Устинова Татьяна

Грин Ирина

Барсова Екатерина

Мартова Людмила

Данилова Анна

Михайлова Евгения

Антонова Наталия

Детективная осень

Татьяна Устинова, Людмила Мартова, Евгения Михайлова, Ирина Грин, Екатерина Барсова, Анна Данилова, Наталия Антонова

Детективная осень

Ирина Грин

Магия листопада

Я бежала по сырой аллейке среди золотистых тополей.

- Главное, следи за дыханием, - учил бывший муж Альберт.

От него у меня осталась привычка бегать по утрам и собака - огромный рыжий пес по кличке Шукер. Раньше мы бегали по этому парку втроем, каждое утро, независимо от погоды. Теперь Альберт совершает пробежки с кем-то другим. Шукера он оставил мне, потому что новая пассия категорически отказалась взять собаку в дом.

После ухода мужа оказалось, что следить за дыханием - совсем не главное. Когда мы с Альбертом познакомились, я только поступила в институт. Мы жили с родителями и братом в большой четырехкомнатной квартире, родовом гнезде, как называла его мама. Она была ужасно против нашего брака, считая, что надо сначала окончить институт. Но потом смирилась и даже согласилась разменять квартиру на две: для себя, папы и брата и маленькую для нас с Альбертом. Через полгода женился брат Сашка. Невеста была на седьмом месяце, поэтому они с радостью поселились под крылом у будущей бабушки.

После бегства Алика я осталась одна, без работы, но с большим, хронически голодным псом. Моей стипендии могло хватить лишь на неделю сытой собачьей жизни. Свалиться на голову родителям с огромным псом не позволяла совесть.

Впрочем, один раз, поддавшись минутной слабости, я забежала в родной дом. Кристина, жена брата, бледная, с синяками от бессонных ночей под глазами и орущим младенцем на руках, была одна. По выражению воспаленных, уставших глаз я поняла - мне здесь абсолютно не рады. Задав пару ничего не значащих вопросов, я ретировалась.

- Маринка, чего приходила-то? - уже на лестничной клетке крикнула мне вслед Кристина.

- Да так просто, - отозвалась я, сбегая по лестнице.

Последующее общение с родителями свелось к дежурным маминым звонкам:

- Мариночка, как вы там с Аликом?

- Да все нормально, мамуль, не волнуйся. Вы-то как?

Она рассказывала домашние новости: папа и Сашка целыми днями на работе, ребенок плачет, она болеет…

- Хорошо, что у тебя все в порядке, доченька… Единственная отрада. Хоть за тебя не волноваться.

Когда запас денег подошел к концу, передо мной встала проблема выбора: срочно найти работу или умереть с голоду вместе с Шукером. Вакансия нашлась быстро - в соседний круглосуточный супермаркет требовались ночные кассиры. Через два дня я гордо восседала в кассовом боксе, вежливо, как учили, улыбаясь покупателям. Итак, с первой серьезной проблемой в жизни я справилась - голод отступил. За всеми этими боями за хлеб насущный я как-то совсем позабыла про Алика. Наверное, другая женщина на моем месте должна была ужасно страдать. Но вместо страданий я почувствовала облегчение.

Почти сразу после свадьбы я поняла, что мы с Альбертом вовсе не две половинки. Мама была права, наш скоропалительный брак ничего хорошего не дал. Но тогда мне ужасно хотелось стать самостоятельной: не отчитываться, куда и зачем я иду, не выслушивать замечания по поводу слишком яркого макияжа или чрезмерно короткой юбки… Каким же глупым все это казалось сейчас!

Однажды свежим сентябрьским утром мы бежали по любимому парку. Вдруг пес дернул головой и стрелой понесся куда-то.

- Шукер! Стой, - заорала я. Куда там…

Я пересекла лужайку и замерла: на ярко зеленой траве кувыркались два пса - Шукер и незнакомый палевый лабрадор. Они не дрались, наоборот, это была веселая игра двух расшалившихся подростков. Шерсть собак блестела в неярких лучах восходящего солнца, пасти открыты от удовольствия. Они были похожи на два гигантских листа, сброшенных кленом-великаном на зеленый ковер.

- Это ваша собака? - раздался совсем рядом мужской голос.

Ну вот, сейчас начнут читать морали, что такой большой пес и без намордника.

- Моя, - отозвалась я, оборачиваясь. - Он не кусается.

- Я заметил, - отозвался мой собеседник и неожиданно засмеялся.

Это был такой открытый и заразительный смех, что я невольно перестала злиться и подошла поближе, чтобы рассмотреть его обладателя.

Молодой мужчина, очень бледный, с коротко стриженными черными волосами. Его блестящие, глубоко посаженные карие глаза светились от удовольствия. Мужчина сидел на скамейке, рядом лежал открытый ноутбук.

- Садитесь. - Он похлопал ладонью рядом с собой. Было в этом жесте что-то очень располагающее, и я невольно последовала его приглашению. - Скажите, как вас зовут?

- Шукер, - кротко ответила я.

- Это имя или фамилия?

- Кличка. Вообще-то так звали какого-то знаменитого футболиста.

- Вы увлекаетесь футболом?

- Нет, футболом увлекается мой муж, - пресекла я попытки к дальнейшему сближению.

- Понятно. - Он пожал плечами и потянулся к ноутбуку. Его длинные тонкие пальцы забарабанили по клавишам.

Я смотрела на эти пальцы и вдруг ощутила странное, абсолютно иррациональное чувство. Мне захотелось дотронуться до них и даже, о ужас(!), прикоснуться к ним губами.

Я постаралась прогнать эти мысли из головы, но они не ушли, а удобно расположились где-то рядом, обещая вернуться при первом же подходящем случае. И он не замедлил представиться. С веселым лаем собаки подбежали к скамейке.

- Лайза, девочка моя. - Мужчина схватил пса за холку и притянул к себе. Длинные пальцы утонули в мягкой палевой шерсти.

«И я хочу», - заявил в моей голове противный голос, а по спине пробежали мурашки.

- Так, Шукер, что-то мы с тобой засиделись, - скомандовала я, - бежим дальше.

По всему виду было заметно, что пес категорически против. Пока мы бежали до поворота, он несколько раз обернулся, прощаясь взглядом с новой подругой…

С тех пор наши встречи стали частыми. Олег, так звали мужчину, все время сидел на одной и той же скамейке с неизменным ноутбуком.

- Ты студент? - как-то спросила я.

- Почему ты так решила?

Я пожала плечами.

- Может, и так… - после паузы ответил он.

- И что ты изучаешь?

- В данный момент - магию…

- Да ладно, я же серьезно…

- Я тоже серьезно. Вот посмотри на эти деревья.

Я уставилась в указанном направлении.

- Деревья как деревья… - Я пожала плечами. - Просто деревья…

- Запомни, в нашей жизни ничего не бывает просто. Посмотри, как падают листья… Посмотри внимательно…

И вдруг я увидела. Листья падали, но каждый по-своему. Вот стремительно шмякнулся на землю разлапистый кленовый… Медленно кружась вокруг черенка, спланировал небольшой яркоохристый лист дуба. А вот - листочек осинки, круглый, блестящий на солнце, как новенькая золотая монетка, кувыркается в воздухе и, внезапно подхваченный порывом ветра, уносится куда-то вдаль. Я вдруг почувствовала, что оторвалась от скамейки и стремительно понеслась вслед за этим листочком. Чувство полета было реальным, я действительно летела. Ветерок играл мною, то подбрасывая, то аккуратно ловя в мягкие объятья, волосы растрепались, щеки и уши горели.

- Я вижу, ты почувствовала… - Олег с одобрением смотрел на меня. - Это одна из самых древних магий - магия листопада. Она завораживает. Если долго смотреть на падающие листья, душа освобождается от страхов, агрессии, неверия. Жаль только, у нас часто не хватает времени воспользоваться этим простым средством. Мы ленимся смотреть в глубь листопада, грозы, дождя… Мы пьем лекарства, но этим не лечим душу, а только загоняем негатив внутрь. В один прекрасный момент душа уже не может вместить всего… Но это совсем другая история.

Вечером, как обычно, я сидела за кассой. Этот покупатель был ужасно раздражен. Я поняла это сразу по тому, как он швырял продукты из тележки на ленту транспортера.

- Что вы так копаетесь, побыстрее нельзя? - сердито выговаривал он.

Внезапно вспомнился парк, порыв ветра. Я вдруг почувствовала, что касса, сердитый дядька, гора продуктов остались далеко внизу, а я лечу куда-то… Ветерок играет моими волосами…

И тут произошло чудо. Мужчина осекся, а потом пробормотал:

- Извините, девушка, сам не знаю, что на меня нашло…

Я прервала полет, аккуратно приземлившись на стул и пригладив рукой слегка растрепавшиеся волосы.

- Что ты сказала тому толстяку? - заинтересовалась продавщица Любочка.

- Да ничего, а что?

- Представляешь, он потребовал жалобную книгу, я уже попрощалась с премией, а тут… Смотри сама…

На желтоватой странице крупным размашистым почерком было написано: «Спасибо за отличное обслуживание».

Когда на следующее утро я рассказала об этом Олегу, он рассмеялся добрым заразительным смехом, а потом совершенно серьезно сказал:

- Вот видишь, ты замечательная ученица. Еще немного, и станешь настоящей волшебницей.

Бабье лето подходило к концу. Однажды мы, как всегда, сидели на скамейке. Я любовалась листьями, которые ветерок весело гнал по пустым дорожкам. Олег был необычайно молчалив и даже, как мне показалось, подавлен, неохотно отвечал на вопросы. Мне сделалось так грустно, что захотелось встать и уйти. Вдруг на повороте дорожки показалась большая черная «Ауди».

«Если много денег, законы не действуют, - промелькнуло у меня в голове, когда машина подъехала к нашей скамейке, - можно ездить прямо по парку».

Из автомобиля вышел водитель - высоченный мужчина с бритым затылком и суровым выражением лица. Олег обернулся ко мне, словно хотел что-то сказать. Лицо его исказила болезненная судорога.

- Марина! - произнес он, но тут водитель открыл заднюю дверь, подошел к Олегу, бережно, словно маленького ребенка, обхватил его, приподнял со скамейки, усадил в машину. Лайза явно привычно заскочила на переднее сиденье. Хлопнули двери. За тонированными стеклами ничего не было видно. Мы с Шукером сидели ошеломленные, ничего не понимающие. Еще мгновенье, и автомобиль исчез за поворотом, словно мираж.

Я огляделась кругом. Парк словно замер в ожидании скорой зимы. Повсюду валялись искривленные предсмертной судорогой листья. Очарование природы исчезло. Какая же я дура! Как могла не понять, что он болен! Ведь сколько раз я видела Олега, он всегда сидел на скамейке. Не стоял, не ходил, а только сидел. Как можно быть такой слепой?

У меня еще оставалась надежда, что завтра все будет по-прежнему: парк, скамейка, Олег с ноутбуком. Но и завтра, и послезавтра, и через неделю скамейка пустовала.

По привычке я все еще бегала каждое утро в парке, но все, что я в нем любила, исчезло. Осталась только ужасная пустота в груди. Там, где у нормальных людей находится сердце. Я очень долго привыкала к жизни с этой пустотой. Все силы бросила на зарабатывание денег, отказавшись от веселых компаний институтских друзей. Незаметно пришла зима. Первый снег саваном укутал город.

* * *

Приближался Новый год. И однажды на той же дорожке я вдруг встретила Альберта! Он был, как всегда, неотразим - гладко выбрит, идеально подстрижен, энергичен. Увидев меня, весело помахал рукой.

- Маринка! - Я ощутила давно забытый аромат от Prada. - Маринка!…

- Ты что, забыл все остальные слова?

- Господи, Маринка, как я рад тебя видеть! Какая ты… Как мне тебя не хватает!

- По-моему, ты нашел более подходящую женщину…

- Нет. Я чудовищно ошибся. - Он схватил меня за руку. - Я всю жизнь любил только тебя.

Я молча высвободила руку - его прикосновения не вызывали во мне никаких эмоций. Слова отдавали мыльной оперой - мой повзрослевший разум уловил в них явную фальшь.

- У нее на все аллергия, - с горячечным жаром убеждал меня Альберт. - На мужчин, на детей, на запах спиртного, на мои задержки на работе. Маринка, возьми меня обратно. - Он умоляюще посмотрел на меня.

- Тебе что, жить негде? - поинтересовалась я.

- Ага, - с затаенной надеждой подтвердил он и жалостливо посмотрел на меня.

Может, когда-то я и попалась бы на этот крючок, но не сейчас.

- Извини, не могу, - резко, может, даже излишне, ответила я.

- У тебя кто-нибудь есть?

- Извини. - Я повернулась и побежала дальше.

- Между прочим, это мой пес, - крикнул он мне в спину.

- Ну и возьми его, если сможешь!…

Ночью я долго не могла уснуть, а когда, уже под утро, удалось задремать, мне приснился удивительный сон. Это был все тот же парк, наша с Олегом любимая скамья, усыпанная золотом листопада. И тут я услышала его голос, слово в слово, буква в букву повторивший слова, сказанные накануне Альбертом:

- Господи, Маринка, как я рад тебя видеть! Какая ты… Как мне тебя не хватает!

Но если в устах Альберта эти слова звучали как фарс, то сейчас они были полны отчаяния, боли и одиночества. Я обернулась и увидела Олега. Он шел мне навстречу с букетом желтых хризантем и улыбался.

«Олег!» - хотела крикнуть я, но голос куда-то пропал, тело отяжелело, ноги, не справившись с такой тяжестью, подогнулись, и я шмякнулась на ковер из листьев.

Он прошел мимо, а я смотрела ему вслед, не в силах что-либо предпринять. Солнце освещало его силуэт, букет хризантем в руках горел золотом. Еще несколько шагов, и он исчез, словно его и не было.

«Олег!» - снова попыталась крикнуть я и проснулась.

Что это было? Фантазии, навеянные вчерашней встречей с Аликом? Или Олег действительно нуждается в моей помощи?

И почему я раньше об этом не подумала? Вдруг он живет совсем рядом с парком, но по какой-то причине не может выходить на улицу? Я бы могла помочь ему! Например, вывозить гулять на коляске, разговаривать с ним…

Да много чего могла бы для него сделать, лишь бы найти его. Но как? Я даже фамилии не знала.

В институте мне было не до занятий.

- Маринка, ты что, спишь с открытыми глазами? - довольно чувствительно толкнула меня в бок Лена Зайцева.

- Нет, просто задумалась. Как можно найти человека, зная только марку его автомобиля и кличку собаки?

- Ну, можно, например… - произнесла Лена и зависла, накручивая прядь волос на палец.

- Например что? - попыталась я ускорить ответ.

- Например, обратиться к Витьке Головастику, - радостно выпалила Лена, и я мысленно в очередной раз укорила себя за непроходимую тупость.

Витька Головастик - наш сокурсник. На самом деле его фамилия Борисов, но из-за повышенной эрудированности и способности ответить практически на любой вопрос к нему прилипла смешная кличка. Впрочем, Виктор на кличку не обижался. Мало того, она ему даже нравилась.

Не откладывая дела в долгий ящик, на ближайшей перемене я подошла к Борисову.

- Виктор, - серьезным тоном начала я, - мне очень нужна твоя помощь.

- Очень-очень? - попытался пошутить он, но, видя полное отсутствие реакции с моей стороны, тут же посерьезнел. - Рассказывай.

И я рассказала - вкратце, конечно, не особо вдаваясь в подробности. Но суть Головастик схватил.

- То есть, если я правильно понял, тебе нужно найти хозяина черной «Ауди», причем ни номера, ни модели ты не знаешь. Так?

Я кивнула и добавила:

- У нее еще задние стекла тонированные. И машина такая… большая. - Я развела руки, показывая примерный размер.

- Лучше бы ты номер запомнила. Хотя бы пару цифр! Ну ладно, я подумаю, что можно сделать. Как придумаю, расскажу.

- А скоро? - заикнулась было я.

- Как только, так сразу.

- Хорошо. Что я тебе буду должна?

- Что должна? - Он задумался, а потом сказал: - Сходишь со мной в кафе. Лады?

На следующее утро Виктор подошел ко мне с озадаченным видом.

- Слушай, Маринка! Этих «Ауди» на самом деле жуть сколько моделей. Давай ты посмотришь, может, определишь, что за тачка была? - И он сунул мне планшет.

Машин было штук двадцать - двадцать пять, и, на мой неискушенный взгляд, они походили друг на друга, словно куриные яйца из одной партии.

- Ну, может, эта… - Я неуверенно ткнула пальцем в одну из фотографий.

- Эта - потому что она черная? - уточнил Головастик.

Я пожала плечами.

- И, кстати, черный цвет у «Ауди» тоже бывает разным. Есть блестящий черный, есть черное дерево с эффектом черного жемчуга, есть черный с эффектом вулканического черного жемчуга…

- Вить, - безжалостно оборвала я разглагольствования однокурсника, - ты в кафе хочешь?

- Понял. Но ты понимаешь, что в таком случае выборка может оказаться большой?

Выборку он принес через день, и оказалась она не большой, а просто огромной. Распечатка на три листа с фамилиями и адресами людей, владеющих черными автомобилями «Ауди» в нашем городе.

- Как много! - огорчилась я.

- Нормально. Скажи спасибо, что это была не «Лада» или «Хундай Солярис». Вот бы ты набегалась! А так всего-то три сотни адресов. По одному в день - за год всех обойдешь. Я бы на твоем месте начал с хозяев-мужчин по имени Олег. Там их двадцать три человека. А хочешь, я тебе помогу? Вдвоем веселее получится.

Веселее - не веселее, а быстрее определенно. Но я не согласилась.

- Я сама. Может, еще Шукера привлеку. Это мой пес. А насчет кафе не беспокойся. В понедельник у меня зарплата, так что во вторник…

- Маринка, при чем тут зарплата? Это же я тебя приглашаю. - Головастик густо покраснел, словно переспелый помидор.

- Ну нет, - отказалась я. - Это же ты мне помог. Так что до вторника. Заодно расскажу, что у меня получилось.

Придя домой, благо на работе у меня сегодня был выходной, я перво-наперво выделила желтым маркером всех Олегов. Половина названий улиц мне была неизвестна, но, прибегнув к помощи всеведущего Гугла, я смогла составить маршрут.

Не теряя времени, я отправилась по адресу первого из Олегов. Пока я разбиралась с картой, начался снегопад. До пятиэтажки в отдаленном спальном районе пришлось добираться почти полтора часа. Набрав на домофоне номер квартиры, я ждала ответа, и с каждым звонком меня все больше охватывало отчаяние. Ну почему я решила, что в рабочий день все обязательно будут дома, чтобы пообщаться со мной? Когда я совсем уже собралась отправиться по следующему адресу, из домофона донесся раздраженный мужской голос:

- Чего надо?

От неожиданности у меня пропал дар речи, но всего на пару секунд. Слегка вибрирующим от неуверенности голосом я сказала:

- Здравствуйте! Мне нужен Олег.

- Ну я, - ответил домофон. - Чего надо?

Я уже поняла, что это не тот, кто мне нужен, но продолжала придерживаться плана:

- Я по поводу Лайзы.

- Какой еще такой Лайзы? - взревел невидимый Олег. - Не знаю я никакой Лайзы! Она все врет, эта ваша Лайза!

Дальнейшая беседа была бессмысленной. Пискнув: «Извините!», - я поспешно ретировалась. Домофон за моей спиной продолжал возмущенно вещать что-то по поводу женщин, которые ищут приключений на свою пятую точку.

По следующему адресу мне никто не ответил, как и еще по одному. Домой я вернулась голодная и разочарованная, быстро выгуляла Шукера. Преданный пес чувствовал мое состояние. Он постоянно оглядывался и смотрел на меня добрыми влажными глазами, словно говоря: «Все получится, не сомневайся».

Помыв посуду после ужина, я стояла у окна и смотрела на падающий снег. Он все валил и валил, погребая под собой город. Затеянное начинало казаться абсолютно невыполнимым, но сдаваться я не собиралась.

Утром мы, как всегда, отправились на прогулку в парк. Дворники еще не успели почистить дорожки, и Шукер порой проваливался в снег до живота. Но жаловаться не собирался - похоже, прогулка ему нравилась. Глядя на его весело машущий хвост, я вдруг подумала: а что, если Олег, как и я, живет где-то рядом с парком? Иначе зачем ему куда-то ездить? Ведь практически в каждом районе есть свои пятачки зелени.

Вернувшись домой, я перво-наперво вычеркнула из выборки первую фамилию. Затем на максимально увеличенной в ноутбуке карте своего района нарисовала окружность диаметром около десяти километров и выписала все адреса, которые в нее попали. Есть чем заняться в ближайшие выходные.

Идея была хорошей и, увы, безрезультатной. Хотя мне удалось застать дома всех хозяев «Ауди», никто из них не оказался нужным мне человеком. Зато выборка сократилась на семнадцать человек.

- Ну как успехи, Маринка? - спросил в понедельник Головастик.

- Пока никак. - Я пожала плечами. - Хожу, ищу.

- Я тут подумал: а что, если вместо кафе сгонять завтра сразу после занятий в сторону Калиновки? Там по пути сразу шесть адресов. На общественном транспорте долго добираться, пешком холодно, а я бы машину у отца взял. Как тебе такое предложение?

Калиновка - довольно отдаленный район, коттеджный поселок, выросший на месте бывших дач за городской чертой. Добираться туда действительно трудно, разве что на такси. Но подобные траты никак не вписывались в мой бюджет, поэтому отказываться было бессмысленно.

Во вторник оказалось, что преподаватель экономической кибернетики заболел, и уже в начале первого мы с Головастиком отправились в путь. Автомобиль - «Ларгус» серого цвета - бежал уверенно, в салоне было тепло, поездка обещала быть приятной и, может, даже плодотворной.

Предчувствие успеха не покидало меня, даже когда из выборки было вычеркнуто четыре адреса. Отрицательный результат - тоже результат.

- Может, кофе? - спросил Виктор, когда мы остановились возле очередного дома.

Внушительных размеров особняк за не менее внушительным забором не выглядел особо гостеприимным, и я согласилась. Он достал с заднего сиденья термос и налил мне горячего напитка в крышку.

- А ты? - спросила я.

