему, носите?

Она проводит языком по зубам.

– Матери. Жены. Думаю, это основные мои основные персоны.

– И что вы вкладываете в данные титулы?

Она колеблется.

– Я заботливая, обеспечиваю своим детям тихую гавань. Я добродетельная. Понимающая. Держу все под контролем. Я достаточно привлекательна, чтобы муж не ушел из семьи. Я хороша в постели – шлюха в спальне. Я правильно питаюсь и контролирую вес, считаю углеводы. Успешно веду дела, пеку вкусное печенье, занимаюсь волонтерством у детей в школе, вожу их на уроки плавания и стараюсь, чтобы они постигли свою веру, – она останавливается, чтобы сделать вдох. – Я организованная. Я соблюдаю режим.

Лили сглатывает, думая о себе: как она возит Мэттью на уроки плавания. Или фанатично считает углеводы и занимается волонтерством в школах у детей. Пейсли словно описала Лили.

– Звучит… утомительно, – говорит она.

– Черт побери, да.

– Пейсли, сколько у вас детей?

Пациентка смотрит Лили в глаза.

– Девочки. Три. Семи, девяти и двенадцати лет.

– Быть хорошей ролевой моделью – непростая работа.

– Да. Непросто удерживать внутри темного и безумного маленького дьявола.

У Лили начинает шуметь в голове. Пятно за спиной у Пейсли внезапно напоминает ей Бафомета с рогами. Она чувствует, что потеет. Лили пытается сосредоточиться и подобрать следующий вопрос.

– Вы… работаете не из дома, Пейсли?

– Я – представитель фармацевтической компании. И много путешествую. Но мне не обязательно работать. Муж хорошо зарабатывает. Я удачно вышла замуж. За человека старше себя, – она хитро улыбается. Во всяком случае, так кажется Лили. – Но работа служит для меня прикрытием. Без путешествий я бы не смогла трахаться.

Лили моргает.

– В смысле?

Пейсли наклоняется вперед.

– Знаете, в чем моя проблема, док…

– Пожалуйста, зовите меня Лили.

– Лили. Моя проблема – настоящая проблема – в любовных похождениях. Секс. Рискованный секс, опасный секс. С незнакомцами. Чем более дикий и горячий, тем лучше, и чем дольше женатый мужчина, тем сильнее удовлетворение. Я сексоголик, Лили. И не могу остановиться. Раньше мне удавалось сохранять осторожность, но мне нужно все больше и чаще, просто чтобы чувствовать, – помолчав, она продолжает: – На прошлой неделе, во время командировки в Торонто, меня задержали. За сексуальный контакт на улице. И да, я взяла за секс деньги. Деньги, которые мне не нужны. Мне необходимо остановиться, пока не разрушилось все хорошее, что есть в моей жизни, например семья.

Лили смотрит на пациентку. Вот она. Предъявляемая проблема. Опасная зависимость от секса.

– То есть у меня прекрасный муж. Три безупречно красивые, чистые, невинные дочери. У меня есть все, чего обычно желают люди. И значит, я могу все это потерять. И это как… Я чувствую, дьявол во мне пытается все потерять. Ведь когда я все потеряю, когда все всплывает наружу, мне не придется столь старательно прикрываться маской.

Она падает на спинку дивана, словно откровения ее утомили.

– А аксессуары для велосипеда, – тихо спрашивает Лили. – Это тоже маска? Которую вы решили преподнести мне на первом сеансе?

Пейсли вздыхает и садится обратно.

– Это обманный маневр, – она слегка улыбается. – Не для вас, а для моей семьи. Мое прикрытие. Так я скрываю от семьи и общества, что хожу на психотерапию. Все думают, я тренируюсь перед предстоящей велосипедной гонкой, и по средам у меня долгие дистанции. Но на самом деле у меня дни терапии. Поэтому я выбрала вас. Вы работаете в другом районе. К тому же на приятной и тихой улице, неподалеку от зеленого тупика, – она улыбается шире. – Я провела исследование, Лили.

Лили сглатывает. Звучит как угроза. С другой стороны, это правда напоминает паранойю. Диана права. Ей нужно передохнуть. Она принимает все слишком близко к сердцу. Но все-таки те записки – они действительно были.

– Лили – сокращение для Лилит? – спрашивает Пейсли.

– Лилиан.

– Лилит была демоническим персонажем. В библейской мифологии. Вы знали?

– Я… нет. Но, как я сказала, мое имя – сокращение от Лилиан. Не хотите подробнее рассказать о своем аресте, Пейсли?

Она встает с дивана, начинает ходить. Лили молча, терпеливо сидит.

– Это случилось около двух часов ночи. Я была на улице, в неблагополучном районе. В короткой кожаной юбке. В блестящих черных сапогах на высоком каблуке. И блестящем топе с пайетками. С кроваво-красными губами. И я пыталась кого-нибудь подцепить. Жаждала, чтобы меня оттрахали в переулке или за каким-нибудь мусорным баком, прижимая к влажной кирпичной стене, а потом засунули грязные деньги мне в лифчик.

Она ждет.

Лили не проявляет шока.

– И вы получили желаемое?

Она фыркает.

– Меня арестовали, прежде чем он успел вытащить член. Потом отпустили, с обещанием вернуться. Что мне еще предстоит. Но… – выражение ее лица меняется. Медленно она снова садится. Трет рукой лоб. – Во мне словно живут два человека, – она делает паузу. Потом тихо продолжает: – Я боюсь. Я правда очень не хочу потерять свою семью. Мне не нравится, что я делаю. Мне стыдно. Я чувствую себя грязной. Пока снова не начинает расти та потребность. И вся моя энергия тратится на планирование следующей вылазки, на сокрытие правды и заметание следов. А иногда я просто чувствую, что умру. Возможно, в этом-то и все дело – в погоне за смертью. Какая-то часть меня ищет способ меня уничтожить, – она смолкает. – А теперь вы меня осуждаете. Я вижу. В ваших глазах.

– Здесь безопасное место, Пейсли. Вы можете свободно говорить что угодно.

– Как на исповеди?

Лили пытается мягко улыбнуться.

– Как на исповеди.

Хотя она знает: некоторых вещей священнику не рассказывают.

– Пейсли, скажите: если бы я спросила, сколько лет маленькому дьяволу, живущему у вас внутри – этому маленькому существу, желающему вас уничтожить, – что бы вы ответили?

– Странный вопрос.

– Вовсе нет. Наш разум словно мозаика, и люди часто чувствуют, что в них обитает нечто несовместимое. Иногда найти эти несопоставимые части – управляющие нами изнутри – и с ними подружиться бывает полезным. Один из способов – дать им имена, понять, сколько им лет, а потом выманить их и с ними поговорить.

Пейсли поджимает губы.

– Не знаю, сколько лет маленькому дьяволу… Одиннадцать. А может, двенадцать.

Возраст Фиби. Фиби с бутылкой из-под клубничной водки под кроватью. Фиби, которая нарисовала, как одна героиня манги перерезает ножом горло другой.

– Значит, это она?

– Думаю, да. Ровесница моей старшей дочери. Непростой возраст, верно?

Лили сглатывает.

– Да. Балансировать между ребенком и женщиной непросто, особенно если учесть противоречивые сигналы и ожидания общества.

Лили прочищает горло. Сосредоточься.

– А теперь, Пейсли, я хочу, чтобы вы закрыли глаза и отчетливо представили эту девочку.

– Это… странно.

– Просто попробуйте.

Ее пациентка закрывает глаза, делает глубокий вдох. Через некоторое время она говорит:

– Думаю, я ее вижу. Я… Она надо мной смеется. Дразнит.

– Просто понаблюдайте за ней, почувствуйте.

Пейсли молчит, но начинает чаще дышать. Ее щеки заливаются краской.

– Пейсли, как она выглядит?

– Темные волосы. Длинные, темные волосы. Очень бледная кожа. Темные губы.

– Можете… можете дать ей имя, чтобы мы могли снова позвать ее, когда понадобится?

Она дышит еще тяжелее и сжимает руки в кулаки.

– Думаю, ее зовут… Джейн. Нет… Я… Она говорит, ее зовут Софи.

У Лили темнеет в глазах.

Пейсли кривит губы.

– Я ее ненавижу! Она дрянь. Она хочет мне навредить. Она… – Пейсли распахивает глаза. Ее грудь ходит ходуном. Лицо покраснело и промокло от пота. Она трясется, и в ее глазах сверкают слезы. – Я не могу это делать. Я не могу. Я не хочу это делать.

У Лили пересыхает во рту.

– Почему, Пейсли?

Она вытирает рот.

– Потому что… она ужасна, эта темноволосая девочка, она хочет меня убить. У нее есть нож, и она хочет перерезать мне горло, чтобы заставить меня молчать – убить мою хорошую половину. Невинную часть меня. Она хочет отобрать у меня все, что я люблю – мою семью – и… я… Я не знаю почему, чем я вызвала ее ненависть, – Пейсли берет кувшин и дрожащей рукой наливает себе стакан воды. Выпивает его залпом. – Простите. Я… Я не знаю, откуда это взялось.

– Все в порядке. Вы отлично справились. Сегодня мы не будем погружаться глубже, но, возможно, в следующий раз мы позовем вашего внутреннего руководителя, хорошую половину. И спросим хорошую девочку, может ли она что-нибудь сказать о… плохой.

– О Софи.

У Лили в жилах холодеет кровь. Это перенос. Проекция. Вот и все. Ей просто нужно передохнуть.

Одержимость

Истинная История Преступления

Ранее в тот день, 22 апреля 1989 года, семилетний Харрисон Уиттейкер обнаружил свою мать за швейной машинкой в подвале, где было прохладно. Она шила костюм для его старшей сестры, исполнявшей главную роль в школьной пьесе. Крисси играла Сандру Ди в постановке «Бриолина» и репетировала песню, пока у Харрисона не заболела голова.

«Можно я пойду поиграю к Дэнни?» – спросил он мать.

«Нет. Через час мы поедем в магазин. Тебе нужны новые брюки».

«Мне не нужны брюки. Мне нужно пойти поиграть. Пожалуйста. Мама Дэнни сказала, у них будет барбекю, с хот-догами и мороженым, а потом кино. Дэнни пригласил меня. Его мама сказала, я могу остаться на ночь, и мы можем сделать палатку из одеяла. Пожа-а-а-алуйста».

«Харрисон…»

«Пожалуйста, мама. Я сделаю все уроки и остальное. Обещаю».

Он ныл и канючил. Он терпел весь вчерашний день. А необычно теплая погода лишила покоя всех вокруг. Его мать глянула на часы.

Шейла Уиттейкер устала. Ее муж целыми днями работал в нефтегазовой индустрии, и его только недавно повысили. Она тащила на себе все хозяйство и пыталась запустить новый семейный бизнес. Ей еще нужно было забрать буклеты для их молодой компании. Шейле приходилось расходовать энергию избирательно и рационально, а настойчивый Харрисон вытягивал ее до дна.

«Хорошо, ладно. Хорошо».

«Спасибо, мама!» От его поцелуя ее сердце оттаяло, и она улыбнулась.

Последний раз Шейла Уиттейкер видела своего сына в зеркале автомобиля, когда выезжала на дорогу, направляясь с Крисси в торговый центр. Он стоял вместе с лучшим другом и соседом, Дэнни МакНейлом, на лужайке МакНейлов – в четырех домах от Уиттейкеров – и размахивал на прощание рукой. Харрисон держал на руках своего маленького терьера, Пого. Он всегда и везде брал Пого с собой.

Если бы Шейла Уиттейкер заставила Харрисона поехать в торговый центр за новыми штанами, возможно, ее сын остался бы в живых.

Сейчас ему было бы около сорока.

Шейла даже могла бы стать бабушкой. Возможно, ее супруг, Джим, был бы еще жив. Возможно, он не впал бы в алкогольную зависимость из-за жестокого убийства их маленького мальчика. Джим Уиттейкер так и не смог оправиться после того весеннего дня в Глен Дэнниге.

Если бы Шейла Уиттейкер не попросила свою дочь, Крисси, отнести семье МакНейл меренговый торт, купленный для них в торговом центре, Крисси могла вырасти совершенно другим человеком. Шейла могла сохранить контакт с дочерью.

«Это главная ошибка моей жизни», – сказала Шейла Уиттейкер тележурналисту в годовщину убийства семьи в Глен Дэнниге.

«Если бы я не настолько устала, если бы не поддалась его уговорам. Если… если бы я приняла хоть одно иное решение, Харрисон мог не стать жертвой психопата. Все мы жили бы иной жизнью, потому что тот кошмар не закончился убийством Харрисона. Он не закончился со смертью Дэнни МакНейла и его родителей. Волновой эффект ощущается годы спустя». Шейла Уиттейкер замолчала и отвела от камеры взгляд, а ее глаза блестели от слез.

«Психопат нас уничтожил. После такого оправиться нельзя, понимаете? Это… Такое жестокое преступление не искупляется, когда ловят убийцу. Оно продолжает влиять на вас. Долгие годы. Даже молодой старшина присяжных… стресс из-за суда ужасно на него повлиял. Он погиб в аварии, вел машину в пьяном виде, спустя тринадцать месяцев после приговора, и я думаю, если бы ничего этого не случилось, он был бы жив по сей день».

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

– Я Дез Парри, – представляется женщина и протягивает Ру руку. – Управляющая «Красного льва». Еще я обслуживаю столики, нанимаю и тренирую персонал. В общем, все одновременно. Чем я могу вам помочь, сержант Дюваль?

– Я могу где-нибудь поговорить с вами наедине? – спрашивает Ру, убирая удостоверение.

Внезапно управляющая начинает нервничать.

– В чем дело? – она хмурится, словно что-то ее терзает. – Мы… мы не встречались раньше?

– Я приходила в качестве клиента, – быстро говорит Ру. Она выделяется в подобном районе. – Но сейчас, к сожалению, по делу. По поводу одной вашей сотрудницы, так что мы можем побеседовать без свидетелей?

Парри отводит Ру в маленький кабинет и закрывает за собой дверь.

– Прошу, садитесь, – говорит она, убирая со стула стопку папок.

Ру замечает на полке в углу монитор. Там виднеется зернистое изображение зоны возле входа в таверну. На другой части разделенного экрана – прихожая, где стоит официантка.

– У вас есть сотрудница Арвен Харпер.

– Я… – Парри замирает. Внезапно ее глаза расширяются. Она прикрывает ладонью рот. – Вот где я вас видела. Телевизор. Женщина, найденная на пляже Гротто… – она умолкает. Резко бледнеет, в глазах появляются слезы. Кажется, она вот-вот упадет в обморок. – Арвен сегодня не пришла. Я… пыталась ей дозвониться, но слышала только автоответчик… – она опускается на стул. Ошарашенная. Осознающая. – Это она, да? Я… видела в новостях, что Том Брэдли – один из наших клиентов – он нашел тело и… Господи. Он… Том Брэдли нашел Арвен? Господи, как же… О господи.

– Так вы знаете доктора Тома Брэдли?

– Конечно, да. Он один из наших постоянных клиентов. Каждую пятницу приходит с компанией профессоров из университета, и они часто засиживаются допоздна. Арвен стала их постоянной официанткой. Она довольно быстро с ними сдружилась.

– Можете назвать имена мужчин, которые регулярно приходили вместе с доктором Брэдли?

– Я… не думаю, что это нарушит их приватность. Все знают: по пятницам сюда приходят профессора. Основная группа – Том Брэдли, Саймон Коди, Сандип Гунджал и Милтон Тиммонс. Больше всех Арвен общалась с Томом и Саймоном. Она сказала, это Том помог ей с арендой коттеджа через дорогу от Саймона.

– Насколько близко они дружили? Было нечто большее?

– Я… Думаю, Арвен была в поисках. Не в плохом смысле. Она… была матерью-одиночкой, художницей. Ей были нужны деньги. Но я никогда не допрашивала ее о прошлом и о ее жизни. При собеседовании на работу у меня возникло ощущение, что она от чего-то бежит, скрывается. И… я видела шрамы на ее запястьях. Под браслетами, улыбками и дружелюбным общением мне видится глубоко покалеченная женщина, – она умолкает. В глазах блестят слезы. – Вы уверены, что это она?

– Да. Мне жаль.

Парри берет салфетку и сморкается. Некоторое время они сидят тихо.

– Поверить не могу, – она смотрит Ру в глаза. – Это был не несчастный случай?

– Это подозрительная гибель, миссис Парри. Поэтому пригласили мою команду. Возможно, Арвен просто оказалась в неудачном месте в неудачное время. Но мы должны все проверить.

Парри снова сморкается и кивает.

– Что я могу сделать? Чем помочь?

– Есть ли причины подозревать, что кто-то хотел навредить Арвен? Она не высказывала страхов, опасений на чей-нибудь счет?

– Нет. Она всем нравилась. Особенно мужчинам. Не представляю, чтобы кто-нибудь хотел навредить Арвен.

Ру прочищает горло.

– Могла ли она спать с Саймоном Коди или Томом Брэдли?

– Могла. Я подозревала нечто подобное. Но она ничего не рассказывала. Они оба женаты.

– Их жены когда-нибудь посещали «Красный лев» вместе с ними?

– Не в «счастливый час». Но раньше Том и Саймон приводили семьи на ужин.

– Арвен когда-нибудь упоминала жен – говорила об их ревности?

– Господи, нет. Она… Знаете, Арвен была очень теплой и открытой, но никогда не говорила ни о чем личном. Мне казалось, я неплохо ее знаю, хотя на самом деле я не знала ее вообще. Это все был… фасад. Образ беспечной цыганки, который она создавала, – он был словно маска.

– Сколько она здесь проработала?

– Я приняла ее в конце апреля. Одна из официанток уволилась, мне отчаянно не хватало людей. Она пришла, увидев табличку на улице, и я сразу взяла ее. Она оказалась одной из лучших сотрудниц, что у меня были. Ужасно, ужасно жаль ее потерять.

Ру ждет, пока Парри высморкается и возьмет себя в руки.

– Вы знаете еще каких-нибудь мужчин в жизни Арвен Харпер? Кто-нибудь приходил с ней в таверну?

Парри задумывается.

– Был один парень. Я видела его всего дважды. Он забирал ее после работы и однажды сидел в баре. Похоже, ждал, когда она закончит смену.

Ру пытается сохранять спокойствие.

– Она называла его имя?

– Нет. Простите. Как я сказала, я уважала ее частную жизнь и не спрашивала.

– Как он выглядел?

– Спортивный. Песочный блондин. Можно сказать, качок. Лет сорока.

Ты чертов ублюдок, Сет.

Ру прочищает горло.

– Можете сказать, когда Арвен работала в последний раз?

– В субботу, восемнадцатого июня. В воскресенье она взяла выходной, собиралась на какое-то барбекю. Должна была выйти сегодня.

Ру достает свою визитку и ручку. Обводит номер мобильного.

– Позвоните мне по этому номеру, если вспомните имя. Или если кто-то из сотрудников его знает, – она протягивает Парри карточку, сомневается, но потом кивает подбородком в сторону экрана. – Ваши камеры могли записать того парня в баре?

– Не в баре. Для приватности камеры показывают только внешний и внутренний входы. Но они могли записать, как он приходит и уходит.

– Сколько дней сохраняется запись?

– Переписывается каждые семь дней. На большее нам не хватает бюджета, но семи дней вполне хватает для наших нужд.

– Могу я получить копию записей?

– Конечно, сейчас скопирую.

– И рабочее расписание Арвен Харпер, пожалуйста.

Парри кивает и щелкает по клавишам компьютера.

Когда Ру выходит из «Красного льва», у нее в кармане куртки лежит копия записей камер наблюдения. Она видела, как Сет выходит из таверны с Арвен четыре ночи назад. Сет будет на записи, возможно, в компании погибшей женщины, и Ру не знает, что с этим делать.

Когда она подходит к машине, у нее звонит телефон.

Это констебль Джорджия Бакманн. Ру снимает трубку.

– Привет, босс, – говорит Джорджия. – Нам удалось кое-что узнать. Мы опросили пожилую женщину, которая живет в переулке напротив дома Брэдли. По ее словам, когда Тома Брэдли увезли на допрос, на парковку в переулке приехал «Додж». Фургон цвета «серый металлик», с наклейкой на заднем стекле – силуэт сноубордиста. Пенсионерка сказала, что часто видела его там и прежде, но так рано утром – никогда. С табличкой пожарной охраны Стори-Коув. Она предполагает, водитель – пожарный и один из пациентов Лили Брэдли. Полицейский, стоявший перед домом Брэдли, его не видел, потому что он зашел с переулка. Он пробыл там недолго. Возможно, свидетель, а может, нет.

– Я проверю сама, – говорит Ру, залезая в машину. – Я недалеко от пожарного участка. Сейчас и заскочу.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

Ру поворачивает на парковку пожарной станции Стори-Коув. Это здание с фасадом в стиле Тюдоров как и таверна «Красный лев». А из-за блестящих, красных машин, припаркованных в ряд возле входа, оно выглядит как иллюстрация в детской книге. Кажется ненастоящим. Обманом. Маской.

Ру едет медленно, пристально разглядывая припаркованные машины и фургоны. Она находит фургон «Додж» цвета «серый металлик» в задней части парковки, перед голубой елью. Ру занимает свободное место рядом с «Доджем» и звонит Тоши.

– Привет, босс, – говорит он, взяв трубку. – Мы как раз заканчиваем в морге. Как Фарид и предполагал, судя по результатам вскрытия, Арвен Харпер погибла из-за многочисленных травм, вызванных падением со скалы. Если она и получила какие-то повреждения перед падением, новые травмы их перекрыли. Но образцы осколков из ранений тоже отправлены в лабораторию. Теперь будем ждать результатов токсикологии и экспертизы ДНК.

– Ты отправил все в частную лабораторию? – спрашивает она, выходя из машины и направляясь к «Доджу». Она видит наклейку со сноубордистом на заднем стекле и табличку «Пожарная охрана Стори-Коув».

– Да, – отвечает он. – Они обещали поторопиться. Я сейчас еду к Харперам. Мы получили ордер на обыск на случай, если Клайстер вздумает мутить воду и обвинять нас, что мы заставили скорбящего сына погибшей дать нам доступ. Еще у меня есть ордер на телефонные записи.

– Хорошо. Встретимся там. Возможно, у нас есть еще свидетель – сейчас узнаю, – она пересказывает Тоши слова констебля Бакманн. Ру заканчивает разговор, убирает телефон в карман и направляется к гаражу, где несколько пожарных в шортах моют и полируют одну из машин.

Мужчина с тряпкой в руке поднимает взгляд.

– Привет, – говорит он, поднимается и подходит к ней. – Могу я чем-то помочь?

– Детектив Руланди Дюваль. Отдел убийств, – она показывает удостоверение.

Он рассматривает и спрашивает:

– Что такое?

Ру показывает большим пальцем себе за плечо.

– Кому принадлежит тот серый «Додж»?

Пожарный хмурится.

– А что?

– Мы ищем возможных свидетелей происшествия, а фургон стоял неподалеку. Я хотела бы поговорить с владельцем.

Из-за машины выходит крепкий мужчина, вытирая тряпкой руки.

– Он мой. Что такое?

– А вы кто?

– Гарт Куинлан.

– Вчера утром вы парковались в переулке возле Оак-Энд, мистер Куинлан?

– Да, – он медлит, потом говорит: – Может, побеседуем возле моего фургона, не будем мешать остальным?

Ру идет с ним к «Доджу». Он поворачивается к ней.

– Я… Это личное. Я хотел бы сохранить это в тайне.

– Что именно, сэр?

Он чешет бровь и отводит взгляд.

– Слушайте, я хожу на психотерапию. Психоанализ. И не думайте, будто я псих. Нет. Просто я не хочу, чтобы парни – или кто-то еще – узнали о моих походах к мозгоправу. И я не сделал ничего плохого. Я приехал к терапевту на ранний прием.

В Ру пробуждается интерес.

– Почему вы думаете, что я вас в чем-то подозреваю?

– Я смотрел новости. Знаю, что муж моего психолога нашел на пляже тело незадолго до того, как я приехал. Я думаю… вы здесь поэтому. Из-за погибшей женщины, – его тон становится резким.

Заинтересованность Ру растет.

– Я просто хотела узнать, не видели ли вы важных для расследования деталей. Вы зашли к Брэдли со стороны переулка и ушли спустя короткое время. Вряд ли вы успели посетить сеанс психотерапии.

Он проводит рукой по волосам. Большой, сильной рукой со шрамами. У него костяшки борца.

– Хорошо… Слушайте, я буду откровенен, мне не нужны проблемы. У меня есть судимость. Давным-давно, в прошлой жизни, меня осудили за нападение. Из-за меня человек на всю жизнь оказался в инвалидном кресле. Он даже не может сам есть и ходить в туалет. Моя жена не знает. И поэтому я сразу не пришел, когда увидел… Мне не хотелось взаимодействовать с полицией. Понимаете, я умираю. Агрессивный рак в терминальной стадии. Видимо, это мое наказание. Вероятно, через несколько недель я уже не смогу работать пожарным. У меня нет времени. И да, поэтому я хожу на психотерапию. Чтобы справиться с финалом жизни, с тревогой и агрессией, которые я испытал, когда узнал, что не смогу побороть болезнь.

– Мне очень жаль, мистер Куинлан. Что именно вы увидели?

Он облизывает губы и отводит взгляд, словно не желая ступать на эту тропу.

– Я… Договорился о раннем сеансе. Я не собирался возвращаться на терапию, мне казалось, все под контролем, но… Но нет. И когда я приехал, доктора Лили Брэдли не было в кабинете. Дверь в приемную оказалась заперта. Но я видел ее машину и подумал, может, она забыла или перепутала время. Я попытался позвонить ей и в этот момент увидел свет в сарае за забором. Я заглянул к ним во двор. Лили вышла из сарая с маленьким пакетом для мусора. Она поспешила к двери кухни. Поэтом я открыл калитку и решил постучаться в заднюю дверь. Как я говорил, мое время на исходе, впереди была смена, и мне очень хотелось с кем-нибудь поговорить перед работой. Я увидел ее в окне столовой и постучал по стеклу. Она… выглядела шокированной. Смятенной. И… когда она открыла дверь, ее руки и лицо были в крови.

– В крови?

Он кивает.

– Что произошло потом?

– Она была очень нервной. Сказала, семейная ситуация. Потом у нее зазвонил телефон, и она захлопнула дверь прямо у меня перед носом. Я был обескуражен и… боюсь, немного подсмотрел в окно. Не удержался. Вскоре она появилась в кухонном окне. Достала что-то из холодильника – мясо. Вскрыла несколько упаковок и переложила мясо в пакет, принесенный из сарая. Завернула его и засунула в морозильник. Потом выбросила старую упаковку в мусорное ведро под раковиной.

Ру пристально смотрит на мужчину.

– Вы все это видели?