Но тут калитка распахнулась, крышка с кофе шмякнулась мне на колени, но я даже не почувствовала боли от ожога.

Лайза, конечно же, это была Лайза! На конце поводка собаки болталась странного вида тетка в выцветшем китайском пуховике.

- Здравствуйте! - радостно закричала я, выскакивая из машины. - Это же Лайза?

- Лайза, Лайза, - недовольно пробурчала женщина, - а тебе-то что?

- А где Олег?

- Какой еще такой Олег? Не знаю я никакого Олега!

- Олег, ее хозяин!

- Семен Петрович ее хозяин. И Анна Филипповна. Никаких Олегов я не знаю. Я у них уже месяц как работаю. Убираюсь, готовлю, с собакой вот гуляю. Нет там никаких Олегов. - И она зашагала дальше.

- Как же нет?… - Я закусила губу.

- Маринка! - Оказывается, Виктор давно тряс меня за плечо, пытаясь привлечь к себе внимание. - Что случилось?

- Все нормально… Все нормально…

- Как же нормально? Ты стоишь у дороги, словно дорожный знак. Джинсы мокрые, а на улице зима. Поехали дальше.

Разумеется, он прав. Нужно ехать дальше. Жить дальше.

* * *

Зима пролетела незаметно, ее сменила весна. Любимый парк расцвел, зазеленел и каждое утро приветствовал нас задорным птичьим пением. Я по-прежнему ходила по адресам из выборки, но делала это скорее машинально. Интуиция подсказывала: если я и узнаю что-либо об Олеге, то только в Калиновке, в доме, где живет Лайза.

Однажды субботним утром мы с Шукером вместо привычной пробежки отправились на автостанцию, откуда ходили автобусы в направлении Калиновки. Поездка на общественном транспорте с огромным псом, пусть даже в наморднике, то еще удовольствие, поэтому мы оба с облегчением вздохнули, оказавшись на свободе. Отсюда еще около пяти километров нужно было идти пешком, но что такое пять километров для нас с Шукером? Сняв с него намордник и отцепив поводок, я побежала вперед, словно вокруг был наш парк, а под ногами - любимая дорожка.

Чем ближе мы подходили к нужному месту, тем сильнее нервничал пес. Он замирал, принюхивался, периодически начинал радостно махать хвостом, снова замирал. Когда же из-за очередного поворота показался дом, служивший конечной точкой нашего маршрута, Шукер понесся стрелой, оглашая окрестности радостным лаем.

В ответ из-за калитки донеслось радостное повизгивание, а затем недовольный крик:

- Лайза! Ты что?

Калитка приоткрылась, из нее испугано выглянула женщина. Та самая, в пуховике, только, разумеется, уже без него, а в ярком сарафане с рюшами и оборками.

- Немедленно прекратите безобразие! Я сейчас в полицию позвоню! - закричала она.

- Тише, Шукер! - Я ухватила пса за ошейник. - Извините. Они с Лайзой друзья, давно не виделись.

Женщина уставилась на меня:

- Друзья, говоришь? Слушай, а это не ты зимой приезжала?

- Я.

- Ну заходи, раз друзья. Хозяева уехали в Европы (она так и сказала - в Европы), сижу тут, как сыч, не с кем словом перекинуться. Проходи на веранду, хоть чаю попьем.

Я не заставила себя уговаривать.

За чаем женщина разговорилась.

Ее звали Катерина, она была матерью двух малолетних сорванцов, отцы которых испарились неизвестно куда.

«Мои спиногрызы», - ласково именовала Катерина отпрысков. Сейчас они с бабушкой. Она, конечно, скучает, но надо же кому-то деньги зарабатывать.

Истосковавшаяся по живому общению Катерина говорила без остановки. Я молча слушала ее исповедь о тяготах семейной жизни и постепенно приходила к выводу, что все случившееся со мной - во благо. Жизнь, семья - это жуткая обуза, любовь придумали писатели, чтобы народ покупал их книжки.

- Кстати, Маринка, - сказала Катерина, в очередной раз подливая мне чая, - а ведь и правда был Олег. Это сын моих хозяев. Он попал в жуткую аварию и остался инвалидом на всю жизнь. Отец отправил его куда-то за границу в клинику. Вроде учится на писателя. Заочно.

«Был Олег…» - Душа привычно сжалась в комок.

- А не знаете, возвращаться он не собирается? - с робкой надеждой спросила я.

- Эх, Маринка! Ты бы, если уехала за границу, разве вернулась бы? Это только в песне поется: «Не нужен нам берег турецкий», - а на самом деле все стараются там зубами ухватиться. На все готовы, чтобы остаться.

За предсессионными хлопотами я не заметила, как наступило лето. Каникулы мне хотелось использовать на полную катушку, чтобы заработать побольше денег. Нужно купить новые сапоги, да и маму с папой порадовать подарками. Я по-прежнему играла роль счастливой семейной женщины. Не хотелось услышать от мамы сакраментальное: «Ну вот, я же говорила…» А еще не хотелось жалости.

* * *

И вот снова наступил сентябрь. Все те же золотые тополя, пронзительно-чистый свежий воздух, легкие, свободно парящие паутинки. Бабье лето. В последние дни времени было в обрез, и часто наши с Шукером утренние прогулки заканчивались на ближайшем пустыре. Но сегодня ноги сами потащили меня в парк. Не знаю, почему я вдруг села на ту самую скамейку, где год назад Олег обучал меня магии листопада. Я смотрела на деревья и вдруг почувствовала приближение того самого состояния полета, которого не испытывала уже очень давно. Неуверенно приподнявшись над скамейкой, я сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее полетела над парком. Свежий воздух до отказа наполнил легкие, казалось, еще мгновение - и они лопнут. Сердце бешено колотилось. Волосы растрепались. Ветер бил по щекам, куртка развевалась за плечами ярко-алыми крыльями. Шукер снизу смотрел на меня с одобряющей улыбкой. Да-да, он улыбался всей своей добродушной собачьей мордой. В голове, как круги по воде, возникли и разбежались слова Олега: «Запомни, в нашей жизни ничего не бывает просто».

Вечером я, как обычно, сидела на кассе. Руки машинально подносили к сканеру покупки из корзинки позднего покупателя. Лицо так же машинально улыбалось. «Надо же, корм для собак, Шукер такой любит», - подумала я. Следующая покупка поставила меня в тупик - букет желтых хризантем. Такого товара в магазине не было. Я подняла глаза - передо мной стоял Олег. Бледный, заметно похудевший. Сильно отросшие волосы стянуты в хвост. И только глаза все те же - блестящие, карие, насмешливые.

- Олег… - только и смогла вымолвить я.

Сердце рвалось ввысь, я уже чувствовала знакомый трепет во всем теле. Что-то подсказывало: в этот раз я отправлюсь в полет не одна…

Екатерина Барсова

Портрет на фоне Вавилонской башни

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

Николай Гумилев «Заблудившийся трамвай»

- Нынче ветрено и волны с перехлестом… - шептала она, глядя на темно-синюю воду Невы, вид которой успокаивал.

Волн с перехлестом не было, но ветер дул сильный, то и дело норовил сбить с ног или швырнуть в лицо горсть обжигающе-холодного воздуха. Она увертывалась от ветра, утыкаясь носом в воротник куртки, но все равно шла вперед, хотя благоразумнее было бы свернуть с этого прямого пути и пройти между домами, где не было ледяных порывов, а дождь моросил мельче и тише.

Анна шла к воде, где нужно было спуститься на несколько ступенек вниз, и тогда темно-серая рябь колыхалась почти у самых ног. Стояли сумерки, при этом небо было светлее воды - она не была в Питере лет пятнадцать и сейчас приехала в студеном пронизывающем ноябре, потому что нужно было познакомиться с одним человеком, выступающим на конференции в Институте русской литературы, именуемом в обиходе Пушкинским Домом.

Поездка была краткой, спонтанной и необязательной. В ранг дел, принятых к исполнению, она внесла ее сама, недолго думая, потому что понимала: такие шансы выпадают нечасто.

На этой конференции должен был выступать один профессор из Италии, из тех русских, которые уже невольно переняли лоск страны проживания, отчего внешне родного аборигена было не признать, и только мелкие детали выдавали в человеке российскую закваску. К профессору у нее было одно дело, не терпящее отлагательств.

Остановилась она у женщины, с которой познакомилась самым тривиальным способом - через социальные сети. Они сразу почувствовали - пусть и в пространстве лайков, значков, подмигиваний, многозначительных и кратких комментариев - симпатию друг к другу, которая вскоре подкрепилась приглашением приехать в Питер и остановиться не в гостинице, а в предложенной квартире.

На вокзале они взяли такси и поехали на квартиру - жилье одного друга, который находился в деревне и охотно предоставил Анне ночлег на несколько дней. Светлана, так звали знакомую, попила с гостьей чай и вскоре покинула дом, уехав к себе в мастерскую. Она была скульптуром и работала над срочным заказом, который нужно было сдать через месяц.

На вечер у Анны было запланировано мероприятие в Пушкинском Доме, куда она и отправилась заранее: следовало еще найти это здание и успеть зарегистрироваться на конференцию.

У нее имелось персональное приглашение от профессора, но опаздывать все равно не стоило.

Сначала она шла по Невскому, небо над ней все более густело и принимало серо-зеленый оттенок, размывая очертания домов и старинных зданий. Анна часто останавливалась и рассматривала их, один раз она застыла, засмотревшись на красивую церковь в глубине проспекта, сверкавшую прохладными бело-бирюзовыми оттенками, как игрушка на новогодней елке. «Армянская церковь Святой Екатерины», - прочитала она на табличке. Хотелось зайти внутрь, но не было уже времени. Через несколько метров она набрела на книжный магазин, сияющий теплым светом, похожий на храм, и нырнула туда на несколько минут, согреваясь от холода. Высокий потолок, казалось, уходил в бесконечность и был похож на библиотеку из «Гарри Поттера», а разноцветные книги напоминали сложные кусочки единого пазла.

Анна снова вынырнула на улицу и пошла по проспекту, миновала Аничков мост и здесь, посмотрев на часы, поняла, что опаздывает и должна воспользоваться каким-либо транспортом.

Сошла она, когда уже моросил мелкий дождь, почти неразличимый, оседавший влагой на руках и лице. Анна пошла к Неве. Тогда и возникла в памяти строчка: «Нынче ветрено и волны с перехлестом…» Она стояла и смотрела на воду - потом перевела взгляд на Пушкинский Дом, горевший маслянисто-желтыми огнями. Она почему-то медлила туда идти. Может быть, боялась подтверждения или, напротив, опровержения своей догадки.

Анна Рыжикова, молодой ученый-историк, сильно волновалась. Это было связано с ее работой в историко-консультативном центре «Клио», где ей приходилось заниматься разгадкой тех тайн истории, мимо которых люди чаще всего почему-то проходят, не задумываясь над тем, что все в мире переплетено в воздушном и тонком пространстве - одни корни смыкаются с другими. В центре «Клио» было всего двое сотрудников. Она, Анна, и ее начальник, доктор исторических наук, человек, которого в научном мире знали и ценили, Василий Курочкин, великий и ужасный. Вася был на самом деле добрейшей души человек, просто следовало привыкнуть к его строгости и к тому, что в работе он всегда спрашивал по самому высокому счету. К ним в «Клио» приходили разные люди. Одни хотели получить консультацию по истории, другие - распутать семейную биографию, полную недомолвок и загадок. История России, особенно после Октябрьской революции, была наполнена подводными камнями, ложными данными и подтасованными фактами, о которые можно было запросто сломать голову. Целые династии ушли на дно, затаились в смутных всполохах эпохи, когда быть на виду означало подвергнуться смертельной опасности. Выживание было мучительным тернистым путем - кто-то успел уехать в эмиграцию, кто-то схоронился, пытаясь остаться в живых, а кто-то не сумел ни спрятаться, ни приспособиться и разделил печальную участь убитых, расстрелянных, безвестно сгинувших в круговерти истории.

Доклад профессора смыкался с одной догадкой, если все будет правильно, то пазл сложится. Профессор Александр Николаевич Медведев был коренным питерцем; в своем докладе он упоминал о малоизвестном портрете Гумилева, который не дошел до наших дней. Ида Наппельбаум, у которой портрет хранился, его уничтожила, но после он был написан заново по уцелевшей фотографии и по ее словам. Этот портрет производил странное впечатление и не был похож ни на один из известных портретов Гумилева. Художником была Надежда Шведе-Радлова, жена Николая Радлова, бывшего самой большой любовью знаменитой балерины Галины Улановой. Облик Гумилева был необычен и далек от канонического. Поэт, не похожий на самого себя, был написан на фоне Вавилонской башни с красной книгой в руках. Дата создания - 1920-й, через годпоэт будет расстрелян, а Ида спустя много лет сожжет портрет из опасения, что он послужит уликой для обвинения в «заговоре» или «связи с белогвардейцами».

Вот что было известно, дальше простиралась область смутных догадок…

…В холле Пушкинского Дома было тепло и уютно. У кофейного автомата Анна столкнулась с девушкой с длинными кудрявыми волосами. Она пила кофе из стаканчика и морщилась.

- Кофе слишком сладкий или горячий? - спросила Анна.

- Н-нет.

- Вы на конференцию?

- Да. Я есть на конференцию.

- Вы иностранка? - сообразила Анна.

- Да. Из Италии.

- А вы знакомы с профессором… Медведевым?

- Я у него аспирантура.

- И какая тема?

- Литература Серебряного века.

- А… Замечательно!

Они обменялись еще несколькими фразами и заспешили в зал. Народу было немного, сам профессор сидел в первом ряду и о чем-то беседовал с плотным бодрячком лет шестидесяти. Итальянка, которую звали Флора, села позади Анны. Та поправила шарф и достала блокнот, приготовившись записывать.

Окидывая взглядом зал, профессор остановился на ней и едва заметно кивнул. Анна невольно покраснела.

Профессор был весьма хорош собой - той усталой мужской красотой, которую обычно изображают на рекламе парфюма или дорогой брендовой одежды европейских марок. Его взгляд был по-мужски оценивающим, и Анна подумала, что могла бы надеть серое платье из тонкой шерсти, которое ей очень шло, а не юбку с джемпером, которые придавали ей сходство с офисным работником или школьной учительницей. И еще можно было поярче накрасить губы… Но эти мысли пришли с опозданием, так сказать, вдогонку.

В зале пахло стариной. Анна никогда не думала, что такой запах существует. И тем не менее это было правдой… Старина имела сложный аромат, в котором, как в хорошем коктейле, смешались горьковато-сладкие ноты; это был запах старинной мебели, тяжелых штор с длинными воланами, напоминающими оборки бальных платьев, многоярусных люстр, отсвечивающих приглушенным блеском…

Анна сделала глоток кофе и приготовилась слушать.

Справа от профессора был установлен белый экран, на нем возникла надпись: «Портреты русских поэтов Серебряного века».

Профессор поправил ярко-оранжевый шарф и начал лекцию хорошо поставленным звучным голосом.

…Анна механически делала записи карандашом, время от времени вскидывая глаза на профессора. Пару раз ей показалось, что он говорит, как бы обращаясь к ней, и тогда она с усиленным вниманием вслушивалась в сказанное, уже составляя в уме вопросы, которые она задаст ему позже, когда они смогут переговорить наедине.

Судя по всему, аудитория состояла из старых друзей профессора, который работал здесь до своего отъезда в Италию, и сейчас они радостно внимали однокашнику, сделавшему крепкую европейскую карьеру. Красно-оранжевый шарфик профессора контрастировал с унылыми серо-черными одеждами мужчин, так же как его темные с сединой волосы до плеч - с лысинами и короткими стрижками.

Лекция закончилась, профессора сменил другой оратор, тот самый бодрый толстячок, с которым он переговаривался до начала конференции. Его доклад был посвящен образам красоты Серебряного века. Затем выступила дама внушительных габаритов в массивных очках, в строгом костюме и с тяжелой витой серебряной цепью на шее…

…В половине десятого вечера конференция закончилась. Все встали, с шумом хлопая стульями.

Итальянка направилась к профессору, Анна тоже подошла к нему, но остановилась поодаль. Все окружили русского европейца, взяв его в плотное кольцо, каждый хотел что-то сказать, спросить, обменяться рукопожатием, напомнить о себе. Мерный гул, окружавший Медведева, напоминал ленивое жужание пчел в летний день.

Свет падал на лысины, скользил по белому экрану и стенам.

Анна стояла в стороне. Постепенно кольцо вокруг профессора стало редеть - наступил момент, когда рядом с Александром Николаевичем остались двое - уже знакомый Анне толстячок в мешковатом свитере и аспирантка Флора. Анна сделала несколько шагов, подступив ближе…

- А я говорю, что варваризация культуры уже наступила, это похоже на то, о чем говорил еще Константин Вагинов в 20-е годы. Кстати, один из лучших учеников Гумилева, он обучался у него в «Звучащей раковине»…

- В Италии тоже об этом говорят, но иногда, - мягко возразил профессор. - Правда, упадок культуры длится уже много столетий, но никто не делает из этого трагедии, в отличие от нас. Итальянцы буквально живут на руинах, но если вы зайдете в любое кафе или понаблюдаете за ними на улице, вы увидите, что великое прошлое для них органично и естественно. Оно сопровождает каждого итальянца на протяжении всего его жизненного пути, впитывается с молоком матери, но они не спорят из-за него так яростно и непримиримо, как это любим делать мы. Согласись с этим доводом, Павел!

Тот, кого назвали Павлом, вытер платком взмокшую лысину, переливающуюся от блеска хрустальной люстры всеми цветами радуги.

- Да-да, - рассеянно проговорил он. - Ты прав, дорогой друг. Но это уже особенности нашего менталитета, мы не очень-то доверяем настоящему, поэтому ищем виноватых в прошлом и отчаянно боимся будущего… К тому же будущее мне представляется… - понизив голос, он стал тихо, но настойчиво о чем-то говорить «дорогому другу». До Анны долетали отдельные слова - «место на кафедре», «подумываю о переезде», «здесь совсем невыносимо», «итальянский университет»…

Анна видела, что профессор утомлен напором старого товарища, его взгляд цеплялся за Анну как за якорь, с помощью которого он хотел избавиться от чересчур агрессивного внимания.

- Конечно, конечно… - кивал профессор. При этом глазами он явно сигнализировал Анне приблизиться и вмешаться в беседу.

- Простите меня, - встряла Анна. - У меня к вам вопрос, Александр Николаевич! Мы с вами договаривались, - произнесла она с некоторым вызовом, желая потеснить толстяка, плотно обосновавшегося в орбите профессора.

Взгляд, брошенный на нее Павлом, вряд ли можно было назвать дружелюбным, скорее он отреагировал как хищник на вторжение конкурента. Но Медведев озабоченно посмотрел на часы и сказал, обращаясь к Анне:

- У меня не так много времени…

- Я ненадолго, - включилась в предложенную игру Анна.

…С трудом отделавшись от носителя радужной лысины, вскоре они уже шагали к остановке автобуса. Со своей аспиранткой профессор о чем-то тихо переговорил, и она отошла от них, растворившись в питерском вечере. Было уже темно, фонари горели тусклым светом, как масляные плошки - едва-едва… Ветер утих, не было и дождя, но мельчайшие капельки оседали туманом на руках и лице.

- Кажется, нам нужно взять такси, - пробормотал профессор. - Иначе мы тут можем простоять бог знает сколько времени.

В такси пахло апельсинами, Анна сидела на заднем сиденье, профессор впереди. Когда блики падали на его лицо, он напоминал какое-то божество, залитое призрачным светом.

- Вы домой не торопитесь? - донеслось до Анны.

- Нет-нет.

- Тогда мы можем посидеть в кафе и побеседовать.

Такси остановилось около кафе, где в витрине помещались печальный граммофон, старая пишущая машинка и старинный стол со стулом.

- Нам сюда.

За стеклянной дверью скрывалось небольшое помещение с круглыми столиками и ажурными стульями. На стенах были портреты Анны Ахматовой, Марины Цветаевой, Михаила Кузмина, Николая Гумилева, Максимилиана Волошина.

- Кафе посвящено Серебряному веку, - пояснил профессор. - Но вы уже, наверное, и сами догадались об этом…

В кафе царила полутьма. Официант подал им по большой чашке кофе, похожей на пузатую кастрюльку, принес и зажег длинные высокие свечи, похожие на подтаявшие сосульки. От уличного света по стенам и полу пробегали розовые, красные, синие и золотистые сполохи.

Профессор откинулся на стуле и посмотрел на Анну.

- Итак, о чем вы хотели меня спросить?

Анна выпрямилась.

- Я уже кратко рассказывала вам, что работаю в историко-консультативном центре «Клио». Не так давно мы занимались одной историей, распутывали семейные тайны и соприкоснулись с жизнью и творчеством Николая Гумилева. Причем он открылся нам с неожиданной стороны…

Профессор иронично поднял вверх брови, но ничего не сказал. Сейчас в полутьме его глаза были почти черными. Анна вздохнула: со скепсисом она сталкивалась довольно часто и понимала, что людям легче отрицать истину, чем признать то, что выбивается из устоявшегося крута вещей… Тем более ученым, которые привыкли, что все покоится на фактах и доказательствах, как земля в представлении людей древности - на слонах и черепахе.

Анна принялась рассказывать о путешествиях Гумилева в Африку. О его поисках Ковчега Завета… О других загадках и тайнах его жизни, поездке в Англию, обвинении в связи с «делом Таганцева »[1].

Анна увлеклась рассказом, постепенно с лица профессора сошло ироничное выражение, на нем обозначился интерес, а потом и волнение.

- Так-так. - Он отпил кофе и провел по руке быстрым движением, словно поглаживая ее. - Все это чрезвычайно любопытно… и похоже на правду.

- И поэтому меня заинтересовал этот странный портрет Гумилева… Вы не находите, что он отличается от общепринятого представления об облике поэта?

- Отличается, но сохранившиеся образы Гумилева противоречивы. Так, портреты работы Фармаковского и Ольги Делла-Вос-Кардовской представляют нам Гумилева как изнеженного пиита. А ведь он был воином и поэтом. Портрет Шведе действительно необычный… Хотя… - Профессор умолк.