– Слушайте, я не горжусь тем, что шпионил за своим психологом. Но с мозгоправом волей-неволей завязываются отношения – ведь ты рассказываешь ему все свои секреты. А в ответ не получаешь никакой информации. Просыпается естественное любопытство. И то, что я видел… Я не мог отвести взгляда. Потом я почувствовал себя дерьмом. И занервничал. Уезжая, я увидел возле дома Брэдли полицейскую машину. А потом посмотрел новости… и понял, что ваши ребята заинтересовались происходящим, а увиденное в доме Брэдли не… Я сомневался, что это как-то повлияет на расследование. Но могло повлиять на мою жизнь, мою жену и детей, и я решил не связываться со служителями закона.

– Но вот вы здесь.

– Да. Вот он я. Вы меня нашли. И я знаю, все выглядит странно. И именно поэтому я сразу рассказываю вам о своем прошлом, вы ведь в любом случае узнаете, – он умолкает и смотрит Ру в глаза. Ветер шумит в ветвях. – Пожалуйста, – тихо говорит он. – Ради моей жены, ради детей – если не обязательно говорить о моей судимости, пожалуйста, пожалейте их. Сделанное мной в предыдущей жизни – ужасно. Я не хочу вешать на них этот груз, – он сглатывает, в его глазах стоят слезы. – У вас есть дети, детектив?

– Да. Сын.

– Вы бы хотели защитить своего ребенка, верно?

Фиби

Тогда

15 июня, среда

За четыре дня до ее смерти.

Фиби открывает Джо переднюю дверь, кланяется, взмахнув рукой, словно дворецкий, и говорит театральным голосом:

– Добро пожаловать в нашу скромную обитель, о пилигрим.

Он смеется, она тоже. Сегодня Джо провожал Фиби домой после автобуса, и она решила пригласить его в гости. Честно говоря, он первый мальчик, которого она позвала домой – и первый мальчик, который ей очень нравится.

Фиби хочет показать Джо рисунки для графической новеллы в стиле манга о темной волшебной девочке, над которой она работает, но внезапно ее одолевают сомнения. Она знает его совсем недолго, и теперь, когда он зашел к ней в дом, она начинает нервничать. В его присутствии все словно съеживается. Еще она ужасно нервничает из-за реакции мамы – она очень резко реагирует на любые действия Фиби. Обычно из уст ее матери раздаются слова вроде: «Нет. Не надо. Ты не можешь. Это плохая идея, Фиби».

А еще мама пока не видела ее розовые волосы. Она покрасила их с помощью Фи в гостях у Коди, и они уже попали там в неприятности, испачкав розовым цветом белую столешницу в ванной.

Возможно, Джо смягчит негативную реакцию. Ее маму настолько поразит тот факт, что Фиби привела домой парня, что она придет в ярость и даже не заметит волосы.

Джо не уходит далеко от входной двери. Он останавливается в коридоре и рассматривает семейные фотографии Брэдли. Просто стоит и смотрит. В его глазах растет дистанция. Он переводит взгляд с фотографии ее мамы и папы в кемпинге на семейный снимок с сафари в Ботсване, а потом – на изображение, где они вчетвером смеются на пляже в Арубе.

Фиби чувствует укол тревоги. Он осуждает ее. Осуждает всю ее тупую, консервативную, привилегированную семью – она видит, чувствует.

– О чем ты думаешь? – тихо спрашивает она.

Он поворачивается, улыбается. В его глазах тепло. У нее тает сердце.

– Мама тоже всегда спрашивает: «О чем ты думаешь?»

– Ясно… Понимаю, это девчачьи штучки…

– Все в порядке, – он легонько касается кончиками пальцев ее руки. – Я думал, как здорово, наверное, иметь нормальную семью, понимаешь?

– Нормальные? Мы?

– Да. Мама, папа, маленький брат. Дом, в котором вы живете всю жизнь. Хорошие друзья по всему району. Все вокруг знакомы. Ездить в отпуск по всему миру. Это как… голливудский семейный фильм.

– Если честно, это довольно паршиво. В тесном сообществе все лезут в твои дела. Мне понравилась твоя жизнь – безумно увлекательная, много путешествий и приключений.

– Ну, я хотел бы познакомиться со своим отцом – хотя бы узнать, кто он. И мы с мамой никогда не были в Африке. И, наверное, никогда не будем, – он внимательнее рассматривает фотографию с сафари. – Наверное, это просто потрясно.

Фиби щупает оранжево-зеленый браслет на запястье, купленный ради спасения носорогов, и у нее замирает сердце. Больше всего на свете она хочет отправиться на сафари с Джо Харпером. Их фотография его опечалила. И теперь Фиби не уверена, что сейчас уместно показывать ему свои рисунки на айпаде. Это кажется банальным.

Открывается дверь, ведущая в офис ее мамы, и появляется Лили.

Фиби напрягается до предела.

Ее мать выходит в коридор со странным выражением лица.

Сердце Фиби начинает биться быстрее.

Ее мама держит в руке пустую бутылку из-под водки. Клубничной водки. Такую Фиби берет на поляну в лесу и пьет вместе с Фи. Фиби сразу вспоминает следившего за ними мужчину.

Ее мать собирается что-то сказать, но внезапно видит Джо, который выходит из-за угла. Лили резко замирает. Она смотрит на Джо, слегка приоткрыв рот.

– Привет, мама, – говорит Фиби. – Это Джо. Из школы.

Мэттью с грохотом и криками сбегает вниз по лестнице.

– Мама! Мама! Фиби покрасила волосы! Они розовые! Темно-розовые! Фи ей помогала, а Джейкоб сказал, они запачкали розовым всю ванную на втором этаже у Коди.

– Заткнись, мелкий тупица, – шипит на Мэттью Фиби.

– Здравствуйте, миссис Брэдли, – быстро говорит Джо, протягивая руку, как джентльмен или бизнесмен. Это выводит ее маму из равновесия.

– Джо недавно у нас в школе, ну и недавно в районе, – говорит Фиби.

– Мама в бешенстве, – сообщает Мэттью. – Видишь, что она нашла у тебя под кроватью?

– Отвали, – бросает Фиби.

– Мэттью, – говорит мама, – иди на второй этаж.

Он не двигается. Брат пялится на Джо. В его глазах – нечто глупое, вроде восхищения. Джо застенчиво улыбается Мэттью и пожимает плечами.

Мэттью улыбается.

Джо говорит:

– Знаете, мне правда пора. Я… просто проводил Фиби домой с автобуса, и я… да, уже ухожу. Фиби, думаю, увидимся завтра? Было приятно познакомиться, миссис Брэдли, – он быстро идет к двери. – Не беспокойтесь, я сам найду выход.

Он снова надевает ботинки и берется за ручку двери.

Фиби ожидает, что мама скажет: «Нет, не уходи из-за меня».

Но мама говорит очень ледяным тоном:

– Было приятно познакомиться, Джо.

За спиной Джо закрывается дверь.

– Что с тобой не так? – Фиби набрасывается на мать. Атака – ее средство защиты. Нужно атаковать прежде, чем мама атакует ее из-за водки и волос.

– Со мной? – переспрашивает ее мать. – Что не так со мной? Вот что не так, – она поднимает пустую бутылку. – Какого дьявола, Фиби?

– Мама, господи, это просто бутылка водки. Ты ведь говоришь подобные вещи пациенткам, например, шлюховатой Таррин Уингейт? Потому что Таррин постоянно напивается и со всеми спит. Возможно, даже со своим тренером. Уверена, с ней ты мила.

– Фиби, не приплетай моих пациентов. Никогда, – в глазах матери сверкает гнев. Она излучает его, словно электричество. У нее покраснели щеки. Фиби немного боится. Она еще никогда не видела мать такой рассерженной.

– И сколько Джо лет?

– Какая разница?

– На вид ему лет двадцать, Фиби. Тебе двенадцать. Ты даже не подросток.

– А если ему двадцать? Ты запретишь мне с ним видеться, потому что он слишком взрослый? Скажешь, я не могу красить волосы, потому что я ребенок? И это не соответствует твоим представлениям? Потому что, мамочка, знай – я буду с ним встречаться. Буду делать все что хочу, независимо от твоих тупых решений – ты мне не хозяйка, а если мне нельзя приводить парня домой, я не буду. Я просто пойду к нему. Или убегу с ним.

Она с топотом уходит наверх.

– Ты наказана, Фиби! – кричит ей вслед мать.

Фиби врывается в комнату, захлопывает и запирает дверь. Прислоняется к двери спиной и начинает плакать. Медленно опускается на пол и обхватывает руками колени.

Лили

Тогда

15 июня, среда

За четыре дня до ее смерти.

Лили зажигает свечу в каменной церкви у моря и опускается на колени перед статуей Девы Марии. Она закрывает глаза и складывает руки в молитве.

Она должна быть дома, готовить ужин, но Том позвонил и сказал, что вернется поздно, и она одинока, и ее мужу не понять всей глубины и ужаса, только не насчет их дочери – как Фиби заставляет Лили чувствовать себя чудовищем.

После скандала с двенадцатилетней девочкой Лили напугана. Ее страхи подпитываются недавними сеансами с Пейсли и ее внутренним дьяволом и с Гартом, который спрашивал, могут ли человека по-настоящему простить и позволить обрести новую личность. Ссора с Фиби словно стала для Лили столкновением со своим внутренним двенадцатилетним «я», и, возможно, поэтому дочь так сильно ее разозлила. У Лили тоже есть внутренняя плохая девочка, как и у Пейсли. Возможно, внутренний дьявол Лили – тоже подросток, забитый патриархальной культурой и непонятным давлением. Возможно, Фиби стала внешним воплощением чего-то подсознательного внутри у Лили. Во всяком случае, так кажется ее внутреннему психотерапевту.

Ей нужно разобраться с этим, пока она не слишком оттолкнула дочь. Пока не отпустила мертвую хватку за идеальную жизнь. Пока она еще может держать взаперти ужасы прошлого.

Она опускает голову, пока на нее смотрит Святая Мария. Смотрит с осуждением.

Покайся.

Некоторое время Лили молча стоит перед статуей на коленях, продолжая размышлять о своей жизни, как и следует перед исповедью.

Она должна стать лучшей женой. Должна снова начать заниматься с Томом сексом, чтобы ему не приходилось смотреть на соседских жен или других женщин для удовлетворения своих потребностей. Соблазнительных, разрушительных искусительниц вроде Пейсли. Не введи нас во искушение. Она должна отделить своего внутреннего ребенка от диалога с Фиби. Должна лучше сдерживаться и не осуждать пациентов. Взять хотя бы растущее отвращение к Пейсли, которая систематически соблазняет чужих мужей. Пейсли тоже страдает. Она не в порядке. Лили должна сдерживать клятву врача и сохранять эмпатию. Сочувствие. Все хотят одного – быть любимыми. Быть частью чего-то. И прощения грехов.

Аминь.

Лили крестится. Она готова к исповеди. Над кабинкой горит зеленая лампочка. Святой отец тоже ее ждет.

Лили заходит в маленькую кабинку в глубине церкви. Опускается на колени на маленькую скамейку. Она видит темный силуэт священника за резной деревянной ширмой.

– Простите, святой отец, ибо я согрешила, – тихо говорит она. – С моей прошлой исповеди прошел месяц. И я… я… – слова застывают у нее на губах.

– В каком грехе ты хочешь покаяться, дитя мое?

Ее священнику восемьдесят два года. Он обращается «дитя» ко всем своим прихожанам. И это лишает Лили мужества, потому что она уже борется со своим внутренним ребенком. На мгновение она не может говорить. Или мыслить.

– Дитя?

И внезапно Лили осеняет. Она понимает, что не так.

– Я боюсь, вы не сможете помочь мне, святой отец. Я… я боюсь, что совершила страшный грех, и ему нет прощения, – она тяжело вздыхает. – Я совершила смертный грех отчаяния.

Священник долго молчит. Весь вес, история, суждения церкви внезапно наваливаются на Лили, заключенную в маленькую исповедальню. Ее сердце начинает бешено колотиться. Ее бросает в жар, выступает пот.

В голове возникает образ Бафомета и не желает никуда уходить. Козлиный «дьявол» с рогами. В голове шумит. Она видит кулон с козлиной головой в пентаграмме, сверкающий на шее маленькой Софи МакНейл на старом газетном фото.

– Но ты здесь, дитя мое, – говорит священник. – Если ты отчаялась, что Господь не простит твои грехи, то зачем пришла ко мне просить о его прощении? Почему стоишь передо мной на коленях, если не веришь в его всемогущее милосердие?

Эмоции жгут Лили глаза. Она начинает трястись.

– Отец, я много лет представала перед Богом по многим причинам, и я каялась во всех грехах. Но я… Я не чувствую его прощения. Я… чувствую, как во мне растут сомнения. Мне страшно. Я чувствую… присутствие чего-то, оно хочет отнять у меня все хорошее, – она сомневается. – Я чувствую зло в себе.

– Когда ты исповедовалась раньше, ты совершала покаяние? Ты каялась с чистым сердцем?

– Да, святой отец.

– Тогда ты должна верить – сострадание Господа и его сила прощения бесконечны, и он способен простить все грехи. Отчаяние – отсутствие веры, дитя мое. Отчаяние противоположно благодати. Это единственный смертный грех, которому нет прощения, потому что он противоположен базовому понятию о Боге, – он умолкает. – Ты уверена, что это твой грех? Или в глубине души ты по-прежнему в Него веришь?

– Я… по-прежнему верю, святой отец. Думаю, я по-прежнему верю.

– Тогда чего ты боишься на самом деле, если он может тебя простить?

Лили становится жарко. Она вспоминает жуткие рисунки в айпаде Фиби. Нож на белом горле. Пустую бутылку из-под водки. Взрослого мальчика. Она думает о зияющих ранах, красных глазах, наблюдающих за ней с белого лица. Она чувствует запах крови.

Дьявола, думает она.

Я боюсь маленького дьявола, который несет знак Бафомета. Дьявола, которого нельзя назвать.

Ру

Сейчас

21 июня, вторник

Они в конференц-зале. Ру вернулась после разговора с Гартом Куинланом и сообщает новости Джорджии Бакманн, Тоши и ответственному за документы Генри Хейгу.

– Лили Брэдли положила мясо в пакет для мусора и убрала в морозилку? – переспрашивает Тоши. – Какого черта?

– Нам нужно залезть в эту морозилку и в сарай, и нам нужна та белая футболка для бега, – Ру загибает пальцы. – Вирджиния Уингейт видела, как Том Брэдли возвращался в запачканной футболке. Мэттью Брэдли уверяет, что после пробежки его отец направился прямиком в сарай. Мэттью Брэдли сделал фотографии отца. Гарт Куинлан видел, как Лили Брэдли несла что-то из сарая в мусорном пакете. Куинлан видел, как она убрала мусорный пакет с мясом в морозильник. А еще Лили Брэдли с пятнами крови на лице и руках открыла Куинлану дверь.

– Значит, Том Брэдли зашел в сарай прежде, чем позвонить в 911, – отмечает Джорджия.

Ру кивает.

– Потом, пока Брэдли вел меня по лесу к телу, его жена отправилась прямиком в сарай и, возможно, попыталась скрыть улику. У нас есть основания для ордера на обыск того сарая и дома. А еще мне нужны фотографии Мэттью Брэдли.

– Я займусь, – обещает Хейг, хватаясь за телефон.

– Тоши, что удалось найти в жилище Арвен Харпер? – спрашивает Ру.

– Ни ноутбука. Ни телефона. Это подозрительно, потому что сын сказал, что она работает на ноутбуке над секретным проектом, и поэтому они переехали на остров. К тому же она проводила журналистские расследования и иногда работала под прикрытием – нужно выяснить, чем она занималась. А еще у нее в ванной лежит куча разных таблеток. Стимуляторы, успокоительные, антипсихотики – я отправила все в лабораторию. А еще лекарственная марихуана и средства от алкоголизма. Кроме того, есть следы многочисленных печатных материалов – их недавно сожгли в ее камине.

– Словно кто-то что-то уничтожал? – спрашивает Джорджия.

– Возможно, – говорит Тоши. – Просто в камине подозрительное количество пепла, оставшегося не от древесины. И пропавший ноутбук. Плюс оборванная пробковая доска. А еще замок на ее створках, похоже, был вскрыт насильно.

– Потенциальный мотив убийства? – спрашивает Джорджия. – Возможно, нападение было не случайным?

– Ничего нельзя исключать, – говорит Ру. – Тоши, ты показал Джо Харперу фотографии украшений, обнаруженных на теле его матери? Он не заметил никакой пропажи, вроде «трофея», как в случаях Убийцы Бегуний?

– Он не знает, – отвечает Тоши. – Джо говорит, его мама постоянно меняла украшения, и их было так много, что он не сможет заметить пропажу.

– Хорошо. Значит, нельзя с уверенностью сказать об отсутствии пропажи, – говорит Ру. – В трех делах Убийцы Бегуний он забирал по одному украшению у каждой жертвы – старинное серебряное кольцо у первой, кулон в форме мальтийского креста c маленьким компасом у второй и шестиугольный браслет у третьей. Все предметы очень заметные. Плюс он взял с каждого тела по локону волос.

– Но у Харпер признаков отрезания волос нет? – спрашивает Джорджия.

– Нет. Фарид ничего не нашел. Но нужно учитывать – если это был Убийца Бегуний, а не прицельная атака, его могли прервать прежде, чем он закончил привычную схему.

– Узнала что-нибудь от управляющей «Красного льва»? – спрашивает Тоши.

– Ничего особенного, – отвечает Ру. – Только что Арвен Харпер близко дружила с Томом Брэдли, Саймоном Коди и их пятничной компанией.

– В смысле сексуальных отношений? – спрашивает Джорджия.

– Ее начальница говорит, это возможно, даже очень. И сразу возникает вопрос насчет жен – возможна вражда, ревность. Но Арвен Харпер не говорила о страхах. По рассказам, она нравилась всем. Дружелюбный, но очень скрытный человек. Никогда не упоминала врагов. Последний раз она работала в вечернюю смену – в субботу, восемнадцатого июня. За день до барбекю. За день до смерти. Я просмотрю записи с камер безопасности таверны за последние семь дней – столько у них хранятся записи – может, что-то всплывет.

– Хочешь, я займусь? – предлагает Тоши.

– Нет, – отвечает Ру чуть быстрее, чем надо. – Я сама – хоть будет, чем заняться, пока не придет ордер.

Тоши молча ее разглядывает. Ру чувствует, как к лицу приливает кровь, и радуется хорошо скрывающему это цвету кожи. Тоши переключает внимание на компьютер, потом обращается к ней:

– Ой, я кое-что выяснил насчет пластиковых браслетов с носорогом. Смотрите, – он показывает страницу на компьютере. Ру и Джорджия подходят к спинке его стула. – Видите оттиск носорога на бронзовой бусине? Это логотип Фонда спасения носорогов Южной Африки. Фонд продает такие браслеты туристам в сувенирных магазинах и онлайн по всему миру. Средства идут на борьбу с браконьерами, – он поднимает взгляд. – Если Арвен Харпер сорвала оранжево-зеленый браслет с напавшего во время борьбы на скале, возможно, он бывал в Южной Африке.

– Или купил его через интернет, – говорит Ру, пялясь на компьютерный экран. – Их производят тысячами. У Фонда спасения коал в Австралии есть аналогичная программа.

Тоши хмурится.

– Да, босс, разумеется. Но это хоть какая-то определенность, верно? У нашего неизвестного субъекта могут быть связи с Африкой – он либо туда ездил, либо его волнует сохранение африканской природы. Это сужает круг.

Ру чувствует, как Тоши провожает ее взглядом, когда она возвращается за стол. Слегка отодвинув в сторону стул и монитор, она начинает просматривать запись с камер наблюдения в «Красном льве», но чувствует, как подскакивает пульс. Ру заставляет себя сосредоточиться.

Она находит запись за вторник, 16 июня, и начинает просматривать зернистую запись на ускоренном воспроизведении. Ей нужно понять, можно ли будет опознать ее собственную машину, припаркованную через улицу от входа. Она бросает взгляд на остальных. Все заняты.

Она снова переключает внимание на экран и проматывает вперед, пока не видит Арвен Харпер с зонтом. Время совпадает с началом ее смены в тот день. Ру наблюдает, как Харпер заходит и говорит о чем-то с управляющей. Она снимает дождевик и исчезает с экрана. Люди заходят и выходят. Снаружи идет дождь. Темнеет. Ничего примечательного. Ру проматывает еще вперед и видит знакомую тень мужа. У нее сжимаются мышцы живота.

Она наблюдает, как Сет заходит в «Красный лев». Осматривается, идет в сторону бара и исчезает из виду.

Ру смотрит на уличную запись. Снаружи темно. Идет дождь, снижая видимость тротуаров и дороги. Она видит свой белый «Субару», заезжающий на парковку.

Дерьмо.

Она бросает еще один взгляд на зал. Все заняты своими делами. Она увеличивает изображение белого «Субару». На окнах блестят капли дождя. Внутри виднеется темная фигура, но нельзя сказать, что это она. Номера тоже не видно. Возможно, качество изображения можно улучшить, и тогда кто-нибудь опознает Ру. Еще она знает: если к машине возникнет интерес, теоретически можно найти записи с соседних улиц или дорожных камер, на которых получится рассмотреть номер. И водителя. Сердце начинает биться быстрее.

На записи снова появляется Арвен Харпер. Ру смотрит на время. Оно совпадает с концом ее смены. Харпер выходит из таверны и исчезает с поля зрения камеры. Ру знает: официантка встала под козырек, но его камера не охватывает.

Возле выхода появляется Сет, он покидает таверну и исчезает в том же направлении, что официантка. Через несколько мгновений белый «Субару» уезжает.

Ру откидывается на стуле, у нее колотится сердце. На записях ее муж никак не связан с погибшей официанткой. И она сама, потенциально, тоже. Ру выдыхает. Берет расписание смен, полученное от Дез Парри, и еще раз проверяет время последней смены Арвен Харпер. Перематывает на это время. Наблюдает, как Арвен Харпер приходит на работу. Ничего необычного не происходит – клиенты приходят и уходят. Харпер периодически появляется в кадре с меню. В 3:15 Харпер направляется к выходу. Она говорит с хозяйкой и покидает таверну. Какое-то время стоит у входа, проверяя телефон, поворачивает направо и исчезает. Ру уже готова расслабиться, решив, что оснований для дальнейшего расследования нет и ей удастся не вмешивать свою семью и проблемы с браком. Но, собираясь закрыть запись, Ру замечает мужчину, стоящего через улицу напротив «Красного льва». У нее подскакивает пульс.

Это Эб.

С велосипедом.

Стоит и следит за входом в таверну.

Ру спешно перематывает, пересматривает еще раз. Несомненно, Эб. Он приехал в 2:46. И наблюдал за входом, пока не вышла Харпер. Ру становится дурно: она видит, как сын поворачивает голову и смотрит вслед Арвен Харпер.

У Ру путаются мысли. Она почти ничего не слышит.

– Босс! Слышите? – это Тоши. Он встает и надевает блейзер. – Есть. Нам дали ордер. Поехали.

Ру поспешно вынимает карту памяти, сомневается, но убирает ее в пакет. Она запихивает ее в самую глубину своего ящика. Она подумает об этом позже.

Мэттью

Тогда

15 июня, среда

За четыре дня до ее смерти.

Мэттью в одиночку ест за кухонным столом кусок заказанной пиццы. Папа опаздывает, а мама ушла. Фиби после ссоры с мамой рванула на второй этаж и захлопнула дверь. Мама заказала пиццу, сказала, что уезжает в церковь, и велела ему поесть, когда привезут еду.

Сначала было даже круто оказаться в одиночестве с целой пиццей. Но ненадолго. Теперь дом кажется пустым. Холодным.

Он слышит, как открывается дверь Фиби. Она спускается вниз с грозным видом. Она смыла весь готический макияж. И посылает ему раскаленный взгляд.

– Ты куда? – спрашивает Мэттью, когда его сестра направляется к входной двери и начинает надевать новые высокие ботинки на шнуровке, хотя на улице лето и жара.

– Не твое дело.

– Ты наказана. Из-за водки. Я слышал, мама сказала.

– Не твое вонючее дело, маленький урод.

Ну, теперь это точно стало делом Мэттью. Дела, которые его не касаются, – самые интересные. А если он сможет сделать фотографии сестры, сбежавшей из дома во время наказания, у него появится отличное средство для шантажа. Он уже так делал, и ей приходилось расплачиваться конфетами и всякими штуками, например, не дразнить его. И он хотел бы продолжить шантаж.

Он ждет, пока не захлопнется дверь, берет фотоаппарат и следует за Фиби.

Она идет в конце Оак-Энда.

Он прячется за кустами и наблюдает, как сестра стучит в дверь коттеджа. Выходит Джо. После короткого разговора Джо закрывает за собой дверь, и они отправляются в лес за домом.

Мэттью крадется за ними. В верхушках деревьев шумит ветер, скрывая все звуки его перемещений. Он в своей стихии, использует самостоятельно выученные уловки.

Фиби и Джо садятся на бревно.

Мэттью прячется в зарослях поодаль, щелкает камерой.

Джо оборачивается:

– Ты ничего не слышала?

Они прислушиваются, и Мэттью замирает.

– Думаю, просто ветер, – говорит Фиби.

Они целуются.

Сердце Мэттью стучит, как бешеное. Он делает новые и новые снимки. Теперь можно будет шантажировать сестру как угодно.

Когда они отрываются друг от друга, его сестра говорит:

– Знаешь, насчет тех поездок, фотографий у нас в коридоре?

– Что? – спрашивает Джо.

– Все было не так уж здорово – это семейное единение. Понимаешь… У меня ужасно надоедливый младший брат. А родители очень деспотичные. И мама… постоянно за мной следит. И, похоже, раздражается все сильнее и сильнее. Мне так жаль, Джо… Она повела себя ужасно грубо. Мне очень стыдно, что ты увидел ее в таком состоянии.

– Что она сказала, когда я ушел?

– Наказала меня. За водку.

Он кивает.

– Все равно я хотел бы поехать в Африку. С семьей или нет. Это просто мечта. Африканское сафари. И в Азию.

– Твой папа оттуда?

– Я не знаю, откуда мой папа. Я же даже не представляю, кто он.

– Ты бы мог поискать, знаешь? Уверена, есть много сайтов, которые с этим помогут. Ну, если ты хочешь.

– Хочу. Особенно теперь, когда мы переехали сюда. Моя мама тоже… Даже не знаю. Не в порядке. Она… – он умолкает.

– Она – что?

– Ничего. Просто она занимается чем-то странным и тщательно все скрывает, – он прикасается к запястью Фиби. Мэттью снова делает снимок и опускает фотоаппарат. Его поражает нежность прикосновения большого мачо Джо. Его доброта. Мэттью чувствует… всплеск эмоций. Он словно по-новому видит старшую сестру. Ее потребность в доброте и нежных прикосновениях.

Фиби снимает африканский браслет, к которому прикасается Джо. Мэттью фотографирует, как она передает его Джо.

– Держи.

– Что?

– Хочу отдать его тебе. Это от Фонда спасения носорогов. Та наша фотография с сафари была сделана в сувенирном магазине, где часть прибыли передается на борьбу с браконьерством для спасения белых носорогов. Их помогают искать собаки и команды местных женщин. Полностью женские отряды из маленьких деревень, и эти «маммы», как их называют, преследуют браконьеров с ружьями и ищейками. Очень круто.

– Фиби, я не могу это взять. Это твоя память. Воспоминания о особом времени.

– Я хочу им поделиться. Тебе не обязательно оставлять его себе. Просто немного поноси. Ладно?

Какое-то время он молчит. Его плечи напряжены, и голова слегка наклонена вперед.

Фиби прикасается к его руке.

– Джо?

Он протирает глаза. И хрипло отвечает:

– Спасибо.

Впервые Мэттью чувствует: его здесь быть не должно, ему не следует шпионить. Некоторые вещи должны оставаться в тайне. Но если он убежит сейчас, они могут услышать шум в кустах. Поэтому он дожидается, пока они встанут и уйдут. А потом бежит домой со всех своих маленьких ног, чтобы Фиби не узнала о его отсутствии. Вряд ли он станет использовать снимки для шантажа. Не в этот раз.

Ру

Теперь

21 июня, вторник

Когда все идут к машинам, Ру говорит Тоши, что ей нужно зайти в туалет. Он ворчит, но она заявляет, что это срочно.

Она заходит в уборную и проверяет кабинки. Внутри никого нет.

Она звонит Эбу.

Возьми трубку, возьми трубку. Она смотрит на часы. Все ждут ее на улице.

– Мама?

Ее грудь переполняют эмоции.

– Эб, слушай, я не могу говорить, но мне нужно знать – где браслет из бусин, который ты купил во время нашей поездки?

– Что?

– Черт, просто ответь, быстро. – Ру слышит снаружи голоса. Женские. Они вот-вот войдут. Но их зовет кто-то еще, и они останавливаются поболтать снаружи.

– Мам? Что…

– Эб, пожалуйста. Где он?

– Я… не знаю. Я… его потерял. Похоже, он где-то порвался. Для таких браслетов используют дешевые нитки. Их делают деревенские женщины, которые…

– А браслет твоего отца?

– Я давно не видел, чтобы папа его носил. Мам, все в порядке?

Ру проводит рукой по волосам и смотрит на себя в зеркало. Она выглядит опустошенной. Судя по голосам снаружи, в уборную вот-вот зайдут.

– Хорошо. Хорошо, Эб, – тихо отвечает она. – Сегодня вернусь поздно – поговорим потом.

Дверь открывается, и заходят две женщины. Ру прячет телефон в карман, включает воду, умывается, вытирает лицо бумажным полотенцем и спешит на улицу – пора ехать к Брэдли.

Но ничего хорошего нет. Даже близко. Ее сын был возле «Красного льва» в последний рабочий день жертвы. И, похоже, ее ждал. Преследовал. И он потерял свой браслет.

Мама, я сделаю для тебя что угодно, ты ведь знаешь, правда?

В голове раздается голос Гарта Куинлана.

У вас есть дети, детектив? Вы бы хотели защитить своего ребенка, верно?

Том

Тогда

17 июня, пятница

За два дня до ее смерти.

Том и Арвен пересидели остальных завсегдатаев пятничных посиделок. После «Красного льва» они впятером – Том, Саймон, Арвен, Сандип и Милтон – отправились на яхту Брэдли «пропустить по последнему стакану».

Сандип и Милтон первыми сошли с лодки и, смеясь, направились на залитую лунным светом парковку в поисках такси. Саймон последовал за ними, допив свой стакан шестнадцатилетнего односолодового «Лагавулина».

Том оказывается наедине с Арвен у себя в каюте. Снаружи над негромко шумящим океаном висит большая, круглая, полная луна. Лодка мягко покачивается на волнах. Фалы позвякивают о мачты, и причал стонет от толчков кораблей.

Он сидит на диване рядом с Арвен. Он расслаблен, и его бедро соприкасается с ее бедром. В иллюминатор светит луна, разливая на них серебряную лужицу. Объединяя их, создавая тонкую связь. Ее мизинец дотрагивается до его мизинца. Он не хочет убирать руку. Желание охватывает его всепоглощающей волной. Он глубоко вздыхает, не уверенный, пересек ли уже линию, после которой сегодня уже не будет возврата.

Она встает, подходит к маленькому бару и наливает ему еще виски, а потом – себе. Бросает взгляд на фотографию на стене. Том и Лили с детьми. Том сглатывает. Он не видит глаз Арвен, не может прочитать ее мыслей.

– Ты не рассказывал, как зовут твою жену, – говорит Арвен, бросая в бокалы кубики льда.

– Лили. Доктор Лили Брэдли. Она психотерапевт.

Арвен приносит ему напиток и садится рядом. На этот раз ближе. Браслеты на ее руках звенят при каждом движении. Она чудесно пахнет – легкий аромат духов, смешанный с запахом виски и благовоний от ее одежды напоминает Тому юность. На мгновение, в эту лунную ночь, качаясь на волнах, он просто парень в компании девушки. Не отец. Не профессор и преподаватель Том. Не доктор патопсихологии, исследующий темные, девиантные умы. Просто Том. Заключенный в пузырь времени, пространства и лунного света, где становятся возможными вещи, невозможные в его упорядоченном мире привычек и безопасной пригородной рутины. Как он вообще здесь оказался? Он думал, он хочет именно этого – семью. Дом. Детей. Рутину. Безопасность. И действительно этого хочет. Просто решил немного передохнуть, ведь всем нужен перерыв. Он пьян. Думает иначе, чем обычно. Он мыслит… спутанно. И немного… порочно. Алчно. Хищно.

– Ты добавила что-то мне в напиток?

Она улыбается, и ее образ искажается. Том пытается пересилить дезориентацию. Тщетно. Ему хочется смеяться. Он чувствует себя потрясающе. Счастлив. И очень возбужден.

– Добавила, да?

Она смеется, отбрасывая голову назад и демонстрируя белую шею. Татуировка шевелится, оживая. Не думая, он осторожно прикасается к ней кончиками пальцев.

– Химера? – шепчет он. – Почему?

Она сразу становится серьезной, и Том чувствует искру тревоги.

– А разве все мы – не разрозненные части, которые пытаются выглядеть единым целым? Хорошие части, плохие части, люди, которыми мы можем быть или быть не хотим, и все пытаются сосуществовать гармонично?

– Рассуждаешь, как Лили, когда она занимается юнгианским анализом.

Арвен умолкает и отворачивается. Том сразу жалеет, что заговорил о жене. Он разрушил какуюто магию. Думает о неправильности этой мысли, начинает хихикать и пытается сдержать хохот.

– Господи, что ты мне дала? Это потрясающе.

– Где ты познакомился с женой?

– А что?

– Просто любопытно.

– В Оттаве. На съезде психологов шестнадцать лет назад. Я выступал в качестве спикера, а она была молодой, красивой и умной и подошла ко мне с вопросами на одной из коктейльных вечеринок, – он улыбается воспоминанию. – Молодой, зеленый психоаналитик, мечтающий о собственной практике. Ей было двадцать девять. Мне, мужчине средних лет, польстил интерес девушки на пятнадцать лет моложе меня. Я пригласил ее на ужин. И понеслось.

– Мужчина средних лет, у тебя не было отношений, когда ты с ней познакомился?

Он смолкает. В голове раздается неприятный звон. Он начинает чувствовать покачивание яхты. Ветер усиливается. Звон фалов – тоже. Вода все громче плещется о пристань. Он прочищает горло.

– Я был, можно сказать, вдовцом. Моя гражданская жена умерла за несколько лет до этого, и я как раз закончил очередные потенциально долгие отношения.

– Как она умерла?

Он резко поднимает взгляд.

– Прости. Я… Это было грубо.

Арвен берет его за руку и переплетает с ним пальцы. Каюту наполняет молчание. Она рассматривает его. Лунный свет мерцает в ее глазах, блестит на маленькой сережке в носу. Соблазнительно, но жутковато. Кажется, она трансформируется. Как ее химера. В ней чувствуется нечто холодное, угрожающее. Пристальный взгляд, резкие вопросы. Том ощущает от нее животный голод. Что-то подсказывает ему: пора заканчивать. Попрощаться. Уйти. Сейчас. Пока он невредим. Но алкоголь и нечто еще более дурманящее оказывают свое действие, и он говорит:

– Ничего. Из-за… очень агрессивного рака яичников. Я потерял ее прежде, чем мы смогли создать семью.

– Ты не хотел на ней жениться?

Он криво усмехается.

– Хотел. Она не хотела. Объясняла это феминизмом. У нее был блестящий ум, ее очень уважали в профессиональном сообществе, – он делает глоток и погружается в воспоминания. – Она работала в психиатрическом институте в Альберте. Я преподавал в школе неподалеку. Я… сломался, когда ее забрала болезнь. Понадобилось несколько лет, чтобы пережить утрату. Прошло шесть лет, прежде чем я, успев побывать в других отношениях, наконец встретил Лили. Иногда… Мне кажется, я ее не заслуживаю. Она подарила мне новую жизнь, новый… смысл.

– Лили из Оттавы?

– Да. Выросла там. Сирота.

Арвен резко садится и отворачивается.

Тому становится неловко. Неудобно.

Не глядя на него, она делает глоток виски.

– Какой психиатрический институт в Альберте?

– Институт Марго Явински.

Она смотрит ему в глаза.

– Я же говорила, что провела детство в Альберте, да? В маленьком городке Глен Дэнниг.

В каюте становится прохладно. У Тома начинает шуметь в голове.

Внезапно она снимает блузку, и ее грудь белеет в лунном свете. Тома пронзает шок. Она медленно, хитро улыбается, наклоняется вперед и прижимается губами к его губам. Ее язык проникает к нему в рот. Ее рука ложится ему между ног. Из груди Тома вырывается стон, и он чувствует, как твердеет под ее ладонью. Он позволяет ей углубить поцелуй. Он падает, падает вниз, погружаясь в горячее, красное безумие.

Она массирует его эрекцию и бормочет, не отрываясь от его губ:

– Видишь? Ты меня хочешь. А еще хочешь свою милую провинциальную жизнь. Видишь, Том – химера, – она расстегивает молнию и сует руку ему в штаны. Он мягко стонет. – Но я знаю твой секрет, Том Брэдли, – жарко шепчет она ему в губы. – Я знаю, что ты делал все эти годы.

Тонкое ледяное лезвие пронзает его липкое, сладкое желание. Он пытается осознать ее слова.

– Что?

Она откидывается на спинку дивана. Опухшие губы. Страстные глаза. Ее губы кривит недобрая улыбка. Или это его одурманенный мозг воспринимает все в странном, искаженном виде?

Он пытается сесть, прийти в себя.

– Какой… какой секрет? О чем ты?

– Я знаю о пациентах твоей гражданской жены, Том. В институте.

Она мягко проводит пальцем по его лицу.

Он смотрит ей в глаза.

Она берет блузку, снова надевает ее и залезает босыми ногами в сандалии. Встает, берет сумочку.

– Мне пора.

Он сидит с расстегнутой молнией и заметной эрекцией, и в голове пульсирует недоумение.

– Я не понимаю…

– Думаю, прекрасно понимаешь. Мне известно и про твою жену. Я знаю, что вы оба сделали.

Она начинает подниматься по ступеням.

– Арвен… подожди!

Но, с ароматом благовоний, звоном браслетов и мягким взмахом длинной юбки, она уже наверху. Том чувствует, как покачивается лодка, когда она вылезает наверх, и слышит на пристани ее шаги.

Его охватывает паника. Он вскакивает на ноги. Мир вокруг вращается, когда он взбирается по ступеням на палубу.

– Арвен! – кричит он в ночь.

Он видит, как она достигает конца пристани. Она идет на парковку. Лунный свет блестит на ее волосах, словно чернила. Том спешит вслед за ней, топая босыми ногами по доскам.

– Арвен! Подожди!

Она исчезает в тенях на другом конце парковки. Том останавливается, тяжело дыша. Все вокруг качается – мачты, лодки, причал, деревья на ветру, тени, он.

Он видит в темноте маленькую оранжевую вспышку и чувствует в свежем ночном воздухе запах сигаретного дыма. На палубе соседней яхты виднеется фигура, силуэт в лунном свете. Снова светится сигарета. Том понимает, что это Саймон. Сидит на стуле на своей яхте и наблюдает. Перед Саймоном стоит штатив с профессиональной телескопической камерой.

– Саймон?

– Привет, приятель. Проблемы?

– Что… какого черта ты тут делаешь?

– Снимаю луну, – Саймон делает еще одну затяжку и кивает подбородком в наполненное звездами небо. Выпускает дым. – Уходя с твоей яхты, я увидел, как она встает над водой. Вспомнил, что у меня тут лежит камера. И решил сделать несколько снимков. Нечасто выпадает такая возможность. Красиво, правда?

Саймон бросает взгляд направо, где пришвартована яхта Тома.

Том следит за его взглядом. С этой точки прекрасно видна подсвеченная каюта Тома. Можно рассмотреть все, что внутри. Если Саймон смотрел туда, то видел, как Том целуется с Арвен. Видел обнаженную грудь Арвен. У Тома внутри все сжимается. Его наполняет гнев.

Саймон улыбается в темноте. Блестят его зубы. Происходящее кажется Тому сюрреалистичным. Все на свете пошло вкривь и вкось.

– Почему она так поспешно ушла? – спрашивает Саймон, выдыхая дым.

– Ничего не случилось, – отвечает Том.

– Разумеется, нет, старина. Я сохраню твой секрет, Томми, – еще одна затяжка. – Но она того стоила, верно? – он показывает непристойный жест возле паха.

– Иди к черту, Саймон.

– Осторожнее, – пауза, еще затяжка. – Она – испорченный товар.

– В каком смысле?

– Думаешь, ты единственный завсегдатай «счастливого часа», затащивший ее в постель?

– Я же сказал, ничего не было. Я…

– Да, конечно, конечно. Не беспокойся. Я никому не скажу, малыш Томми, – Саймон поднимается на ноги и подходит к перилам.

Том вспоминает слова Арвен в тот вечер, когда она шла с ним до автобусной остановки, в тот вечер, когда он предложил позвонить американцам насчет коттеджа.

Саймон говорил, там может скоро освободиться жилье.

– Ясно… Понятно, – шея Тома напрягается. И начинает болеть голова. – Наверное, тебе удобно было устраивать моими руками свои делишки. Отдельную студию через улицу, куда можно зайти через уединенный лес, чтобы не видели Ханна и дети.

– Ну-ну, Том, дружище. Это на тебя не похоже, – еще одна улыбка, – верно? Это ведь просто пьяная болтовня? Или дело в наркотиках, которые она тебе дала? Она любит играть с изменяющим сознание дерьмом. Темная штучка эта Арвен.

Дует ветер, и все яхты словно поднимаются, вдыхают воздух, вздымая гигантские груди, оживают, и маленькие окошки мерцают в лунном свете, будто глаза, а мачты звяк, звяк, звякают от смеха. В голове у Тома снова раздается голос Арвен.

Маленький городок Глен Дэнниг… Я знаю твой секрет… Я знаю о пациентах твоей гражданской жены, Том. В институте.

Может, это ему приснилось. Это не может быть правдой. Дело в наркотиках, в алкоголе.

Я знаю, что вы оба сделали.

– Иди домой, Том, – говорит Саймон. – Возвращайся к жене. Но сначала застегни молнию.

Том изумленно опускает взгляд. Застегивает молнию и идет к яхте. Находит ботинки, запирает двери и выключает свет. Его разум слегка очищается, и страх растет.

Я знаю твой секрет.

Когда он покидает гавань, Саймон по-прежнему курит на палубе. Том выходит на тротуар, в кронах дубов шумит ветер. Он чувствует, как деревья шепчутся, передавая друг другу сигналы. Чувствует, как плотнее сдвигаются тени.

Все кажется нереальным. Его фантазией.

Верно?

Лили всегда говорит, что реальность находится не снаружи, что это лишь история в голове. И все. Выдумка. Ловкость рук. Спровоцированная наркотиками фантазия о зазеркалье в духе Льюиса Кэрролла.

Что-то шуршит в кустах. Том замирает. У него колотится сердце. Он смотрит на растения. Из зарослей выходит на тротуар енот. Останавливается, смотрит на Тома. Разбойник в маске. Том не двигается. Енот переходит дорогу в сопровождении троих детенышей.

Семья.

Осознание поражает его, словно удар. Если Арвен расскажет его секрет, его семья будет уничтожена. Абсолютно. Его брак. Лили. Все.

Он не позволит этому случиться.

Ханна

Тогда

18 июня, суббота

За один день до ее смерти.

Над океаном сияет прекрасный июнь. Осталось два дня до самого длинного дня в году, думает Ханна. Обычно событие приносит радость, но сегодня она раздражена. Она покрывает глазурью пирог, испеченный для барбекю.

Вчера Саймон вернулся домой очень поздно, и она слышала, как он наткнулся на садовый стул рядом с бассейном. Она выглянула в окно и увидела в лунном свете его фигуру – он шел в сторону скал, к ступеням, ведущим к его, как он выражается, «мужской хижине». Она вернулась в постель и пролежала целый час, пялясь на тени на потолке, пока он тихо не прокрался в дом. От него сильно пахло алкоголем. Но еще Ханна почувствовала нечто зловещее – чувство, которое ей обычно удается прогнать.

Сегодня утром, когда она проснулась, Саймона уже не было. Он оставил записку, где написал, что отправится на долгую пробежку, потому что завтра барбекю и он хочет помочь ей с приготовлениями.

Ханна бросает взгляд на записку, по-прежнему лежащую на столешнице. Мрачное предчувствие снова возникает в груди. Она его не впускает. Ей нужно закончить пирог, потом разбудить детей. Она повезет Джейкоба на урок плавания в рекреационный центр «Уиндзор Парк», где увидится с Лили, которая привозит на занятия Мэттью в это же время. Они обсудят, что еще нужно купить, а потом она отправится в магазин за цветами. Ханна опускает нож в чашку с горячей водой и пытается расправить глазурь. Мысли возвращаются к Саймону.

Этот «счастливый час» по пятницам длится все дольше и дольше, но дело не только в этом. Есть кое-что еще. Две недели назад она нашла в кармане Саймона чек из магазина шоколада. А еще два рыжих волоса на рукаве куртки, когда ее вешала, – и от ткани явно пахло духами. А два дня назад, во время стирки, она обнаружила след розовой помады на белом воротничке рубашки.

Та женщина, поселившаяся напротив, – вот что действительно тревожит Ханну. Официантка из таверны. Ведет себя с Саймоном куда приветливее, чем следует, а он прямо сбился с ног, помогая ей разгрузить странный синий фургон, раскрашенный снежинками. Ханна накладывает ножом новую порцию глазури и размышляет, было ли идеей Саймона поселить напротив них официантку. По его утверждениям, это придумал Том.

Ханна наклоняется и пристально рассматривает глазурь. Поправляет неровность. Женщины вроде Арвен Харпер – Ханна считает таких опасными. Она – полная противоположность Ханны. Свободная. Творческая. Немного дикая. Непредсказуемая. Сексуальная. Она угрожает образу жизни Ханны. Бросает вызов понятиям Ханны о подобающем поведении домохозяйки среднего возраста.

Ханна делает шаг назад и вытирает руки полотенцем. Она рассматривает пирог. Возможно, с Арвен спит Том. Не Саймон. Ей нравится думать, что это проблемы Лили, а не ее. Идеальной Лили. Возможно, семья Лили не так уж идеальна.

Но мысли делают новый круг.

А вдруг Саймон влюбился в официантку? Она не может его потерять. Что ей делать? Он заберет дом. Он был его собственностью, когда они познакомились. Чего захотят дети? Останутся с ним и его новой, сексуальной женой? Кому будет нужна Ханна? У нее появились новые морщины. У нее лишний вес. У нее обвисает лицо. Она больше не притягивает взглядов. Теперь она понимает, что имеют в виду женщины, когда говорят, что ее ровесницы словно исчезают. Ханна думает о Саймоне, уронившем стул у бассейна на пути в свою хижину в лунном свете.

Она была в хижине всего раз, и Саймон об этом не знает. Она построена на отвесной скале и фактически висит над морем – попасть туда можно только по крутой деревянной лестнице с веревочными перилами. А поскольку Ханна ужасно боится высоты – у нее практически фобия, – Саймон думает, что хижина безопасна от ее визитов. Но два года назад Ханна, изо всех сил цепляясь за перила, спустилась по ступеням с ключом, найденным в ящике с носками Саймона.

Когда она начинает вспоминать тот день, ее пульс ускоряется. Она поспешно несет нож и миску к раковине и на полную мощность включает воду. Она не хочет вспоминать увиденные в хижине фотографии. Саймон – наблюдатель, вот и все. Он наблюдает за женщинами и за птицами и делает снимки. Вот и все. Он разглядывает и исследует людей. Философ, размышляющий о мировоззрениях. Он своего рода ницшеанский сверхчеловек и не верит в Бога. Поэтому Саймон считает, что неотъемлемой морали или абсолютных ценностей не существует. Он считает, человек сам создает ценности и мораль. А значит, теоретически Саймон мог бы изменить, если бы почувствовал, что роман добавит его жизни ценность, и не посчитал бы это неправильным. Он бы сказал: «Смысл жизни в том, что мы умираем, значит, нужно придавать ей ценность, Ханна. Чтобы она имела значение».

А что, если он спит с Арвен в той хижине на скале?

Она чувствует, как глаза наполняются слезами. Выключает воду и развязывает фартук.

Хижина.

Ханну непреодолимо тянет в хижину.

Она берет телефон на случай, если она упадет, застрянет, замерзнет или случится еще что-нибудь ужасное. Чайки кричат и летают вдоль края скалы, на границах своей океанской обители. Шепчут деревья, тесной стеной стоящие у края леса.

Ханна крепко держится за перила. Она спускается вниз, сантиметр за сантиметром. На коже выступает пот. Время идет. Он скоро вернется. Далеко, далеко внизу наступает и отползает океан. Ханна закрывает на мгновение глаза, заставляя себя дышать. Она представляет, как отпускает руку, спотыкается, катится в пропасть, переворачиваясь и, ударяясь о камни, бах, бах, бах, до самой воды, пока не умрет.

Сосредоточься.

Она пытается собраться и медленно продвигается к деревянной постройке.

Ханна отпирает дверь. Внутри – слабый аромат благовоний. Чучела птиц смотрят на нее стеклянными глазами. И ласка тоже. Ханна подходит к столу с компьютером, где она нашла фотографии в прошлый раз.

И замирает от шока. На столе разложены новые фотографии, напечатанные Саймоном.

Там Том. И, похоже, Арвен. Они целуются. В иллюминаторе яхты. Яхты Брэдли. Ханна в ужасе. Она снимает фотографии на телефон. Ее отвлекает шум.

Она поднимает взгляд.

Это просто ветер колышет странное украшение, висящее перед окном.

Она делает последний снимок и убирает телефон в карман.

На душе становится легче.

Проблема в Томе. Не в Саймоне.

Когда она запирает дверь в хижину, ее грудь наполняется странным, горячим удовольствием. Маленькая, недобрая часть Ханны хочет показать снимки Лили. Показать всем. Даже просто чтобы отвлечь внимание от себя, от вещей, которые ужасают ее в собственном браке.

И, возможно, так она и поступит.

Лили

Тогда

Суббота, 18 июня

За один день до ее смерти.

Лили сидит рядом с Ханной на пластиковом стуле возле бассейна, наблюдая, как плавают их мальчики.

Запах хлорки, детские крики, всплески воды, тепло и влажность погружают в знакомую обстановку, но сегодня это не расслабляет Лили.

Она наблюдает, как ныряет Мэттью. У него получается все лучше. Он снова вылезает из бассейна, и по маленькому белому телу стекает вода. Воспоминание настигает Лили так сильно и внезапно, что она забывает дышать. Перед ней возникает другой мальчик. Такая же бледная кожа. Тот же возраст. В прошлой жизни. Ее младший брат. И внезапно хлорка начинает пахнуть кровью. В глазах темнеет. Она снова видит зияющие раны. У нее в животе, глубоко-глубоко внутри, зарождается дрожь. Она не вспоминала его так давно. Блокировать воспоминания – ее способ справляться, выживать. Но из-за возраста ее детей они снова пробуждаются в подсознании, пробираясь в ее мир рутины и порядка. И последние пациенты тоже играют свою роль. Их проблемы питают растущее внутри нее чудовище, разжигают ее паранойю.

Да, она может ошибаться по поводу символа на открытке из отеля. Диана может быть права – она выдумывает связи там, где их нет.

Но она не выдумала слова: «Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове… От того, кто знает…»

Она не выдумала, что ее пациентка назовет своего внутреннего ребенка Софи. Пациентка, которая побывала на одном сеансе и не вернулась.

Она не выдумала, что вчера ночью Том опять поздно вернулся домой. И от него пахло алкоголем. И утром он вел себя… Странно. Отстраненно. Необщительно. Он казался встревоженным. И это напугало Лили. Она никогда не сомневалась в его любви. Но что-то изменилось.

– Как насчет зефира? – спрашивает Ханна, записывая заметки в телефон.

– Что?

– Лили, ты меня вообще слушаешь? Ты ведь не слушаешь? Я добавляю в список ингредиенты для сморов – шоколад, крекеры, – она умолкает. – Что еще нужно? Саймон уже купил газировку для детей… Я заказала все для салатов, печеной картошки, чесночного хлеба, коул слоу, бургеров, сосисок, курицы, стейков. Что еще?

– Хм… А вегетарианская еда будет? – отстраненно интересуется Лили, по-прежнему сосредоточив внимание на Мэттью. В этом году он уже плавает гораздо лучше. Но по-прежнему самый маленький среди мальчиков. Ее грудь сжимается от любви, гордости и болезненного защитного инстинкта. Мэттью и Фиби – смысл ее жизни. Она знает, почему так сильно хотела детей. Рождение детей дарит надежду, искупление. Человек не только заново себя изобретает, но и воспринимает себя иначе. Как психолог, она знает – большинство родителей такие же, стремятся сделать мир безопаснее и лучше для потомков. Это вопрос контроля и формирования будущего для оправдания собственного существования и придания смысла прошлому. Акт искупления.

Она замечает на глубокой половине бассейна свою юную пациентку Таррин Уингейт. Девушка разговаривает с тренером. Сегодня утром глубокие дорожки отданы команде пловцов. Лили вспоминает ссору с Фиби.

Таррин постоянно напивается и со всеми спит. Возможно, даже со своим тренером. Уверена, с ней ты мила.

– А кто вегетарианец?

– Что?

– Кто вегетарианец?

– Фиби.

– С каких пор?

– Напомни-ка, как фамилия того тренера?

– Лили?

Она смотрит на подругу. Во взгляде Ханны потрескивает раздражение.