В углу сидела и целовалась парочка, едва слышные звуки поцелуев как невидимые бабочки порхали в пространстве, трепеща нежными крыльями.

С улицы доносился мерный успокаивающий гул машин. Анна сидела и смотрела на профессора, но он, казалось, ушел в свои мысли.

- Я пока боюсь вам высказывать свои соображения и версии. Надо еще кое-что проверить. Что вы делаете завтра? Приглашаю вас в музей Ахматовой.

- Никаких особенных дел у меня не запланировано, так что с удовольствием приду.

- Это хорошо. Я вот вырос и жил в Питере, а сейчас приезжаю в свой родной город почти как турист… Сначала мне это было странно, потом я привык. И то сказать - прежнего Питера почти не существует. И с этим тоже приходится смириться, как и со многим другим… Правда, вот Невский проспект остался, есть еще уголки, с которыми связаны воспоминания молодости. А решетка Летнего сада мне кажется самым лучшим в мире узором!

Профессора потянуло на сентиментальность. Анна почувствовала себя лишней в этом пространстве, где были немолодой мужчина, исчезнувший Питер, его старые друзья и подруги…

- Простите, я выпал из разговора. Впрочем, думаю, сегодня вряд ли мы откроем что-то новое. Предлагаю перенести наш разговор на завтра. Я собираюсь проникнуть в некие тайны и кое-кого потревожить. Назначаю встречу в музее Ахматовой. Там у меня тоже выступление, правда, краткое. В семь часов вам удобно подъехать туда?

- Да.

- Можете прийти пораньше, там открывается чудесная выставка. Советую…

Они расстались: профессор поймал такси и посадил в него Анну, заплатив за нее, несмотря на возражения.

К музею Ахматовой она подошла уже почти в полной темноте: горели тусклые фонари, и их неровный бледно-лимонный свет бросал зыбкие тени на мокрые блестящие дорожки. От ветра качались ветки деревьев, и казалось, что по дорожкам быстро ползут, извиваясь, темные змейки.

Прямо у билетной кассы на стойке спал большой рыжий кот. Анна погладила его, но кот даже не проснулся, лениво мяукнув во сне.

Купив билет, Анна прошла в зал. И здесь ее взгляд упал на женщину, которая торопливо шла впереди нее, забираясь на самый верх. Проследив за ней взглядом, Анна увидела, что она села на последний ряд, устроившись так, что ее почти не было видно.

На голове незнакомки красовалась шляпка с маленькими полями, глаза были густо подведены, на губах - яркая алая помада. Одета женщина была в длинную черную бархатную юбку, на плечах - шаль. Она словно шагнула из Серебряного века, позабыв обрести черты современности. Издалека глаза женщины выглядели как темные провалы. Анну незнакомка заинтересовала, и она села так, чтобы было удобно наблюдать за «объектом», в лучших традициях шпионских фильмов.

Начался вечер, посвященный послереволюционной культурной жизни Петербурга.

Александр Николаевич Медведев сидел за столиком на сцене и был одним из соведущих мероприятия. Сегодня на нем красовался не ярко-оранжевый, а бирюзовый шарф насыщенного цвета.

Анна поглядывала на незнакомку. Когда выступал Медведев, женщина слегка подалась вперед, словно желая его получше разглядеть. Она шевелила губами, не то повторяя за ним слова, не то беседуя с кем-то незримым. Когда все закончилось, зрители высыпали в холл, где проходила выставка, и стали рассматривать экспонаты - афиши спектаклей, фотографии, книги, изданные в двадцатые годы. Анна подошла к Медведеву.

- А, добрый вечер, добрый вечер, - приветствовал он ее. - Я вас заприметил еще в зале. Сейчас будет неофициальная часть, легкий фуршет, после этого можем уйти. Как вам такой вариант?

- Возражений нет.

Тут же профессора увлекли в сторону и обступили незнакомые люди. Анна стояла у стены и пыталась найти глазами женщину, за которой она наблюдала, но той уже нигде не было.

Через полчаса Анна и профессор вышли на улицу.

- Куда направимся на этот раз? Предлагаю прогулку по Питеру. Я, кстати, неплохой гид - могу похвастаться. Скучать вам точно не придется.

- Вам удалось что-нибудь узнать? Вчера вы говорили, что вам нужно сопоставить кое-какие версии…

- Все - потом, - ответил Медведев несколько загадочно.

…Это была самая фантастическая ночь в жизни Анны, она словно провалилась в другую реальность. О, если бы эти стены и здания могли говорить: наверное, они бы рассказали столько, что хватило бы не на одну книгу рассказов и воспоминаний. Профессор начал говорить о городе, о знаменитом фотографе Наппельбауме, который запечатлел почти весь Серебряный век в лицах. Потом он смолк, и слышался только плеск воды и чьи-то шаги совсем рядом…

- Слышите? - сказала Анна, остановившись. - Как будто за нами кто-то идет.

Профессор недоуменно пожал плечами.

- В тишине, бывает, слышится и не такое… Петербург расшатывает нервы. В этом городе есть что-то пугающе прекрасное, болезненное, чего не могут вынести люди с тонкой психикой.

Анна одернула себя, ей не хотелось выглядеть перед своим собеседником истеричкой или женщиной с расшатанными нервами. Она вспомнила вчерашние слова профессора о том, что он собирается проникнуть в некоторые тайны. Как далеко он зашел?

Она выдохнула. В воздухе реяло облачко пара. Анна посмотрела на противоположную сторону - словно какой-то силуэт мелькнул в тени здания. Она остановилась.

- Кажется, нас преследуют, - сказала она испуганным шепотом.

- Ну что вы? Кому мы нужны? - иронично ухмыльнулся профессор. - Уличным грабителям?

Я уверен, есть более привлекательные фигуры для люмпенского рейдерства, чем мы с вами…

То ли нервы Анны действительно обострились, то ли так на нее подействовал город, эта ночь, тревожный блеск фонарей… Она схватилась за руку профессора.

- Может быть, закончим прогулку?

Он снисходительно улыбнулся.

- Сейчас как раз начнется самое интересное, нам предстоит экскурсия в один дом. Там живут мои знакомые, и не просто знакомые, - профессор замолчал. - Мы сможем узнать от них много интересного. Я надеюсь на это.

Они остановились у дома с окнами на Неву.

- Обычно все описывают Питер как город дворов-колодцев, а мы сейчас с вами зайдем в очень приятный дом на воде. Вода создала Питер, и не случайно существуют древние пророчества, что от нее он и погибнет.

Они вошли в дом, потянув на себя тяжелую дверь. Лестница вилась спиралью, уводя вверх. Поднимались пешком, на повороте Анна пошатнулась - закружилась голова, она схватилась за перила, чтобы не упасть. Профессор же шел впереди нее размашистым шагом, не оборачиваясь.

Перед дверью с номером 14 он остановился и позвонил в звонок. Дверь открыли не сразу - сначала за ней послышался звонкий стук каблуков, чей-то приглушенный смех, потом дверь распахнулась. Анна увидела ту самую женщину, которая была в музее Ахматовой, и в недоумении застыла.

- Позвольте представить вас друг другу, - сказал профессор. - Это моя знакомая Анна, она работает в историко-консультативном центре «Клио», а это Ида… моя старинная подруга. При слове «подруга» Ида едва уловимо повела плечами, как будто бы ей стало зябко. Женщина подняла руку вверх, и в ней, как у фокусника, внезапно появился веер, раскрывшийся с легким звуком, подобным тому, который издает лопнувший гранат.

- Ах, ах… профессор, вы шутник, сколько лет прошло-протекло в Лето с нашей последней встречи? Вы об этом задумывались?

Медведев смутился.

- Да. Это было давно.

- «Давно» - чистый эвфемизм, сказала бы я. Игра в бисер или в слова. Сколько прошло десятилетий - два, три, четыре?

- Давай вернемся в сегодня, - мягко предложил профессор.

- Конечно, сегодня - это всегда безопасно. И надежно. Ну проходите же, проходите…

Они шли коридором, который тоже, как и лестница, казался нескончаемым, или это так искажалось пространство в Питере - все приобретало дополнительную глубину, оттенок бездонности, не замечаемый в обычной жизни и при привычных обстоятельствах. Но есть некоторые ситуации, когда все становится иным, и к этому нужно отнестись со смирением, как к неожиданному подарку судьбы.

Наконец они оказались в комнате, большой, полукруглой - она напоминала зал в музее: с картинами, изящными столиками, прячущимися по углам, массивным старинным сервантом с тускло белеющим в его недрах фарфором, с пианино, на котором возвышался канделябр, похожий на руку с растопыренными пальцами, раскрытую для принятия даров. Стены были обтянуты синим шелком, усиливающим впечатление пребывания в царстве воды.

По стенам скользили тяжело-серебристые блики от близкой Невы.

- Сюда! - Женщина порхала по квартире, как яркая птица - колибри. Шаль на плечах только усиливала это сходство. - За столик, только не уроните шахматы, которые стоят слева, они старинные…

- Куда мы попали? - шепотом спросила Анна у профессора.

- Сейчас все узнаете, - так же шепотом ответил профессор.

Изящный столик был уставлен тонким фарфором и хрусталем: тарелками, чашками, молочником с острым и нежным клювиком.

- Сейчас к нам выйдет мама.

- Генриетта Дормидонтовна! - с волнением произнес профессор. - Боже мой! Вспомнит ли она меня?

- Когда-то ты называл ее Геней, - с грустью в голосе сказала Ида.

Профессор на этот упрек ничего не ответил.

В комнату вошла, нет, вплыла женщина без возраста. Древняя и вместе с тем удивительно молодая, словно через ветхую оболочку сквозили очертания юности, намеченные легким пунктиром. Она была одета в темное платье с белым кружевным воротничком и ниткой длинных жемчужных бус. Седые волосы были уложены буклями.

- Добрый вечер, - склонился к ее руке Медведев.

- Ах, Саня, - прошелестела пожилая женщина. - Не думала, что мы с тобой еще свидимся в этой жизни. Но замыслы Творца превосходят наши мысли и желания. Господь Бог - большой мастер на всякого рода сюрпризы.

Она перевела взгляд на Анну.

- Это моя знакомая. Историк. Работает в московском историко-консультативном центре «Клио». Нас объединило одно дело, точнее, одна загадка.

- Садитесь! - взмахнула руками Ида. - Кофе, чай?

- Ида! - Голос у Генриетты Дормидонтовны был сильным и звучным. - Подай к столу шампанское! Какая ночь! Вы не находите? - обратилась она ко всем. - Знаете, - и она наклонилась к Анне, словно намереваясь поведать ей страшную тайну, - питерские ночи особенные. В них есть надрыв, печаль и некая болезненная страстность… Как там у Гумилева…

При упоминании поэта Анна слегка вздрогнула.

Перед ночью северной, короткой -

И за нею зори, словно кровь, -

Подошла неслышною походкой,

Посмотрела на меня любовь.

Отравила взглядом и дыханьем,

Слаще роз дыханьем, и ушла

В белый май с его очарованьем,

В невские слепые зеркала.

Шампанское разлили по бокалам.

- За что выпьем? - спросил профессор.

- За любовь! - воскликнула Ида. - Любовь к поэзии и любовь к любви…

- Очаровательный тост! - Анне показалось, что в голосе Александра Николаевича прозвучала ирония.

Она посмотрела на него, но тот был вполне серьезен.

Генриетта медленно пила шампанское из узкого бокала. По ее лицу растеклась блаженная улыбка.

- Прошу к столу, чем богаты, тем и рады. Конечно, хотелось бы более роскошный стол. Но ах и увы! - словно оправдываясь, произнесла Ида.

- Все нормально, Ида! - возразил профессор.

- Давно вы у нас не были, - в голосе Иды прозвучал явный упрек.

- Да. Давно, и разве мы не на «ты», Ида?

- И что вас привело сюда? С итальянских брегов? Вы стали как Максим Горький, наш буревестник, который писал о суровой России и пролетариате, а сам предпочитал проводить время в Италии в окружении прекрасных женщин.

- Работа, Идочка. Работа… Предложили преподавать в Италии. Кто бы от этого отказался? Только не я.

- А семья как?

- Семья - что? Живем, работаем, учимся, Леночка тоже преподает, сыновья уже большие. Один студент. Другой - работает…

- И не жалеете, профессор? - В голосе Иды прозвенела легкая печаль…

Он уткнулся в свой бокал.

- Еще шампанского, - подала голос Генриетта. - Гулять так гулять!

- Мама… маман… - Между матерью и дочерью состоялась короткая пикировка на языке галлов.

- Генриетта - великолепная переводчица с французского, Ида - тоже, - объяснил Анне профессор.

- Пьем, пока не наступила ночь варваров! - торжественно провозгласила Генриетта.

- Мама, она уже давно наступила… просто многие этого не заметили.

Профессор задумчиво вертел бокал в руках.

- Я к вам по делу, Идочка.

- Я поняла, - с ее уст слетел не то вздох, не то легчайший свист.

- Вы, Генриетта Дормидонтовна, - обратился он к пожилой даме, - были знакомы с Идой Наппельбаум.

Та качнула головой:

- Верно. С ней была хорошо знакома моя покойная мать.

- Вы что-нибудь об этом помните? О том времени?

Она молчала.

Анна съела пирожное. Молчание сгущалось в комнате, нежное, меланхоличное.

- Мама! - дотронулась до руки Генриетты ее дочь.

- Я вспоминаю, - внезапно голова Генриетты затряслась. - Ах, Ида, неразумная Ида, как говорила моя мать. Вы не подумайте ничего такого, - она повернулась теперь к Анне и обращалась к ней одной, словно в комнате больше никого не было. - Ее отец Моисей Наппельбаум был очень уважаемым человеком, он был выдающимся фотографом, даже ездил обучаться в Америку, два года пробыл там, потом вернулся в Россию и вскоре из Минска перебрался в Питер, так как родной город стал ему безнадежно мал и провинциален для тех больших планов, которые он лелеял и взращивал. Квартира Моисея на Невском стала светским салоном, куда приходили все наши мэтры Серебряного века. Ахматова, Гумилев, Зощенко, Кузмин, Пастернак, Есенин… И всех их Моисей фотографировал. Теперь эти снимки - золотой клад, а тогда об этом никто не думал…

Генриетта снова задумалась. По ее лицу скользили блики воспоминаний.

- Когда говорят о семье Наппельбаумов, чаще всего упоминают двух дочек - Иду и Фредерику, на самом деле детей было пять. Четыре дочери и сын. Но эти две - Ида и Фредерика - были самыми сумасбродными и талантливыми. Они-то и крутились среди посетителей салона. И сами были неплохими поэтессами. С детства писали стихи, так что их путь в поэзию был закономерен.

- Сколько ей лет? - тихо спросила Анна у профессора.

Но Генриетта Дормидонтовна ее услышала и сама ответила:

- Семьдесят пять.

- Не верьте! - шепотом сказала Ида. - Восемьдесят восемь, к ней ходят два друга. Один вдовец, академик. Ему слегка за семьдесят. Другой - сын бывшей подруги, ему шестьдесят восемь. Она не верит своим годам и еще мечтает встретить великую любовь…

- Я буду ждать ее и на пороге смерти… - и прозвучала длинная фраза на латыни.

- Овидий! - восхищенно выдохнул профессор. - Геня, вы все помните!

- Когда-то я была для тебя Геней. Но это время миновало…

- Простите!

- Ничего… Иногда полезно помнить прошлое, но чаще - его лучше забыть. Оно мешает думать о будущем, о тех розах, которые еще ждут нас…

У Анны было чувство, что она попала в театр и перед ней разыгрывается увлекательный спектакль.

- Генриетта Дормидонтовна, расскажите об Иде Наппельбаум…

- Я могу больше рассказать со слов своей матери, которая знала эту семью. Мои предки тоже приехали из Минска и жили недалеко от Наппельбаумов. Они подружились, благо и общие знакомые в Минске нашлись. Было о чем поговорить, что вспомнить. И вот Ида, потеряв голову, влюбилась в Гумилева. Она была в ту пору настоящей красавицей, и у нее были необыкновенно прелестные изящные руки. И надо же - влюбилась в настоящего донжуана, который с такой легкостью разбивал женские сердца. Нужно сказать, что он был некрасив, но, как говорила моя мама, в нем было нечто - какая-то мужская дерзость, что заставляла женщин трепетать и падать к его ногам. Как охотничьи трофеи. Может быть, тому способствовал его ореол воина и путешественника, прекрасные стихи… Трудно сказать, но факт остается фактом - женским вниманием Гумилев, или, как его называли, Гуми, обойден не был. Отнюдь. Несмотря на сокрушительное фиаско у первой жены и любви всей его жизни. Я говорю об Анне Ахматовой. Но если уж Гумилев положил глаз на женщину, то добивался ее до последнего, стремился взять свое.

В этом смысле он был настоящим воином. Не случайно его так манила Африка.

- Кажется, здесь есть что сказать нашей гостье, - заметил профессор.

Генриетта Дормидонтовна обернулась к Анне.

- Да, моя милая? - При этом «милая» она сказала мягко, как пропела.

- Да-да, - волнуясь, вступила в разговор Анна.

Генриетта благосклонно наклонила голову, как бы говоря - ничего-ничего. Я слушаю, даже королевы иногда снисходят к простым смертным.

- Недавно к нам обратилась одна девушка, она разыскивала следы своей прабабки, и выяснилась удивительная вещь: оказывается, та была знакома с Гумилевым, и он доверил ей тайну своих африканских путешествий. Если вкратце - он искал там Ковчег Завета…

После этих слов Генриетта впала в такую глубокую задумчивость, что можно было решить, что она уснула, если бы не мерное дыхание и шевеление пальцев, двигающихся так, словно старуха перебирала невидимые четки.

- Ну, я так и думала все это время… - сказала она наконец хриплым голосом. - Чего-то в этом роде и можно было ожидать от нашего Гуми, - усмехнулась Генриетта. - Он всегда был любителем экстравагантных тайн и авантюристом по жизни. Его манило все неизведанное, запредельное…

- Он был розенкрейцером, - вставила Анна.

- Я знаю. Я могу продолжать?

- Да. Конечно.

- Итак, эти две красавицы - Ида и Фредерика - ходили в студию Гумилева. В Дом искусств на Мойке. Сам дом - Елисеевский особняк - выглядел снаружи и изнутри необыкновенно величественно и романтично. В то время вскоре после революции царила разруха, в зимнее время город не отапливался… Каждый вечер Ида как на праздник шла на занятия в поэтическую студию, на свидание с мэтром. И студия носила красивое романтическое название - «Звучащая раковина».

- Геня! Анну интересует портрет Гумилева, написанный Надеждой Шведе. Вы что-нибудь можете об этом сказать?

Руки пожилой женщины задрожали, и она стиснула их, чтобы унять волнение.

- Если бы мои мысли не путались. Очень боюсь что-то забыть…

- Память у нее хорошая, - наклонившись к Анне, сказала Ида. - Она все помнит.

Легкая улыбка тронула губы Генриетты Дормидонтовны.

- Ида Наппельбаум ходила заниматься также к Николаю Радлову, который впоследствии женился на Надежде Шведе… О, и с той и с другой стороны это были весьма примечательные люди. Достаточно сказать, что Коля Радлов…

Генриетта так нежно произнесла это имя «Коля», что Анна поняла: для нее нет ни времени, ни расстояния.

- Коля был великолепным художником, искусствоведом, преподавателем…

- Ах. Что же мы не едим! - спохватилась Ида. - Прошу. Прошу! Нехорошо…

- Ида, оставь… Гости сами решат, что им делать, не опекай…

Возникла пауза.

- И вот Надежда Шведе, которая впоследствии стала женой Радлова, написала этот самый загадочный портрет Гумилева, который после его гибели оказался у Иды. Когда Гумилева арестовали, именно Ида вместе с Ниной Берберовой, другой пассией Гумилева, носила ему в тюрьму передачи, так как молодая жена поэта Анна Энгельгард боялась это делать.

И Нина с Идой, точно жены, опекали арестованного Гумилева. Позже они увидели списки расстрелянных, среди которых значился и Гумилев, и обе они, как и другие друзья и знакомые поэта, отказывались в это верить, им казалось, что Гумилев не может умереть… Моисей Наппельбаум купил портрет поэта у Надежды Шведе для своей дочери. У Иды оказалась и другая реликвия, связанная с Гуми, - черепаховый портсигар, который неизменно присутствовал на заседаниях поэтической студии. На нем Гумилев любил отстукивать пальцами. Портрет был с Идой неразлучно: и в квартире на Литейном, и на Рубинштейна. Но в 1937 году стало ясно, что картину в доме держать опасно. Было принято решение разрезать ее на кусочки и сжечь в печке у родственников на Черной речке. Как рассказывала после Ида - ей было плохо, когда картина горела, - казалось, там заживо горит человек. Но на этом история с портретом не закончилась. Иду все-таки арестовали в 1951 году по обвинению в знакомстве с Гумилевым и хранении его портрета. Она получила десять лет лагерей, но отбыла три с половиной года - ей повезло, Сталин умер, дела начали пересматривать. Позднее этот портрет все-таки восстановили. Художница Вязьменская создала его заново по черно-белой фотографии и указаниям Иды, которая помнила цвета и оттенки на картине.

- Портрет точно сгорел? - задала вопрос Анна.

Ей показалось, что глаза Генриетты Дормидонтовны странно блеснули. Или это был отблеск от пламени свечей.

Старая женщина чуть помедлила с ответом.

- Конечно, мне же об этом рассказывала мама. Никаких сомнений нет. Потом, как я уже сказала, портрет восстановили. Он странный. Очень странный, - покачала головой Генриетта. - Гуми с бритой головой, как жрец, с книгой в руке… Знаете, есть люди, которые видят нечто большее, чем простые смертные. Можно спорить - всем ли дается этот дар и можно ли его развить. Точного ответа нет, но, несомненно, здесь замешана тонкая наука - генетика. Мы не знаем своих корней, своих предков… Не каждой так повезло, как… Как ее зовут? - обратилась она к дочери. - Актрису, о которой ты мне недавно рассказывала?

- Тильда Суинтон, - вставила Ида. - Она знает свою родословную на протяжении тысячи лет.

Анна вспомнила холодно-мраморную злую колдунью из «Хроник Нарнии» и издала возглас удивления.

- Именно так, - подтвердила Ида.