– Это Сет Дюваль. Наше соседское барбекю в этом году тебе не интересно? Почему? Ты всегда… Даже не знаю. Обычно ты хочешь быть в курсе всего. Контролировать.

– Контролировать?

– Ты знаешь, о чем я.

– Считаешь, я слишком много контролирую?

– Лили, послушай себя. Что с тобой такое? Ты сама не своя уже… Даже не знаю. Какое-то время.

– Диана что-то сказала – она тебе рассказала?

Ханна смотрит на нее странным взглядом.

– Значит, да. Что именно она сказала?

– Просто спросила мое мнение о твоем состоянии, и знаю ли я, что с тобой происходит.

Лили охватывает гнев. Внезапно ей становится жарко и душно во влажном, пахнущем хлоркой пузыре. Она чувствует, что краснеет от стыда. Она психотерапевт. И не может производить впечатление, будто не справляется с собственной жизнью. Она должна взять все под контроль.

– Слушай, – Ханна берет ее за руку. – Лили, ты можешь поговорить со мной. Даже психотерапевту нужно выговариваться.

Но во взгляде Ханны виден странный блеск. Или Лили кажется, будто близкая подруга наслаждается ее слабостью? Питается ею?

– Дело в Томе? – тихо допытывается Ханна.

– В смысле? Саймон что-то сказал? Рассказал? – если кто-то и знает, думает Лили, то это Саймон. – Ханна, что он сказал? И не обманывай меня – не на этот счет.

Ханна слегка отстраняется от явной атаки Лили. У нее краснеют подбородок и щеки.

– У него роман. Я знала, – говорит Лили. – Я… Я знала.

– Да? – спрашивает Ханна.

– Разве… разве не об этом сказал тебе Саймон? Не на это ты намекаешь?

– Нет. Саймон не…

– Не нужно покрывать Тома. Не вздумай мне врать, Ханна. Ты должна рассказать.

Дети вылезают из бассейна и берут полотенца. Мэттью оборачивает полотенцем дрожащие маленькие плечи.

– Ханна, скорее. Расскажи, пока не подошли дети.

– Слушай, единственное, что Саймон рассказал о Томе… как… они все отправились прошлым вечером к вам на яхту, после таверны. Официантка была с ними. Все ушли раньше Тома и Арвен, – лицо Ханны краснеет еще сильнее.

– Арвен? Так зовут официантку?

– Я думала, ты… знаешь.

Лили смотрит на подругу. Подбегает Мэттью, завернутый в полотенце, как маленькое буррито. Кричит какой-то ребенок. Еще один с разбегу прыгает в воду.

– Еще он сказал, Том помог Арвен снять жилье напротив нас.

– Том – что?

– Ну, коттедж американцев. Она художница. Искала место для студии и своего сына.

– У официантки есть сын?

Внезапно Ханна бледнеет.

– Она – мать-одиночка. Ты… Лили, я правда думала, ты знаешь. Завтра она тоже придет, и как ты могла не знать?

– Знать что, Ханна? Говори.

– В смысле, я думала, ты знаешь от Фиби. Твоя дочь вроде как встречается – ну, очень близко дружит – с сыном официантки. Ее шестнадцатилетним сыном.

Лили чувствует, как у нее падает челюсть и как сотрясается мир.

– Я должна тебе кое-что показать.

Ханна достает телефон.

Лили

Сейчас

21 июня, вторник

Прошло два дня с барбекю, со смерти Арвен Харпер, с тех пор как привычная жизнь Лили полностью разрушилась, с тех пор как она узнала о бездонной глубине обмана ее мужа. А теперь снаружи толпятся журналисты и вокруг кружат копы. Она перемешивает в кастрюле бурлящие болоньезе и бросает взгляд на Тома в гостиной. Лили готовит ужин, пока он пытается сосредоточиться на журнале по психологии. Дети по-прежнему у свекров и останутся там, пока все не утихнет.

Хотя Лили вовсе не уверена, что оно утихнет.

В глубине души она боится, что муж совершил нечто гораздо хуже предательства. Но она уверена в одном – где-то в первобытной, уродливой части своей души она очень рада смерти Арвен Харпер. Так лучше. Безопаснее. Для нее. Для ее семьи. Единственное, жаль Джо. Но это вина Арвен. Она сделала это с собственным сыном. Она виновата во всем сама.

Раздается дверной звонок. Лили подпрыгивает. Потом еще раз, и кто-то стучится в дверь. Том выпрямляется. Они переглядываются. Снова стучат.

– Полиция! Откройте!

Лили видит офицеров в униформе, обходящих дом. Стук продолжается.

– Мистер и миссис Брэдли! Полиция! Откройте дверь!

Она поспешно вытирает руки об фартук и снимает его. Снова смотрит на Тома. Он замер на стуле. Лили спешит к двери, отпирает ее и открывает.

Там стоят детективы Дюваль и Хара. У них за спиной – другие полицейские в униформе. Лили видит: полицейская машина припаркована поперек их подъездной дороги, блокируя ее автомобиль. И дополнительные машины на дороге. Полицейский фургон. Журналисты снимают видео и фотографируют.

– У нас есть ордер на обыск вашего дома и сарая, миссис Брэдли, – детектив Дюваль протягивает Лили бумаги. Лили берет их дрожащей рукой, но прочитать не может.

– Пожалуйста, позвольте нам войти, или мы применим силу.

– Том! – зовет она.

Он прямо у нее за спиной. Она протягивает ему ордер.

– Я… я позвоню Диане, – говорит она.

– Мэм, пожалуйста, отойдите, – просит офицер, протискиваясь мимо.

Том пытается сосредоточиться на тексте ордера, но, похоже, он в шоке. У него дрожат руки.

Три офицера в сопровождении детектива Дюваль поднимаются по деревянным ступенькам, топая своими большими ботинками. Еще двое проходят через дом и выходят через дверь кухни вместе с детективом Харой. Они направляются к сараю. Лили бросает на Тома еще один взгляд. У него бледное лицо. В сарае загорается свет.

Детектив у них на кухне открывает морозильник. Лили становится дурно, когда она достает садовый пакет для мусора с мясом. Другой офицер залезает в помойное ведро под раковиной. Полицейские выходят из сарая с контейнером, в котором Лили нашла футболку Тома. Еще двое спускаются со второго этажа с пакетом для улик, в котором лежат свежепостиранные вещи, и на самом верху стопки – аккуратно сложенная белая футболка Тома для бега.

Детектив Дюваль спускается по ступеням с коробкой, содержащей «материалы дела» Мэттью и другие папки с его распечатанными фотографиями.

– Вы не можете их забрать! – Лили протягивает руку с внезапным отчаянием. – Мой сын очень расстроится. Это его.

– Мэм, пожалуйста, отойдите, – говорит другой офицер.

Лили делает шаг назад и натыкается на копа с коробками. Другой офицер забирает со столешницы мобильный телефон Тома.

– Вы не можете это забрать, – возмущается она.

– Мэм, это включено в ордер, – отвечает офицер. У Лили в груди закипает жестокая ярость. В глазах краснеет. Становится трудно дышать. Она сжимает кулаки.

И внезапно чувствует руку Тома. Нежное, мягкое прикосновение.

– Держи себя в руках, Лили, – шепчет он. – Не теряй перед ними контроль. Не давай повода использовать это против нас.

Она сглатывает. Ей хочется заплакать и прижаться к мужу. Хочется, чтобы Том обнял ее и утешил, хочется бить кулаками ему в грудь, кричать, пинать, рвать ему волосы и… убить его. Она больше не хочет верить. Она не может ему доверять.

Он их к этому привел. Он и Арвен.

Внезапно детектив Дюваль останавливается в коридоре. Поворачивается к стене и резко подается вперед. Она рассматривает одну из семейных фотографий Брэдли. Лили замирает. В бурной реакции детектива есть нечто пугающее.

– Тоши! – зовет детектив Дюваль. – Иди, посмотри.

К ней присоединяется партнер. Дюваль указывает на фотографию, сделанную в Ботсване. Детектив Хара наклоняется ближе. И обменивается с напарницей выразительным взглядом.

Лили сглатывает.

Детектив Дюваль поворачивается к Тому и Лили. Она показывает на фотографию.

– Где сейчас этот браслет?

– Вот, с фотографии, на руке мистера Брэдли.

Том хватает Лили за запястье. И пристально смотрит ей в глаза. Напряженно. Лили читает в его взгляде: «Ничего не говори».

– Заберите фотографию, – говорит офицеру детектив Дюваль. – Уберите в пакет.

Снимок убирают в коробку с уликами. У Лили колотится сердце. Она пытается прочитать выражение лица Тома, но не понимает, что происходит.

В тот момент, когда Лили думает, что копы вот-вот уйдут, у детектива Дюваль звонит телефон. Она отвечает и напрягается. И снова смотрит на Лили и Тома.

– Двоих? – спрашивает она.

Она поднимает руку и снова подзывает напарника. Что-то тихо ему говорит. Детективы Дюваль и Хара подходят к Лили и Тому.

– Мистер и миссис Брэдли, вы должны пойти с нами, – сухим, холодным голосом говорит детектив Дюваль.

– Что… почему? – недоуменно спрашивает Лили.

Детектив Хара достает наручники. У Лили екает сердце.

– Что вы творите? Том! Позвони Диане. Быстро. Они не могут этого сделать. Не могут нас забрать, – с отчаянием твердит Лили. – Том, скажи ей. Скажи, что сказала Диана. Они не могут арестовать нас, если не обвиняют в…

– Именно это мы и делаем, мэм, – детектив Дюваль тянется к руке Лили. – У нас есть обоснованные причины забрать вас обоих для дальнейшего допроса в связи со смертью Арвен Харпер.

– Меня? Почему меня?

Детектив Дюваль крепко берет Лили за руки, сковывает их у нее за спиной и ведет ее к выходу.

– Вы уверены, что ваши дети в хороших руках, миссис Брэдли? – спрашивает детектив.

Глаза Лили наполняются слезами. Она прикусывает губу и кивает. Ей не следовало убирать проклятый пакет в холодильник. Какой черт дернул ее это сделать? И насколько много им известно? Она вспоминает, как ей казалось, будто кто-то наблюдает через окно, но она списывала все на деревья. Она вспоминает Гарта Куинлана у задней двери.

У нее за спиной детектив Хара надевает наручники на Тома.

Том тихо шепчет:

– Они не могут удерживать нас дольше семидесяти двух часов без суда и обвинений. Ничего не говори. Без адвоката. Найди адвоката, Лили.

Открывается передняя дверь.

Лили морщится от вспышек камер, вокруг что-то кричат журналисты. Она отворачивается от толпы, пряча лицо под волосами по дороге к машине.

Ру

Сейчас

22 июня, среда

Ру с командой сидят в конференц-зале с государственным прокурором. Сейчас раннее утро, Том и Лили Брэдли провели в камерах всю ночь. Время идет, и скоро пару придется отпустить.

– Что у нас есть? – спрашивает прокурор, усаживаясь за стол и открывая папку. Она рассматривает содержимое дела, прихлебывая кофе из одноразового стаканчика.

– Никто из них не разговаривает – не хотят сотрудничать вообще, – говорит прокурору Ру. – И жена тоже наняла адвоката. Кожа и кровь из-под ногтей Арвен Харпер совпадают с образцом ДНК Тома Брэдли. У нас есть фотографии следов ногтей на шее Тома Брэдли. Образцы ДНК на кепке с логотипом Кордельского университета тоже совпадают с ДНК Тома Брэдли. Как и ДНК на фонарике «Пецль», тоже найденном на скале. Рядом, на листве, была обнаружена кровь Арвен Харпер. Размер и марка кроссовок Брэдли соответствуют следам, идущим за следами Арвен Харпер к краю скалы. Состав земли на подошвах Тома Брэдли совпадает с лесной тропой. Еще на Брэдли была кровь Арвен Харпер, как и на футболке, которую он пытался спрятать – оказывается, его жена постирала ее, когда Брэдли ушел показывать мне тело. Когда Тоши приехал допрашивать жену, он слышал, как в глубине дома работала стиральная машинка. Кроме того, кровь Харпер обнаружили на фонарике Брэдли. Мы забрали его у бездомного, когда прочесали лес после рассказа дочери Коди о неизвестном мужчине. Мы его нашли. Он жил в лесу – и признал ответственность за третьи следы на скале. Он сказал, что нашел фонарик под кустом и видел Тома Брэдли, бегущего сквозь лес звонить в 911. Он тоже видел кровь на футболке Брэдли и логотип на спине. Кроме того, у нас есть семейная фотография Брэдли, где у него на руке зелено-оранжевый браслет, идентичный порванному браслету в пальцах погибшей, и такие же бусины были обнаружены сверху на скале.

– Мотив? – спрашивает прокурор, делая еще один глоток кофе.

– Ханна Коди, подруга и соседка, принесла сегодня утром эти фотографии, – Ру нажимает клавишу, и снимки появляются на мониторе. – Их сделал ее муж, Саймон Коди, и на них Том Брэдли явно целуется с жертвой на борту своей яхты всего за три дня до ее смерти.

– Тут скорее мотив для жены, чем для него, – вставляет Тоши.

Прокурор кивает, разглядывая снимки.

– Вероятность есть?

– У обоих, – отвечает Тоши. – Муж мог уйти из дома, пока жена заснула из-за таблетки. Или она могла на самом деле не принимать таблетку и уйти сама.

Прокурор откидывается на спинку стула. И кивает на папку.

– Интригующе, но доказательства лишь косвенные. Плюс на кепке есть и другая ДНК, пока не идентифицированная. И сперма на бедре жертвы тоже не Тома Брэдли.

Ру говорит:

– Дополнительная ДНК на кепке и ДНК в сперме – от разных доноров. И они не совпадают ни с какими дополнительными материалами, исследованными в лаборатории. Мы отправили запрос на проверку этих двух профилей через полицейскую базу данных, возможно, они есть в системе. Результаты скоро придут.

– Значит, на данный момент, – говорит прокурор, – у нас нет никаких неопровержимых доказательств того, что Брэдли убил эту женщину или столкнул ее со скалы. Защита возразит, что Арвен Харпер могла поцарапать его во время ссоры в домике у бассейна на барбекю у Коди. Клайстер возразит, что кепку мог кто-то одолжить, потому что невозможно определить, чья ДНК была оставлена первой. Этот браслет – такие носит не только Том Брэдли. Размер и бренд его кроссовок очень распространены среди бегунов. Да, земля на подошвах совпадает с тропой, потому что да, он бегал по тропе в парке «Спирит Форест». Возможно, на его фонарике следы крови жертвы, потому что Брэдли прикасался к ней, пытаясь реанимировать, а потом взял фонарик и побежал домой. Кровь на теле и на футболке – по той же причине. Он действительно накрыл лицо погибшей курткой по личным мотивам – у него был с ней роман, – она показывает стаканчиком на монитор, на зернистые фотографии целующихся Брэдли и Харпер. – Очевидно, у них была интимная связь, и, возможно, он даже питал к ней глубокие чувства.

– Тогда почему он не сказал нам, что знал ее, когда показывал тело? – спрашивает Бакманн, исполняя роль адвоката дьявола.

Прокурор качает головой.

– Не знаю. Но команда Клайстер может списать все на шок, отрицание. И панику, из-за которой он снял футболку прежде, чем звонить в 911, но не попытался смыть кровь с кожи.

– Звучит натянуто, – говорит Бакманн.

Прокурор пожимает плечами.

– Как бы ни звучало, неопровержимых доказательств нет. И это может сработать. Клайстер хороша. Нам нужно нечто повесомее.

Тоши говорит:

– А жена? Она постирала футболку мужа и так старалась это скрыть, что засунула в пакет мясо и спрятала его в морозильник.

– Опять же защита может списать на шок, панику. Когда человек паникует, логический центр мозга отказывает. Слушайте, дело получается резонансное. Его будут долго муссировать журналисты со всех окрестностей. Арвен Харпер принимала наркотики. У нее были психические проблемы. Какое-то время она даже лежала в психиатрическом учреждении, если верить медкарте. Клайстер этим воспользуется. Кроме того, Клайстер и ее команде достаточно убедить присяжных, что есть весомые причины для сомнений. И все. Они не должны доказывать невиновность, это мы должны доказать несомненную вину. Нам нужно чистосердечное признание. Или неопровержимое доказательство. Что-то.

Ру чувствует тяжесть в груди. Она хотела бы обвинить Тома Брэдли. Привлечь его к суду. И удерживать его, пока готовятся остальные исследования ДНК и они продолжают расследование. Отчасти Ру очень хочется признать его виновным.

– Ладно, ребята, – говорит Ру. – Работа не ждет. Пошли. Нужно что-то найти, пока нам не пришлось отпустить Брэдли.

Волновой эффект

Сейчас

Джо лежит на спине. Он по-прежнему у Коди, и у него нет желания вставать. Или даже жить. Он видел в «Твиттере», что Брэдли арестовали. Ему нужно с кем-то поговорить. О матери. О том, как она пыталась навредить Брэдли. О случившемся… Но это уничтожит Фиби. Он не знает, что делать, какая информация окажется для нее хуже. Он знает, Фиби всего двенадцать, но он ее любит. С ней Джо впервые в жизни испытал нечто похожее на истинную любовь.

Он думает о записях матери.

Когда полицейские вытащили девочку из-под кровати, они не обнаружили признаков внешних повреждений. Но она оцепенела, не могла говорить.

«Она была в глубоком шоке, – рассказал позднее Возняк журналистам. – У нее повредился разум. Думаю, она все слышала, возможно, видела часть происходившего в комнате мальчика через коридор. В тот день я задался вопросом, сможет ли она снова стать нормальной, если учесть увиденное ею в том доме ужасов. Как человеку оправиться от такого зла?»

Но когда девочку уводили, Возняк заметил одну деталь.

Одну вопиющую деталь.

Девочка, которая пряталась под кроватью, не была девочкой с семейных фотографий.

Девочка из-под кровати была младше и выглядела совершенно иначе. Не как Софи МакНейл.

Ориентировку не отозвали.

Софи не нашли – предполагалось, что она похищена и в смертельной опасности.

Если вообще жива.

Джо приходит сообщение от Фиби. Он читает:

«Папу арестовали. Я не знаю, что делать».

Джо закрывает глаза и опускает руку с телефоном на кровать. Он не может ответить.

Я тоже не знаю, что делать, Фиби.

* * *

Внизу Ханна Коди ставит перед Саймоном тарелку горячей овсянки грубого помола. Ей нехорошо. Возможно, не следовало относить детективу фотографии, где Том целуется с Арвен. Саймон не знает, и она слишком испугана, чтобы ему сказать. Но Том сделал, что сделал, – в этом нет ее вины.

– Как думаешь, что будет с Томом? – спрашивает она.

Саймон откладывает газету и зачерпывает ложкой кашу.

– Бог знает, – отвечает он, не поднимая взгляда. – Как вкусно.

Он отправляет кашу в рот.

– Тебе совсем все равно? – шипит Ханна.

Он поднимает взгляд и откидывается на спинку стула. Медленно проглатывает еду, и внезапно его лицо становится жестким. Ханна сжимается, внезапно испугавшись собственного мужа. Идет к раковине и поворачивается к нему спиной. Она начинает мыть кастрюлю.

– Что, если он не виноват? – тихо говорит она.

– А если виноват?

Она закрывает глаза и просто стоит, пытаясь не заплакать, представляя Лили в тюрьме. Что она сделала с подругой? Что будет с Фиби и Мэттью?

* * *

Том сидит в своей камере в полицейском участке, уронив лицо в ладони. Теперь его единственная надежда – Диана. Она сказала, если его осудят, то вряд ли выпустят под залог. Есть риск бегства, а характер преступления ужасен. Его продержат до суда, который может быть через месяцы или годы. Но, по ее мнению, у копов есть только косвенные улики. Никаких доказательств, что он как-то навредил Арвен Харпер.

Офицер, который приносил ему завтрак, сказал:

– История во всех новостях. Даже в национальных.

Он молится, чтобы его родители уберегли детей.

Он молится, чтобы адвокат Лили не выбрал враждебную ему тактику. Он надеется, она помнит собственные слова.

Том, что бы ты ни делал, что бы ни говорил, помни про детей. Делай все ради детей. Они такого не заслужили.

* * *

Мэттью сидит на кровати в гостевой комнате большого дома бабушки и дедушки в Лендс-Энд. Оба его родителя в тюрьме. Их дом осаждают журналисты. Он слышал разговор бабушки и дедушки. Они сказали, полиция забрала фотографии из комнаты Мэттью. А ведь он рассказал детективу о том, как сфотографировал тогда папу. Это все его вина. Потому что он знает: его отец никогда бы никому не навредил. Глаза мальчика наполняются слезами. Это из-за него папа за решеткой за убийство мамы Джо, и маму тоже почему-то забрали, возможно, за попытки защитить папу. Вина придавила его, словно чудовище. Но вдруг Мэттью озаряет идея.

У него по-прежнему есть фотоаппарат. А в фотоаппарате – то, что пока не получила полиция, поскольку он не успел распечатать снимки. Внезапно Мэттью понимает, что должен делать.

* * *

Пьяная женщина в соседней камере орала и рыдала всю ночь. Лили закрывает глаза и откидывает голову на холодную бетонную стену. Ей нужно принять душ, она не смогла заснуть. Наверное, тут ей и место. Она этого заслуживает.

Наверное, она убила Арвен Харпер.

Если задуматься, действительно, виновата во всем она.

Ей вспоминаются ужасные события на вечеринке прямо перед смертью Арвен.

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

Лили, Том, Фиби и Мэттью единой семьей идут по улице в конец тупика, к дому Коди. Но единения они совершенно не чувствуют.

Между Лили и ее мужем растет напряжение, и дети явно это понимают. Том несет упаковку пива и бутылку хорошего вина, Лили – приготовленный салат с моцареллой, томатами и базиликом. Когда они подходят к лесу в конце Оак-Энда, дует ветер, и деревья качаются, стонут и трещат, словно предупреждая всех оставаться дома. На другом берегу, над Олимпик-Маунтинс, собираются тяжелые облака. Грядет большой шторм. Лили бросает нервный взгляд на коттедж с припаркованным рядом синим «Фольксвагеном», раскрашенным снежинками.

– Что такое? – тихо спрашивает Том, когда они приближаются к дому Коди и дети убегают вперед.

– Ничего.

– Разумеется, что-то не так, Лили. Ты пытаешь меня молчанием с тех пор, как вернулась утром из церкви.

– А ты не ведешь себя странно и отстраненно с тех пор, как вернулся в пятницу домой посреди чертовой ночи?

В его глазах мелькает нерешительность, но потом на лице застывает знакомая Лили маска – он провел черту, и с ним будет непросто.

– Я вел себя совершенно нормально, а если у тебя претензии по поводу пятницы, у нас была целая суббота для их обсуждения.

– Нет. Утром я ушла в магазин, а потом повезла Мэттью на урок плавания, – и там мне пришлось смотреть на фотографии, где ты трахаешь на нашей яхте официантку. – Потом ты ушел и опять вернулся домой поздно.

– Ты сама решила не ходить на торжественный вечер ко мне в университет, тебя приглашали, – холодно парирует он.

– Том, у меня болела голова.

Это ложь. Увидев снимки, на которых ее муж целует официантку, Лили просто не могла пойти с ним и мило улыбаться весь вечер его коллегам. Нужно обсудить все с Томом, иначе она не сможет с ним нормально общаться – если сможет вообще. Вчера вечером она приняла снотворное и уже спала, когда он вернулся домой, а сегодня утром он рано ушел на пробежку, а она повела детей в церковь. А теперь это барбекю. И там будет Арвен. Ситуация нависает над Томом и Лили, словно дамоклов меч.

Лили сама не знает, как отреагирует при виде Арвен, но ей отчаянно хочется посмотреть, ради кого ее муж готов рисковать браком.

Когда Лили и Том заходят во двор, вечеринка уже идет. Мужчины собрались вокруг барбекю, пьют и смеются, и ветер доносит аромат жареного мяса вместе с музыкой из колонок. Дети играют на лужайке в мяч. В патио устроили бар, гирлянды бумажных фонариков качаются на сильном ветру, и хлопают красно-белые клетчатые скатерти. Порыв ветра уносит стопку бумажных салфеток и раскидывает по ярко-зеленой траве. Вдали, за морем, набухают и приближаются облака, черные и тяжелые над стальной водой.

Том направляется через лужайку к мужчинам, а Лили с салатом заходит в дом.

Ханна и еще несколько женщин пьют на кухне вино. Лили ставит салат и ищет бокал. Ханна приходит на помощь и наливает ей полный бокал пино гри.

– Спасибо, то, что надо, – Лили поднимает бокал и делает большой глоток. – Где она? Где Арвен?

– Пока не пришла. Пошли, надо поговорить, – Ханна берет Лили за руку и ведет ее в патио. Тихо, чтобы не услышали остальные, говорит:

– Слушай, Лили, мне ужасно жаль. Не следовало показывать тебе те фотографии. Не знаю, что заставило…

– Следовало. Если бы я выяснила, что ты знала, но не рассказала мне, я бы очень расстроилась, Ханна. Это не твоя вина. А Тома. Я… Я только не понимаю, зачем Саймон вообще сделал эти снимки. Что он планировал с ними делать?

– Не говори Саймону, что ты их видела, – Ханна бросает нервный взгляд в сторону бассейна, где Саймон переворачивает мясо и потчует друзей какой-то историей, из-за которой те запрокидывают головы и ревут от смеха.

У Лили замирает сердце, когда она видит смеющегося Тома с пивом в руке. В это мгновение она его ненавидит. Ненавидит их всех. Мужчин. Она чувствует: они смеются над ней. И задается вопросом: знают ли остальные мужья, что Том трахает официантку, которую поселил через дорогу, и считают ли это забавным.

– Почему нельзя говорить? – холодно интересуется Лили.

– Потому что он не знает, что я их видела.

Лили смотрит на подругу.

– В каком смысле?

– Я ходила в его хижину. С ключом.

– Ты? Вниз по ступеням?

Ханна сглатывает. У нее розовеют щеки.

– Я… спустилась, да. И увидела на его столе распечатанные снимки, и сфотографировала их на телефон.

Лили пристально смотрит на подругу. Грохочет гром, и на патио падают первые капли дождя.

– Почему Саймон их сфотографировал? Зачем распечатал фото?

– Ой, ты же знаешь Саймона, – Ханна слегка усмехается. – Он снимает птиц, женщин, все подряд. Он наблюдатель. Такая натура.

Внезапно облака окончательно затемняют солнце. Ветер усиливается, подкидывая фонарики. Один отрывается от веревки и катится по траве в сторону леса. Клетчатая скатерть слетает со стола облаком бумажных стаканчиков и салфеток. Над морем сверкает молния и грохочет гром. И почти моментально начинают падать огромные капли дождя. Мужчины спешно собирают напитки и снимают с огня мясо, а дети с визгом бегут к дому под отдаленные раскаты грома.

– Вон она, там, – говорит Ханна. – Черт. Я надеялась, она не придет.

Лили видит женщину, идущую по лужайке возле леса. Ветер раздувает ее цветастую юбку, лохматит волосы. Походка уверенная и определенно… сексуальная. На ней белая крестьянская блузка, на обеих руках сверкают браслеты, и, похоже, ей абсолютно плевать на дождь.

Лили медленно опускает бокал. Все внутри холодеет. Она не может оторвать взгляда от женщины вдалеке. Над морем ярко сверкает молния. Снова грохочет гром. Женщина заходит в домик у бассейна, пока мужчины убегают с лужайки с тарелками приготовленного мяса.

Лили выходит из-под навеса патио. Держа вино, она идет под дождем к домику у бассейна.

– Лили! – кричит ей вслед Ханна.

Но Лили идет вперед. У нее колотится сердце. Мимо пробегает Саймон с жареной курицей, дождь усиливается.

– Пойдем в дом, Лили, – зовет он. – Будем есть там.

Она не видит Тома. И думает, он в домике у бассейна, с Арвен. Лили ускоряет шаг.

Гремит гром. Дождь переходит в ливень, волосы и одежда Лили намокают. За домиком у бассейна колышутся и гнутся деревья, их шум напоминает бурную реку. Вода в бассейне покрывается рябью.

Лили заходит в домик.

Арвен стоит спиной к Лили. Она одна. Тома нет. Арвен наливает себе напиток из бара в углу.

От раската гнома дребезжат стекла. Дождь барабанит по жестяной крыше.

Лили останавливается в дверях. Она промокла насквозь, волосы прилипли к голове. Какое-то время она наблюдает за официанткой, охваченная множеством разных чувств, и вспоминает показанные Ханной фотографии – голая женская грудь в лунном свете. Ее губы на губах Тома, ее пальцы в его волосах.

– Арвен? – говорит Лили.

Женщина оборачивается.

– Ну привет, доктор Брэдли.

У Лили отвисает челюсть. Шок сбивает ее с ног. Она хватается за спинку стула, чтобы не упасть.

– Пейсли?

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

– Арвен, – отвечает темноволосая женщина, с широкой улыбкой протягивая Лили руку. – Арвен Харпер.

– Что… что вообще…

– Ты про историю с Пейсли и рыжим париком?

Она смеется, берет напиток и делает глоток. У нее на шее движется татуировка. Браслеты звенят, приковывая внимание Лили. Она замечает шрам на внутренней стороне запястья. И невольно переводит взгляд на другую руку. Еще один шрам. Лили не видела у новой пациентки ни шрамов, ни татуировок. Она вспоминает: «Пейсли» была в кофте с длинными рукавами и с банданой на шее. «Пациентка» прятала отметины от опытного глаза психолога. Скрывала темные волосы под рыжим париком. А еще «Пейсли» не надела на сеанс браслетов, не вдела серьгу в нос. Она пришла в образе совершенно другой женщины, и Лили увидела то, что ей хотела показать Арвен.

Лили становится дурно.

Слова и логика покидают ее, и голова наполняется вопросами. Снаружи землю пронзает очередная вилка молнии. После вспышки слышится гром. Лес ревет и качается на ветру, и на металлическую крышу домика падают шишки. Дождь струится по окнам, скрывая из виду дом Коди в праздничных огнях.

– Налить еще? – спрашивает Арвен и тянется к бокалу Лили. – Вина? Или… гм, определенно нужно что-нибудь покрепче.

Она забирает у Лили бокал, опускает его на стойку бара и берет тумблер. Наливает туда тройную порцию джина.

Ошарашенная Лили откидывает с лица прядь мокрых волос. Она пришла в домик у бассейна, готовая к конфликту с официанткой, любовницей своего мужа, но теперь не понимает, что происходит.

– Что… тебе от меня нужно? Что за чертов спектакль ты разыграла, явившись переодетой на мой сеанс?

Арвен протягивает Лили щедрую порцию джина с тоником.

– Уверена, твои клиенты нередко используют фальшивые имена? Ну хотя бы на первых сеансах, пока не возникнет доверие. Поэтому ведь платят наличными? Эмоциональная безопасность за счет анонимности. Так проще раскрыть секреты.

– Некоторые пациенты используют фальшивые имена или просто имя без фамилии, но не… меняют внешность.

Арвен пожимает плечами.

– Может, это моя особая патология, доктор Брэдли. Или, может, я хотела посмотреть на тебя в твоем мирке, но не показывать свое истинное «я», по крайней мере сначала. В конце концов, все мы прячемся за масками и париками. Ты со своей личиной доктора, за рабочим столом в прекрасно обставленном кабинете. Том с его профессорской шляпой и черной водолазкой, типичный академик в башне из слоновой кости, – она выдерживает паузу, наклоняет голову набок и показывает бокалом на Лили. – Ты знаешь, кто на самом деле твой муж, Лили? Знает ли он настоящую тебя – кто ты?

Сердце Лили начинает колотиться. Она вспоминает, что говорила «Пейсли» на сеансе.

Думаю, я ее вижу… Она говорит, ее зовут Софи… Непросто удерживать внутри темного и безумного маленького дьявола.

Лили начинает мыслить в нескольких новых направлениях, пытаясь определить потенциальную опасность Арвен и насколько стоит ее бояться. Внезапно ей вспоминается анонимная записка.

Тебе не скрыться от сатаны, если сатана в твоей голове… От того, кто знает.

Лили начинает осознавать масштабы происходящего. Тихим, почти дрожащим голосом она говорит:

– Значит, ты явилась в роли поддельного пациента, чтобы залезть ко мне в голову.

Это не вопрос. Лили озвучивает факты, чтобы выиграть время для разработки плана.

– Я залезла к вам в голову, доктор Брэдли?

– А еще ты спишь с моим мужем – я видела фотографии.

На мгновение Арвен кажется удивленной, но она быстро берет себя в руки и улыбается. Лили предполагает, что Арвен не знала о фотографиях Саймона.

– А твой сын встречается с моей дочерью, – медленно продолжает Лили. – Это тоже устроила ты? Решила испортить мне материнство? Ты устроилась на работу в таверну, подружилась с моим мужем, потом переехала на мою улицу…

– Твою улицу? – Арвен резко смеется. – Район тоже принадлежит тебе?

– Что за чертова игра, Пейсли? – огрызается Лили. – Говори, чего ты хочешь.

– Арвен, – в глазах ее собеседницы появляется ярость. – Меня зовут Арвен. Запомни, Лили. Я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза и увидела меня. И да, я хочу – мне нужно – оказаться в твоей голове, где ты должна была хранить меня все это время. А теперь давай, скажи мое имя.

Лили моргает, внизу живота начинает разворачиваться чернильное щупальце осознания.

– Скажи! – требует Арвен.

Лили бросает взгляд на дверь. Они далеко от главного дома. Отрезаны штормом. Ее охватывает страх.

– Скажи!

– Арвен, – осторожно говорит Лили.

Арвен холодно улыбается.

– Так-то лучше. Как тебе напиток?

Лили смотрит ей в глаза, лихорадочно соображая.

– Как. Тебе. Напиток? Попробуй. Скажи мне.

Лили делает осторожный глоток.

– Крепкий.

– Выпей еще.

– Я бы…

– Выпей. Еще.

Лили делает еще глоток, не отрывая взгляда от Арвен.

– Это все ты, да? Следила за моим домом, преследовала меня. Оставляла записки.

– Ну, мне пришлось заплатить за доставку записки с напитками в отеле «Оушен Бэй». В тот вечер у меня была смена, – ее красивые губы изгибаются в медленной, коварной улыбке. – Надо было соблазнять мужей. Мужчин так легко водить за пенисы, не считаешь?

Щупальце осознания в ее животе разворачивается дальше – словно терновая лоза, оно извивается, выгибается и стремится вверх, Лили в грудь, когда начинает обнажаться невозможное. Лили понимает: она должна найти способ справиться с этой женщиной, пока та не разрушила ее жизнь и ее семью. Нельзя позволить ей покинуть домик у бассейна. Лили садится на бамбуковый стул. Она чувствует слабость в коленях. Ей дурно. Наверное, дело в напитке. Возможно, Арвен что-то туда добавила. Лили медленно говорит:

– Чего ты хочешь?

Арвен смотрит на Лили, снаружи стучит дождь. Наконец она отвечает:

– Все, доктор Брэдли. Я хочу забрать все. Хочу уничтожить тебя и твою фальшивую семью в баклажановом доме за фасадом из привилегий. Меня тошнит от тебя, Лили Брэдли. И от твоего мужа.

Лицо Арвен ожесточается, глаза каменеют, и в нее словно вселяется какое-то зло.

– Ты не заслуживаешь ни капли из того, что имеешь.

– О чем ты?

Но Лили уже знает. Просто она не знает, откуда узнала Арвен.

– Или лучше сказать, Софи МакНейл?

У Лили начинают дрожать руки.

– Да, я знаю, кто ты, – Арвен подходит ближе. Садится на стул лицом к Лили, почти соприкасаясь с ней коленями. Она наклоняется вперед. Прищуривает глаза. – Я тебя знаю. Знаю, откуда ты, где жила. Я знаю, что произошло, – она сверлит Лили взглядом. И монотонно, словно декламируя, продолжает: – 22 апреля 1989 года, в субботу, на Глен Дэнниг, сонный городок в пригороде Медисин-Хат, опустилась теплая дымка. Вечерний воздух казался обитателям провинции непривычно теплым для ранней весны. Они не возражали, – она улыбается и мягко говорит: – Но тогда они еще не знали, что случится. Да, Софи?

Лили вспоминает тот погожий день в Глен Дэнниге.

Одержимость

Истинная История Преступления

Девочка, найденная под кроватью, жила на той же улице, в четырех домах от МакНейлов: Крисси Уиттейкер, девяти лет. Это ее младший брат, Харрисон, семи лет, лежал на большой кровати в хозяйской спальне с перерезанным горлом, колотыми ранами и накрытой подушкой головой.

Софи МакНейл считалась похищенной и в смертельной опасности. Позже Возняк сказал журналистам: «Я молился, чтобы Софи оказалась у друзей. А потом подумал – что бедный ребенок будет делать, когда узнает о гибели всей семьи? Но ей хотя бы не пришлось этого увидеть».

Были мобилизованы все правоохранительные органы, и в полицейском участке Медисин-Хат стало очень людно. По всему городу и вдоль основных дорог выстроились блокпосты.

Полицейские позвонили школьному психологу Софи и спросили имена друзей, у которых она могла гостить.

Офицер полиции посетил католическую школу Софи МакНейл и сообщил директору о жестоком убийстве семьи одной из учениц. Офицер попросил свежую фотографию Софи. Она разошлась по всей стране.

Нашли контакты тренера Софи по плаванию. Он сообщил, что девочки с ними нет.

Директор рассказал офицеру, что ученики часто записывают телефоны друзей на внутренней стороне дверей своих шкафчиков или в блокнотах. По закону полиция не имела права обыскивать шкафчики, но их мог открывать директор.

Шкафчик Софи открыли для офицера.

На двери не было приклеено никаких номеров. Офицер начал листать блокнот. На линолеумный пол упала отдельная страница.

Офицер поднял ее – там был нарисован от руки комикс из четырех панелей. На первой было изображено семейство человечков из палочек с подписью «родители с детьми». Человечки из палочек стояли под солнцем рядом с горящим барбекю. Они держались за руки, как на наклейках для заднего стекла автомобилей.

На второй картинке фигурка девочки била членов своей семьи большим ножом, и хлестала кровь. Снизу было подписано: «Умрите! Умрите! Все, что вы любите, будет уничтожено!»

Потом девочку изобразили смеющейся и бегущей вверх по холму к фургону, подписанному как «фургон Винсента». Человечек из палочек внутри фургона махал девочке рукой.

На последней картинке девочка и мальчик уезжали на фургоне, а сверху было подписано: «Хахахаха». Человечки внутри смеялись. Над фургоном нарисовали радугу, и он уезжал навстречу заходящему солнцу. За последней картинкой стояла подпись: «Теперь мы можем быть счастливы. Конец».

Одноклассники подтвердили: это нарисовала и написала Софи. И рассказали полиции о двадцатитрехлетнем парне Софи, готе Винсенте Элвуде, который жил неподалеку в трейлерном парке с матерью, тусовался в торговом центре с другими готами и иногда продавал наркотики.

Офицер показал рисунки начальству в полицейском участке в Медисин-Хат, и были сделаны предварительные выводы. До сих пор полиция боялась за безопасность Софи. Теперь же они боялись – невероятно, – что двенадцатилетняя девочка из католической школы может оказаться подозреваемой в убийстве. Софи МакНейл могла убить – или помочь убить – собственную семью и Харрисона Уиттейкера. А теперь она сбежала со своим взрослым парнем, который пропал из трейлерного парка.

Ведущий следствие офицер приказал вернуть рисунок и блокнот в шкафчик и сменить замки. Он хотел запечатать шкафчик до получения ордера.

Два дня спустя работник заправки в маленьком городе в провинции Саскачеван увидел помятый коричневый пикап, напоминавший машину Винсента Элвуда. Дежурный сравнил номерной знак автомобиля и лица пассажиров с плакатами о пропаже и розыске. Он вызвал полицию, когда девочка и ее взрослый бойфренд ели бургеры в соседней закусочной.

Час спустя Софи МакНейл и Винсент Элвуд были взяты под стражу в маленьком городке в провинции Саскачеван.

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

– Я была там, Софи, – говорит Арвен. – Под кроватью. Я слышала все зверства, случившиеся в том доме ужасов в Глен Дэнниге.

На Лили медленно опускается кошмарная реальность.

– Значит… Ты – она. Ты – Крисси Уиттейкер.

– Кристина-Арвен Уиттейкер, – она холодно, фальшиво улыбается и поднимает бокал. – Выпьем.

Лили не может пошевелиться. Она просто смотрит. Дует ветер. Клонятся деревья. Бумажный фонарик, запутавшийся в ветвях, вырывается и пролетает мимо домика для бассейна желтым пятном – обломок предполагаемой солнечной вечеринки в идеально спокойном квартале.

– Ой, смотри, тебе нужен другой напиток, твой упал.

Лили опускает взгляд на плиточный пол и видит осколки бокала – она даже не заметила, как его уронила.

Арвен встает и наливает Лили новую порцию джина с тоником. Протягивает ей бокал.

Лили оцепенело его берет.

– Выпьем, – снова повторяет Арвен.

Лили не может пошевелиться.

– Выпьем, Лили.

Это приказ.

Снаружи мелькает молния.

Дрожащей рукой Лили подносит бокал к бокалу Арвен.

Арвен ждет, пока Лили сделает большой глоток. Снова гремит гром. Лили задается вопросом, где Том и заметил ли кто-нибудь их отсутствие. Том не должен узнать того, что знает эта женщина. Никто не должен. Другая часть Лили спрятана далеко от Тома, далеко от дома Коди, в холодной бездне прошлого, в маленьком двенадцатилетнем дьяволе, живущем внутри нее. В зеркале, где она видела расколотое лицо ребенка, против воли матери покрасившего волосы в иссиня-черный цвет. Ребенка, которому запретили видеться с гораздо более старшим парнем. Ребенка, бунтовавшего и наказанного, который хотел убить родителей и младшего брата лишь ради возможности делать все, что хочется.

Одержимость

Истинная История Преступления

Ранним утром, когда Софи МакНейл и Винсента Элвуда привезли обратно в Медисин-Хат, в их камеры доставили пакеты с бутербродами для завтрака из местной сети закусочных. Полицейские надеялись, что знакомая еда повысит их шансы на сотрудничество. Им требовались признания. Нужно было провернуть все уловки до вмешательства адвокатов, а допрашивать детей было сложно. Приходилось соблюдать специальные законы.

На допрос были назначены сержанты Дейв Блант и Питер Чок. Блант – бывший детектив по борьбе с наркотиками – обладал особым талантом входить в доверие и выпытывать секреты у молодых людей и подростков. Чок был опытным оператором полиграфа и первоклассным следователем.

Согласно судебным стенограммам, Блант и Чок выбрали для Софи МакНейл образ «отцовской фигуры, крутого копа» – девочка сидела и плакала, сжавшись в комок за металлическим столом в крошечной, безликой комнате для допросов.

Но отеческая забота Чока ничего не вытянула из Софи МакНейл. Она просто отказалась говорить. Чем больше старался Чок, тем сильнее Софи хныкала, всхлипывала и вытирала рукавом нос.

Вечером в комнату зашел привлекательный сержант Блант – блондин с голубыми глазами в модных темных очках. Излучая городскую невозмутимость, он представился как Дейв. Он расспросил Софи о готической музыке и ее любимых группах. Обсудил с ней тексты хардкорных песен и выяснил историю ее увлечения готической субкультурой. Она рассказала, как ей было одиноко, как она выделялась в католической школе, как считала организованную религию тупостью, ведь если бы Бог существовал, он бы точно не позволил людям страдать, а в Викке смысла гораздо больше. А компания готов в торговом центре – там изгоями были все, и она почувствовала себя желанной. А ее родители не понимали, как сильно она нуждалась в друзьях, и чем больше они пытались помешать ей видеться с ними и ее парнем, тем сильнее она их ненавидела.

Она заплакала.

Блант пододвинул стул поближе. Он пригладил Софи волосы и положил руку ей на затылок. Он утешал ее, говорил, что она классная и приятно пахнет и что он считает ее красивой.

Впоследствии Бланту пришлось ответить за свои действия перед судом, но в конце концов ему удалось вытянуть из Софи рассказ, как она познакомилась в торговом центре с двадцатитрехлетним Винсентом, а когда родители запретили ей с ним встречаться, она начала вылезать по ночам через подвальное окно и уже несколько месяцев обсуждала с ним план побега.

«И куда вы собирались бежать?» – спросил Блант.

«В Европу, в Германию, жить в готическом замке. Или в Трансильванию. Но мои родители поехали бы за нами. Устроили проблемы. Они бы не перестали меня искать».

«Почему?»

«Потому что… они… обо мне переживали».

«Они любили тебя?»

Она молча пялилась на стол.

«И что вы решили делать?»

Софи сказала, что она обсуждала с Винсентом их убийство.

«Это была твоя идея?»

«Он убил их только из-за любви ко мне. Я ничего такого не хотела. Не думала, что он станет. Он добрый. Очень милый. Он никогда бы так не поступил, если бы не психотропные вещества, а когда он начал… было слишком поздно».

Для сержанта Дейва Бланта это был прорыв. Он старался сохранять спокойствие, не выходить из роли хладнокровного, крутого копа.

«Как он это сделал?»

Софи рассказала копу, что вечером 22 апреля 1989 года она сидела обиженная в своей спальне и слушала музыку. К ее младшему брату пришел друг, они смотрели в подвале фильм, а их родители ложились спать. Приехал Винсент и начал бросать камешки ей в окно. Она выглянула на улицу и увидела его. У него был нож, и он указывал на подвальное окно.

«Он был под кайфом – дерганый, как от кокаина или экстази. Прежде чем я успела сказать, что внизу мальчики, Винсент залез в подвальное окно. Я услышала крики Дэнни и Харрисона, услышала, как они бегут вверх по лестнице, а папа спускается вниз. Я слышала, как папа кричал… и мама, она спустилась, и… Я все слышала, это было ужасно, – она ненадолго умолкла. – Я знала, будет много крови, и хотела все остановить. Я больше этого не хотела, но было слишком поздно».

«Что ты сделала, когда услышала, что твои мама и папа в подвале с Винсентом?»

«Не помню».

«Да ладно, Софи. Уверен, ты помнишь. Все нормально, можешь мне рассказать».

«Кажется, я спустилась на кухню. Нет… я пошла… Кажется, я пошла в комнату к Дэнни, чтобы его утешить, потому что он плакал, боялся и спрашивал, что происходит».

«А где был Харрисон?»

«Не знаю. Думаю, он убежал в комнату родителей, когда Винсент с грохотом поднялся по ступеням, врезаясь в стены, Винсент истекал кровью и держал нож, он казался безумным, таким диким, дерганым».

«В доме был кто-нибудь еще?»

Она посмотрела с удивлением: «Нет, откуда?»

«Больше никто не смотрел в подвале с мальчиками кино?»

«Нет».

Сержант Блант понял: Софи и Винсент не подозревали, что в доме был еще один ребенок. И подумал: видимо, Крисси Уиттейкер забежала в спальню к Софи и проскользнула под кровать, пока Софи и Винсент были с мальчиками.

«Что делал в своей комнате Дэнни?» – спросил сержант.

«Плакал. Боялся. Я… Я пошла утешить Дэнни, потому что он очень чувствительный. Мы не хотели бить его ножом. Мы собирались просто его задушить, чтобы он не чувствовал боли, потому что не могли позволить ему жить без родителей – он бы слишком по ним скучал».

«Значит, ты хотела обойтись с ним по-доброму».

Она начинает плакать. Сержант Блант терпеливо ждет.

«Но когда Винсент поднялся наверх, весь в крови, как… маньяк, я не могла этого сделать – я не могла, – но он сказал, нам придется, и есть еще один мальчик, который все слышал, и мы не можем оставить их в живых. Он заорал на меня. Я… вроде как ударила Дэнни ножом в бок, на мне оказалась его кровь, и я не могла ударить еще. Дэнни повторял, что он слишком мал, чтобы умирать, и умолял нас его не убивать. Винсент побежал за другим мальчиком. Я слышала, как он это делал. Он вернулся и велел мне прикончить Дэнни. Я не могла. Я пошла в ванную, помыть нож и смыть с себя кровь Дэнни. Я слышала, как Винсент… Я услышала, как он перерезал Дэнни горло. Услышала бульканье. Я не хотела продолжения, но раз все началось, останавливаться было уже нельзя. Нужно было закончить».

«Что произошло дальше?»

Молчание.

Сержант Блант осторожно взял Софи за руку. «Все нормально. Можешь рассказать мне, Софи. Но только всю правду. Историю целиком».

«Я собрала сумку с вещами, и мы с Винсентом уехали на его фургоне».

«Ты не проявляешь никаких эмоций, Софи. Это тебя не огорчает?»

«Вчера я проплакала весь день, но сейчас внутри пустота. Это значит… я ужасный человек?»

Сержант Блант спросил Софи, обижали ли ее когда-нибудь родители. Она сказала, нет, они старались ради нее изо всех сил и, вероятно, ее любили. «Довольно сильно».

Сержант Блант принес Софи бумагу и ручку. Он спросил, хочет ли она написать письмо с извинениями родителям и записку Винсенту. Он обещал передать Винсенту записку от ее имени. Это была уловка, чтобы получить нечто вроде письменного признания. В письме родителям она написала:

Дорогие родители,

Пишу вам по поводу событий у нас дома в субботу. По моей вине произошла ужасная вещь. Мне очень жаль. Я бы хотела, чтобы ничего этого не случилось и вы по-прежнему были бы со мной, потому что теперь я сирота и у меня никого нет. Надеюсь, ваши души обрели мир в Саммерленде.

Винсенту она написала:

Любовь моя,

Я люблю тебя всем сердцем. Что бы ни случилось, пожалуйста, помни: люди врут. Мне так одиноко без тебя. Моя любовь, прошу, будь сильным. Возможно, придется подождать, но мы воссоединимся вновь, обретем свой вечный замок и будем счастливы. Храни надежду. Верь в меня. Не верь их лжи. Но я знаю: узы плоти обещают душе не так уж много. Целую.

Одержимость

Истинная История Преступления

Винсент Элвуд рассказал сержанту Дейву Бланту другую историю.

По его словам, Софи начала говорить об убийстве родителей за несколько месяцев до этого.

«Она постоянно меня об этом просила. Говорила, я убью их, если ее люблю. Я сказал, мы можем просто убежать, но она возразила, что родители не перестанут ее искать. Они придут за нами обоими. Они должны умереть».

«Значит, это все была ее идея?» – спросил Блант.

«Я не хотел. То есть идея казалась крутой, когда я был под кайфом. Но я боялся. Я попросил друга мне помочь, но он категорически отказался. Попросил других, и они решили, что я чокнулся».

«И они никому не сообщили, что ты хочешь убить Деллу и Марка МакНейлов и Дэнни?»

«Они не ожидали, что я действительно это сделаю».

«Значит, она – Софи – тебя заставила? Как?»

«Ну просто ходила типа вся молчаливая, замкнутая и грустная, а мне было грустно видеть ее такой. Я хотел сделать ее счастливой. Когда она была счастлива, она любила меня. У нас был секс. Я надеялся, когда она будет в хорошем настроении, жизнь наладится».

«Ты знаешь, что ей двенадцать?»

«Когда мы познакомились, я не знал. Думал, ей лет восемнадцать. Она очень взрослая. Такая умная».

«Умнее тебя?»

Винсент опустил взгляд на стол и ничего не ответил. Он был растерян. Переполнен эмоциями. В отличие от Софи МакНейл.

Он сказал полиции, что выпил в тот вечер много пива. Затем отправился к друзьям, курил марихуану и пил крепкие напитки. Потом принял «около пяти дорожек кокаина, а потом экстази. Я был взбудоражен. Плохо соображал. Агрессивен. Я отправился к ее дому с ножом».

Затем Винсент сказал сержанту Бланту, что залез в подвальное окно. В подвале он увидел троих детей, они смотрели фильм. Двух мальчиков и девочку. Они увидели его, бледного, с подведенными глазами и напудренным лицом, в черном худи с черепом и ножом в руке, закричали и убежали вверх по лестнице. Спустился отец Софи, взял лежавшую на лестнице отвертку и напал на Винсента.

Битва была яростной. И громкой. Из спальни с криками спустилась мать. Винсент бросился на нее. Она подняла руки, чтобы спрятать лицо, и он вонзил нож ей в живот, а потом в сердце. Марк МакНейл был сильным и отчаянным защитником семьи, но оказался бессилен против накачанного кокаином и экстази маньяка Винсента Элвуда.

Марк МакНейл смог ударить Винсента отверткой над глазом и в руку. А Винсент, испачкав все стены кровью Деллы, Марка и своей собственной, отправился наверх в поисках Софи.

«Она была с Дэнни, – сказал он. – Обхватила рукой его шею и пыталась задушить, но он не умирал. Он умолял, говорил, он слишком мал, чтобы умирать, просил прекратить и помочь ему».

«А другой мальчик?»

«Убежал в спальню родителей».

«А девочка?»

«Я не видел, куда она делась. Подумал, она вышла из дома».

«А Софи знает про девочку?»

«Нет. Я ей не сказал».

«Почему?»

«Я… Я не хотел, чтобы умер кто-то еще».

«Что было потом?»

«Она велела мне ждать с Дэнни в спальне. Пока я убивал внизу ее родителей, она сходила на кухню и взяла нож. Она взяла этот нож и пошла в спальню родителей. Я слышал, как она расправлялась с мальчиком. Потом она вернулась и убила Дэнни».

«Его убил не ты?»

«Его убила она. Перерезала горло. Он булькал. Он с нами дрался. Он… пытался использовать световой меч».