- Так и должно быть, - заметила Генриетта. - Знание своего рода открывает тайны, спрятанные в прошлом. Ты делаешься сильнее, когда можешь рассказать о своих корнях. Но мы отвлеклись… Я просто хотела сказать, что вы, видимо, принадлежите к тем людям, у которых есть глаза, - обратилась она к Анне.

Та поблагодарила полумрак, потому что иначе всем было бы видно, как она покраснела.

- Вернемся к портрету Гумилева, - продолжила Генриетта. - А ты знаешь, милая, - обратилась она к дочери, - мне хочется еще шампанского. Да что же это за удивительная ночь, - покачала она головой. - Давно у меня не было такой…

Даже в неверном свете колеблющегося пламени свечей было видно, как заблестели глаза старой женщины. У нее выпрямилась спина, и теперь своей осанкой она напоминала королев, какими их обычно рисовали придворные живописцы.

Анне показалось, что комната превратилась в раковину, в которой звучали голоса минувшего.

Здесь, в этом странно искривленном пространстве, не было мертвых. Все были живы - давно угасшие тени затрепетали и обрели плоть.

- Гуми на этом портрете как жрец. Книга в руке. И слева от него - Вавилонская башня… К чему это? О чем возвещает этот портрет? - задумчиво спросила Генриетта.

- Гумилев был человеком, который мог заглядывать в иные миры…

Пожилая дама удовлетворенно кивнула и продолжила:

- Он как бы хотел сказать нам о цикличности истории. О том, что все повторяется. Ничто не ново под луной, как поведал нам другой мудрец - царь Соломон. После революции был провозглашен новый строй и иное объединение людей - советский народ… Советский человек - как другой генотип. Здесь можно проследить сходство с историей Вавилонской башни. Смешение языков и народностей при строительстве башни, попытки дотянуться до неба, бросить вызов Богу. Все это присутствовало и при Советах. Но этот строй ждал неминуемый крах, как и строителей Вавилонской башни… Вот что хотел нам сказать несчастный Гуми, который тогда уже все предвидел: и тщетность попыток, и крушение надежд.

- А книжечка красного цвета, очевидно, давала отсылку к коммунизму, - вставила Анна. - Она напоминает паспорт.

- Да… Похоже на то… - Тут Генриетта будто потеряла к ней интерес, погрузившись в воспоминания. - Интересно, что портрет написан Надей Шведе, впоследствии Радловой. Радловы очень любопытная семья. Они были связаны с научными и придворными кругами. Настоящая элита того времени. Надежда Шведе - урожденная Плансон, ее отец был вице-адмиралом и членом Императорского географического общества.

- Да, африканские путешествия Гумилева прикрывались научными изысканиями. Его последние посещения Африки - в глубь Абиссинии. Гумилев собрал богатый этнографический материал, который можно видеть и сейчас. Здесь придраться совершенно не к чему, и для всех Гумилев был этнографом-путешественником, обогатившим отечественную науку. Получается, что Шведе и Радлов знали об истинной цели африканских путешествий Гумилева? - после недолгой паузы спросила Анна.

- С высокой степенью вероятности можно утверждать, что это так, - несколько сухо сказала Генриетта Дормидонтовна. - Такое изображение Гумилева свидетельствует о том, что они были посвящены в его тайную жизнь.

- Кстати, стихотворение Гумилева «Заблудившийся трамвай» было опубликовано в сборнике «Огненный столп». Стихотворение написано в 1919 году в декабре, перед Новым годом, поэт как бы предчувствовал будущее, - задумчиво произнесла Анна. - Портрет Шведе создан в 1920 году, а в 1921-м поэта расстреляли. Все складывается в единую цепь. Красная книжечка может быть отсылкой к «Огненному столпу». Скажите, - решилась Анна. - Известно, что Гумилев отправился в Африку, имеется в виду поездка в Абиссинию по заданию и под покровительством Музея антропологии и этнографии Императорской академии наук. Директор музея, академик Василий Васильевич Радлов, настоящее имя которого Фридрих Вильгельм Радлов… Я хотела найти связь с родом Николая Радлова, мужем Надежды Шведе. Его отец был философом, тайным советником, работал в императорской публичной библиотеке, а после революции возглавил ее. А дед - Леопольд Федорович - был директором одной санкт-петербургской гимназии, а впоследствии - заведующим этнографическим музеем Императорской академии наук.

Есть ли связь между этими двумя Радловыми? Василием Васильевичем и отцом Николая Радлова?

По губам Генриетты скользнула едва заметная улыбка.

- Разве такие связи афишируются? Вы не найдете достоверных данных об этом даже в Интернете, где, казалось бы, можно найти все. Я так думаю, что Всемирная сеть тоже проходит жесткую цензуру, просто этого почти никто не замечает. О, этот тонкий немецкий след… в России, в истории русской науки и культуры, искусства… О, эти саксонские и остзейские бароны… - И она замолчала. А потом резко встрепенулась. - Помните у Булгакова в «Мастере и Маргарите» барона Майгеля, чья кровь наполнила чашу на балу Воланда?

- Конечно, помню…

И здесь пожилая дама засмеялась звонким молодым смехом.

- Правда, это уже, как говорят сегодня, совсем другая история… «Есть нечто, что не пропадает в веках и передается из рук в руки»…

И без всякого перехода:

- Хотите посмотреть наш семейный альбом?

- Конечно, - откликнулась Анна.

А профессор, как ей показалось, издал какой-то неопределенный звук.

Они перелистывали альбом - большой, с бархатным переплетом, с фотографиями, переложенными прозрачной вощеной бумагой. Чтобы увидеть каждую фотографию, нужно было эту бумагу отогнуть, как будто бы снять с дамы вуаль.

На одном из снимков Анна увидела профессора: совсем юного - смешного и долговязого. Он стоял рядом с молоденькой Идой с сачком в руке.

- Александр тогда увлекался бабочками. Помнишь? - спросила Ида, глядя на профессора в упор.

- Да, помню, - пробормотал он скороговоркой. - Правда, ловцом я был никудышным.

- Важен пример, - с ехидцей откликнулась Ида. - Подражание Набокову. Ты же его так любил. Читал в самиздате.

- Любил, - эхом откликнулся профессор.

Но Анне показалось, что он о чем-то своем…

- Это наша дача, - пояснила Ида, когда на фотографии на заднем фоне выплыло деревянное строение с островерхой башенкой. - Старая дача, построенная еще в начале прошлого века. Тогда был моден такой псевдоготический стиль.

Анна посмотрела на Генриетту. Та дремала в кресле, закрыв глаза, старые руки лежали на подлокотниках, несмотря на возраст - изящные, с красивым маникюром.

- Здесь стояла бочка. Помнишь? - азартно продолжала Ида. - Ты однажды разыграл меня, сказал, что в ней на дне живет какая-то тварь. Я посмотрела туда и испугалась: действительно в глубине что-то темнело и шевелилось. А ты на самом деле сунул туда корягу, и она шевелилась от взбаламученной воды, как ящерица или змея… А вот еще снимки дачи. Старые фотографии. Смотри, Геня… Несколько снимков. Молодая с каким-то пакетом. Есть фото, которые снимал наш сосед по даче, влюбленный в Геню. Она даже не знала об этом, он потом незадолго до своей смерти отдал нам эти снимки.

Анна вгляделась в фотографию: вид у молодой Генриетты был испуганным и напряженным.

- Хорошее было время, - с грустью сказала Ида. - И уже ничего не возвратится. Ты был таким юным и трогательным. Ты и сейчас красавец.

- Все мы стареем, - философски заметил профессор. - Время уходит безвозвратно. Ничего тут не поделаешь.

Легкий вздох вылетел из Идиной груди.

Они вели себя так, словно Анны рядом не было…

- Хочешь еще чаю?

- Я уже сыт… Кажется, нашей девушке требуется отдых.

- Но я не хочу спать! - вырвалось у Анны.

- Я о Гене, - сказал профессор.

- Мы не мешаем маме, - прошептала Ида. - Когда я тебя еще увижу?

Профессор смотрел прямо перед собой. Пауза длилась и длилась…

- Завтра рано вставать. Деловые и научные встречи. Ида, даст бог, мы еще свидимся.

- Когда? Жизнь такая короткая… - Анне показалось, что женщина сейчас заплачет.

Профессор резким рывком поднялся с дивана.

- Анна! Как вы? Завтра у вас напряженный день…

Анна поняла, что ее призывают в союзники. Уже во второй раз за последние дни.

- Да, столько всего надо успеть! - с фальшивым энтузиазмом воскликнула Анна. - Уже с утра придется ехать по делам.

- Тогда нам пора. Откланиваемся и уходим.

- Я разбужу маму.

- Ни в коем случае. В таком возрасте сон - и лекарство, и блаженство.

Медведев наклонился и едва коснулся губами руки хозяйки дома, но та не проснулась.

- Мама обидится…

- Скажи ей, что я не хотел вырывать ее из объятий Морфея. Она, как вакханка, легла на зеленые травы Эллады и впала в легкую летаргию от зноя и чувств.

- Ты неисправим. И в самые трудные моменты - шутишь.

- А что еще остается делать, Идочка?

Еще несколько минут они о чем-то тихо переговаривались, Анна же в это время вновь внимательно просмотрела снимки из семейного альбома.

Они вышли в коридор, длинный и бесконечный. Анне казалось, что шаги Александра Николаевича отпечатываются в тишине четко и гулко, как поступь командора из пушкинского «Каменного гостя».

На прощание Ида с приглушенным всхлипом поцеловала профессора в щеку. Он ответил дружеским похлопыванием по плечу.

- Все хорошо, Ида, все хорошо, - повторял он как заклинание.

На улице было светло.

- Я предлагаю немного пройтись.

Какое-то время они шли в молчании, но затем профессор заговорил:

- Бедная Ида! Как вы поняли, у нас был в молодости роман, который закончился ничем. Я уехал в Италию - думал, на год-два, но предложили постоянную работу, я остался, потом встретил русскую студентку - женился. У нас двое детей, и я счастлив. Почему-то считается, что люди должны тосковать по первой любви и думать, что там было великое счастье, мимо которого они прошли.

Уверяю вас, это не так. Я вполне счастлив и о другой жизни не помышляю. И честно - не могу себе ее даже представить. Ну какая могла бы получиться из сумасбродной Иды жена и мать? Все в доме было бы вверх дном, кутерьма, беготня… разве это жизнь?

- А может, это и есть настоящая жизнь? - негромко сказала Анна. - Не все можно втиснуть в размеренное существование, иначе жизнь станет похожей на пребывание в концлагере. Иногда хорошо, когда вверх дном, в этом есть что-то живое и честное.

Профессор неловко дернулся, но ничего не сказал.

- Вы - странная, - пробормотал он. - Но спасибо за вечер.

Лицо профессора было печальным и помолодевшим. Раздался звонок, он отошел в сторону и стал тихо говорить по-итальянски. Анне показалось, что по долетевшим до нее словам и интонациям она узнает голос аспирантки Флоры. Как все банально, мелькнуло в голове. И какие мужчины трусы. Им важен покой, все яркое и оригинальное их пугает. Брак - для людей, молодая любовница - для себя. И все втиснуто в жесткие рамки. А Ида, видите ли, была для него слишком сумасбродной. И куда пропал тот мальчик с сачком?

Профессор подошел к ней, Анна помимо своей воли посмотрела на него с легкой неприязнью.

- Я сейчас вызову такси. Мы ведь с вами не прощаемся, - чуть ли не заискивающе произнес он. - В январе у меня будет мероприятие в Москве - приходите. Если что - пишите мне по электронному адресу. Рад был познакомиться.

Он подал Анне руку. Вскоре она уже сидела в машине и смотрела на Петербург, проплывающий в окне.

«Вот еще некий кусок жизни позади… - думала она. - «Как о воде протекшей будешь вспоминать». А здесь - вода как буквальная метафора и символ жизни…»

И Анна тихо прошептала, прощаясь с городом:

И все ж навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить…

В Москве Анна не находила себе места. Казалось, она упустила нечто важное, но теперь не могла вспомнить - что.

А однажды она проснулась посреди ночи и поняла. Вспомнила фотографию, на которой была запечатлена молодая Генриетта Дормидонтовна. Она была на даче не в сезон, в пальто, с пакетом, в котором, судя по очертаниям, могла быть картина. Тогда получается - есть шанс, что портрет не сожгли? Он уцелел? И выражение лица у нее при этом испуганное - словно она делает что-то опасное и запретное.

Анна лежала и слышала, как гулко бьется сердце. В кухне она залпом выпила стакан холодной воды, ей хотелось позвонить в Питер и поговорить с Генриеттой. Она вспомнила, что у нее нет телефона питерских знакомых.

Утром она списалась с профессором, и он прислал ей номер Идиного телефона. Анна позвонила; голос Иды был тихим и печальным.

- Мама умерла, два дня назад похоронили. Она умерла через неделю после вашего визита. Видимо, воспоминания оказались для нее губительны, а может быть… просто пришел черед…

- Соболезную, - пробормотала Анна. - А я хотела ее спросить кое о чем.

- Теперь уже поздно. Но, если вы приедете в Питер, я могу подарить вам несколько книжек из маминой библиотеки на память. Мне все равно оставлять их некому.

- Спасибо.

- И мама тоже понимала, что все уйдет с нами. Нам некому передать свои вещи и библиотеку. В эти дни приходил один-единственный человек из маминого прошлого. И все.

- А… зачем он приходил? - Голос у Анны сел.

- Забрал на память пакет, который Геня ему оставила.

- Какой пакет?

- Не знаю, - с легким недоумением ответила Ида. - Это была мамина воля. Она говорила, что за пакетом придет друг юности - один лютеранин. И я должна передать ему сверток по маминому поручению. Я всегда об этом знала.

- Но вы не знаете, что там?

- Конечно, нет, что-то личное и мамино. Зачем я буду рыться в ее жизни. Она мне наказала - просто передать, что я и сделала. А вам с удовольствием подарю книги. В том числе - прижизненный сборник Гумилева.

- Еще раз - спасибо. Я обязательно приеду. Звоните мне, если потребуется помощь или поддержка. В любое время.

«Есть нечто, - вспомнила Анна слова Генриетты, - что не пропадает в веках и передается из рук в руки…» И возможно, сейчас портрет Гумилева находится в чьих-то руках. Но для Генриетты все уже закончилось: и жизнь, и романы, и вода, подступающая к самому дому, и та волшебная ночь, когда они сидели и беседовали в ее доме. Все позади. Как сказал один поэт, не Гумилев, но тоже из великих:

Зелень лавра, доходящая до дрожи.

Дверь распахнутая, пыльное оконце,

стул покинутый, оставленное ложе.

Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Анна посмотрела на часы и заторопилась на работу.

Татьяна Устинова

О карманных слонах

Каждое утро по моей спальне ходит слон. Он топает, сопит, все роняет, а я сплю, понимаете?!

Телефонный будильник - труля-ля, труля-ля! Дверь в ванную - ба-бах! Вешалки в гардеробе - ды-дынц!

Слон возится очень долго. Он бреется, бодро напевает, открывает воду, выпускает из рук душ, и шланг грохочет по краю ванны. А я сплю. Вернее, я пытаюсь, но не могу! Невозможно спать, когда в комнате слон.

Нет, а можно собираться и не греметь всем, что громыхает, и не ронять все, что падает, и не спотыкаться обо все, что попадается на пути? А можно как-то запомнить, что я тоже человек и у меня фатальная, многолетняя, неизлечимая бессонница, я засыпаю под утро - всегда! - и для меня этот грохот через три часа мутного сна - мучение, пытка?… Нет, а можно хоть раз в жизни собраться тихо и быстро, чтоб я не ныряла под одеяло, когда неожиданно вспыхивает свет и хлещет меня по глазам, чтоб не наваливала на голову подушки, пытаясь спастись от грохота?…

Нет, нельзя. Ничего этого нельзя, слоны тем и отличаются от людей, что никаких таких тонкостей не понимают и понимать не хотят. По утрам они бодры, деловиты, озабоченны и радостно трубят, приветствуя восходящее солнце, даже если никакое солнце вовсе не восходит, а на улице непроглядная темень и дождь!… И я раздражаюсь, раздражаюсь порой до слез, но это ничего не меняет. Слоны не понимают женских слез. Им все равно.

Мы созваниваемся иногда раз в день, а иногда пять - в зависимости от того, как именно сегодня пошла жизнь. Если сын Тимофей зевал по сторонам на английском или получил пару по самостоятельной, то миллион, и каждый раз мне влетает за то, что я плохая мать и не оправдала надежд. Мой вопрос: «Зачем ты тогда на мне женился?!» - остается без ответа, зато я должна немедленно ответить на его вопрос, как жить дальше в свете полученной двойки и имеет ли вообще смысл такая жизнь, раз уж двойка получена. Ну и так далее.

А тут я уехала в Питер, как будто по делам, хотя дел там было кот наплакал, почти не было там дел, но это такое счастье - взять и уехать в Питер, придумав дела!… Там осень висит в воздухе мелкой дождевой пылью, и свинцовая невская вода за дальним мостом перетекает в воду, которой полны небеса, и не понять, где река, где небо, а где дома, серые и мокрые, как все остальное, - в общем, красота!…

И там нет никакого слона!…

Я поздно встала, долго собиралась, никто в это время не трубил, что уезжает и чтоб я собиралась быстрее, сколько можно возиться! - потом еще кофе пила, и тоже очень долго. Я пила кофе и видела себя со стороны, такую прекрасную, свободную, но в то же время деловую, ловко отвязавшуюся от слона, который остался в Москве, и впереди у меня был целый день почти что на мое усмотрение - немного приятной работы, немного приятных разговоров, а потом все, что угодно!…

Официальный костюм - в саквояж. Туфли на шпильках туда же. Джинсы, кроссовки, мокрая куртка, капюшон, то ли утро, то ли вечер, пакет из книжного магазина - ах как я люблю питерские книжные магазины, и Дениса, директора самого большого из них, тоже люблю, и разговаривать с ним одна радость!…

Я долго разглядывала книжки, выбирала, смаковала, а потом еще таскалась по центру, забрела в какую-то картинную галерею, где было представлено современное искусство. С искусством ничего не вышло, ибо никто и никогда не убедит меня в том, что неровно нарисованные карандашом на белом листе бумаги параллельные линии на самом деле есть «Покровская церковь над рекой Чайкой в зимний вечер»!

Но даже это не испортило мне настроения!…

Тут вдруг выяснилось, что день давно перевалил за вторую половину, а мне никто не звонит. Никаких истерик по поводу того, что к завтрашнему дню необходимо собрать гербарий, а также указаний, чего именно хочется на ужин.

А ты вообще помнишь, что я в Питере?… Черт, нет, забыл!…

Я остановилась посреди Невского проспекта, выудила телефон и нажала кнопку. Со всех сторон меня толкали, и дождь припустил, но я стояла.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны…»

Я набрала еще раз и опять прослушала про аппарат.

Но так не бывает!… Телефон у него включен всегда. У нас дети, родители, соседи - однажды мы забыли запереть дверь, собака вышла на площадку и улеглась караулить, и никто не мог войти, и мы мчались с дачи, чтоб забрать собаку, и всю дорогу выясняли, кто, черт побери, не запер эту проклятую дверь и кто, черт побери, не проверил, заперта она или нет… В общем, телефон он не выключает никогда!…

Я опять набрала, и опять никакого толку! И тогда я решила, что, должно быть, деньги кончились, а он, ежу ясно, про это позабыл, вот абонент и не отвечает! Нужно заплатить.

Железный ящик, принимающий деньги, оказался в ближайшем магазине, но в него уже пихал купюры какой-то дядька, и мне пришлось ждать. Автомат зудел, пищал, выплевывал бумажки, дядька подхватывал и пихал обратно. В общем, было ясно, что это надолго, и я отошла в угол, где тихо возилась какая-то барышня, торговавшая «цветочными композициями» и сувенирами.

Сердце у меня колотилось, и спине было мокро.

Дело в том, что когда-то, давным-давно, так уже было - я звонила, а он не отвечал. Я долго звонила, а он все не отвечал и не отвечал. Я рассматривала сувениры и неотвязно, тяжело думала, как все было тогда.

Мы ссорились ужасно, как не ссорились ни до, ни после. Мы на самом деле больше не хотели слышать и понимать друг друга, а это почти невозможно вынести, особенно когда уверен, что второй - всегда, по определению, от начала и до конца мира! - на твоей стороне. Мы перепутали все стороны, как в пургу, когда стоит на секунду закрыть глаза, и ты уже не знаешь, куда идти, и замерзаешь в двух шагах от собственного дома. Просто потому, что не знаешь, где именно дом!…

Мы ссорились, и я удалилась в пансионат, потому что не могла его видеть, и присутствия рядом выносить не могла, и разбираться ни в чем не могла, устала.

Оттуда я ему позвонила, и телефон у него не работал.

Не знаю, почему я тогда так перепугалась, до слез, до истерики. Должно быть, потому, что со всей силой своего недюжинного воображения представила, что теперь так будет всегда - я буду звонить, и его телефон будет «вне зоны», и я даже никогда не смогу сказать ему, какое он чудовище и как я его люблю!…

Должно быть, я набрала номер раз тридцать подряд, а он все не отвечал, и я поняла, что жизнь моя кончилась - здесь и сейчас, в этом чертовом пансионате, куда я удалилась, чтобы пострадать как следует, и наказать его, и…

И тут он перезвонил.

Я трогала сувениры в цветочной лавочке, посматривала на дядьку возле автомата, который все не уходил, и вспоминала.

Он тогда испуганным голосом спросил, что случилось. А я голосом трагическим спросила, почему у него выключен телефон.

Тогда он шумно, как слон, выдохнул и объявил, что телефон не выключен, а просто он с тестем в подполе клал кирпичи. А телефон, стало быть, в подполе не принимает. Сигнал слаб.

На заднем плане тесть, то есть мой папа, голосом громовым отдавал какие-то указания. Он в драму всей нашей жизни посвящен не был и не желал посвящаться.

Как я потом неслась домой!… Как пихала вещи в сумку, как ждала машину, которая должна была довезти меня «в город», как подгоняла водителя - быстрей, быстрей!…

И все обошлось.