Сержанту Бланту понадобилось время, чтобы взять себя в руки. Он тихо спросил: «Винсент, что случилось потом? Мне нужна вся правда, понимаешь. Нельзя сказать правду лишь отчасти. Это сослужит дрянную службу вам обоим».

«Я испугался. Она велела мне ждать на кухне, пока она собирает вещи».

«Она захотела собрать вещи? Когда все в доме были мертвы?»

«Да. Я… Я пытался ждать на кухне. Я кричал, чтобы она поторопилась, но она так долго копалась, что я не выдержал. Я свалил. Побежал к фургону, поехал обратно в трейлер, принял душ, убрался, выпил еще».

«В трейлере еще кто-нибудь был?»

Винсент покачал головой.

«Ты уверен, что ушел без нее? Потому что у нее другая версия».

«Да. Точно. Меня колотило, трясло. Я не мог оставаться в том доме с… с ними со всеми, после случившегося».

«А что Софи сделала потом?»

«Приехала к моему трейлеру на такси. Привезла сумку с вещами и меренговый торт, который стоял на столешнице у нее на кухне. Она сказала, что вызывала такси и поняла, что у нее нет денег. Нашла мамину кредитку и побежала в ближайший к дому супермаркет. Там есть круглосуточный банкомат. Она сняла наличку и побежала домой, где уже ждало такси. И приехала ко мне».

«А потом?»

«Мы съели в моем трейлере весь чертов торт и уехали на фургоне».

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

– Я их не убивала, – тихо говорит Лили.

– У присяжных другое мнение, – возражает Арвен. – Присяжные согласились с прокурором, который сказал: не обязательно держать оружие, чтобы быть убийцей. Ты стала провокатором. На отдельных судах и тебя, и Винсента признали виновными в четырех убийствах первой степени.

– Я отсидела свой срок.

– В институте Марго Явински? Где можно было спокойно разгуливать без решеток? Где ты находилась под надзором в обществе, пока тебе не исполнилось восемнадцать? И запись полностью удалили к двадцати двум годам? Разве это плата за твои деяния?

– Я получила лечение. Я много работала – и выполнила работу. Я выздоровела, Арвен. Я была ребенком. Двенадцати лет. Я была сбита с толку, нездорова и попала под чары извращенца, похожего на Чарльза Мэнсона и Пола Бернандо. Если бы я не встретила Винсента Элвуда, ничего бы не случилось. И, как сказал судья, в этой стране не выбрасывают детей, не бросают их в темницу. Я – доказательство эффективности психотерапии. У меня все получилось.

– Точно? Ты уверена, Лили Брэдли? Или ты просто очень хитрая мошенница? Возможно, в институте ты научилась правильно себя вести, заставила всех поверить в желаемое. Перед судом твой интеллект оценили как выше среднего, а еще диагностировали расстройство поведения и опозиционно-вызывающее расстройство. Разве это не детский вариант социопатии?

– Когда меня выпускали, психиатры сказали, я образцовый ребенок после реабилитации. Я больше не представляла никакой опасности. Вероятность рецидива была оценена как нулевая. Поэтому я решила стать психологом сама. Я увидела, что людям можно помочь. И насколько важны ментальное здоровье и своевременное вмешательство.

Лили наклоняется вперед, увидев в глазах Арвен сомнение.

– Я пыталась узнать, что с тобой случилось, Крисси. Арвен. Я слышала, твоя семья переехала. Я знала – твои родители любили тебя. Я думала, ты получила необходимое лечение, и…

– Да пошла ты!

Лили моргает.

Арвен указывает бокалом на Лили.

– Лжешь. Тебе всегда было плевать, что случилось с девочкой, которая, как ты потом узнала, пряталась под кроватью. Ты представить не можешь, через что я прошла и прохожу до сих пор. Ты забрала у меня все.

Лили сглатывает и пытается не смотреть на дверь.

– Прости. Мне ужасно жаль. Скажи. Скажи мне, что случилось.

Арвен отмахивается.

– Ой, только не думай, что на меня подействует твое психологическое дерьмо.

– Я хочу знать, Арвен. Разве не за этим ты пришла ко мне на прием? Пусть и замаскировавшись. Возможно, ты сама не понимаешь, чего от меня хочешь, а знаешь только, что я должна тебя увидеть. Ты хочешь посмотреть мне в глаза. Словно в разбитое зеркало. Хочешь встретиться с человеком, ставшим твоей темной половиной на всю твою жизнь, с того дня, как ты принесла в наш дом меренговый пирог.

У Арвен начинают дрожать губы. Ее глаза блестят от эмоций.

– Пожалуйста, расскажи мне. Что с тобой случилось?

Арвен встает, начинает ходить, пьет, снова ходит. Дождь бьется в стекло. Лили чувствует, как уходит время. Эта женщина – бомба, которая вот-вот взорвет ее жизнь. Она должна сделать все возможное, чтобы ее обезвредить и снизить разрушительный потенциал. Любым способом. Фиби, Мэттью, Том – никто не должен узнать, что она была Софи.

Наконец Арвен садится перед Лили.

– Родители перевезли нашу семью – ее остатки – в Онтарио. В новый маленький город, где можно начать сначала. Где, как они надеялись, я снова научусь говорить. Они сочли благословением мои утраченные воспоминания о случившемся. И не хотели этого менять. Держали меня подальше от судов и новостей. Они решили называть меня вторым именем, Арвен, пытаясь начать все сначала. С посторонней помощью я снова начала говорить. Но не восстановила воспоминаний о том проклятом дне. Это случилось гораздо, гораздо позже. После рождения Джо. Мы ведь обе знаем, верно, Лили, что тело никогда не забывает даже заблокированную разумом травму? И в конце концов она просачивается наружу в виде дисфункций. Это проявляется в поведении – например, в саморазрушительной сексуальной зависимости – да, эта часть о Пейсли правдива. А еще в злоупотреблении психоактивными веществами и психических расстройствах, – Арвен медлит. – И в попытках самоубийства.

Она делает большой глоток. Ветер снаружи усиливается, и на крышу падает все больше обломков.

Лили переводит взгляд на шрамы на запястьях собеседницы. Она страдает. И виновата во всем Лили.

– Потом, когда Джо было шесть, я пошла на фильм ужасов, – продолжает Арвен. – Там показали жестокую поножовщину. И меня перемкнуло. Я совершенно утратила разум – сцена спровоцировала психотический эпизод. Причин я не знала. Полиция подобрала меня в трех кварталах от кинотеатра, в бреду и пораненную битым стеклом, и я попала в больницу. Я вредила себе, била окна, испытывала галлюцинации, защищалась от людей, пытавшихся перерезать горло мне и моему ребенку. Меня отправили в психиатрическую лечебницу, где поставили диагноз и лечили от шизоаффективного расстройства. Джо попал во временную приемную семью. Меня выпустили под его ответственность. И мне повезло – если это можно назвать везением – наткнуться на врача, который посчитал, что, возможно, у меня посттравматическое стрессовое расстройство, а не шизоаффективное, и оно могло быть спровоцировано кровавой сценой из фильма. Он работал со мной, и я решила связаться с матерью, которая рассказала о моем прошлом и о случившемся с Харрисоном, моим младшим братом. Я никогда не читала об убийствах в Глен Дэнниге в 1989 году. Мне никогда не говорили, что я жила в Глен Дэнниге. Мне только сказали, что у меня был младший брат, который умер от болезни. Но потом, когда я узнала правду, я начала вспоминать и стала искать тебя, Софи.

Она наклоняется вперед, и внезапно ее черты вновь становятся жесткими, свирепыми и сдержанными.

– Я видела, – говорит она. – Видела из-под кровати, что произошло в спальне Дэнни. Ты думала, знаете только вы с Винсентом. Но нет, Лили, знаем ты и я. Винсент умер в тюрьме, и теперь только мы вдвоем знаем, что действительно случилось в той комнате.

Одержимость

Истинная История Преступления

Винсента Элвуда и Софи МакНейл судили по отдельности.

Софи почти не проявляла на заседании раскаяния и эмоций. Свидетельства ее друзей-готов не помогли. Все они считали, что Винсент в ней души не чает и готов ради нее на все. Двое одноклассников утверждали, что слышали, как Софи говорила о ненависти к младшему брату и желала смерти родителям. Друзья Винсента подтвердили, что она просила его убить свою семью.

Кроме того, присяжных шокировали жестокие и кровавые фотографии с места убийства. Им показали их без предупреждения. Совещание продлилось всего четыре часа. Они вернулись с обвинительными приговорами по четырем убийствам первой степени. Софи МакНейл стала самым молодым в истории Канады человеком, осужденным за массовое убийство.

Максимально возможное наказание для ребенка в Канаде – шесть лет содержания под стражей, после чего следуют четыре года под условным надзором в обществе. Поскольку у Софи диагностировали расстройство поведения и оппозиционно-вызывающее расстройство, она имела право отбывать наказание в рамках программы интенсивной реабилитационной опеки и надзора, предназначенной для совершивших тяжкие преступления молодых людей с диагностированным психологическим или эмоциональным расстройством.

К восемнадцати годам Софи МакНейл отбыла свой срок. При проверке перед освобождением ее назвали образцовым ребенком после реабилитации. Больше преступлений она не совершала, и в возрасте двадцати двух лет ее судимость была аннулирована. А поскольку канадский закон об уголовном правосудии для несовершеннолетних защищает правонарушителей моложе восемнадцати лет, гарантируя им анонимность, никакой опознавательной информации – например, фамилии члена семьи – законно обнародовать нельзя.

Как сказал при ее освобождении один правовой эксперт из Калгари, Софи МакНейл, или С.М., как ее называли в СМИ, «теперь может полностью исчезнуть. Ей не придется ничего рассказывать о своем прошлом, если она не захочет. Ей не запретят работать с несовершеннолетними. Она сможет свободно выбрать любую профессию и стать кем угодно, от учителя до юриста, медсестры или сиделки». Или даже психотерапевтом.

Например, доктором Лили Брэдли.

А вот Винсента Элвуда приговорили к пожизненному заключению без возможности условно-досрочного освобождения в течение двадцати пяти лет.

Во время следствия выяснилось, что Винсент резал сам себя. Не руки, а только бедра, которые можно скрыть от посторонних. Однажды он даже ударил себя ножом в ногу. В двадцать три года он не мог удержаться ни на одной работе. Он был интеллектуально неразвит, жил с матерью-алкоголичкой в трейлере в неблагополучном районе, в детстве с ним жестоко обращались пьяные дружки матери, и его сильно травили в школе. Его любимым фильмом был ужастик про мальчика, над которым издевались, и в отместку он убил и изрезал своих мучителей. Винсент желал лишь любви. Уважения. Чувства принадлежности. Толпа готов в торговом центре считала его потрясающим. Он одевался, как они, ходил с ними на панк- и готические концерты. Он выглядел весьма притягательно – светло-голубые глаза с черной обводкой. Молодые девушки считали его веселым, добрым, восхитительно активным и крутым. Когда Винсент встретил в торговом центре юную красотку Софи МакНейл и она в него влюбилась, он потерял голову. По словам друзей, ради ее привязанности он был готов на все.

После обвинительного приговора подруга Деллы МакНейл сказала журналистам: «Софи слишком быстро повзрослела. Это случилось в одиннадцать лет, буквально за одну ночь. У нее выросла грудь и изменился мозг. Она сексуализировалась. Это отдалило ее от одноклассниц. Возможно, Винсенту было двадцать три, но интеллектуально он был подобен подростку. Со всеми признаками фетального алкогольного синдрома. Софи и Винсент встретились где-то посередине, и между ними возникла странная психологическая химия.

Это было похоже на идеальный психологический шторм. Думаю, если бы Софи никогда не встретила Винсента, ее семья была бы жива по сей день. Превратилась ли бы Софи в полного социопата? Не знаю. По последним данным науки, с подростковым мозгом происходят странные вещи, особенно у молодых девушек, взрослеющих слишком быстро. Возможно ли полностью ее вылечить? Не знаю. Софи всегда была умной. Умела устроить все себе на пользу».

Полиция думала, что кто-то удерживает Софи. Но она оказалась одержимой сама.

Она забрала жизнь моего младшего брата. Забрала мою жизнь. Забрала мою привычную семью. Даже забрала и съела меренговый торт, купленный моей матерью. У меня все забрала женщина, которая теперь живет в прекрасном зеленом районе, как идеальная, привилегированная принцесса. Женщина, которая носит маску. И защищена законом, запрещающим называть в этой стране ее имя.

Эта женщина, которая теперь пытается выведать секреты своих пациентов – была пациенткой сама.

И ее секрет принадлежит мне.

Но суды над Софи МакНейл и Винсентом Элвудом не разрешили одного мучительного вопроса.

Никто из них не взял ответственность за убийства маленьких Дэнни МакНейла и Харрисона Уиттейкера.

Один из них не рассказал правды.

А теперь один из них мертв.

Но есть кое-кто еще, кто знает.

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

Лили встает. С колотящимся сердцем подходит с бокалом к окну. Она смотрит на дождь и на деревья, которые качаются под штормовым ветром на краю обрыва. Океан окутан облаками. Скрыт. Теперь ей страшно.

– Как ты меня нашла?

– Я нашла пациентку, которая лежала в Институте Марго Явински в одно время с тобой. Она столкнулась с тобой через несколько лет после освобождения. Узнала на улице и окликнула – Софи. Ты ее проигнорировала. Но она упорно преследовала тебя, и тогда ты развернулась на тротуаре и сообщила ей, что тебя зовут Лили Марш, а она обозналась. Но она посмотрела тебе в глаза. И все поняла. Ей было обидно из-за твоей отстраненности, ведь раньше вы делились секретами. Думаю, ты перекрасила волосы и сменила стрижку после того случая, – Арвен, помолчав, продолжает: – Еще та пациентка сказала, что в институте твоим опекуном была психиатр по имени Дейдра Карр. Я попыталась ее найти, но выяснила, что доктор Карр уже умерла. Но оказалось, когда она тебя лечила, она жила с партнером и подопечным, – Арвен хитро улыбается. – И именно он привел меня сюда. В Стори-Коув.

Лили смотрит на Арвен. Сердце бьется все быстрее. Она чувствует, что достигает опасной точки – она может сломаться.

– Что… что ты имеешь в виду?

– Его зовут доктор Том Брэдли. Он профессор психологии прямо здесь, в Кордельском университете, – ее улыбка становится шире. – Похоже, у него и его покойной девушки, доктора Карр, была общая страсть – поврежденные умы.

От удивления у Лили открывается рот. Она ничего не понимает. И чувствует, как ломается ее мозг.

– Ты… ты бредишь. Том не имеет к этому никакого отношения, и ему нельзя рассказывать. Нельзя рассказывать моему мужу, кто я и что я сделала. И Фиби с Мэттью тоже не должны узнать. Пожалуйста. Умоляю. Это их уничтожит. Уничтожит все. Том…

– Думаешь, ты его знаешь? – Арвен фыркает. – Думаешь, кто-то может по-настоящему знать партнера? Все это время он был в курсе, кто ты, Софи. «Образцовый ребенок после реабилитации» его умершей подруги, – как сказал судья. Ты, Софи-Лили, маленький дьявол, девиантная жена Тома Брэдли в чашке Петри. Все это время он не прекращал научных наблюдений за тобой.

У Лили отливает от головы кровь. Ее тело начинает трясти сильной, паралитической дрожью.

– Значит, Том никогда тебе не рассказывал? Не говорил, что блестящий психиатр из Института Марго Явински была его гражданской женой… Боже, какое… странное упущение.

– Хватит! – Лили швыряет бокал Арвен в лицо.

Арвен пригибается. Стакан разбивается о стену взрывом стекла, джина, льда и лимона. Лили, ослепленная яростью, страхом и смятением, бросается к женщине, тянет руки к шее с татуировкой.

Кто-то хватает ее сзади.

– Лили! – кричит Том.

Лили оборачивается, тяжело дыша, и ровно в этот момент Арвен размахивается и бьет. Том выходит вперед, чтобы защитить жену, и ногти Арвен царапают кожу на его шее.

Лили, дрожа как лист, смотрит на кровь, проступившую на шее мужа. Она не в состоянии думать.

– Арвен, прекрати. Немедленно, – требует Том.

Арвен проводит дрожащей рукой по губам, оставляя полоску слюны. У нее остекленевшие, дикие глаза.

– Это… это правда, Том? – допытывается Лили. – Доктор Карр… ты… Ты знал?

Том крепко сжимает руку Лили. Его челюсть напряжена, глаза полны ярости.

– Я отвезу тебя домой, – хрипло говорит он. – Поговорим дома.

На Лили обрушивается отчаяние. Она пытается бороться с его хваткой, но та лишь сжимается. Том тыкает пальцем Арвен в лицо.

– Ты… держи рот на замке. Поговорим позже. Что-нибудь придумаем, ясно? Если ты хочешь денег, мы…

– Думаешь, ты сможешь меня заткнуть? Вы просто понятия не имеете, оба. Мне не нужны ваши деньги. Я хочу быть увиденной. Хочу рассказать свою историю. Тебе помогли, Лили. На твоей стороне были справедливость и закон, а что получила я? Ничего. Что получил мой сын? Больную на всю голову мать, которая даже не смогла позволить себе любить его отца. Что получила моя мать? Она скорбела по своему маленькому мальчику. Ее переполняло чувство вины, она корила себя всю оставшуюся жизнь. Что позволила Харрисону пойти на ночевку, что попросила меня отнести меренговый торт к началу той резни, что приняла звонок от Деллы МакНейл, которая поблагодарила ее за торт и предложила ее дочери тоже остаться на фильм. Ее муж топил боль в алкоголе и от него умер. А ты? Ты… Ты, черт подери, вышла замуж за состоятельного парня, врача. Ты живешь в Стори-Коув, в чертовом баклажановом доме с зеленой отделкой.

– Пожалуйста, – умоляет Лили, плача от отчаяния. – Прошу, ради детей, ради твоего и ради моих, не делай этого, Арвен. Пожалуйста. Мы можем…

– Иди в ад! – вопит Арвен, тыча пальцем Лили в лицо. – Отправляйся к дьяволу, сука.

В домик заходит Саймон.

– Что, черт возьми…

– Все нормально, – резко говорит Том. – Мы закончили. Все в порядке. Мне нужно отвезти Лили домой. А потом я вернусь за детьми – приглядишь за ними?

Саймон со странным выражением лица смотрит на Лили, потом на Тома.

– Да, конечно, приятель. Можно… Все нормально?

– Поговорим позже. Прости за разбитые бокалы.

Том бросает последний предостерегающий взгляд на Арвен и выводит Лили под проливной дождь. Он крепко обнимает ее за плечи и ведет по улице среди бушующей стихии.

* * *

Джо отступает в тени за уличным камином. У него колотится сердце. Он все слышал. И прочитал все, что написала об этом его мать.

Он ждет, пока Лили и Том Брэдли уйдут. Он пришел сюда в поисках матери, оставив Фиби в игровой комнате с другими детьми. Они с Фиби планировали улизнуть в лес. Фиби оставила у него дома сумку с водкой, кепкой, фонариком и непромокаемым тентом, на котором можно сидеть. Или под которым. Но его мать снова угодила в неприятности. Она пьяна. И уничтожает родителей Фиби. Ее семью.

Джо не знает, что делать. Он неподвижно стоит в тени каминной трубы. Оттуда видно, что происходит в окне.

Мистер Коди наливает его матери еще. Она выпивает залпом. Мистер Коди наливает еще. Протягивает бокал матери Джо и наклоняется, чтобы ее поцеловать.

Джо бежит по газону к дому под проливным дождем, чтобы забрать Фиби. Он видит в патио Мэттью, и ему в голову приходит другая мысль.

– Что происходит? – спрашивает Мэттью.

– Ничего, приятель. Ничего. Твой папа просто повел твою маму домой, потому что она плохо себя чувствует. Потом он вернется за вами. Скажешь Фиби, что мне пришлось уйти домой? Ладно, приятель?

Мэттью кивает.

Джо направляется к выходу.

Пока Джо идет домой, Мэтью так и стоит в патио, глядя на домик возле бассейна. Идет дождь, и в лесу шумит ветер.

Лили

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

Лили и Том заходят домой с порывом сырого ветра. Оба промокли насквозь.

Лили поворачивается к Тому. Его волосы прилипли к голове, как и у нее. Она смотрит на мужа. С такими волосами и под ярким светом прихожей он выглядит значительно старше. На их жизнь обрушился новый фильтр, и все резко переменилось. Все дисгармонично, все утратило баланс. Лили прожила с этим мужчиной четырнадцать лет и, вероятно, полюбила его с того дня, как услышала на конференции его выступление, а за ужином он покорил ее окончательно… И все это было ложью?

– Том, ты знал? – хрипло спрашивает она. – Когда меня встретил? В первый день, ты уже знал? На конференции в Оттаве, когда я подошла с вопросом к блестящему приглашенному профессору?

Он отводит взгляд.

У нее падает сердце.

– Откуда ты знал?

Он сглатывает и тихо отвечает, избегая смотреть ей в глаза:

– До того как Дей умерла в двухтысячном… – он мнется. – Лили, ты дрожишь, пожалуйста, переоденься во что-нибудь теплое.

– Дей? Доктор Дейдра Карр? Вы жили вместе? Как… как ты мог мне не рассказать?

– Пойду зажгу огонь. Налью нам виски. Переоденься во что-нибудь сухое. Нам нужно поговорить.

Ее глаза наполняются слезами.

– Мы поговорим, Лили, а потом я заберу домой детей. Но сначала нам надо все обсудить, ладно? Как ты сказала, мы должны защитить детей.

Он знает, что она С.М.? Знает все, что знала о ней доктор Карр? Как он мог захотеть на ней жениться, иметь от нее детей, семью, зная при этом, что она натворила?

– Нельзя позволить Арвен все рассказать, Том. Нельзя. Что будет с Мэттью и Фиби, если информация попадет в СМИ? Что будет с твоей и моей работой? С нами – со всеми нами? Все кончено.

– Иди наверх. Быстро. Переоденься в теплую одежду. Лили… – он прикасается к ее лицу. – Ты должна верить в одно, только в одно. Я люблю тебя.

– Знаешь, ты больной. Жить со мной столько времени. Зачем? Извращенные предпочтения? Это будоражило психику профессора патопсихологии? Личная жена в чашке Петри, как назвала меня Арвен? Проект твоего партнера, за которым ты наблюдаешь в реальном времени?

Он разворачивается и идет в комнату для стирки, снимая по дороге рубашку.

Когда Лили возвращается вниз, он уже сидит у огня. На столе стоят два стакана виски. Он хлопает на сиденье рядом с собой. Лили садится напротив.

– Дей – Дейдра – была на три года старше меня. Когда она покинула этот мир, ей было сорок один, и… Лили, она была для меня всем. Моим наставником, моей возлюбленной, моим другом. Моей наперсницей.

– Ты никогда о ней не рассказывал. Просто сказал, что у тебя были длительные отношения и они закончились за некоторое время до нашей встречи.

– Прости. С Дей у меня было нечто… более личное.

– Личное?

Он наклоняется вперед, упираясь в нее взглядом.

– Она была блестящим психиатром. Рано получила степень и стала частью основной команды Института Явински. Это она за тебя вступилась, Лили. Когда ты была Софи, или С.М., как приходилось называть тебя журналистам. Когда суд наконец одобрил твою полную реинтеграцию в общество, тебя назвали образцовым ребенком после реабилитации – это результат работы Дей и ее команды. Ее мечта. Доказать, что такое возможно. И когда ты написала ей письмо, где поблагодарила и сообщила о смене имени и своих планах пойти в сферу ментального здоровья, чтобы помогать другим, как она помогла тебе, она заплакала. Она сказала мне, твой успех наполнил дело ее жизни – как оказалось, такой короткой – смыслом.

– Где ты был, пока я находилась в лечебнице?

– Учил детей. В школе неподалеку.

Лили закрывает глаза. Она физически ощущает тяжесть обмана. Невыносимую.

– Значит, ты знал, что я была тем ужасным ребенком. Знал, что меня лечила твоя гражданская жена. И ты ничего не сказал, когда мы встретились столько лет спустя?

– Когда Дей умерла, я разбирал ее вещи и нашел написанное тобой письмо. Ты подписала его новым именем, доверив ей свой секрет. Спустя несколько лет, когда ты подошла ко мне на той конференции и я увидел твою бирку с именем, Лили Марш – Лили, это была судьба. Словно Дей внезапно оказалась с нами рядом, ее душа вдруг ожила и замерцала над нами, ее двумя людьми, и я почувствовал: ее душа смотрит с гордостью и любопытством, и ее невидимые руки словно направляют нас – одна за твоей спиной, другая за моей, – нежно подталкивая друг к другу. И, конечно, ты можешь представить, как я был заинтригован, как хотел узнать о тебе побольше? Разве могло быть иначе? Мне стало страшно любопытно узнать, как твои дела, посмотреть, что могло остаться от прежней Софи. Как я мог не пригласить тебя на ужин, Лили? И оказалось, в тебе таится гораздо больше. И я влюбился. Сильно.

– Ты влюбился в проект доктора Карр. Не в меня. Увидел во мне своеобразную замену, нечто приблизившее ее память. Арвен права. Я жена в чашке Петри. Эксперимент твоей бывшей. Странный фрик, убивший собственную семью… сотворивший поступки, которые я даже не могу принять сама. Поступки, которые я пыталась похоронить, но теперь не могу. Том, как… как я смогу сохранить прежние отношения с детьми, если они узнают? Как они смогут меня уважать и любить?

– Ты по-прежнему Лили. Ничего не изменилось.

Глаза Лили наполняются слезами. Ее захлестывают стыд, отвращение и ненависть к себе.

– Изменилось все. Я больше не смогу быть Лили. И я чертовски уверена, что тебе нельзя доверять. Ты такой же больной, как я.

– Мы просто люди. Сложные существа. Любой человек способен на самые гнусные поступки при правильном стечении обстоятельств, в определенных условиях. Я не наивен, ты тоже. Мы оба знаем: это правда.

Она сглатывает.

Он встает и пытается ее обнять.

– Нет, – шепчет она. – Не трогай меня. Как ты мог меня обманывать? Так меня предавать? Наш брак, вся наша жизнь построены на обмане. Как ты мог скрывать? Зачем?

– А ты рассказала мне о себе?

– Это другое. Я стала другим человеком. Я не могла взять то, другое… существо в наш брак. В невинные, чистые жизни наших детей.

– Я сделал это поворотной точкой. Когда влюбился, решил: если ты признаешься мне, кто ты, я признаюсь в ответ. Тут мы равны, Лили.

Она отворачивается. Смотреть на него невыносимо. Она растеряна. Она опять стала Софи, но при этом осталась Лили. Она больше не может отделять от себя прошлое и запирать его в подвалах разума.

– Честно говоря, я хотел с тобой все это обсудить. Но боялся именно этого – твоих нынешних чувств. Боялся, ты откажешься от себя или от меня. Появление между нами призрака Софи могло оказаться разрушительным, и ты могла регрессировать. Понимаешь, прелесть закона об уголовном правосудии для несовершеннолетних в том, что он позволяет молодым людям избавиться от ярлыка преступника. Они могут похоронить прошлое и построить все заново. И по закону общество обязано им позволить. Я не хотел разоблачать тебя, пока ты не решишься на это сама. Хотел, чтобы ты доказала: законы работают. Они верны и справедливы. Мы не должны сбрасывать со счетов проблемных детей, плохой ребенок может стать ценным, активным членом общества.

– Но как же Арвен? Ей никто не помог.

Взгляд Тома ожесточается, и, кажется, вокруг него начинает сгущаться тьма.

– Ей можно было помочь, Лили. Если бы родители обратились за надлежащим лечением.

– Но они тоже было сломлены. Мной и Винсентом, нашим поступком. Я чудовище.

– Лили, я люблю тебя, всю целиком. Ты должна понять. Тебе нечего от меня скрывать.

– Тем не менее ты трахнул Арвен. Я видела фотографии Саймона. Мне показала Ханна.

Он глубоко вздыхает и возвращается на место. Делает большой глоток виски, и в бокале мерцает пламя.

– Я с ней не спал.

– Том, я видела фотографии.

– Я… Арвен хотела меня соблазнить. Она хитра и опасна и знала мои слабые места, и теперь я понимаю почему. Но я с ней не спал. Мне стыдно за свою слабость, Лили. И ужасно жаль. Но дальше поцелуя у нас не зашло. Дальше увиденного тобой на фотографиях. Позволь мне извиниться, искупить вину.

Она встает, подходит к огню и складывает руки на груди. Она сомневается, что сможет ему поверить. Она уже не знает, чему верить и кому доверять. Но она тоже виновна в обмане.

– Дай время, Лили. Мы все проработаем. Потихоньку. Все это. Пожалуйста, давай дадим время. Я знаю, психотерапевт в тебе способен это понять. Не делать опрометчивых шагов.

– А что сейчас, Том? – тихо спрашивает она, глядя на огонь. – Что прямо сейчас? Что с Арвен? Какие секреты она хранит о нас обоих? Каково будет детям, если они узнают, что их мать – чудовище?

– Лили, мы найдем способ.

Гремит гром, и по окнам снова хлещет дождь.

– Пойду заберу детей. Иди, ложись спать и прими снотворное. Дети не должны видеть тебя в таком состоянии. Прямо сейчас мы больше ничего сделать не можем, но мы будем работать. Мы поговорим с ней. Найдем выход.

Джо

Тогда

19 июня, воскресенье

День ее смерти.

Джо мечется по маленькому коттеджу, который содержит в такой чистоте, натыкаясь на предметы, опрокидывая все подряд, запуская руки в волосы. Он хочет разнести все на своем пути. Пьянство матери, ее таблетки, беспорядочное «творческое» поведение – он научился с этим жить, держать под контролем. Но теперь… теперь она пытается уничтожить семью Фиби, и он не знает, что думать, что делать.

Он прочитал в интернете, что девочка из Медисин-Хат, известная как С.М., отсидела свой срок, а ее парень умер в тюрьме. Она выплатила свой общественный долг согласно закону. Прошла реабилитационное психиатрическое лечение и поэтапное возвращение в общество. Из рукописи матери Джо выяснил, что С.М. – мать Фиби. Значит, С.М. упорно трудилась, чтобы окончить университет. И мама Фиби возвращает долг, помогая другим людям с психологическими проблемами. Насколько может судить Джо, она стала добропорядочным человеком. Произвела на свет двоих прекрасных детей. Создала прекрасный дом. Она старается изо всех сил, хоть Фиби этого и не понимает. Джо видел фотографии на стене. Семейные праздники, волнение миссис Брэдли из-за пустой бутылки из-под водки под кроватью дочери. Она переживает, что Фиби встречается с взрослым парнем. И Джо понимает почему. Это личное. Миссис Брэдли боится повторения прошлого. И он сам знает, что молодые люди его возраста делают с девушками.

Да, несправедливо, что его маме пришлось страдать. Но заставлять теперь страдать Фиби тоже несправедливо. Если она узнает об этом дерьме сейчас, это станет тяжелым ударом.

В его голове звучат отчаянные слова миссис Брэдли.

Прошу, ради детей, ради твоего и ради моих, не делай этого, Арвен. Пожалуйста. Мы можем…

Джо зажимает уши руками.

Его мать не собирается защищать детей Брэдли. Она даже не может защитить собственного сына. Тот факт, что Джо можно назвать нормальным, – чистая случайность, Божья милость. Его мать собирается уничтожить тех детей. Ей нужна помощь. Ее нужно остановить. Она опасна.

Джо находит спрятанный у себя ключ от ее студии и берет отвертку.

Он заходит в ее грязную студию с пустыми бутылками из-под выпивки и взламывает отверткой замок на дверцах пробковой доски. Джо распахивает дверцы. И срывает каждую статью, каждое фото. Он запихивает все в большой черный мусорный пакет. Джо роется в ящиках матери и находит запасные флешки. Тоже выбрасывает в мешок. Сгребает туда со стола все блокноты и листы бумаги. Несет мешок и ее ноутбук обратно в коттедж.

Тяжело дыша, торопясь успеть к ее возвращению, Джо разводит в дровяной печи огонь. Горсть за горстью выбрасывает в пламя листки бумаги и фотографии. По его лицу течет пот, огонь потрескивает, и коттедж наполняется дымом. Джо думает об ужасных словах, улетающих вверх по трубе, о дыме, выпускающем их наружу, и о штормовом ветре, несущем их высоко над пологом леса, где трещат молнии и гремит гром.

Когда бумаги догорают до мерцающего пепла, он вырывает страницы из блокнотов матери, пока не начинают саднить руки. Потом он сжигает обложки блокнотов, наблюдая, как начинают светиться оранжевым металлические спирали. Джо бросает запасные флешки. Закрывает дверцу камина, запирает ее и смотрит на пульсирующее оранжевое свечение. Но время терять нельзя.

Он несет ноутбук матери в гараж и бросает на бетонный пол. Достает из фургона молоток и вдребезги разбивает компьютер, выплескивая все свое разочарование, гнев и страх, пока рядом в лесу воет ветер, а с крыши льется серебряная пленка дождя. Через дорогу виднеются огни дома Коди, где совсем недавно покачивались фонарики, дымили барбекю, смеялись люди и играла музыка. Пока не грянула буря.

– Господи! Джо!

Он замирает с молотком в руке.

Вваливается его мать. Ее волосы и одежда промокли насквозь. В его глазах горят слезы.

– Что ты творишь!

Он молча собирает осколки ноутбука и выкидывает в мусорный пакет. И уходит в дом. Его мать бежит под дождем к себе в студию. И несколько секунд спустя врывается в коттедж, бледная, с дикими глазами.

Она смотрит на огонь, ярко пылающий в жарком, задымленном коттедже.

– Джо?

Он напрягает челюсть.

– Что ты наделал?

– Ты должна остановиться.

– Джо, что ты наделал? Что…

– Твоя книга о преступлении – она не даст того, что тебе нужно, мама. Не сделает тебя лучше. Мы можем собраться и уехать домой. Прямо завтра. К твоему врачу. Может, он даст контакт того парня в институте, который помог тебе, когда я был маленьким. Тебя могут вылечить, если ты позволишь. Да, я читал об этом в твоем блокноте. Я знаю, когда мне было шесть, у тебя случился срыв. А я не понимал, почему оказался в приемной семье.

– Джо, ты не понимаешь… Ты…

Ее глаза наполняются слезами. Она с отчаянием смотрит в огонь.

– Флешек тоже больше нет.

Она падает на стул, ее взгляд стекленеет.

– Я знаю, миссис Брэдли сделала тебе больно, когда вы были детьми. Ты не виновата. Но обрекая на подобное детей Брэдли, ты никому не сделаешь лучше.

– Джо, это должно было стать нашим прорывом, и…

– Хватит! – кричит он.

Она изумленно вздрагивает из-за его тона.

– Хватит, – повторяет он уже мягче. – Ты себя обманываешь, – он показывает пальцем в сторону домика для бассейна Коди. – Тебе стало легче после того скандала, только честно?

Она трет мокрое лицо.

– Не стало, так?

– Джо, я думала, станет. Думала, я почувствую наслаждение собственной властью, глядя на ее катастрофу. Думала, получу что-то обратно, если заставлю ее просто увидеть меня и мои раны. Если смогу снова посмотреть ей в глаза и…

Она умолкает и молча смотрит на него остекленевшими от алкоголя и наркотиков глазами, и Джо привык к такому выражению лица матери. И ненавидит его.

– Я хотела, чтобы она признала. Хотела, чтобы она посмотрела мне в глаза и извинилась.

– А потом?

– Потом я описала бы нашу встречу в книге. Она бы стала бестселлером, Джо, точно говорю. Как те книги, где люди рассказывают о пережитом. Моя история. История жертвы. Которой удалось скрыться и не удалось. Моя сторона, забытая всеми. Мы бы извлекли выгоду из преступления, из сотворенного ею зверства.

Джо смотрит на нее долгим, тяжелым взглядом.

– Мама, ты должна остановиться. Ради детей Брэдли. Ради меня, мама. Я твой сын. Я прошу, пожалуйста. Ради меня.

Она смотрит на него, кажется, целую бесконечность. Потрескивает огонь, и в коттедже становится очень жарко.

– Знаешь, ты как твой отец. Самодовольное воплощение здравого смысла.

Джо замирает. Он боится пошевелить даже мускулом, лишь бы она не умолкала.

– Чем старше ты становишься, тем больше… похож на него. Знаешь, я любила его. По-настоящему, глубоко. И ужасно этого испугалась, – она прячет лицо в ладони и покачивается. – Я прогнала его, прежде чем он успел меня бросить. Ведь у меня всегда отнимали все хорошее в жизни. Джо, мне так жаль. Я дрянная мама. Я украла у тебя возможность узнать отца, ведь он любил бы тебя, если бы о тебе знал. Он… Он бы о нас позаботился, – она начинает рыдать. Громко, душераздирающе всхлипывая. – Что ты сделал с моей работой? Я не представляю, как начать сначала… Я неудачница. И подвела тебя как мать.

Он сглатывает, встает, гладит ее по мокрым волосам.

– Мама, – шепчет он, – ты все еще можешь быть хорошей матерью. Настоящие герои – те, кто совершает храбрые поступки перед лицом самых страшных невзгод. И ты можешь все прекратить. Пойдем, я помогу тебе вернуться в студию. Тебе нужно поспать. Нужно лечь в постель.

Джо кладет руку матери себе на плечо и помогает ей дойти до студии. Сбрасывает с кровати груды грязной одежды и отбрасывает одеяло. Она залезает.

Джо укладывает маму спать. Выключает свет, оставляя зажженной только розово-оранжевую лампу из гималайской соли. Колеблется, глядя на ее страшные картины – кажется, их глаза за ним следят. Его осуждают. Он чувствует себя сбитым с толку. Уязвимым.

Джо наклоняется и легонько целует мать во влажные волосы.

– Мама, я люблю тебя. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

Волновой эффект

Позже в тот вечер

Лили просыпается. Том крепко спит. Она некоторое время наблюдает за ним, пока шторм продолжает биться в окна.

Я видела из-под кровати, что произошло в спальне Дэнни. Ты думала, знаете только вы с Винсентом. Но нет, Лили, знаем ты и я. Винсент умер в тюрьме, и теперь только мы вдвоем знаем, что действительно случилось в той комнате.

В ночи громыхает гром, но Том не двигается. Она отбрасывает одеяло, вылезает из кровати и тихо спускается по ступеням.

Она находит в прачечной одежду. Она не хочет открывать шкафы наверху, поэтому собирает все необходимое из свежих стопок. Легинсы, футболку, носки.

Она находит в коридоре фонарик, берет кепку Тома, дождевик, кроссовки.

Осторожно открывает входную дверь. Барабанит дождь. Она прислушивается к движениям своей семьи. Своей дорогой семьи. Семьи, которая всегда на первом месте.

Лили захлопывает дверь баклажанового дома с зеленой отделкой и выходит под дождь.

Зайдя за угол, включает фонарик. Дождь мерцает в серебристом луче.

Она оборачивается. Никаких движений. Везде погашен свет.

Она идет по дороге к маленькому коттеджу в самом конце Оак-Энда.

* * *

Джо не может заснуть. Он ищет в телефоне истории про С.М. – «канадскую Мэри Белл», убившую своего младшего брата. Он задается вопросом, действительно ли его мать видела случившееся в комнате у мальчика или она врала, чтобы запутать миссис Брэдли. Он задается вопросом, прояснится ли у его матери в голове после пробуждения, или она окончательно утратит рассудок. Может, она раскопает всю информацию снова и начнет сначала? Утихнут ли последствия того ужасного и необъяснимо трагического дня в Глен Дэнниге или будут преследовать их поколение за поколением, пока не уничтожат одного за другим? Он открывает новую историю с заголовком «Совершит ли С.М. рецидив?».

Эксперты разделились во мнениях, можно ли считать С.М. полностью реабилитированной и сможет ли она вести нормальную жизнь.

«Здесь у нас молодая женщина, у которой в возрасте 12 лет диагностировали расстройство поведения и оппозиционно-вызывающее расстройство – два очень серьезных нарушения», – сказал Эш Уэлдон, профессор криминалистики из Альбертского университета и автор книги «Дети-убийцы». «Могла ли она измениться? Несомненно, – сказал Уэлдон. – Но мы просто не можем этого знать. Каждый случай уникален, и только время покажет. С.М. была совсем молода во время нападения, и это плюс. Это дает больше шансов на выздоровление. У нее отличные результаты в учебе и терапии, и, по словам адвокатов, она раскаивается. Это хорошие признаки».

Джо открывает комментарии под статьей.

Дж Бальбоа: У С.М. были психопатические наклонности. Психопаты плохо «реабилитируются». Думаю, С.М. провела эти годы, оттачивая мастерство обмана и изображая раскаяние. Соцработников обманули. Психопаты способны обмануть кого угодно. Кто-то должен узнать ее имя и рассказать всем. Не хочу думать, что ничего не подозревающий человек может вступить с ней в отношения или стать ее соседом по комнате. А если у нее будут дети? Если сомневаетесь, перечитайте отрывок о ее брате. Она больна.

РД: Помните, как Возняк сказал, что видел много страшных картин и мертвых тел, но очень мало с детьми и еще меньше с детьми в таком состоянии? Эта девочка больна. Отца ударили ножом двадцать четыре раза. Мальчикам перерезали горло.

Мэри Проктер: Надеюсь, та маленькая девочка из-под кровати и ее родители обрели покой и смогли жить дальше. И еще я помню, что сказал Возняк в годовщину убийств. Он сказал: «Мой главный страх – что она не излечилась, что она обманула систему и не готова двигаться дальше». Думаю, она может оказаться мошенницей.

Джо слышит какой-то звук. Он садится, подумав, что это очередная шишка или ветка на крыше. Но потом в студии хлопает дверь.

Он встает, выглядывает в окно.

И видит под фонарем на улице женский силуэт с налобным фонарем. Черт! Его мать? На пробежке? Сейчас?

Черт, черт, черт. Она попадет в беду.

Джо хватает куртку. Гремит гром. Он бежит к двери. И видит сумку, оставленную Фиби для их побега в лес. Видимо, он уронил ее на пол, когда метался по коттеджу. Она открылась, и внутри видны кепка и фонарик, принесенные Фиби из дома. Джо хватает их и спешит к двери.

Мэттью

Сейчас

23 июня, четверг

Мэттью украдкой выходит из дома с фотоаппаратом в рюкзаке. И тихонько берет велосипед, который бабушка и дедушка держат для него в гараже.

Они пьют кофе в постели, а Фиби еще спит. Его родители сидят в камерах предварительного заключения в большом полицейском участке в центре города, в получасе езды по шоссе Патриция-Бэй. Стоит теплое летнее утро, на небе ни облачка, и он изо всех сил несется по велосипедной дорожке вдоль шоссе. Мэттью тяжело дышит, ему становится жарко. Он напряжен и взволнован: у него есть план.

Мэттью добирается до маленькой приморской деревушки неподалеку от дома бабушки и дедушки. Здесь есть яркие сувенирные магазинчики и променад. Он привязывает велосипед к столбу возле остановки и ждет автобус. Он посмотрел расписание вчера вечером.

Автобус приходит и останавливается с типичными звуками – писком и будто бы выдохом. Мэттью забирается внутрь, кладет в банку с деньгами четвертак и садится впереди, рядом с водителем. Похоже, никто не обращает на него внимания, и он откидывается на спинку сиденья, отрывая ноги от пола. Пока автобус едет, он изучает на телефоне карту, выясняя, как добраться до полицейского участка.

Он находится в одном квартале от остановки. Поездка занимает почти час, потому что автобус постоянно останавливается, и, когда Мэттью выходит, у него бешено колотится сердце. Мимо проносятся машины, а все здания кажутся очень высокими. Но он должен добраться. Ради папы и мамы. Их арестовали по его вине. Он должен все исправить.

Мэттью находит полицейский участок – многоэтажное бетонное здание со множеством окон и тотемным столбом у входа. Мальчик заходит в стеклянные двери и подходит к стойке с пуленепробиваемым стеклом. Поднимается на цыпочки, чтобы заглянуть за столешницу, и одна из сотрудниц наклоняется к нему.

– Здравствуйте, молодой человек. Чем могу помочь?

– Я могу поговорить с детективом из отдела убийств?

Копы переглядываются.

– Речь об Убийце Бегуний.

Ру

Сейчас

Ру прикрепляет к доске сделанные Мэттью Брэдли фотографии отца. С помощью улик, полученных благодаря ордеру на обыск, ее команда пытается составить общую картину событий и более четкую хронологию убийства Арвен Харпер. Они ищут лазейки, пути для дальнейшего расследования. И ждут результатов поиска в полицейской базе данных ДНК, чтобы узнать, есть ли в системе совпадения с образцами спермы или с поверхности кепки. Время идет, и скоро Брэдли придется отпустить.

Тоши изучает телефонные записи Харпер. Джорджия Бакманн просматривает видео с дорожных камер основных транспортных артерий, ведущих к парковке возле утесов Гарри.

Ру делает шаг назад и рассматривает зернистый снимок Тома Брэдли, отпирающего дверь сарая. На другом изображении он оглядывается через плечо. Четко виднеется темное пятно на футболке.

– Эй, Ру, Тоши, взгляните, – зовет Джорджия.

Ру и Тоши подходят к ее столу. Она показывает на изображение с камеры наблюдения.

– Какого черта? – недоумевает Тоши. – Это фургон Харпер.

У Ру ускоряется пульс. Расписанный огромными снежинками «Фольксваген». Сомнений нет – это машина Арвен Харпер.

– Смотрите, – говорит Джорджия. – На этом перекрестке он пронесся прямо на красный. В десять часов одиннадцать минут вечера девятнадцатого июня. В тот вечер, когда Коди устроили барбекю. Это ее номера.

– Сможешь найти фургон на следующей камере? Получится рассмотреть водителя? – спрашивает Ру.

Джорджия включает видео с другой камеры. Они смотрят. Через несколько минут появляется фургон. Похоже, внутри только один человек – водитель. Темная одежда. Кепка и капюшон. И выключенный фонарик.

– Черт, – ругается Тоши.

Дверь в кабинет открывается. Заходит офицер в форме.

– Сержант Дюваль?

Ру поднимает взгляд.

– Что такое?

– Вас хотят видеть.

– Я занята. Найдите кого-нибудь еще…

– Это маленький мальчик. Говорит, его зовут Мэттью Брэдли. Он хочет поговорить с «детективом из отдела убийств». Он хочет что-то вам показать и отказывается показывать кому-либо еще.

Ру

Сейчас

Ру спешит в приемную. Вот он. Каштановые волосы. Веснушки. Щель между передними зубами. Явно напуган.

– Мэттью, привет, приятель. Рада снова тебя видеть. Что такое? Чем могу помочь?

– Я пришел показать мои другие фотографии. Мой папа не сделал ничего плохого, и я… – в его глазах блестят слезы. – Вы должны отпустить их, обязаны.

– Мэттью, как ты сюда попал?

– Доехал на велосипеде, а потом на автобусе. Сам.

– Пойдем-ка в удобную комнату. Принести тебе поесть? Попить? – она бросает взгляд на часы. – Уже почти обед. Ты любишь бургеры? Пиццу?

– Я люблю бургеры. И картошку фри. И газировку, но мама не разрешает из-за сахара.

Она улыбается так тепло, как только может.

– Давай это останется нашим секретом?

Он кивает.

Ру отправляет офицера за едой в бургерную за углом и ведет Мэттью в комнату для допросов с синим диваном. Он садится, сразу начинает рыться в рюкзаке и достает свой фотоаппарат.

– Какая крутая камера, Мэттью.

– Я получил ее на прошлое Рождество. Я слышал, как бабушка сказала, что вы забрали мои материалы дела и распечатанные фотографии папы после пробежки, но у меня есть и другие снимки. Бабушка сказала, из-за моих фотографий вы посадили маму и папу в тюрьму, но есть другие. И вы должны их увидеть. Можете смотреть здесь, на маленьком экране, и прокручивать, вот так, – он показывает Ру мизинцем, как просматривать крошечные эскизы цифровых изображений, хранящихся в его камере. – А еще я принес шнур. Чтобы вы могли загрузить их в компьютер, а потом выпустили маму и папу из тюрьмы.

– Мэттью, а что мне следует искать?

– Мистера Коди.

Она поднимает бровь.

– Мистера Коди?

– Он… Думаю, он был с мамой Джо последним. Не мой папа. А значит, папа не мог причинить ей вред, правда? Когда папа увел маму из домика для бассейна и Джо ушел домой, я решил посмотреть, кто там остался. И сделал фотографии через стекло. Это моя специальность, – у него краснеют щеки.

– Ты показываешь мне что-то, пытаясь обвинить кого-то другого? Снять подозрения с твоего папы?

Лицо Мэттью становится свекольно-красным.

– Вы должны отпустить его. Мистер Коди… Я… Он был там с мамой Джо, и они занимались… ну, понимаете.

– Не совсем. Занимались чем?

– Сексом. В домике для бассейна. Когда мои родители ушли. Когда ушел Джо. Я подкрался… Я… Понимаете, я наблюдаю за людьми.

– Правда?

– Да, украдкой. Как следователь. Для материалов дела, понимаете?

– Верно. Да.

– И я сделал несколько фотографий.

Ру рассматривает крошечные картинки. Ее сердце начинает биться быстрее. На снимках явно Арвен Харпер и Саймон Коди. Коди прижимает Харпер к стене, и ее юбка задрана до талии. Явный половой акт. Ру вспоминает о следах спермы на бедре Харпер.

– Мэттью, это может очень, очень помочь нам в крайне важном расследовании. Раз ты принес мне эти фотографии, ты позволишь мне их загрузить, скопировать? Для расследования?

Он кивает с сияющим видом.

– Теперь я могу увидеть папу и маму?

Ру колеблется.

– Да, хорошо. Я отведу тебя вниз, навестить родителей, но можно мне просмотреть остальные фотографии?

– Да, – отвечает Мэттью и выпрямляется, воодушевленный ее живым интересом. Он начинает болтать ногами.

Ру пролистывает остальные снимки. Мэттью запечатлел барбекю – фонарики на ветру, играющих в мяч детей, мужчин вокруг дымящихся жаровен.

– Что это? – Ру протягивает фотоаппарат Мэттью. Он смотрит на картинку.

– А, это моя сестра Фиби с Джо. Сидят на бревне. В папках есть еще. А еще фотографии Фи и другой ее подруги. В тот день Фиби была наказана, и ей не следовало сидеть на бревне. Она подарила Джо свой браслет, потому что ему было грустно.

Ру едва слушает. Она увидела нечто, от чего в жилах стынет кровь. Она наклоняется вперед и настойчиво спрашивает:

– Мэттью, а это что?

– А, это… Я… Мне не следовало туда ходить, но я знаю, где мистер Коди прячет ключ – в скульптуре возле двери.

– Не следовало ходить куда?

– В его хижину. Она деревянная, построена прямо на отвесной скале. Туда можно попасть только по лестнице. Мистер Коди хранит там трофеи – например, чучела птиц. Орлов со стеклянными глазами. Есть даже ласка. Белая. Это зимняя шубка. И всякую всячину, которую он находит на пляже, когда наблюдает за птицами. Я видел его на пляже Гротто, он собирал ракушки и морские стекла. Тогда он рассказал мне, что любит делать из них мобили. С птичьими перьями, корягами и подобными штуками.

– И это один из его мобилей?

– Да. Он висит на окне, как ловец снов, и ловит свет. Некоторые предметы он заливает смолой – так он сказал, когда я встретил его на пляже.

У Ру колотится сердце.

Она увеличивает один из висящих на мобиле предметов. Рассматривает. Ее бросает в жар. Зеленый мальтийский крест. Похоже, нефритовый. В середину вставлен маленький компас. Она прокручивает картинку и изучает другой предмет. Старинное на вид кольцо с маленьким серебряным шариком посередине. Рядом на проволоке качается шестиугольный браслет. И нечто, похожее на пряди волос в смоле. Рыжие. Светлые. Темно-каштановые. Цвета волос трех жертв Убийцы Бегуний. Она смотрит на Мэттью.

– Мэттью, подождешь здесь? Кто-нибудь принесет тебе еду. А потом тебя отведут к родителям.

Он восторженно кивает.

Спеша по коридору, Ру достает телефон. Трубку берет ее начальник, Люк Холдер.

– Люк, кажется, мы его взяли. Убийцу Бегуний. Нужно собрать всех в конференц-зале. Сейчас. Черт подери, похоже, он наш!

Ханна

Сейчас

Ханна моет посуду, когда раздаются звуки сирен. Джо в гостевой комнате, а Саймон в кабинете на чердаке. Дети в школе. Осталось меньше недели до летних каникул. Ханна думает о детях Лили, отправленных к бабушке и дедушке – их забрали из школы раньше ради их же благополучия. Она ставит тарелку на сушилку. Как бы ей ни было их жаль, она благодарна, что это не ее дети, не ее проблема. Сирены становятся громче. Ханна чувствует шепот тревоги. На улице – ярко-голубое чистое небо и сверкающее за утесом море. Сирены воют еще громче. Судя по звуку, они приближаются. Ханна понимает: они на ее улице. Ее первая мысль – дом Лили и Тома, как в прошлый раз.

Она откладывает губку для посуды и тянется к завязкам фартука, когда машины с визгом останавливаются возле их дома. Ханна замирает. Потом спешит к окну. Шесть полицейских машин и черный фургон спецназа перегораживают тупик и их подъездную дорожку. У нее замирает сердце, когда из машины выбегают копы в тактической черной одежде. Офицеры в касках и с автоматами приближаются к дому. Другие идут в сторону бассейна и леса. Ханна кладет руку на горло, когда еще один отряд полиции обходит их дом сбоку.