«Слон карманный» прочитала я на этикетке и вдруг как будто проснулась. «Карманный слон» представлял собой игрушку с ладонь величиной. Он был сшит из плюша, и у него были бусинки-глаза, смешной хобот, и голова болталась, как будто кивала.

Дядька ушел, я подскочила к автомату и стала бестолково пихать в него деньги, автомат зудел и плевался, но я все совала и совала, и в конце концов засунула довольно много, а потом еще выжидала время, когда «платеж пройдет», перебирая разнообразных слонов.

И вдруг он позвонил, очень недовольный.

- Зачем ты мне опять положила кучу денег?! Сто раз тебя просил - не клади, не клади! Я не люблю, когда у меня на телефоне…

- Он у тебя не работал! - пискнула я.

Я сообщила ему, что он бесчувственный и разговаривать с ним совершенно невозможно, а также, что я завтра приеду. Он сказал:

- Наконец-то!

- И давай в следующий раз поедем в Питер вместе.

Он ответил:

- Давай!

И я пошла и купила слона карманного.

Они добрые, сильные и выносливые, и очень страшные, если их разозлить как следует. Они топают, фыркают, все роняют, и тонкости им неведомы.

Но когда каждое утро по моей спальне ходит слон, я точно знаю - все хорошо.

Людмила Мартова

Зеркало графа Дракулы

Нужно обладать определенной смелостью, чтобы иметь в лучших подругах профессиональную модель. По крайней мере, Кате Брусницыной нравилось думать о себе, что она смелая. У нее самой внешность была вовсе не модельная, а совсем даже обычная. Среднего роста, с ничем не примечательной фигурой и простеньким, хоть и милым личиком, живым и выразительным благодаря большим ясным глазам.

Волосы русые, прямые, спускающиеся ниже лопаток, не отличающиеся буйством кудрей, но довольно густые и блестящие. Это бабушка еще в детстве приучила Катю мыть их яичным желтком, и привычке Катя не изменяла даже сейчас, когда шампуней и кондиционеров в магазинах стало столько, что глаза разбегались. Одевалась она тоже простенько, поскольку зарплата медсестры с такими понятиями, как «имидж» и «стиль», не сочеталась. Джинсы, футболка летом, свитерок зимой, куртка практичная и немаркая, обязательно с капюшоном, яркий шарф, подаренный подругой Миленой, про который та говорила, что он - «акцент».

Кате нравилось считать, что акцент у ее шарфа французский, потому что Милена привезла его из Парижа. Сама Катя в Париже никогда не была, да и вряд ли будет. Какая заграница на ее зарплату. Турция если только.

Милена же по Парижам, Миланам и Лондонам раскатывала постоянно. Она работала в крутом питерском модельном агентстве, регулярно получавшем приглашения на показы, в том числе и за границей.

Милена с самого детства была красавицей, не то что простушка Катя. Своей подругой Катерина очень гордилась и нисколько рядом с ней не комплексовала. Это бабушка ее научила - никогда не расстраиваться по поводу того, что ты не можешь изменить.

Она точно знала, что подруга ее любит. Вот и в гости в Питер пригласила, потому что соскучилась. Даже не написала, а в кои-то веки позвонила и позвала пожить у нее недельку.

Именно поэтому сейчас Катя тряслась на верхней полке плацкартного вагона, билет в который был куплен из экономии, и размышляла о своей смелости и решительности, с которыми она направлялась навстречу приключениям. Почему-то в том, что приключения будут, Катя даже не сомневалась.

Впервые в Питер Катю привезла бабушка, и было это классе в шестом. Именно тогда Катя в первый раз увидела Эрмитаж, Медного всадника, величественный Исаакий, не падающую колоннаду Казанского собора, с первого взгляда и навсегда влюбилась в Невский, обалдела от фонтанов Петергофа, в общем, выполнила всю ту обязательную туристическую программу, которая была хорошо знакома любому российскому гражданину.

Уже потом, когда сюда перебралась Милена, регулярно ездившая к ней на каникулах Катя узнала совсем другой Питер, не пафосный, не парадный, с облезлыми дворами-колодцами, облупившейся лепниной фасадов, темными мрачными арками, отчаянно пахнущими мочой. Узнала и полюбила.

Жизнь шла своим чередом, Милена окончила институт культуры, Катя - медучилище.

Подруга уже вовсю ходила по подиуму, летала в загранкомандировки, в ее мире было много музыки, света, сплетен и интриг, она крутила захватывающие романы, влюблялась, ссорилась, мирилась, с шиком носила меха и непринужденно ездила на дорогих автомобилях. У Кати жизнь состояла из уколов, прогреваний, компрессов, сменяющихся пациентов, не все из которых были приятными в общении.

Вдобавок заболела бабушка, мучительно уходила из жизни, цепляясь за нее до последнего худенькими ослабшими руками. Катя всегда была рядом, по ночам согревала вырастившие ее руки своим дыханием, укутывала бабушке ноги, давала попить. Стало не до Питера с его огнями и манящей жизнью, как и Милене стало не до нее и ее таких скучных, серых, горестных проблем.

Так и получилось, что в последний раз в столь любимый ею город на Неве Катя ездила, страшно сказать, семь лет назад. И вот теперь он ждал ее снова, и она всю ночь не смыкала глаз, предвкушая, как это будет.

Милена встречала ее на перроне, что было неожиданно и потому особенно приятно. Катя невольно залюбовалась подругой - высокой, тоненькой-тоненькой, с бесконечными ногами, высокой грудью, длинными платиновыми волосами, разбросанными по спине ярко-алого пуховика в художественном беспорядке, которого можно добиться лишь годами практики. Катя поплотнее натянула вязаную шапку, под которой скрывался обычный «конский хвост» - прическа, подходящая на все случаи жизни.

Высокие каблуки, сладкий, совсем не утренний аромат тяжелых духов, маленькая блестящая сумочка на цепочке, перекинутая через плечо, буклированный, сложно завязанный шарф, тот самый «акцент», наличие которого Милена считала строго обязательным. Катя похвалила себя, что в спешке не забыла свой шарф, надела тоже.

- Катька! - Милена завизжала от радости, повисла у подруги на шее. - Как же я рада, что ты приехала! Бессовестная ты, совсем меня забыла.

- Как же я могу тебя забыть? - Катя тоже счастливо засмеялась. - Ты моя самая лучшая подруга, самая любимая. Миленчик, как же я по тебе соскучилась. Ты сегодня не работаешь? Со мной будешь?

- Почти. - Подруга лукаво улыбнулась и тут же начала командовать, как делала всегда, по давно укоренившейся привычке. В их паре Мила Фалькова, то есть сейчас, конечно же, Милена Фальк, всегда была ведущей, а Катя Брусницына - ведомой, но ее такое распределение ролей совсем не смущало. - Сегодня мы едем смотреть площадку моих завтрашних съемок. Это часа на два-три. Свет выставить, локации определить.

- Слушай, Милка, а изменения в программе возможны? Зачем мне с тобой тащиться на твою работу. Я тебя там только отвлекать буду, я же в фотосессиях твоих не смыслю ничего. Ты поезжай, а я в Русский музей сгоняю.

- О-о-о-о, началось в деревне утро, - Милена картинно закатила глаза. - Вот не берут тебя годы, Брусницына, и не учат ничему. В планах по-прежнему Русский музей. Но! - тут она подняла вверх указательный палец с нежным нюдовым маникюром. - Так как я давно тебя знаю, то основательно подготовилась к твоему приезду. В общем, фотосъемка у меня назначена в очень даже историческом месте. Там интерьеры - закачаешься, и история такая, что кровь в жилах стынет. В общем, тебе понравится, тем более что это место как будто специально для тебя предназначено.

- Почему это? - удивилась Катя.

- Потому что это особняк Брусницыных.

Что и говорить, Милене всегда удавалось удивить свою подругу, удалось и сейчас. При том, что Катя действительно хорошо знала историю Питера, о доме Брусницыных, приходившихся ей то ли однофамильцами, то ли даже предками, она слышала впервые.

- И где этот особняк? - заинтересованно спросила она.

- На Ваське. Кожевенная линия, если тебе это о чем-то говорит. Вообще-то это территория завода, который давно закрыт и разрушается потихоньку. Но административное здание там такой красоты, что закачаешься. На втором этаже сохранились первозданные интерьеры, в которых даже кино снимали. И «Шагал-Малевич» Митты, и «Матильду» скандальную, и «Анну Каренину» Соловьева. Там дом Вронского был. Вот скажи мне, Брусницына, ты разве можешь отказаться увидеть дом Вронского?

- Не могу, - засмеялась Катя. - Нет, все-таки какое ты чудо, Милка! И как ты только этих Брусницыных нашла?

- Ну, положим, нашла не я, а один очень близкий мне человек, - загадочно сказала Милена. - Вообще-то это памятник федерального значения, только до него никому дела нет, поэтому он разрушается прямо на глазах. Между прочим, туда сейчас фотосессии не пускают и экскурсии тоже, но Влад договорился. Так что, Брусницына, это уникальный шанс, зацени.

- А кто это - Влад? - спросила Катя, когда они уже забрали с подземного паркинга машину - маленький, юркий, ярко-красный «Фольксваген-Жук».

По фотографиям в Инстаграме Катя знала, что раньше у Милены был «БМВ», большой, тяжелый, основательный, но надо было признать, что стильная маленькая машинка подруге очень шла.

- Это мой молодой человек, - Милена озорно улыбнулась и тряхнула своими тщательно уложенными волосами. - Он из очень богатой семьи. Они владеют ювелирным домом, для которого мы завтра и проводим фотосессию. Мы с ним познакомились на одном из показов, и он загорелся, чтобы моделью для их новой коллекции была именно я.

- У вас с ним серьезно?

Милена засмеялась, ловко встраиваясь в поток идущих по Лиговке машин.

- Катька, с тебя можно с ума сойти, честное слово. У нас с ним роман. Очень красивый. С букетами, шампанским и ужином на питерских крышах. Причем все это - и шампанское, и цветы, и ужины - очень дорогое. Еще у нас секс, от которого он дуреет, а я нет. И именно это обстоятельство заставляет меня думать, что замуж я за него вряд ли пойду.

- А он зовет? - Кате вдруг стало обидно за неизвестного ей Влада.

Милена снова вздохнула.

- Кать, ты просто бронтозавр какой-то. Если я захочу, то позовет, куда денется. Но я не хочу.

- А машину эту тебе он подарил?

- А, эту… Нет. То есть да, это машина его сестры. Она сейчас в Англии учится, так что ей пока без надобности, а я свою машину продала, осталась временно без колес, вот он и дал попользоваться.

- А почему продала?

- Ка-а-а-ать, - теперь уже в голосе Милены звучала легкая укоризна. - Зачем люди продают машины? Поменять решила. И вообще это неинтересно. Давай, рассказывай, как ты живешь.

Рассказывать было решительно нечего. Ну, живет она в бабушкиной квартире, в которой никак не соберется сделать ремонт. Ну, ходит каждый день на работу. Ну, дежурит ночами, чтобы заработать побольше.

В свободное время читает книги, смотрит фильмы, научилась вышивать крестиком. Пожалуй, и все.

- Катька, как можно так жить? - В голосе Милены звучал неприкрытый ужас. - Это же тоска серая. Если бы я так одну неделю провела, то с крыши бы спрыгнула. А ты годами в этой мгле обитаешь. Неужели тебе не хочется, чтобы за окнами Нью-Йорк с высоты пятидесятого этажа…

- Хочется, - кивнула Катя. - Конечно, хочется. Но я совершенно спокойно воспринимаю тот факт, что никогда в моей жизни этого не будет.

- А в моей будет, - в голосе Милены вдруг послышались близкие слезы, Катя внимательно посмотрела на подругу, но та уже полностью овладела собой. - Обязательно будет. Все, вылезай, приехали.

В двухкомнатной квартире, старой, запущенной, с кое-как сделанным косметическим ремонтом, было темно, пыльно и сильно захламлено. Вдоль узкого коридора стояли какие-то узлы и коробки, об одну из которых Катя сильно стукнулась, зашипела, заскакала на одной ноге, потирая ушибленную вторую.

- Милка, ну как ты в таком бардаке живешь?

- Да некогда мне убирать. При моем ритме жизни, то съемки, то поездки, вернешься домой в три часа ночи - и спать, в полдень вскочишь, а уже бежать пора.

- Ну, давай, пока я здесь, я тебе генеральную уборку сделаю, - со вздохом предложила Катя. - На какое-то время хватит.

- Ага, а потом снова приедешь. - Милена уже скинула свой красный пуховик, сунула его, не глядя, в какой-то угол и теперь махала Кате рукой с порога кухни. - Да брось ты, Катька, все равно я отсюда съезжаю.

- Куда? - удивилась Катя. - Другую квартиру снимаешь? А зачем, тебе же так этот район нравился.

Подруга замялась, но на самую малость, на долю секунды, не больше.

- Да нет, я квартиру себе купила.

- Ух ты, так это же здорово, ты теперь настоящая петербурженка будешь. Покажешь?

- Что?

- Квартиру новую, балда.

- Не, Кать, она на самом краю Питера, в одном из новых районов. Далеко тащиться. Да и ремонт там идет. К Новому году обещали закончить, вот я потихоньку вещи и собираю. Чтобы потом не сразу. Все, я варю кофе, раздевайся уже, заботушка.

Теперь в голосе подруги сквозило раздражение, и Катя привычно почувствовала себя нескладной обузой. Она скинула свой немаркий пуховичок, пристроила его на вешалку, положила рядом рюкзачок, который носила вместо сумки, закатила в угол чемодан, старый, потрепанный, но удобный.

Когда она прошла в кухню, Милена уже хлопотала у кофеварки. Засыпала кофе, запах которого плыл по кухне, дурманя голову.

- Так, еды нормальной нет, поэтому ешь бутерброды, - скомандовала Милена. - Через сорок минут выдвигаемся на Ваську. Игнат отписался, он уже там.

- А кто такой Игнат?

- Фотограф, с которым будем работать. Он, вообще-то, классный парень и специалист хороший.

Влад три недели ждал, пока у Игната «окно» в расписании появится. У него лист ожидания такой, что более именитые фотографы позавидуют. Он так свет выставляет, что обалдеть можно. Да и вообще… С ним интересно. Сама увидишь. В общем, ты пока ешь, а я пошла собираться.

Бутерброды оказались прекрасными, кофе крепким. Катя даже глаза зажмурила от удовольствия, так ей было вкусно. Впрочем, сидеть без дела она не любила, поэтому быстро подключилась к вайфаю, влезла в Интернет и с интересом погрузилась в увлекательную историю особняка Брусницыных, в который ей предстояло отправиться.

Неграмотный крестьянин Николай Мокеевич Брусницын приехал в Петербург в 1844 году, а тремя годами позже основал небольшое кожевенное производство, на котором изначально работало всего-то десять человек. Дела пошли на лад. Николай Мокеевич стал купцом, женился, создал крепкую многодетную семью. Кожевенная мастерская Брусницына процветала. Чуть позже здание, в котором она располагалась, было перестроено, дело расширено до настоящего кожевенного завода на боо работников, а для себя Брусницыны обустроили роскошный особняк.

Личные покои семьи располагались на втором этаже. К примеру, там был Красный кабинет, он же бильярдный зал. Стол с зеленым сукном сделали на заказ, и над ним висела люстра с ручкой, которая позволяла опускать ее пониже. Стол исчез в перипетиях революции и Гражданской войны, но люстра, если верить Интернету, висела в особняке до сих пор.

Попасть в Красный зал можно было из оранжереи или столовой. Из столовой туда вела потайная дверца. Встроенные угловые диванчики, обитые дорогим материалом, ныне сильно потрепанным временем, и два шкафа для хранения бильярдных принадлежностей сохранились до наших дней, а вот дорогой, тяжелый, вручную сотканный занавес, который отделял зал от оранжереи, не пропуская даже случайного луча света, был утерян. И витражные стекла, установленные вместо дверей, теперь прекрасно пропускали свет, словно наполняя огромное пространство воздухом.

В парадной столовой сохранился дубовый резной буфет. Когда-то стены здесь были обтянуты тончайшей белой кожей изумительной выделки. Не зря, нет, не зря жившие здесь богатеи владели собственным кожевенным производством! Показывали гостям товар лицом, так сказать. В центре столовой когда-то стояли овальный стол и обитые все той же кожей стулья из расчета на шестьдесят персон. Интересно, что стол и стулья пережили все смутные времена и пропали лишь в начале двухтысячных годов. Кожу же со стен содрали гораздо раньше.

Резной потолок столовой удачно дополнял деревянные резные панели, украшавшие стены. Именно за одной из них и прятался потайной ход в бильярдную. Бронзовые люстры и светильники наполняли столовую мягким уютным светом. Бараньи головы из дерева украшали входные двери и одновременно являлись символом успешной торговли.

Был в особняке и танцевальный зал, который называли Белым. Оформили его в стиле Людовика Пятнадцатого. Читая об этом, Катя невольно вспомнила любимое бабушкино выражение «в стиле Луев». Бабуля использовала его тогда, когда хотела охарактеризовать что-то слишком помпезное и претенциозное.

Стены, потолок и двери Белого зала архитектор, нанятый Брусницыными, оформил лепниной с растительными орнаментами, изображением музыкальных инструментов, изящных женских головок, сатиров и амуров. До нашего времени сохранился мраморный камин с резными фигурами по бокам. Когда-то над камином висело зеркало, и каждый входящий в зал мог видеть отражавшееся в нем свечение от люстр и настенных бра.

К Белому залу примыкала курительная комната, бывшая одним из самых ценных помещений дома. Ее оформили в стиле мавританской шкатулки, в декоре которой многократно повторялась надпись «Слава Аллаху». Совершенно непонятно почему.

Николай Брусницын скончался в 1882 году. Производство и особняк перешли к его сыновьям: Николаю, Александру и Георгию. Бизнес ширился и процветал. Братья позволяли себе подолгу жить за границей и из одной такой поездки, по поверью, привезли большое зеркало, принадлежащее самому графу Дракуле. Зеркало, которое до этого висело в одном из итальянских палаццо, где покоился прах графа, было повешено в одной из гостиных брусницынского особняка.

Вскоре обитатели дома заметили, что чувствуют недомогание после того, как посмотрелись в зеркало. Крутило живот, кружилась голова, болело сердце, выворачивало кости. Внучка старого Брусницына, которая любила вертеться возле зеркала больше всех, вскоре вообще заболела так серьезно, что умерла. На семейном совете было принято решение спрятать проклятый предмет в кладовке.

После революции братья Николай и Георгий приняли разумное решение уехать из России. Вместе со своими семьями они отбыли за границу, а вот Александр Брусницын продолжил фамильное дело и после национализации завода остался им руководить в статусе главного инженера и председателя Коллегии заводоуправления. Располагалось оно в том самом особняке, который у Брусницына, разумеется, отобрали.

Старинное зеркало достали из кладовки и повесили в кабинете заместителя директора. Через несколько дней он исчез, и тело его так и не было найдено. По заводу поползли нехорошие слухи. Они многократно усилились, когда один из рабочих, будучи материалистом и не веря в мистику и чертовщину, на спор со своими приятелями тоже посмотрелся в зеркало и также пропал бесследно через несколько дней. После этого кабинет заколотили от греха подальше, а вскоре и заводоуправление перевели в совсем другое здание.

В мае 1919 года Александр Брусницын был арестован. Годом позже коллектив рабочих написал письмо в его защиту, с ходатайством об освобождении купца выступило и Московское отделение Красного Креста. Александр Николаевич был освобожден, вот только к кожевенному заводу, созданному его отцом, а теперь носящему имя Радищева, никакого отношения больше не имел.

В перестройку завод закрыли. Особняк Брусницыных получил статус памятника культурного наследия, и в 1993 году были отреставрированы Белый зал и столовая. Какое-то время в здании располагались частные фирмы, затем оно было закрыто и использовалось только для экскурсий и фотосессий, а сейчас сюда вообще перестали пускать посетителей, поскольку особняк ветшал и рушился на глазах.

Где-то в нем по-прежнему находилась таинственная комната с висящим на стене магическим зеркалом, но никто из смельчаков, пытавшихся его отыскать, не преуспел в этом загадочном и опасном деле. На этом история особняка Брусницыных заканчивалась. Кате было так интересно, что у нее даже кофе остыл. Она хотела сварить новый, но поостереглась нажимать на непонятные кнопки, чтобы ненароком не сломать чудо-агрегат.

Милена была права. Теперь Кате очень хотелось посмотреть на особняк своими глазами, и ни за какие коврижки она не отказалась бы сопровождать Милену на подготовку к завтрашним съемкам. Пусть Милка и неведомый Игнат работают, а она, Катя, никому не мешая, просто побродит по старым залам, подышит воздухом давно ушедшей эпохи, представит, как все было, когда тут еще жила большая семья Брусницыных.

И все-таки интересно, родственники они ей или однофамильцы?

Когда Милена и Катя приехали на Васильевский остров, уже стемнело. Большой особняк выглядел пустынным, лишь на втором этаже светились несколько окон, видимо, в тех самых помещениях, которые и готовили к съемке. Катя вдруг поняла, что вряд ли сможет осмотреть весь дом, вечером здесь было слишком темно, и совершенно непонятно, можно ли включать свет в остальных покоях. Поняла и огорчилась. Особняк влек ее, в нем была какая-то тайна, которую Кате хотелось разгадать.

Пока Милена парковала свою маленькую машинку, Катя, задрав голову, стояла у парадного хода. Если верить описанию, за ним ее ждала мраморная лестница, ведущая на второй этаж, с резными, тоже мраморными перилами. Правда, лестница освещалась только дневным светом, а значит, и ее разглядеть не получится…

- Ты чего застыла? Этот ход заколочен давно, пошли в обход. Нас там уже Влад ждет, и Игнат тоже.

Милена от нетерпения пританцовывала на мокром, словно немного осклизлом асфальте.

- Милка, а ты историю этого особняка читала?

- Чего? - удивилась Милена. - За каким лешим мне могло это понадобиться? Дом и дом. Старинный, когда-то дорогой, ныне рухлядь. Но для съемок место хорошее, атмосферное. Уходящая натура, так сказать.

- И что, тебе совсем неинтересно? Какие люди здесь жили раньше? Чем занимались?