Раздается стук в дверь.

– Откройте! Полиция!

Ханна кричит в сторону лестницы:

– Саймон! Саймон!

Он с грохотом сбегает по лестнице, видит через окошко на двери полицейских и несется к стеклянным дверям в гостиной.

Ханна, замерев, стоит в прихожей.

– Полиция, откройте!

Она слышит удары – копы выламывают входную дверь. Но Ханна обездвижена. Она приросла к плитке в прихожей, прижав руки к животу.

Джо спускается вниз, топая по ступеням.

– Ханна? Что происходит?

Она по-прежнему не способна ни двигаться, ни говорить. Краем глаза она видит, как муж мчится по их изумрудной лужайке к краю обрыва, к лестнице, ведущей в хижину. Она вспоминает увиденные однажды фотографии – распечатанные им снимки разных бегуний. Она догадалась, что он снимал их несколько недель или даже месяцев – судя по разной одежде и разным погодным условиям. И она знает. Знает: все, что она годами пыталась игнорировать, логически объяснять и оправдывать, вот-вот вырвется наружу.

Бах. Бах. Бах. Удары в дверь продолжаются.

Она вспоминает нечто, услышанное от Лили. Слова выдающегося швейцарского психиатра Карла Юнга: «Человек делает всё возможное, сколь угодно абсурдное, лишь бы избежать встречи с собственной душой».

Оглушительные удары тарана эхом отдаются по всему дому, дребезжат стекла, страдает ее психика. Бах. Бах.

Джо спешит открыть дверь, и в дом врываются полицейские.

Одной из последних заходит детектив Дюваль, в полицейской куртке, бронежилете и черной кепке. Ее оружие наготове. Она спрашивает:

– Где ваш муж, миссис Коди? Где Саймон?

Ханна качает головой, не закрывая рта. Она по-прежнему не может говорить.

Джо указывает на открытые стеклянные двери:

– Он… побежал туда.

Детектив Дюваль и другие полицейские бросаются через белую гостиную Ханны к стеклянным дверям, сквозь которые открывается великолепный вид на океан. Ханна подходит к окну. Джо тоже. Они наблюдают, как офицеры в тактическом снаряжении сбивают ее мужа с ног на лужайке, возле края обрыва. Саймон сопротивляется. Но они валят его на землю. Он пытается встать, но его заваливают снова. Ударом в живот. Офицер упирается коленом ему в спину, прижимая к траве. У него красное лицо. Он кричит. Кто-то другой надевает на него наручники.

– Что им от него нужно? – спрашивает Джо.

«Это какое-то кино», – думает Ханна. Она по-прежнему не в силах ответить, не в силах озвучить или сформулировать то, во что не желает верить. Этого не может происходить на ее заднем дворе. Это не ее муж. Он никогда бы не сделал ничего подобного. Виновата Арвен, думает Ханна. Во всем виновата официантка. Все начало рушиться, когда она влетела в город на своем дурацком синем фургоне, разрисованном снежинками, с сыном на переднем сиденье.

До появления Арвен район был в порядке. По налаженной схеме все успешно прятали темные семейные тайны за улыбающимися масками. Но Арвен встряхнула клетку. Крысы в панике забегали и начали атаковать друг друга.

– Миссис Коди? – Джо нежно прикасается к ее руке.

– Убирайся, Джо Харпер, – убирайся из моего чертова дома!

Он смотрит на нее с изумлением. Открыв рот.

– Ты и твоя чокнутая мать. Это сделали вы. Убирайся к черту из моего дома!

Ру

Сейчас

– Какой вид, – шепчет Тоши. Ру стоит с напарником в хижине Саймона Коди на склоне скалы. Саймона взяли под стражу. Они с Тоши ждут бригаду экспертов.

Здание опасно нависает над морем, и до него можно добраться только по крутой деревянной лестнице вдоль скалы из песчаника. Если специально не выглядывать за край утеса, заметить его невозможно. Оно спрятано в уединенном месте, вдали от посторонних глаз. Дверь пришлось взламывать силой.

Со стороны моря, вдоль всего здания установлены окна. Возле одной стены стоит кушетка, а возле другой – стеллажи, шкафы и письменный стол с компьютером и принтером. Чучела птиц наблюдают за ними незрячими стеклянными глазами, как и белая ласка, о которой говорил Мэттью.

– Да, вполне мило, – отвечает она Тоши. Ее тон отражает эмоции, которые она испытывает, глядя на море через висящий на окне мобиль. Его медленно крутит океанский бриз, проникающий сквозь выбитую дверь. Подвески и драгоценности переливаются на свету и позвякивают.

Тоши говорит:

– Коди сидит здесь, в своей хижине, и любуется этим потрясающим видом через смолу с человеческими волосами, через трофеи, взятые у женщин, которых он преследовал, атаковал, изнасиловал и забил до смерти.

Ру кивает.

– И, судя по фотографиям в ящиках, он долго наблюдал за жертвами, прежде чем напасть, – она смотрит на Тоши. – Мы его поймали.

Он тихо фыркает.

– Его поймал местный сыщик по имени Мэттью Брэдли.

Ру улыбается.

– Ага. Кто бы мог подумать, что нам понадобится труд восьмилетнего ребенка, – ее улыбка исчезает. – Парнишка приложил титанические усилия, чтобы привезти нам снимки, но есть вероятность, что Саймон Коди работал не один. Они с Томом Брэдли вместе бегали марафоны. И, возможно, периодически тренировались вместе.

– А Эльк-Лейк и Гус-Трэйл – основные тренировочные тропы для бегунов на длинные дистанции. Думаешь, у нас пара убийц? И оба как-то замешаны в смерти Харпер?

Она глубоко вздыхает, думая о фургоне со снежинками, пролетевшем на красный свет в ночь убийства.

– Думаю, Харпер может быть связана с Саймоном лишь косвенно. Нам нужны результаты ДНК.

Прибывает группа экспертов, и Ру с Тоши поднимаются по лестнице обратно на скалу, чтобы не мешать техникам работать.

Ру видит Джо на травянистом утесе возле леса. Он направляется к ней.

– Дай мне минутку, – просит она у Тоши. – Встретимся в участке.

Он бросает на нее вопросительный взгляд.

– Похоже, ему есть что сказать. Я послушаю.

Он кивает и возвращается к своей машине.

– Джо, что такое? – спрашивает она, когда он подходит.

– Мне нужно с вами поговорить. Это… это не мистер Коди. И не мистер Брэдли. Они этого не делали. Они не нападали на мою маму.

Ру наполняется удивлением.

– Джо, почему ты так говоришь?

– Я знаю. Я… Я там был.

Джо

Тогда

19 июля, воскресенье

День ее смерти.

Джо выбегает за дверь в кепке отца Фиби и его налобном фонаре, но, добежав до машины, понимает, что не знает, насколько глубоко в лес могла убежать его мама, и если он бросится за ней по тропинке, в темноте, в такую грозу… Он уже видел ее в таком состоянии. На грани психоза. Она слышит и видит то, чего нет. А если она успела принять еще какие-нибудь таблетки после того, как он уложил ее спать, все может быть очень серьезно. Возможно, поэтому она и отправилась в лес посреди ночи.

Можно позвать на помощь, но, возможно, ждать придется слишком долго, к тому же толпа людей, сирены и фонари, горящие со всех сторон в лесу, могут окончательно ее напугать. Больше всего Джо беспокоят скалы на тропе вдоль утеса Гарри. Он должен остановить ее, прежде чем она там окажется.

Он видит фургон.

Если взять фургон, можно быстро доехать до стоянки на другой стороне леса. Добежав туда, она уже выпустит пар. Устанет, станет сговорчивее. Если припарковаться на утесах и зайти на тропу с парковки, он сможет опередить ее и дождаться, а не пугать преследованием.

Джо спешит обратно домой за запасными ключами от фургона.

Он заводит фургон, выезжает на дорогу и несется под проливным дождем, включив на максимум щетки.

Проскакивает на пустом перекрестке на красный свет.

Когда он приезжает на парковку, она пуста. Джо со скрипом останавливается прямо возле тропы. Находит в бардачке фонарик и включает налобник мистера Брэдли.

Он вылезает из фургона под дождь и бежит в ревущий, стонущий лес. Над океаном грохочет гром.

Примерно через полкилометра Джо замечает среди тумана и деревьев свет фонаря.

Он останавливается, тяжело дыша, и ждет.

Она подбегает ближе, и он кричит ей:

– Мама!

Она замирает.

– Мама, подожди! – он направляется к ней.

Она разворачивается, ныряет в кусты и пробирается сквозь подлесок. Джо видит в тумане среди стволов луч ее налобника. Он направляет фонарик в лес, пытаясь ее отыскать. Его сердце бешено стучит от паники.

Она идет к скалам за деревьями.

Джо спешит за матерью в кусты, следуя за прыгающим светом ее фонаря.

– Мама! Это я! Джо! Пожалуйста, остановись!

Свет движется вперед, разрезая туман. Он слышит, как она падает, а потом начинает ползти. У него колотится сердце. Он не знает, насколько она близко к скалам. Джо торопится и снова зовет мать.

Она снова падает. Фонарик выключается.

Джо останавливается.

– Мама?

Только стук дождя и шум ветра в кронах. Раздается раскат грома, и с дерева с треском слетает ветка. Джо наклоняется вперед и светит фонариком на землю. Он видит в грязи ее следы.

– Мама? – неуверенно зовет он. Вспыхивает молния, гремит гром. Внезапно она выскакивает из папоротников и, словно раненый олень, прорывается к краю утеса. Опасаясь за ее жизнь, Джо спешит следом.

Он выскакивает из леса и видит ее там, на самом краю обрыва. У Джо сжимается сердце. Он не может дышать. Он на мгновение освещает ее лицо и видит свежие порезы. Паника спорит с осторожностью. Он понимает: она впала в бредовое, маниакальное состояние.

Джо поднимает руку.

– Все нормально, мама, это я, Джо, все в порядке. Возьми мою руку.

Он тянется к ней.

Она бросается на него, как дикое животное, и бьет по лицу. С его головы слетают кепка и капюшон. Ее фонарь освещает его лицо. На мгновение она замирает.

– Ты?

Эмоции жгут ему глаза.

– Да, да, мама, это я. Все хорошо. Дай руку.

Он снова протягивает ей ладонь.

Внезапно налетает порыв ветра. Деревья гнутся, сломанная ветка падает вниз и бьет ее по голове. Она кричит и отступает назад. Он бросается вперед, пытаясь ее схватить, но она отбивается, срывая с его запястья подаренный Фиби браслет, и тут у нее под ногами крошится песчаник. Размахивая руками, она падает вниз. Джо слышит ее крик и тошнотворный удар. Она снова кричит, ветер уносит ее голос, и звук тонет в раскате грома.

Джо в глубоком шоке. Он подходит к краю, вглядывается в темную бездну. Но ничего не видит. А слышит только ветер и дождь.

Он со всех ног мчится обратно на тропу. Бежит к утесам. Пересекает парковку и спешит по скользкой лестнице вниз, освещая путь карманным фонариком, потому что налобник потерян.

Когда он наконец находит мать на каменистом пляже, она мертва. Лежит на камнях, разбитая, изломанная и окровавленная. Джо садится рядом, рыдает и воет.

А потом ему становится страшно.

Ру

Сейчас

Ру сидит на скамейке рядом с Джо, тихо слушая его признания.

Какое-то время она молчит. Они смотрят на воду.

– Почему, Джо? – тихо спрашивает она. – Почему ты просто не пришел к нам и не рассказал о случившемся?

– Я… Я испугался. Я… У нее было столько проблем, и я испугался. Я один. У меня никого нет. Я… не знал, что со мной будет, и не хотел в тюрьму. И еще не хотел никому рассказывать о ее проекте, чтобы защитить Фиби. Но потом вы арестовали родителей Фиби, и им все равно плохо.

– Я не понимаю.

Он глубоко вздыхает.

– Прошу, Фиби и журналисты не должны узнать. Я читал. По закону, малолетний преступник, чья судимость была удалена, – ее имя нельзя оглашать публично. Даже полиции.

– Джо, о чем ты?

– Она была ребенком-убийцей.

– Каким ребенком-убийцей?

– Миссис Брэдли. Она была ребенком, убившим вместе с бойфрендом свою семью, в 1989 году, в Медисин-Хат. Миссис Брэдли была Софи МакНейл.

Волновой эффект

Сейчас

4 сентября, воскресенье

После церкви Лили, Том и дети идут домой и останавливаются купить мороженое в фургоне возле воды. Лили бросает взгляд на мужа. Глаза Тома улыбаются, когда он протягивает ей рожок с ромом и изюмом.

– Не понимаю, как ты перевариваешь этот вкус, – ворчит он.

– Да, гадость, – подтверждает Мэттью, набив рот мороженым с шоколадной крошкой.

– Согласна, – поддакивает Фиби.

– Ну, не нравится – не ешьте, – говорит Лили, облизывая шарик.

Они с Томом медленно идут рядом, пока дети убегают к пруду кормить уток. Солнце греет Лили плечи. Вдоль дорожек бурными красками цветут цветы. А самое прекрасное – журналисты оставили Брэдли в покое. Все внимание немедленно переключилось на Саймона Коди, которого обвинили в убийстве трех женщин и назвали Убийцей Бегуний. На ток-шоу отставные работники правоохранительных органов высказывали предположения, что Саймон может оказаться связан с гораздо большим количеством дел. Лили думает над словами криминолога, услышанными прошлым вечером по телевизору.

Социопат и серийный сексуальный маньяк, такой, как профессор Саймон Коди, не может стать таким в одночасье. Требуется практика. Оттачивание навыков. Он делал это и раньше. Я уверен, найдутся другие жертвы.

Тома освободили вскоре после ареста Саймона Коди, когда ДНК спермы с тела Арвен совпала с другими убитыми бегуньями. Ханну допросили, и уже на следующий день она улетела с Джейкобом и Фионой в Виннипег, где временно остановилась у родителей. Величественный дом Коди на утесах с видом на море стоит пустой и опечатанный.

По иронии судьбы – впрочем, это никого не удивило – Диана Клайстер, подобно ракете с тепловым наведением, завладела вниманием СМИ, предложив представлять интересы профессора Кордельского университета, доктора Саймона Коди, известного как Убийца Бегуний.

– Ты догадывался – у тебя были хоть малейшие подозрения насчет Саймона? – снова спрашивает Лили у Тома. – Потому что у меня – нет. Я просто считала Саймона чудаком, какими бывают профессора философии. Но ты, ты с ним пил, ты с ним тренировался, бегал марафоны. Ты его знал.

– Возможно, уже в ретроспективе, трещины виднелись. Как он вел себя с Арвен и со мной… Как сидел на своей яхте и делал те снимки, что потом мне говорил. В нем проглядывала темная сторона.

– Возрождалась?

– Возможно. Так обычно и бывает. Возможно, он был готов убить снова и нервничал, пытаясь придумать, как все провернуть.

– Думаешь, при возможности он бы напал на Арвен?

– Саймон прагматичен. Он не стал бы охотиться у себя на заднем дворе, – говорит Том. – Он умный, расчетливый хищник. Будь я азартен, готов был бы поспорить, что детективы Дюваль и Хара нашли в его хижине свидетельства охоты на новую жертву, но гораздо дальше отсюда.

Она вздрагивает от пробежавшего по коже ветерка.

– Но потом явилась Арвен и испортила жизнь всем вокруг. Включая убийцу через дорогу.

Том криво улыбается и откусывает мороженое.

– Думаю, Ханна знала, – говорит Лили. – По крайней мере на каком-то уровне. Думаю, поэтому она и показала мне те фотографии и отнесла их в полицию. Отрицание. Искажение.

Они останавливаются и садятся на скамейку, соприкасаясь бедрами. Она по-прежнему осмысливает тот факт, что Том знал, что она Софи. Женился на ней, создал семью, жил с ней столько лет и хранил молчание. По его словам, он хочет, чтобы она оставалась образцовым ребенком после реабилитации. Хочет, чтобы работа Дей не прошла впустую. Он продолжает изучать психические расстройства и всегда оставался ярым защитником психического здоровья. Он сказал, это его вклад в постоянную борьбу со стигматизацией.

Я верю в восстановительное правосудие, Лили. Верю, что люди могут становиться лучшей версией себя, если общество не принуждает их носить негативный ярлык.

А Лили верит, что программа восстановительного правосудия поможет ее пациентке Таррин Уингейт.

Лили верит, что Гарт Куинлан может оставаться лучшим отцом и положительным членом общества, пока ему удается скрывать свое темное прошлое.

Какое-то время Лили действительно боялась, что Том мог напасть на Арвен. И она думает, Том боялся того же самого насчет нее. У них обоих была возможность. И был мотив. Но той ночью Лили ушла из дома ради последней, отчаянной попытки отговорить Арвен от книги. Она хотела убедить Арвен, что терапия еще может ей помочь и для их детей будет лучше, если все сохранится в тайне. Но когда она пришла к коттеджу, дома никого не было. И отчасти Лили испытала облегчение. Она не могла полностью доверять себе, что не причинит Арвен вреда. Возможно, она могла бы пойти на убийство, если бы Арвен отказалась прислушаться к голосу разума.

Если подумать, по большому счету, Лили действительно убила Крисси-Арвен. Это все ее вина, все из-за того дня в Глен Дэнниге. Если бы не ее поступок, сейчас Крисси-Арвен могла быть еще жива.

Она смотрит на мужа. Их взгляды встречаются, и ее сердце сжимается от странных эмоций.

Возможно, они с Томом просто идеальная пара. Он непростой человек. Как и она. Как он сказал, люди – ужасно сложные существа. И иногда простые ответы из учебника не работают. Иногда человеческая химия рождает идеальный шторм. Как у Софи и Винсента.

И у каждого брака есть свои секреты.

– Я люблю тебя, – говорит она.

Он смотрит на нее. По его пальцам стекает мороженое. У него такой вид, будто он вот-вот заплачет.

* * *

Мороженое Мэттью закончилось, и он бросает уткам последние кусочки рожка.

– Знаешь, для них это вредно, – говорит Фиби. – Там сахар и всякое дерьмо.

Он делает вид, будто не слышит. Бросает еще одну крошку и смотрит на маму и папу, сидящих на скамейке. Близко. Прикасаясь друг к другу. У него щиплет глаза. Грудь наполняется гордостью и любовью. Детектив из отдела убийств сказала, что из него выйдет блестящий следователь, и они договорились оставаться на связи. Она устроит ему экскурсию по участку, если он снова захочет навестить их с детективом Тоши Харой. Мэттью считает, детектив Хара круто одевается. Он не знал, что копы могут так выглядеть. Детектив Хара сказал, Мэттью следует вручить медаль, и назвал его очень храбрым. Папа и мама крепко обнимали его, плакали и говорили, что он замечательный мальчик и «всех спас». Даже Фиби неохотно признала, что он довольно крутой младший брат.

Но Фиби грустит из-за отъезда Джо. Он приходил попрощаться. После всего случившегося с матерью он возвращается в Онтарио.

– Мне жаль, насчет Джо, – тихо говорит он и бросает еще одну крошку.

Фиби смотрит на него. Он видит: она пытается хмуриться, но сегодня у нее не выходит. Потому что ее губы дрожат. Его сестра красивая – без того странного макияжа. Похоже, сейчас она не так старается быть фриком.

– Все в порядке, – отвечает она. – Я… Может, я еще с ним увижусь.

– А может, нет.

– Не важно. Я рада, что полиция не выдвинула объявлений и смерть признали несчастным случаем. Я рада, что копы помогли ему найти биологического отца.

Мэттью кивает. Хорошо иметь папу, думает он. Он не представляет, что бы делал, если бы его папу не выпустили из тюрьмы.

* * *

Ру и Эб подходят вместе с Джо к стойке регистрации на рейс. У Джо на спине большой рюкзак, подаренный Эбом. Он останавливается, вздыхает.

– Справишься? – спрашивает Ру.

Она в повседневной одежде. Они с Эбом провели с Джо довольно много времени: брали напрокат каяки, плавали на них по заливу и по морю, ходили в походы. Это помогало ей отвлечься от расставания с Сетом. Это помогало Эбу и Джо.

Джо кивает.

– Он будет ждать. Черт… Я нервничаю. Я…

Ру касается его руки.

– Все нормально, не торопи события. И не требуй от него слишком многого. Он даже не знал, что у него есть сын.

– Не знаю, как вас отблагодарить, – говорит Джо, глядя на Эба и Ру. – Вас обоих. За всю помощь, за приглашение остаться у вас, – его глаза наполняются слезами, а руки слегка дрожат. – Что помогли мне это пережить и разобраться с будущим. Но главное, вы нашли его. Моего отца.

– Возможности полиции бывают весьма полезны, – говорит Ру.

– Но вы сделали больше – наняли частного детектива.

– Только чтобы ускорить процесс. Джо, это было несложно. Ты добился бы всего сам, стоило только начать, я уверена. Он ведь не прятался, он просто о тебе не знал. И твой отец кажется хорошим и добрым. Мне жаль, что он пропустил часть жизни очень, очень особенного молодого человека. И мне жаль твою мать, упустившую возможность разделить эту часть с ним.

Джо сдерживается изо всех сил. Эб отводит из уважения взгляд, стараясь его не смущать.

Ру обнимает его и крепко прижимает к себе, ощущая нелепый прилив эмоций и любви к этому мальчику. Она его чувствует. Она понимает, каково это – мечтать о принадлежности к людям твоей крови, которые выглядят так же, как ты. Она хлопает его по плечу и шепчет на ухо:

– Ты правда особенный человек, Джо. Помни об этом. Брэдли повезло. Особенно Фиби и Мэттью. Ты от многого спас этих детей, уничтожив материалы матери. Ты выиграл. И я тоже. Я поймала злодея. Ты защитил подругу.

– Пока.

Она делает шаг назад.

– Да. Пока. Береги себя, Джо. Мы всегда будем здесь, если понадобимся. Звони или приезжай, в любое время.

– До свидания, детектив. Пока, приятель, – говорит он Эбу.

Ру с сыном стоят плечом к плечу, наблюдая, как Джо проходит регистрацию и заходит в зону досмотра. Он машет рукой и исчезает из виду.

Ру тихо говорит:

– Ну, теперь остались только ты и я, малыш.

– Мама, я же говорил. Я не против, – он колеблется. – Я все еще люблю папу, хоть он и неудачник. Он ведь никуда не делся, даже далеко не уехал.

– Ага, только не выслеживай больше его подружек и не доводи меня до сердечного приступа, ладно?

Он берет ее под руку, и они идут к машине. Ру замечает: он нашел и снова носит свой браслет с носорогом. Но решает ничего не говорить.

* * *

Тем же вечером Лили сидит за столом и пишет дневник. Она следует собственному совету, данному Гарту. Документирует свое прошлое для своих детей на случай собственной смерти. Однажды они узнают, возможно, даже после ее ухода. И когда они захотят знать, когда будут готовы, он будет здесь. Ее собственный рассказ, а не чей-то еще. Ее версия. Не Винсента. Не Крисси-Арвен. В конце концов, история написана выжившими. А здесь единственная выжившая – Лили, осиротевшая по собственной воле. А пока она будет защищать невинность собственных детей. Сделает все возможное, чтобы напитать их, вырастить сильными и выносливыми. Она напоминает себе, что рождение детей дарит надежду и искупление. Это шанс изобрести себя заново. Обычно родители делают все возможное, чтобы улучшить мир для своего потомства. Такова человеческая природа. И она будет хорошей матерью. Суд дал ей такую возможность. Как и Том. Лили ее не упустит. И никому не позволит ее отобрать.

В качестве эпиграфа Лили переписывает комментарий художника с одной из картин Арвен – Джо подарил ее Фиби, и теперь она висит в комнате ее дочери.

Лучше не противиться переменам, что приносит карта таро «Смерть». Сопротивление сделает трансформацию сложной. И болезненной. Вместо этого следует отпустить, принять необходимые перемены, увидеть в них новое начало. Карта «Смерть» означает, что пора провести под прошлым черту и двигаться вперед. Она говорит: отпусти то, что больше тебе не служит.

Комментарий художника.

Смерть. 36×48. Холст, масло

Примечание автора

В предисловии к «Тайне пациента» я рассказываю, что идея романа выросла из настоящего преступления. История Лили была вдохновлена шокирующим убийством семьи, произошедшим в Медисин-Хат 23 апреля 2006 года. И хотя настоящей С.М. не существует, существует настоящая Ж.Р., чью личность по канадскому закону идентифицировать нельзя, хотя ее имя фигурирует в информационном потоке за пределами страны.

Как и мою Лили, Ж.Р. отчасти вынудила на убийство семьи запретная любовь, и она сделала это вместе со своим бойфрендом, двадцатитрехлетним Джереми Алланом Штейнке – его имя называть можно.

Ж.Р. стала самым молодым в истории Канады человеком, осужденным за массовое убийство. В 2016 году она вышла на свободу. Максимальный срок для ребенка до четырнадцати лет – десять лет.

Ж.Р. называли образцовым ребенком после реабилитации. Другие же – в том числе офицер, первым прибывший на место преступления, – были не столь уверены.

Многие детали убийства из прошлого моей вымышленной Лили были позаимствованы из истории настоящего преступления, но эквивалента Крисси, ставшей свидетельницей ужасных событий, не существовало, и другие аспекты, включая младшего брата Крисси, полностью вымышлены.

Но один волнующий вопрос действительно остался нерешенным после судов. Ни Ж. Р., ни Джереми Штейнке не взяли на себя ответственность за смерть маленького брата Ж.Р.

Лишь двое знают, что на самом деле произошло в том доме, и один из них не говорит правды.

Примечания

1

Оак Три (Oak Tree) – дуб (англ.) (прим. переводчика).

2

Стори-Коув (Story Cove) – дословно «Бухта Историй» (англ.) (прим. переводчика).

3

Энд (End) – конец (англ.) (прим. переводчика).

Content

Лорет Энн Уайт
Тайна пациента

Предисловие

Как все закончилось

Лили

Мэттью

Лили

Ру

Лили

Том

Ру

Лили

Лили

Как все началось

Лили

Лили

Ру

Арвен

Ру

Фиби

Лили

Лили

Ру

Лили

Том

Одержимость

Ру

Арвен

Ру

Ру

Ру

Одержимость

Ру

Волновой эффект

Ру

Ру

Ру

Ру

Мэттью

Лили

Одержимость

Ру

Ру

Лили

Одержимость

Ру

Ру

Фиби

Лили

Ру

Мэттью

Ру

Том

Ханна

Лили

Лили

Ру

Волновой эффект

Лили

Лили

Одержимость

Лили

Одержимость

Одержимость

Лили

Одержимость

Лили

Лили

Джо

Волновой эффект

Мэттью

Ру

Ру

Ханна

Ру

Джо

Ру

Волновой эффект

Примечание автора

Примечания