- Брусницына, в тебе что, голос крови заговорил, что ли? - В голосе Милены теперь слышалась неприкрытая насмешка.

- Нет, но это же здорово - своими глазами увидеть то, о чем ты прочитал.

- Мечтаешь найти зеркало графа Дракулы?

- Ну вот, а говоришь, что не читала, - упрекнула подругу Катя, но Милена только рукой махнула.

- Да про это весь Питер знает, это ж ты у нас из провинции, вот тебе все в диковинку. Пошли уже, мне не улыбается весь вечер на это потратить.

Девушки обошли особняк, нашли открытую дверь и наконец оказались внутри.

В здании оказалось не намного теплее, чем на улице.

- Здесь же не топят, - ответила Милена, прочитав в Катином взгляде незаданный вопрос.

- А как же ты завтра тут сниматься будешь?

- А у нас фотосессия, рекламирующая ювелирные изделия. Я ж тебе говорила, что родители Влада создали свой ювелирный дом. А с чем лучше всего сочетаются бриллианты, сапфиры и платина?

- С чем?

- С мехом, балда. - Милена весело засмеялась. - Так что завтра я буду закутана в соболя, не замерзну.

Катя снова попыталась представить себе жизнь, в которой могли быть старинный особняк с оббитыми шелком стенами, свет бронзовых люстр, мерцающий в загадочных зеркалах, таинственный отблеск бриллиантов, меха на обнаженных совершенных женских плечах. Попыталась и не смогла. Слишком далек был этот мир от тусклого света единственной лампочки в сестринской комнате, больничного запаха, словно въедающегося в кожу и волосы, смеси хлорки, страха и страданий.

- Здравствуй, Милена, ты сегодня даже не опоздала? - Им навстречу шел молодой человек, высокий, отлично сложенный, но все-таки немного худощавый.

Черты лица у него тоже казались тонкими, на изящном носу сидели очки, которые ему очень шли. Впрочем, как и одежда: джинсы, плотно облегающие мускулистые ноги, тонкий шерстяной пуловер с графическим рисунком и небрежно намотанный вокруг шеи шарф.

- Владюш, не роняй мой имидж в глазах подруги. - Милена подскочила и ловко чмокнула молодого человека в щеку. - Кстати, познакомься, это Катя, мы с ней с детства дружим.

- Правда? - Влад, казалось, сильно удивился. - В жизни бы не подумал.

Кате стало обидно. Понятно, что она своей скромной одеждой и унылым внешним видом совершенно не подходит красавице Милене, но зачем уж так откровенно давать понять, что «каждый сверчок знай свой шесток»? Она почувствовала, что против воли краснеет, и сердито нахмурилась. Не хватало только, чтобы этот богатей понял, что смог ее смутить.

- Милка, давай, проходи, я уже свет выставил, так что репетнем сейчас и разбежимся по своим делам, - вниз по лестнице сбежал еще один молодой человек, тоже высокий, но довольно крепкий, с бритой налысо головой, одетый в толстовку с капюшоном, свободные джинсы и ботинки на толстой подошве.

Все это было немаркое, практичное, демократичных марок. Парень был из того же мира, что и Катя, и она внезапно почувствовала к нему сильную симпатию, хотя обычно ей было несвойственно мгновенное расположение к совсем незнакомым людям.

- Привет, Игнасио, - в голосе Милены сквозило легкое пренебрежение.

Еще бы, парень всего-навсего фотограф, к тому же начинающий, пусть и подающий надежды, но точно не ровня сиятельному Владу. Кате стало противно, и еще подумалось, что за те годы, что они провели врозь, ее подруга все-таки сильно изменилась.

- Здравствуйте, прекрасная незнакомка. - Игнат подошел к Кате, взял ее руку в свои, проникновенно заглянул в глаза, и она вдруг застыла, как громом пораженная.

От тепла его рук у нее словно ток пошел по венам. Она даже перестала чувствовать стыл ость заброшенного дома, словно враз согрелась.

- Я Катя, - тихо сказала она.

- А я Игнат. Хочешь, когда мы закончим, я тебя сфотографирую? Ей-богу, ты страшно подходишь к атмосфере этого места.

- Я? - Катя даже засмеялась от такого нелепого предположения.

- Да. Ты. Такое чувство, словно ты тут родилась.

- А она тоже Брусницына, - с удовольствием сообщила Милена и засмеялась, увидев мелькнувшее на лице Влада удивление. - Представьте, вот будет прикол, если выяснится, что она этим Брусницыным этот, как его, потомок. Катька, изучай закон о реституции, вдруг ты сможешь претендовать на возвращение тебе этой развалины. Правда, восстановить ты ее все равно никогда не сможешь, так хоть продашь. Место-то козырное.

За разговорами они поднялись по лестнице и вошли в одну из больших комнат, где, по всей видимости, и предстояло провести съемки. Вся троица сразу утратила к Кате интерес, занявшись работой. Игнат включил яркие лампы, выстроенные по какой-то только ему понятной схеме, Милена встала внутрь светового круга, начала принимать разные позы, а Влад достал откуда-то небольшой чемоданчик и, открыв его, стал доставать украшения: колье, серьги, браслеты и кольца.

Кате хотелось посмотреть, но было неудобно мешать.

Поэтому она отошла к окну и начала потихоньку оглядываться, чтобы понять, где именно находится. Да, точно, это столовая. Вот бараньи головы на дверях, вот дубовые резные шкафы, вот кованые бронзовые светильники и изумительной работы люстра, сверкающая тысячей огней. До чего же красиво.

- Оригиналы? - услышала она голос Милены, немного хриплый. Неужели успела простудиться?

- Нет, имитация, конечно, - голос Влада был спокойным, даже ленивым. - На два дня муторно организовывать охрану.

- Охрану? - Катя услышала свой голос и даже удивилась, поскольку вовсе не собиралась вмешиваться.

- Девушка, каждое из этих украшений, в оригинале, конечно, стоит сотни тысяч долларов, а некоторые и миллионы, - голос Влада теперь звучал высокомерно. - Конечно, завтра их привезет сюда охрана и будет находиться здесь, пока съемка не закончится. Кстати, Милена, давай еще раз сверим список людей, которых завтра сюда пропустят.

- Ок, ты, я, Игнат, разумеется, Катя. Она моя подруга, и это не обсуждается. Гримерша моя, еще ассистентка, которая поможет мне переодеваться. Все. Игнат, с тобой кто-нибудь придет?

- А кто мне нужен? - изумился фотограф. - Я птица гордая, конечно, но пока не высокого полета, мне помощники не полагаются, я свой скарб на своем горбу ношу. Основное оборудование я тут оставлю, а уж кофр с камерой и сам дотащу, тем более что я его никому никогда не доверяю.

Работа спорилась еще примерно с час. Милена, Игнат и Влад определили все локации для съемок. Часть украшений Милена должна была демонстрировать, стоя у окна, другую часть - у камина, третью - в дверях, четвертую - на обитом потертым бархатом диване. Влад тщательно помечал в специальном блокноте последовательность смены коллекций, а Игнат прикидывал, как быстро сможет переставить софиты, разворачивал дополнительные зонтики, дававшие нужную тень.

- При свете дня немного по-другому будет, - деловито сказал он, - но это я быстро настрою. Потом, когда стемнеет, свет зажжем и часть кадров при искусственном освещении отщелкаем, тоже красиво будет.

Закончили они часам к девяти вечера, когда Катя, не спавшая в поезде ночь, уже совсем устала и замерзла.

- Это всегда так? - шепотом спросила она у Милены, остававшейся бодрой и свежей.

- Бывает еще хуже, - ответила та. - Это же только кажется, что у моделей жизнь - малина, а на самом деле так пахать не каждая согласится.

- Я бы тебя подвез. - Катя и не заметила, как к ней подошел Игнат, и оцепенела, попав под магический взгляд его глаз. - Да вот беда, я у нас нынче безлошадный.

- Она ко мне приехала, а я, как известно, на машине, спасибо Владу, - подруга кинула на того кокетливый взгляд. - Так что, Игнасио, гуляй мимо, у нас сегодня девичник.

Катя внезапно почувствовала, что огорчена тем, что вечер продолжится без Игната. Но тот, казалось, совсем не расстроился.

- Ладно, понял, не дурак, был бы дурак, не понял. Тогда до завтра, красавица Катя. И имей в виду, завтра работу закончим, и я тебя обязательно сфотографирую, поняла? Так что готовься.

Катя, как завороженная, кивнула, чувствуя, что ее заливает невесть откуда взявшимся счастьем.

От обилия эмоций и впечатлений она так устала, что заснула практически сразу, как они с Миленой вернулись в квартиру на Литейном. Даже на кухонные посиделки сил у нее практически не осталось, на что Милена отреагировала хоть и с усмешкой, но довольно благожелательно.

Зато утром Катя проснулась в семь утра, выспавшаяся, прекрасно отдохнувшая. Мысли ее то и дело возвращались к вчерашнему дню. Она вспоминала добрые глаза Игната, его улыбку, обращенную к ней, Кате, и в ней невольно оживали давно похороненные под ежедневной рутиной мечты. А что? Игнат сказал, что она красивая и он хочет ее снимать. А он фотограф, у него взгляд профессиональный, вдруг он действительно видит в простенькой, замученной жизнью и хроническим безденежьем медсестре волшебную принцессу, которую просто нужно расколдовать?

Тут Катя вспомнила Влада и невольно вздрогнула. Тот, в отличие от Игната, был холодным, надменным. Понятно, почему Милена не в восторге от романа с ним. Вот уж кто эгоист, думающий только о себе. Катя вспомнила, как на обратном пути подруга вскользь обронила, что у Влада не самые простые отношения с его богатой семьей, он мечтает выйти из семейного бизнеса и стать художником, но не может, потому что деспотичный отец считает его продолжателем своего дела. Вот уж воистину богатые тоже плачут.

Утро тянулось невыносимо медленно, но все-таки оно прошло. К двум часам они приехали на Васильевский остров и подошли к особняку, который при свете дня выглядел одновременно и более величественно, и более жалко. Кате вдруг стало физически больно от того, что это здание, построенное умными, работящими, порядочными людьми, теперь разрушается, оставшись без хозяйского пригляда.

Они вошли внутрь, поднялись по черной лестнице и через пять минут оказались в столовой, где уже сновали люди. Игнат был здесь и, увидев Катю, поспешил к ней с такой искренней, открытой улыбкой, что она снова вспыхнула, засияла в ответ, понимая, что на ее лице, как в открытой книге, можно прочитать все испытываемые ею чувства. Впрочем, ей было наплевать, что о ней подумают. Пожалуй, впервые в жизни.

Влад тоже был здесь. Он ни на шаг не отходил от стоящего на одном из подоконников большого кожаного кофра. Тот был уже открыт, и издали Катя увидела, что внутри кофр представляет собой что-то среднее между комодом и шкатулкой. Множество отделений, обитых бархатом, открывались и выдвигались, в закрытом состоянии надежно укрывая от посторонних глаз скрытые в них драгоценности.

Неподалеку стоял молодой быкообразный человек, в котором сразу угадывался охранник. Второй такой же, словно брат-близнец, стоял у дверей, ведущих на лестницу, внимательно осматривая всех входящих и выходящих из комнаты. У другого окна расположилась миловидная девушка, у которой тоже был с собой огромный чемодан. В нем, как поняла Катя, подойдя поближе, помещались гримировальные принадлежности. Рядом на треноге стояло большое зеркало с несколькими яркими лампочками, а перед ним стул, на который почти сразу уселась Милена.

Игнат вернулся в фотозону, поправлял свои бесконечные зонтики и лампы, то включал их, то выключал, добиваясь идеального освещения. Еще в комнате стояла большая вешалка на колесиках, такие обычно использовались в магазинах одежды, и на ней висели четыре шубы. Соболиная, из чернобурки, из белоснежного песца и из серебристой норки - бесценное обрамление для уникальной Милениной красоты и бриллиантового блеска украшений.

Странно, но сегодня Катя не чувствовала себя чужой среди всего этого великолепия.

То ли тепло, исходящее от Игната, то ли возможная ее принадлежность к старинному роду, в чьем особняке она сейчас стояла, полностью лишили девушку привычной робости. Она ждала начала съемок, потому что ей было интересно увидеть преображения Милены, но и особняк посмотреть хотелось, тем более что часа через два снова стемнеет.

Решив, что она успеет пройтись по залам и кабинетам особняка Брусницыных до начала фотосессии, Катя двинулась к дверям.

- Ты куда? - окликнула ее Милена.

- Особняк посмотреть.

- Погоди, ты мне тут нужна. У меня ассистентка заболела, не сможет приехать, а мне нужно, чтобы кто-нибудь помогал мне переодеваться. Верочка, - Милена кивнула на визажиста, - одна не справится. Не мальчиков же просить. Ты мне поможешь?

- Конечно! - воскликнула Катя. - Милка, я так рада оказаться хоть немного полезной.

Съемка началась. Милена, облаченная в шелковую черную комбинацию с дорогими кружевами и прозрачные черные чулки на стройных ногах, дополнительно удлиненных тонкими шпильками, надевала с помощью Кати то одни, то другие серьги, которые Влад доставал из своего волшебного сундука.

Менялись браслеты, серьги, ожерелья и кулоны, пушистый мех сменялся гладким, темный - светлым, струились длинные Миленины локоны, ловко сновали руки визажистки, освежающие грим, меняющие цвет помады, промакивающие капли пота от жарких софитов.

Щелкал затвор фотоаппарата. Игнат снимал сверху, снизу, сбоку, стоя, лежа. Катя против воли любовалась и им, и меняющей позы Миленой. Сейчас они выглядели единым целым, два профессионала, занятые делом. Она даже не поняла, почему вдруг прозвучало слово «стоп».

- Что, уже все? - огорчилась Катя.

- Перерыв. - Игнат засмеялся, подошел и обнял ее за талию. - Отдохнуть надо. Сейчас люстру включим, я свет перенастрою, и вторую серию отщелкаем. Девчонки, вы отдохните пока.

Влад захлопнул дверцы кофра, достал с подоконника термос, разлил в пластиковые чашечки кофе. Протянул по очереди всем, не забыв и Катю с Верой. Кате это понравилось. Что ж, по крайней мере, он не считает их обслуживающим персоналом, а если и считает, то относится по-человечески.

- Давай возьмем кофе с собой и посмотрим другие комнаты. - Милена скинула каблуки, натянула тапочки, потянула Катю за руку. - Пошли, ты же хотела.

Все-таки чудесная она подруга.

- Пойдем в оранжерею? Или в Красный кабинет? Или в танцевальный зал? - спросила Катя, готовая идти куда угодно из благодарности за подаренное ей чудо.

- Да ну, скукота. - Милена махнула рукой. - Пошли искать запертую комнату, ну, ту самую, где зеркало Дракулы.

- Ага, а говорила, что не читала про особняк. - Катя засмеялась, но послушно дала подруге увлечь себя к выходу.

Охранник придирчиво осмотрел их обеих, проверяя, нет ли на девушках украшений.

- Долго не бродите! - прокричал им вслед Влад. - Через пятнадцать минут начинаем.

По черной лестнице девушки спустились на первый этаж, свернули в какой-то закоулок, очутились в коридоре, длинном и почему-то извилистом, прошли по нему, снова куда-то свернули, оказались на другой лестнице, по которой куда-то поднялись, и остановились перед обшарпанной деревянной дверью, отчего-то незапертой.

Милена потянула за ручку, дверь скрипнула, приотворяясь, и Кате внезапно стало страшно.

- Давай вернемся, - сказала она, отчего-то шепотом.

- Ты что, трусиха? - Милена уже открыла дверь, шагнула внутрь, и Кате ничего не оставалось как идти тоже. Не оставлять же подругу одну.

В комнате царил полумрак. За окном уже сгустились осенние сумерки, и освещалась она лишь фонарем, стоящим на улице, у самой стены. Комната, точнее, небольшой кабинет, была совершенно пустой, лишь на стене висело большое зеркало в старинной раме, витой, изогнутой, сразу видно, что очень дорогой.

- Ух ты, а вдруг это оно и есть, зеркало Дракулы? У-у-у-у, сейчас как выскочит дух убитого графа, как утащит нас в Зазеркалье!

Катя Брусницына всю жизнь считала себя девушкой разумной. Никогда не верила она в привидения и прочую мистику, но сейчас отчего-то почувствовала, как кровь стынет у нее в жилах. Словно в замедленной съемке она смотрела, как Милена приближается к противоположной стене, делает шаг, еще один и еще.

- Стой, не смотрись в него, не надо, - закричала Катя.

Но Милена уже стояла у самого зеркала, вертелась перед ним, вставала на цыпочки, поднимала руки, словно выполняя балетные па.

- Ты чего, Брусницына, сдурела? - спросила она. - Или страшилок в Интернете начиталась?

Видимо, Катино лицо выражало такое страдание, что подруга перестала дурачиться, подошла, обняла Катю за плечи.

- Да ладно, ладно, я пошутила.

- Пойдем отсюда, - голос у Кати дрожал.

- Пойдем, если хочешь, все равно нам уже возвращаться надо.

Той же запутанной дорогой они вернулись обратно, и Катя даже выдохнула от облегчения, когда они снова оказались в столовой, где теперь горела тысячами огней старинная люстра.

- Ну что, не утащил вас Дракула? - спросил Игнат и подмигнул Кате. Она почувствовала, что дрожит от неутихшего еще страха, и выругала себя за провинциальную чувствительность. - Все, Миленка, давай, облачайся. Работаем.

И снова началась бесконечная круговерть украшений, от блеска которых у Кати внезапно разболелась голова. Или это выходил из нее пережитый ужас? Она не знала.

- Ну все, последняя вещь. Милена, давай, это я тебе сам помогу застегнуть.

Влад достал из саквояжа колье, подошел к Милене сзади, обернул украшением ее шею, начал застегивать под волосами сложный замочек, и Катя вдруг перестала дышать от открывшейся ее глазам красоты.

Ожерелье охватывало шею и спускалось по груди, закрывая ее водопадом сверкающих бриллиантов. Прекрасная Милена была словно усыпана ими, камнями разной формы и размеров. Они переливались, и казалось, что от девушки струится свечение, отражающееся от гладкого черного шелка. Совершенству ожерелья не нужна была никакая шуба.

- Господи, как красиво! - выдохнула Катя.

- Нравится? - К ней подошел Влад, который, казалось, наблюдал за Катей и ее реакцией. - Это последняя работа нашего ювелирного дома. Она сделана в Бельгии по нашему эскизу.

В этом ожерелье 7645 бриллиантов общей сложностью 1400 карат. В работе над ним были заняты 6200 человек, представляете?

- Мне страшно представить, сколько это может стоить…

- Семь с половиной миллионов долларов, - Влад улыбнулся. - На это ожерелье уже поступил заказ, между прочим, от самой Николь Кидман. Мы немного задержали отправку, потому что ждали эту фотосессию. Думаем, что после рекламной кампании у нас еще появятся подобные заказы. Это очень престижно - иметь такие изделия в коллекции ювелирного дома.

Милена ступила на освещенный софитами круг, приняла нужную позу, снова защелкал затвор фотоаппарата. Раз, другой, третий…

Внезапно раздался громкий щелчок, погасли софиты и люстра под потолком, комната погрузилась в полную тьму. Ни капельки света не проникало через плотно задернутые перед второй частью съемок шторы.

Раздался какой-то грохот, а затем голос одного из охранников:

- Всем оставаться на своих местах.

Чертыхнулся в ответ Игнат.

- Да, а то лампы мне побьете. Подождите все, у меня фонарь есть.

Катя послушно застыла на месте, гадая, что могло произойти. Рядом с собой она слышала дыхание Влада, он шебуршал чем-то, клацали замки кофра с драгоценностями, затем вспыхнул одинокий луч света, как догадалась Катя, от фонарика на айфоне.

Луч маленький, но яркий попал сначала Кате в лицо, заставив ее зажмуриться, затем выхватил напряженное лицо первого охранника, замершего в дверях, перекрывая выход. Второй охранник застыл рядом с кофром. Затем лучик скользнул по Вере. Девушка стояла, прижав ладони к щекам. Затем Влад осветил фигуру и лицо Игната, судорожно копавшегося в куче проводов на полу.

- Тут замкнуло что-то. Проводка старая, напряжения не выдержала. Сейчас заработает все. Не волнуйтесь.

Свет фонаря сделал полукруг, скользнул по резным стенам, дубовым буфетам и вернулся обратно, на импровизированную съемочную площадку, сейчас совершенно пустую.

«Интересно, куда подевалась Милена?» - подумала Катя, и тут свет зажегся.

Вспыхнули софиты, загорелась люстра под потолком. Все выдохнули, задвигались, заговорили, и Катя вдруг отчетливо поняла, что Милены в комнате нет.

Ее подруга исчезла.

- Это еще что за шутки? Милена? Ты где прячешься? - крикнул Влад.

Испуганно ойкнула Вера, набычились охранники.

- В двери точно никто не выскакивал, - сообщил тот, что перерезал собравшимся в зале пути отступления. - За это я ручаюсь. Да и не успела бы она. Света меньше минуты не было.

Второй охранник обошел окна, подергал шпингалеты на них. Все окна, разумеется, были плотно заперты, заколочены даже.

- И куда она подевалась? - немного растерянно спросил Игнат. - Вознеслась, что ли?

- Зеркало графа Дракулы, - выпалила Катя.

Все остальные в недоумении уставились на нее.

- Чего? - Игнат смотрел внимательно, ласково, чуть насмешливо. Словно считал, что деревенская дурочка тронулась разумом. - Какое еще зеркало?

- Про этот особняк существует предание. Что где-то в нем расположено зеркало Дракулы и все, кто посмотрится в него, потом пропадают.

- И какое это имеет отношение к Милене?

- Когда мы бродили по дому, то в одной из комнат стояло зеркало. Старинное. Милена посмотрелась в него. - Катя чуть не плакала.

- Но это же чушь! - Голос Влада был резким, отрывистым, злым. - Не может же современный человек верить в такие глупости.

- После революции, когда исчез один из управляющих завода, нашелся рабочий, который тоже не верил в предрассудки, - мрачно сказала Катя. - Он на спор с товарищем заглянул в это проклятое зеркало и тоже пропал.

- Вообще-то потусторонний мир существует, - задумчиво сказал Игнат, подошел к Кате, обнял за плечи, словно защищая от нападок Влада. - Это научно доказано. Если мы чего-то не понимаем, это не означает, что так быть не может. Мы все находились в этой комнате, свет и впрямь погас всего на минуту, и вот мы все здесь, а Милены нет. И в зеркало при этом смотрелась только она. Или ты тоже?

Прикусив губу, Катя покачала головой.

- Вы что, прикидываетесь или правда идиоты? - рассердился Влад. - Вы что, не понимаете, что исчезла не Милена!

- А кто? - Это спросила Верочка.

- Пропало уникальное колье стоимостью в семь миллионов долларов! И вы будете мне рассказывать, что это действие потусторонних сил?

Действительно, в тот момент, когда погас свет, на Милене было колье. И теперь оно как сквозь землю провалилось вместе с девушкой. Катя внезапно рассердилась:

- Ну, понятно, какие-то побрякушки вам дороже, чем живой человек. Чем девушка, с которой вы встречались.

- Я? - Влад выглядел изумленным. - Это она вам сказала?

- А что, это неправда? И машину своей сестры вы ей не одалживали?

- Точно, машина. - Влад потер лоб рукой. - Слушай, Глеб, - обратился он к одному из охранников, - сбегай вниз, посмотри, машина все еще у входа? Может статься, что она на ней уехала. Машину ей я действительно временно дал, потому что она свою продала. Мы общались, дружили, но никаких иных отношений у нас не было.

- Дорогое шампанское, розы и украшения вы ей не дарили, ужины на питерских крышах не устраивали? - мрачно спросила Катя.

Больше всего на свете она не любила, когда люди врут.

- Катюша, - Влад вдруг улыбнулся, - я вижу, вы обожаете читать. Причем ваши литературные пристрастия крайне обширны. Вы любите не только мистическую литературу, но и любовные романы. А тут, смею вас заверить, речь идет о банальном детективе.

- Может, полицию вызвать? - спросила Верочка.

- Ну да, - поддержал ее Игнат. - Ожерелье тю-тю, Милена тоже, надо ментам звонить.

- Никуда мы звонить не будем! - отрезал Влад. - Сами разберемся, своими силами.

В дверях появился Глеб, отрицательно покачал головой.

- Машина у подъезда. Не уехала она на ней.

- Господи, а вдруг Милку похитили и убили? - с ужасом спросила Катя. - Действительно, семь миллионов такая сумма…

- …что за нее можно убить? - Влад смотрел внимательно, остро, цепко.

- А может, это вы сами все организовали? - с подозрением спросила Катя у Влада. - Мне Милена говорила, что вы страдаете под гнетом своего властного отца и мечтаете уйти из семейного бизнеса, чтобы стать художником. Вот и сперли колье.

Охранник Глеб рассмеялся. На лице Влада теперь отражалась нечеловеческая усталость.

- Найду Милену, оторву ей голову, - сообщил он. - Катя, я и так художник. Вот это самое пропавшее колье было сделано по моим эскизам. Я придумываю ювелирные украшения, которые потом успешно продает фирма моего отца. И смею вас заверить, отношения у нас с ним самые теплые.

- Тогда почему вы не хотите вызвать полицию?

- Не могу допустить, чтобы имя нашего ювелирного дома оказалось втянуто в скандал, - коротко пояснил Влад. - Иногда репутация стоит дороже денег.

- И вам наплевать на пропажу семи миллионов? И Милены?

- Я же сказал, сами разберемся.

- Вот что, ребзя. - Игнат наклонился, чтобы распутать лежащие на полу провода. - Если никакого следствия не будет, то я пойду отсюда. У меня на вечер важное дело намечено. Можете меня обыскать, если хотите.

- Обыщем, - кивнул Влад. - Идти можешь, только все вещи останутся здесь. До окончания расследования никто ничего не трогает. И провода оставь.

- Ладно, - Игнат поднял руки, показывая, что согласен, - только уж не обессудь, камеру я не оставлю. Она - часть меня.

- Проверь, - коротко кивнул Влад Глебу. Тот подошел, профессионально обыскал Игната, кофр из-под камеры, покрутил в руках сам фотоаппарат, мотнул головой, показывая: мол, ничего нет.

- Ладно, иди, - сказал Влад. - И ты, Вера, тоже. А вам, Катя, придется остаться здесь, со мной.

- Зачем? - испугалась она. - Хотя идти мне все равно некуда, я же у Милены остановилась, я не смогу в квартиру попасть, у меня ключей нет.

Влад подошел к ярко-красному пуховику Милены, сиротливо висящему на вешалке рядом с роскошными шубами, похлопал по карманам, достал связку ключей.

- Эти?

- Да.

- Ладно, тогда закончим здесь и поедем на квартиру. Вдруг там чего интересное найдем. А пока расскажите мне, Катя, кто вы и почему появились на этой съемке.

Вопрос был не праздный. Какое бы преступление ни произошло в старинном особняке, Катя могла не случайно оказаться в его эпицентре, а потому, сцепив зубы, она поведала Владу и о своей многолетней дружбе с Миленой, и о внезапном приглашении в гости, и об особняке Брусницыных, который их однофамилица Катя обязательно должна была посетить.

- То есть до этого случая вы не видели свою подругу семь лет? - уточнил Влад.

- Да, но это точно Милена, я не могла ее ни с кем перепутать, - язвительно сообщила Катя.

Он лишь пожал плечами.

- И вам не кажется странным, что после долгого перерыва подруга внезапно решила возобновить отношения, позвала вас в гости, привезла сюда, а затем исчезла вместе с дорогостоящей вещью?

- А что в этом странного? - с вызовом спросила Катя. - В моих карманах вашего ожерелья нет, можете меня обыскать тоже.

- В этом-то я как раз не сомневаюсь. - Влад снова мимолетно улыбнулся, а затем опять стал серьезным.

Улыбка удивительным образом красила его лицо, делала моложе, и Катя вдруг подумала, что как мужчина он гораздо привлекательнее ушедшего Игната. Кстати, тот не пообещал ей позвонить и даже не попросил номера телефона.

- Именно вы были тем ценным свидетелем, - последнее слово Влад иронически выделил, - который видел, как Милена смотрелась в зеркало. Именно вы рассказали нам про зеркало Дракулы, тем самым вспомнив про мистический след в истории особняка. Мне кажется, что именно для этого ваша подруга и втянула вас в данную историю.

- Вы что, хотите сказать, что Милена спланировала ограбление заранее? И ее исчезновение - всего лишь инсценировка?

- Хочу, - кивнул Влад. - Нет никакого таинственного исчезновения, понимаете? И если вы взглянете на случившееся под таким углом, то вам это станет совершенно очевидно.

- Но как Милена могла незаметно выйти из комнаты, если тут всего одна дверь и в ней стоял ваш человек? - воскликнула Катя и вдруг запнулась.

Влад внимательно посмотрел на нее.

- Говорите. Вы ведь о чем-то подумали?

- Мы находимся в столовой, - запинаясь, произнесла Катя. Голос ее звучал глухо. - Она отделена от Красного кабинета, того самого, в котором у Брусницыных располагалась бильярдная, потайной дверью, прячущейся в стене за одной из деревянных панелей. А через раздвигающиеся витражные двери оттуда можно попасть в оранжерею, выход из которой ведет на центральную лестницу. Вот только центральный вход сейчас заперт.

- А вот это мы сейчас проверим. - Влад кивком головы отправил Глеба выполнять очередное поручение, а сам подошел к стене и начал обследовать ее, прощупывая выпуклости резного дерева тонкими, очень красивыми руками с длинными пальцами, привыкшими выполнять точную ювелирную работу.

Стена располагалась за тем местом, где стояла Милена в тот момент, когда погас свет. И очень быстро руки Влада нажали на что-то, и одна дубовая панель повернулась, открывая доступ в соседнее помещение. Влад нырнул в отверстие в стене, и Катя, не раздумывая, последовала за ним.

Действительно, они оказались в бильярдном зале, который Катя узнала по описанной в Интернете люстре, через чудо-витражи попали в пустующую оранжерею, прошли ее насквозь и очутились на мраморной лестнице. Той самой, которую Катя так мечтала осмотреть. Впрочем, сейчас ей было не до исторических красот, да и темно было.

По лестнице уже поднимался Глеб.

- Открыто, - мрачно сказал он. - Здесь она и вышла.

- Осталось только понять, где она теперь. - В голосе Влада слышалась злость. - Домой, разумеется, можно не ездить. Не собиралась она туда возвращаться, не такая она дура.

- Милена отказалась от съема этой квартиры, - сказала Катя.

В голосе ее слышались близкие слезы. - Сказала, что купила квартиру в спальном районе и собирается съезжать, поэтому и часть вещей уже перевезла. В квартире все в коробках, и беспорядок ужасный.

- Вещи перевезла, машину продала, - задумчиво сказал Влад. - Приготовилась. И нет, конечно, никакой квартиры.

Он наклонился и поднял со ступенек рюкзак, пустой, мятый, немного пыльный.

- А тут, скорее всего, лежала какая-то запасная одежда - куртка, штаны, ботинки. Не в шелковой же комбинации, усыпанной бриллиантами, она на улицу выскочила. Заранее принесли и оставили. Все ж по минутам было рассчитано. Вот только как она смогла свет выключить, вот чего я не понимаю.

- Шеф, идите сюда. - В дверном проеме появилась голова второго охранника. - Смотрите, что я нашел.

Тем же путем, через оранжерею, компания вернулась обратно.

Охранник стоял над спутанными проводами, соединяющими расставленные по комнате софиты. В руке у него была какая-то коробочка.

- Что это?

- Реле. Обычное реле, - охранник даже рассмеялся. - Как в школьном курсе физики. Этот парень, фотограф, просто нажал на кнопку и разорвал цепь. Он же заранее сюда приходил и подсоединил свои приборы к люстре через последовательное соединение. Один щелчок, и все обесточено. Затем считаешь до шестидесяти, включаешь обратно. Пока глаза к свету привыкнут, пока поймешь, что девушки нет, пока начнешь соображать, что к чему. За это время она спокойно спустилась вниз, оделась и выскочила на улицу. Ее там наверняка машина ждала.

- Игнат? - Катя не хотела верить собственным ушам. - Вы хотите сказать, что он был с Миленой заодно?

- Не просто заодно. - В комнату вошел Глеб, держа в руках сотовый телефон. - Я тут попросил ребят пробить. В общем, две недели назад гражданка Фалькова Милена Сергеевна и гражданин Румянцев Игнат Николаевич сочетались законным браком в одном из ЗАГСов Санкт-Петербурга.

- Милена и Игнат муж и жена? - У Кати голова шла кругом. - Но почему она мне ничего не сказала? И зачем тогда он так явно показывал мне, что я ему нравлюсь?

- Да чтобы никто ничего не заподозрил. - В глазах Влада читалась теперь жалость, и Катя все-таки не выдержала, заплакала. - Ну, ну, перестань. Я понимаю, обидно узнать, что лучшая подруга воспользовалась твоей наивностью, но это же не конец света.

Он обнимал Катю и гладил ее по голове, а потом взял и поцеловал. Крепко, по-настоящему, в краешек нежных беззащитных губ. Она так удивилась, что даже плакать перестала.

- Зачем ты меня целуешь?

- Потому что ты мне нравишься, - серьезно ответил он.

- Я?

- Ну, конечно, ты. Кто же еще. С первой минуты, как только ты появилась.

- Ты вчера сказал, что ни за что бы не подумал, что мы с Милкой можем быть подругами. Такие мы разные.

- Конечно, разные. Я всегда терпеть не мог этих пустых фарфоровых кукол с модельной внешностью. А ты - настоящая, ты на мою маму похожа.

Охранник, то ли Глеб, то ли второй, деликатно кашлянул. Влад и Катя перестали шептаться, но из кольца своих рук он ее так и не выпустил.

- Итак, они все спланировали, избавились от квартир, машин и вещей и наверняка решили уехать далеко, чтобы спрятаться, пока все не утихнет. Скорее всего, из особняка они оба поехали напрямую в аэропорт. Слава богу, в Питере он один, так что можем успеть. Понять бы еще, в какую страну мира они могут направиться.

- Мне кажется, я знаю, - медленно сказала Катя, задрала голову, посмотрела прямо Владу в лицо. Глаза ее блестели. - Посмотрите, есть сегодня вечером рейсы в Нью-Йорк?

Рейс был. В 21.45. И до его отправления оставалось меньше часа. За всем, что было дальше, Катя наблюдала как в тумане. Куда-то звонил Влад, исчезли из особняка Глеб и второй охранник, унеся с собой кофр с остальными драгоценностями. Она и Влад остались наедине.

- И что дальше? - вяло спросила она, чувствуя огромную, просто нечеловеческую усталость.

- Я не буду сдавать их в полицию, если ты об этом, - ответил Влад. - Правда, работы в этом бизнесе они больше не найдут. Оба. На свободе я их оставлю, но репутацию испорчу.

- Я не об этом. Ты отвезешь меня на квартиру к Милене? Мне нужно забрать свои вещи.

- Я отвезу тебя, куда ты скажешь. Но больше всего на свете я хочу увезти тебя к себе, вернее, в дом к моим родителям, чтобы с ними познакомить. Если тебе, конечно, нужно что-то забрать, то давай заедем. У тебя там что-то особенно ценное?

Катя задумчиво посмотрела на свой рюкзачок, в котором лежали документы, кошелек и мобильник. В оставленном на Литейном чемодане не было ничего из того, о чем следовало бы жалеть.

- Шарф, - сказала она наконец и громко рассмеялась. - Французский акцент. Но мне кажется, что я готова начать говорить на другом языке.

Анна Данилова

Призраки Ренуара

I. Портрет Жанны Самари

Я не знаю, что двигало мною тогда, в тот субботний день - английский ли сплин или русская хандра, - но, устав от серости окружающего мира, от серых улиц, деревьев и домов, я вышел из своей квартиры, остановил такси и велел отвезти себя в аэропорт. Так к вечеру того же дня я оказался в Петербурге. Но там оказалось еще хуже: сыро, холодно и ветрено. Я поднял воротник длинного кашемирового пальто, надвинул на лоб драповый берет и, обмотав шею два раза шарфом, дал поглотить себя балтийской непогоде. Я шагал по Невскому, разглядывая прозрачные, освещенные изнутри витрины магазинов и кафе, считал от нечего делать расплывчатые от густого тумана желтые, розовые и оранжевые пятна светящихся окон, размышлял о людях, чьи фигурки двигались за задернутыми шторами, и недоумевал: к чему такая суета? К чему эти движения и пустая трата сил, когда и завтра, и послезавтра наступит очередной черный день со своими будничными заботами, подтверждающими тоскливую обыденность нашего убогого существования?

И тут я увидел розовое кружево. Длинный шлейф, состоящий из шелковых и кружевных оборок, спускающийся из-под черного плаща, волочился по грязи, разбухая и напитываясь ею, превращаясь на глазах в безобразный мокрый хвост. Впереди меня быстрыми мелкими шажками почти бежала женщина. Слева, под обнаженным, посиневшим от холода локотком, выглядывавшим из прорези плаща, болталась, напоминая мокрую крупную черносливину, лакированная сумочка. Женщина свернула в переулок - я за ней, она нырнула в черную высокую арку, зажатую между высокими серыми домами, а я - следом. В конце арки оранжево светилась вертикальная щель; как оказалось, там была дверь, за которой и исчезла женщина. Я шагнул следом, машинально притворив за собой странную дверь, и зажмурил глаза. Ощущение того, что меня погрузили в аквариум с горячей вишневой наливкой, испугало меня: ведь я так давно не замечал вокруг себя жизнеутверждающих красок! Я заставил себя открыть глаза, и они тут же наполнились слезами: так нестерпим был свет. Резь вскоре прошла, мои глаза стали привыкать, и я осмотрелся.

Я стоял на солнечной стороне улицы незнакомого мне города, по обеим сторонам от нее стояли высокие оштукатуренные кремовым и белым дома, откуда-то доносились звуки аккордеона, слышался французский говор проходящих мимо барышень в шелковых платьях и соломенных шляпках, убранных свежими розами. Пахло горячим тестом и апельсинами.

Солнце начало припекать мне спину, и я почувствовал, как от моей одежды поднимается пар. Я тут же с благодарностью вспомнил свою матушку, обучившую меня французскому языку, потому что до меня вдруг стал доходить смысл услышанного: «Да он просто ненормальный, посмотри, как он одет!», «Может, он болен?», «Нет, его просто кто-то облил кипятком, видишь, от него поднимается пар?».

Я посмотрел себе под ноги: след мокрого грязного шлейфа незнакомки так и манил меня за собой. Так я, не отрывая взгляда от подсыхающих на глазах темных пятен, прошел квартал - след оборвался. Я стоял возле крыльца роскошного особняка. Массивная, красного дерева дверь была чуть приоткрыта.

Пока я раздумывал, войти или нет, вдруг в двери появилась женская голова в рыжих, вспыхнувших на солнце кудрях; блеснули ультрамарином огромные смешливые глаза, и ярко-красный рот подарил мне ослепительную улыбку.

- Ну же! Заходите! - и голова исчезла. Я повиновался и зашел в дом.

Там царила роскошь. Все полы были устланы толстыми коврами, двери обшиты деревянными панелями, повсюду стояли напольные вазы, наполненные цветами.

- Подождите минуточку, я только отдам Мадлен свое платье, вы же видели, что с ним стало… - услышал я откуда-то издалека голос прекрасной шатенки и замер, рассматривая, как в музее, инкрустацию на маленьком карточном столике.

Наконец появилась она. В зеленом шелковом пеньюаре. Щеки ее были бледны, а тело словно трясло в лихорадке.

- Знаете, я ужасно замерзла там, в Питере, да и вы тоже, как я погляжу… Пойдемте ко мне в комнату, сейчас мы согреемся и перекусим. Мадлен, поторопись! - крикнула она куда-то в сторону. - Идемте же, - она взяла меня за руку и потащила за собой. В конце длинного коридора была открыта еще одна дверь.

- Как вас зовут? - спросил я, снимая с себя пальто и с трудом стягивая намертво облепивший мой лоб берет. Я понял, что меня привели в ванную комнату.

- Жанна. А вас?

- Серж.

- Вот что, Серж, давайте без церемоний, у нас не так много времени. Раздевайтесь и ныряйте в ванну, Мадлен специально для вас сыпанула туда пахучей соли, отогревайтесь, потом наденьте вот этот халат, он совершенно новый и никому раньше не принадлежал, а чуть позже я зайду за вами.

И она ушла.

Спустя полчаса я уже сидел в гостиной на диване и пил вино.

- Где я? - спросил я, начиная, наконец, понимать, что мне снится сон.

- В Париже, конечно, на улице Фрошо. Неужели вы не узнали меня?

- Узнал. - Я смотрел на Жанну и видел, как, напитавшись парижским жарким солнцем, льющимся в распахнутые окна, и теплом, оживают ее нежные щеки и наливаются румянцем. - Вы - Жанна Самари, актриса. Вас любил весь Париж, Александр Дюма-сын, встретив вас однажды в салоне мадам Шарпантье, если мне не изменяет память, сказал: «Ну и глазищи же у вас, Жанна! Так и подмывает их выколоть!»

Жанна расхохоталась.

- А ведь вы в то самое время были, кажется, влюблены в Ренуара…

- Тсс… Мадлен идет.

Вошла служанка Мадлен в голубом платье и внесла блюдо с цыпленком.

- Странное дело, я захотел есть… Я так давно не испытывал никаких желаний, что теперь, попав к вам, просто не узнаю себя…

- Все пройдет! Выпейте еще вина, попробуйте этот восхитительный сыр, а эти чудо-пирожки! Это же знаменитые пирожки из кондитерской Эжена Мюрера - коронное его блюдо и любимое лакомство Ренуара и Писсаро, Сислея и Моне, я уж не говорю о зануде Шанфлери и докторе Гаше.

- Жанна, расскажите мне о Ренуаре.

- Он жил здесь, - вздохнув, произнесла Жанна и замолчала. Потом, сощурив погрустневшие глаза, слегка улыбнулась, вспоминая что-то. - Да, он жил совсем неподалеку от меня.

Приходил работать над моими портретами, но тогда я не могла посвятить ему больше двух часов. У меня же была целая куча дел! И к портнихе нужно было на примерку, и в театр на репетицию, да и к этой… Шарпантье…

Жанна с легкостью соскользнула с диванчика и подошла к окну.

- Скажу правду, хоть мне и грустно от этого: к сожалению, Ренуар любил только свои кисти и краски. А во мне видел лишь натурщицу. Как вы думаете, могла я с этим смириться? Я, у ног которой был весь Париж?

- Но разве не ему принадлежат слова, обращенные к вам: «Что за кожа! Право, она все освещает вокруг… Настоящий солнечный луч!»

- Что с того? Иногда мне казалось, что он как вампир пьет из меня мой румянец и здоровье. Он уходил, а мне становилось как-то не по себе… Ну и вскоре мне все это надоело. Я стала пропускать сеансы. А он как раз готовился к выставке в Салоне. Переживал. Его протеже, мадам Шарпантье, чей портрет тоже должен был выставляться, все успокаивала его, говорила, что его полотна повесят в самом выгодном свете… И знаете, чем все кончилось? - Жанна вернулась к столу, оторвала крылышко цыпленка и усмехнулась: - Мой портрет, к примеру, который он с грехом пополам закончил исключительно благодаря своей изумительной памяти и таланту, повесили «весьма странно»; как сказал один мой знакомый писатель, господин Гюисманс: «На самой верхотуре одного из закутков салона, поэтому просто невозможно было составить впечатление об эффекте, которого хотел добиться художник. Может, скоро, - добавил он, - холсты будут развешивать прямо на потолке?!»[2]

- А что Шарпантье? Чувствуется, что вы недолюбливали ее, почему?

- Понимаете, она слишком часто виделась с Огюстом, занималась по отношению к нему благотворительной деятельностью, унижая его тем самым…

- Но почему, почему вы называете это унижением?

- На самом деле я скорее всего сама все это придумала. Мне бы быть благодарной ей за него, и за себя, и за всех тех, которых она вытащила в свет… хотя бы тем, что распахнула для нас двери своего дома, а я… Хорошо, не будем об этом. Просто… - Жанна промокнула губы салфеткой, отпила немного вина и грустно улыбнулась. - Знаете, что сказала Шарпантье, когда ее подвели к моему портрету в Салоне?

- Нет.

И тут Жанна, зажав нос пальцами, прогнусавила, подражая важной Шарпантье:

- Она очень хороша, но как у нее торчат ключицы! - Она выпустила воздух, вздохнула и взмахнула руками в возмущении. - И это у меня-то ключицы! - Она резко встала с дивана, изящным движением оголила плечи и, словно приглашая меня взглянуть на себя, подставила солнечным лучам свое розовое холеное тело. После чего прикрылась пеньюаром и, волнуясь, спросила: - Ну что, ключицы?

Я лишь развел руками в немом восхищении. А прекрасная Жанна, успокоившись, допила вино и позвала Мадлен:

- Пирожные и кофе.

Мне хотелось задать Жанне Самари, примадонне «Комедии Франсез», целую кучу вопросов, но она вдруг сама заговорила.

После того как Мадлен, водрузив на стол корзинку с пирожными и фруктами, ушла, она сказала:

- L’inutile bunfе![3]

- Почему бесполезная и что вы имеете в виду?

- Очень просто. Я уже столько лет нахожусь в Эрмитаже, я изо всех сил улыбаюсь людям, приходящим посмотреть на меня, и почему-то не покидает ощущение, что все это обман… Ведь когда я играла на сцене, я жила несколькими жизнями, вы понимаете? Я была счастлива. Аплодисменты - ради этого живет артист. А там… там холодно, я постоянно слышу, как за окнами шумит дождь, а стоит мне поднять глаза, как я сквозь стекло вижу лишь белый густой туман. Я хочу в Париж, в свой театр. Там, если хотите знать, висит еще один мой ренуаровский портрет - так вот, там он на месте. Я понимаю, что все это, в общем, звучит глупо, но я искренна с вами, Серж. Не скрою, я изредка навещаю себя в «Комеди Франсез», разговариваю сама с собой, поправляю красный бант и причесываю непослушные кудри, пудрю нос… Но самое главное - я слышу аплодисменты. Пусть они не имеют ко мне никакого отношения, но ведь аплодируют Жанне Самари другого поколения. Нас много, французских актрис, и нам просто необходимо, чтобы нас любили. Иначе нет смысла перевоплощаться. Вы понимаете меня? - Глаза Жанны были полны слез.

- Хотите, - слабым голосом произнес я, отлично понимая, что мечта Жанны неосуществима, - я привезу обогреватель в Эрмитаж и буду чаще навещать вас?

- Что вы, что вы! - всплеснула она руками. - Там же особый климат, температура, влажность… Иначе все холсты потрескаются, испортится кожа, потускнеют волосы. Я уже думала об этом. Лучше уж холод. Ну что, Серж, вы отогрелись? Вам понравилась стряпня моей Мадлен? Кстати, нужно спросить ее, привела ли она в порядок мое платье… Ведь нам пора возвращаться…

Жанне принесли платье, она за ширмой надела его и попросила меня отремонтировать металлическую пряжку на пояске.

- Неужели мы сейчас будем возвращаться через арку? - Мне было жаль усилий Мадлен, которая привела шлейф платья в порядок, отстирав и отгладив каждую оборку, каждый волан.

- Нет, мы поступим по-другому. Идемте со мной, - она подошла к одиноко стоявшей в углу гостиной служанке, тихо утирающей слезы, и поцеловала ее. - До встречи, Мадлен. - И, уже обращаясь ко мне: - Идемте, идемте…

Она привела меня в небольшую комнату, завешанную и устланную коврами. В углу стояла большая ваза из красноватой меди с пальмовыми ветками.

Жанна внимательно осмотрела комнату, подошла к вазе и встала между ней и краем ковра. Сцепила руки, затянутые в белые перчатки, на животе и улыбнулась.

- Прощайте, Серж, - прошептали ее губы, и тут я заметил, что они в креме от пирожного.

- Подождите. - Я приблизился к ней и, слизнув крем с ее губ, не выдержал и поцеловал Жанну. И мне показалось, что я поцеловал уже холст. Я опоздал на какое-то мгновение и прикоснулся к Жанне уже после того, как… Я хотел дотронуться до руки Жанны, но ощутил лишь шероховатую поверхность полотна. Я повернулся к окну и обнаружил, что наступили сумерки. А вскоре до меня донесся шум дождя. Неожиданно в комнате появилась женщина в синем костюме с белым воротником. Она протянула мне руку и помогла перешагнуть через массивный позолоченный барьер, который, как впоследствии оказалось, был рамой картины.

- Вам записка, - заговорщически шепнула она мне на чистом русском языке. Я взял из ее рук голубой маленький конверт, вскрыл его, и оттуда показался узкий листик шелковистой бумаги. Там было всего несколько слов: «Милый Серж. Простите, что я так неожиданно покинула Вас, ничего толком не объяснив. Я всюду опаздываю, такой уж у меня характер. Елизавета Петровна покажет Вам, где Ваша одежда. Навещайте меня почаще. Будете в Париже - приходите на улицу Фрошо запросто или в «Комеди Франсез». Надеюсь, что наше знакомство продолжится. Целую Вас, Ваша Жанна Самари».

Женщина в синем костюме провела меня в гардероб, где лежал большой бумажный пакет. В нем я нашел свою одежду, и тут только до меня дошло, что я нахожусь в Эрмитаже, что я стою в шелковом халате и вышитых домашних туфлях, а передо мной служительница, и ничего, кроме великого понимания, я не могу прочесть в ее взгляде.

Среди стопки еще теплой от утюга Мадлен одежды лежала маленькая картонная коробка с пирожными.

- А это, наверное, вам, - сказал я, вспоминая вкус миндального крема и аромат губ Жанны Самари.

- Да, я знаю, Жанна частенько балует меня… Ну что ж, я пойду, а вы, когда оденетесь, позовите меня, и я проведу вас к выходу…

II. Обнаженная мадемуазель Анна

Эту женщину я заметил в кафе, за стойкой. Она была очень занята, подавала кофе с ромовыми бабами, взвешивала мятную карамель, отсчитывала сдачу. Мне было безумно сложно изъять ее из этого замкнутого мирка, пропитанного ароматами кофе и теплого теста, взять за руку и повести за собой в дождь, в ночь, в неизвестность. Я ничего не знал о ней, но предчувствие, что очень скоро эта женщина, совершенно обнаженная, предстанет перед моим искушенным взглядом, переполняло меня и делало счастливым. Я набил ромовыми бабами пакет, рассовал по карманам лимоны и крохотные коробки с зеленым чаем. Было самое время что-то сказать, и я пробормотал:

- Знаете, я зашел сюда по поручению одного моего старинного приятеля. Он ждет вас сегодня в девять часов возле главпочтамта. Вы знаете, о ком идет речь… - И я вышел из кафе.

А в девять часов, когда город практически опустел, когда мирные обыватели, забившиеся в свои теплые квартирки, млели от уютного чувства, что они в тепле, к серому, тонущему в черной сети дождя зданию главпочтамта подошла высокая полная женщина в желтом плаще и белой шелковой косынке. Щеки ее, несмотря на унылое голубоватое освещение одинокого фонаря, горели теплым малиновым светом, словно угольки, глаза блестели.

- Это вы? - Она разочарованно осмотрела меня с головы до ног. Я видел, как погрустнели ее влажные добрые глаза.

- Вы можете уйти сейчас же, - поспешил я успокоить ее. - А можете пойти со мной. Мне понравилось ваше лицо. Вы удивительно похожи на мадемуазель Анну.

- На какую такую мадемуазель? - Она приоткрыла губы и выпустила, как веселую солнечную птицу, улыбку.

И мы направились в сторону потемневшего, искрящегося под рассеянным светом фонарей бульвара. Там, неподалеку, стоял мой дом. Перескакивая грациозно через лужи, моя спутница чему-то тихонько смеялась, то и дело всматриваясь мне в глаза.

- Вот тут тапочки, обувайтесь. Плащ повесьте сюда, вот так, чтобы подсох… Чай я уже заварил - между прочим, тот, что купил в вашем кафе.

- Вы что же, знали, что я соглашусь?

- Нет, но очень хотел этого.

- Понятно, - она улыбнулась, и ее ярко-красные, как яблочная кожура, щеки мягко образовали ямочки. - А чай-то дрянь, - и она откровенно рассмеялась.

Я провел ее в свою комнату, усадил в кресло и положил ей на колени альбом «Жизнь Ренуара».

- Посмотрите в самом конце репродукцию 37.

Моя гостья, полистав альбом, нашла нужную страницу и молча уставилась на изображенную там женщину.

- Похожа, правда? - Мне захотелось закричать от удовольствия. Все во мне ликовало. Вечер, обещавший быть очередным серым звеном в цепочке тихих осенних дней, преисполненных одиночества и тоски, заиграл яркими бликами приятных предчувствий.

- Сначала я испугалась, - мадемуазель Анна говорила медленно, аккуратно проговаривая каждый слог, и голос у нее был какой-то ровный, будто смазанный маслом, приятный до восторга. Вся она, казалось, была сложена очень добротно, со вкусом, цветовая гамма этой пылающей здоровьем прекрасной плоти радовала мое эстетическое чувство и вызывала трепет.

Под косынкой, теперь расцветшей шелковой бабочкой на затылке, блестящие каштановые волосы. Я застонал.

- А зачем вы пригласили меня сюда? Да еще так поздно?

- Хотел показать двойника. Не знаю, как вы, а я очень и очень рад.

- Неужели это все, что вам от меня было надо? - Она приняла из моих рук чашку чая. Она не переставала улыбаться, хотя к ее улыбке примешивалась осторожность во взгляде. Мягкие, словно беличьи, кисти. Брови немного приподняты. Как она была хороша!

- А у вас действительно есть такой человек, ради которого вы бы пришли к почтамту в такой дождь?

- Есть, - она опустила глаза, и щеки ее еще больше раскраснелись.

- И как же его зовут?

- Коля. Мы познакомились с ним в августе, на теплоходе. Он обещал позвонить и не позвонил. Он знает, что я в «Фиалке» работаю, но почему-то ни разу не зашел. Забыл меня, наверное. А я так обрадовалась, даже мужу позвонила, чтобы он дочку к матери отправил, а сам с ночевкой на дачу поехал. Стольким наврала. - Она, словно извиняясь, обняла себя за плечи и вздохнула. - И все напрасно.

- Может, еще позвонит?

- Не знаю… Говорю же - забыл. А мы с ним, знаете, целовались. Я мужу-то почти не изменяю, а Колю как увидела, так что-то со мной сталось. Так крепко он меня обнял… Да что я вам все рассказываю?! Мне пора домой… - Она сделала попытку подняться, но я слегка надавил на ее плечо.

- Прошу вас, не торопитесь… Я потом провожу вас…

- Когда потом? - Она занервничала.

- Понимаете, я хотел бы вас сфотографировать.

- Зачем? - Ее глаза стрельнули испуганным блеском.

- У меня коллекция. - Я принес из спальни альбом с фотографиями. - Смотрите, вот, к примеру, женщина, играющая на гитаре, найдите ее под номером 64. Ну как?

Анна была поражена схожестью портрета и фотопортрета.

- Это потрясающе! А где же вы взяли такое платье?

- Да это обычная простыня и кусок оранжевого шелка от портьеры. Гитара моя, вот она, висит на стене.

- Но я не могу раздеться перед вами.

- А вы передо мной и не раздевайтесь. Я выйду, а вы разденетесь, сядете вот тут, возле торшера, и, когда будете готовы, крикните меня. Все произойдет очень быстро, вы даже не успеете застесняться.

Моя гостья задумалась. Я же, пользуясь моментом, установил софиты, приготовил фотоаппарат и, подмигнув смущенной Анне, вышел из комнаты.

Вернулся я через полчаса. Очевидно, меня следовало казнить за мою жестокость. Все это время я стоял в подъезде, разглядывая пузырящиеся лужи, и думал о мадемуазель Анне. «До чего ослепительна эта плоть. Просто хочется ее погладить», - вспомнил я Ренуара.

Поднимаясь по темной лестнице к себе, я мог только предполагать, как встретит меня моя гостья.

Я тихо отворил дверь и едва слышными шагами подошел к двери, ведущей в комнату. Мадемуазель Анны я там не обнаружил и тогда устремился в спальню. Приоткрыв дверь, я замер, вглядываясь в полумрак, пока не почувствовал совсем близко присутствие в комнате женщины.

Она сидела на маленьком пуфе перед зеркалом, в темноте, она была обнажена, и когда мои глаза привыкли к темноте, я мог убедиться в том, что она по-настоящему прекрасна. Она задумалась. Ждала-ждала меня, замерзла, наверно, решила немного пройтись, забрела в спальню и, только увидев себя в зеркале, поразилась в очередной раз своей схожести с молодой француженкой Ренуара.

- А, это вы? - очнувшись, сказала она и с готовностью поднялась с пуфа. - А я тут задумалась и забыла вас позвать.

- Вы уже не стесняетесь меня?

- Знаете, нет. Я прочитала в вашей книге, что портрет этой женщины висит в Пушкинском музее, в Москве, представляете, сколько человек рассматривают ее? А здесь вы один, почему же я должна вас стесняться? Фотографируйте поскорее, и я пойду. Мне завтра вставать рано, у нас в кафе учет.

Я жестом пригласил ее в комнату, усадил на стул.

- Как вы думаете, Коля позвонит мне?

- Конечно, - ответил я и сделал первый кадр.

- Может быть, он в командировке или заболел, - рассуждала она. - Ведь может же случиться такое?

- Может, - я сделал еще один кадр.

- А вам я нравлюсь? - О, что это был за взгляд!

Я защелкал фотоаппаратом, моля бога, чтобы получились эти волшебные кадры. Мадемуазель Анна между тем вдруг засобиралась, подняла ворох одежды и бросилась в спальню одеваться.

- Я вспомнила, что сегодня ко мне должна прийти Катя, она, наверное, сидит сейчас у соседки ждет меня. Как бы им не пришло в голову обзванивать больницы… Они же будут спрашивать, куда это я делась.

Она метнулась в прихожую и принялась зашнуровывать высокие кожаные боты. От нее по-прежнему пахло кофе и карамелью. Мне показалось тогда, что попытайся я лизнуть ее розовое сливочное ухо, оно окажется сладким и душистым. Я обхватил ее сзади за плечи и прижал к себе.

- Вы действительно замужем, Анна?

- Я не Анна, но действительно замужем. - Она часто задышала. - Помните, как сказала актриса Жанна Самари: «Ренуар не создан для брака. Он сочетается со всеми женщинами, которых пишет, через прикосновение своей кисти». - Она улыбнулась. - Вот так. Помогите мне, пожалуйста, надеть плащ. Спасибо. Так что не обижайтесь, но вы сочетаетесь посредством фотоаппарата.

Мы вышли из подъезда. Дождь отлакировал улицу до блеска, влажный воздух приятно остужал щеки. Я был словно пьян или возбужден, словно мне было удивительно хорошо.

В такси она сказала мне:

- Знаете, моя подруга Катя, которая ждет меня сейчас, очень похожа на молодую женщину с птицей. Я вам приведу ее для вашей коллекции, а вы уж найдите клетку и цветок, ну и птицу, конечно… И еще, - она придвинулась ко мне, и ее мягкие круглые колени коснулись моих. - Я скажу, но только вам: я ведь с Колей не только целовалась. Это было в его каюте, его друг вышел поужинать в ресторан, и его очень долго не было…

Вот и все. Кто знает, если бы этого не было, может, Коля и позвонил бы…

Она вышла, махнула рукой и скрылась в подъезде своего дома.

Я вернулся домой, допил чай и полез в кладовку - за клеткой.

III. Девушки в черном

- Ноябрь, а все равно как зима. - Лиза подышала на свои пальцы и подставила мужу щеку для поцелуя. - Хорошо, что я в зимнем. В Москве всегда холоднее, чем у нас.

- Больше ты мне ничего не хочешь сказать? - Муж, мужчина средних лет, довольно полный, в длинном пальто с норковым воротником и высокой же норковой шапке, приобнял Лизу и коснулся ее щеки холодными губами. - Ну же, Лиза?

- Веди себя хорошо, не забывай обедать, корми попугая и рыбок, навещай Алешу с бабушкой… - Она улыбнулась и сама почувствовала, что улыбка вышла искусственной, ей все это расставание уже порядком надоело, они стояли на перроне уже битый час, у нее замерзли колени и руки, которые Сергей целовал ей все это время. «Хоть бы поскорее объявили посадку!» - Я буду скучать, - пробормотала она и отвернула лицо, словно бы от ветра.

- И я тоже буду скучать. - Сергей нежно провел рукой по ее подбородку и приподнял лицо жены. - Как приедешь, сразу дай телеграмму, хорошо? Чтобы мы тут не волновались.

- Конечно, о чем ты говоришь?!

- В прошлый раз ты тоже обещала, но почему-то не прислала.

- Ты мне не веришь? - Глаза Лизы гневно сверкнули, а щеки моментально покрылись румянцем. - Я отправляла, это почта так работает, я же не могу за нее отвечать…

- Ну хорошо-хорошо, не кипятись, просто мы ждали…

- Подумаешь, жена на курсы едет, если поезд не сойдет с рельсов, что со мной может случиться?

Объявили посадку, Лиза облегченно вздохнула.

- Ну все, пока, дорогой. - Она чмокнула его в губы и заспешила к своему вагону.

- Ты не забыла? - крикнул ей вдогонку муж. - Насчет Ренуара?

- Нет. «Девушки в синем»!

- В черном!

- Ну в черном. Если встретятся - привезу.

Сергей вбежал за ней в вагон.

- Тебе должно хватить даже на самый дорогой альбом.

- Ну прямо как «Аленький цветочек». Я же сказала: если встречу - куплю. Иди, Сережа, не мерзни, у тебя вон щеки побелели. - Она еще раз поцеловала его и, махнув рукой на прощанье, нырнула в узкий проход тамбура.

Уже в купе, сняв с себя шубу и шапку, она, увидев на перроне одиноко стоящего мужа, чуть было не топнула ногой. «Ну сколько можно?!» А он все стоял и стоял, делал ей какие-то знаки, пытался что-то сказать ей, она кивала-кивала, думая при этом, как бы не отвалилась голова, а потом, когда поезд тронулся, с облегчением опустилась на диван. Все - поехали.

Весь вечер она ела маринованные грибы и котлеты, которыми ее угощали соседи по купе. Все командированные, вырвавшиеся из дома и теперь расслабившиеся в комфортном теплом купе, позволившие себе распить дорогую водку. Трое мужчин, для которых разговоры об охоте и рыбной ловле доставляли поистине неслыханное удовольствие. Лиза, закутавшись в длинный черный халат, слушала разговор о дроби, снастях, лещах, карасях и кабанах и никак не могла понять, что может быть хорошего в том, чтобы посреди зимы, надев на себя тулупы и валенки, как эти безумцы, вскрывать толщу льда и сидеть часами на морозе в ожидании рыбы.

Ведь так можно промерзнуть до костей, подхватить воспаление легких, а потом и вовсе умереть.

В полночь ее сморило, и она уснула. И снился ей огромный карась, который, вынырнув из проруби, попросил у нее свитер, а потом никак не мог надеть его, чтобы тот не зацепился за острые плавники…

В Москве ее встретил Елисей.

- Привет, королевич, - и она бросилась ему в объятия на глазах трех знакомых командированных, которые, намереваясь помочь ей донести чемоданы и сумку, теперь лишь тихо распрощались и смешались с толпой. - А где же цветы? - Лиза загадала: если Елисей встретит ее, как всегда, с розами, то все будет хорошо, а если нет… Вот о последнем ей даже и думать не хотелось. А под емким «хорошо» подразумевалось: то, что все эти пять дней она после курсов будет ночевать в большой квартире, что с ней будет Елисей, что он будет нежен, внимателен, что она вновь почувствует себя любимой женщиной, что… - Ты не успел купить розы?

- Знаешь, милая, я так торопился, да и телеграмму твою получил совсем недавно, часа четыре назад мне Катя позвонила, ну прости…

- Как она, кстати?

- Хорошо, родила мальчика. Так что теперь я дядя. Ну что, пойдем? У меня машина, я довезу тебя…

- Куда это ты меня довезешь? - У Лизы замерло сердце.

- До твоего общежития. - Елисей, королевич в огромной белой куртке, в капюшоне которой тонула красивая белокурая голова, выглядел крайне растерянным. - Понимаешь, ко мне пока нельзя, я тебе вечером позвоню и все объясню.

- Ты что, женился? - У Лизы от нехороших предчувствий закружилась голова. Она уже пожалела, что приехала в Москву.

- Да нет, что ты! Все нормально, я просто хотел сказать…

- Ну хорошо, - смягчилась Лиза. - Вези меня в общежитие, только перед этим давай где-нибудь пообедаем.

- Знаешь, Лизок, у меня цейтнот, я правда очень тороплюсь. Давай уж ты сама где-нибудь перекусишь, а вечером…

- Хорошо, - холодно произнесла Лиза. У нее от волнения подкашивались колени.

После занятий всей группой было решено пробежаться по магазинам. Лиза же, незаметно отстав от подруг, села на семьдесят восьмой автобус и поехала на Дмитровку. Ей казалось, что все, что с ней сейчас происходит, - продолжение сна с карасем в свитере. Пропало ощущение реальности происходящего. Ей не хотелось уже ни учиться, ни покупать духи, ровно ничего, кроме Елисея… Но у него был цейтнот. До вечера было еще далеко, и она решила приблизить встречу. Подумаешь - друг-беженец! Да она с ним сразу найдет общий язык и уж как-нибудь даст понять, что хотя бы один вечер им нужно будет провести вдвоем с Елисеем - взрослые же люди.

Она очнулась уже возле двери. Потрогала ладонью кожаную обивку и только тогда поняла, что это не сон, что она в Москве и стоит перед дверью, за которой находится совсем другой мир, где все подчиняется только ей, где очень скоро - так говорил ей в прошлую встречу Елисей - вообще все будет принадлежать только ей.

Она позвонила. И совершенно не удивилась, когда поняла, что там никого нет. Цейтнот.

И тогда она достала из сумочки ключ. Она заказала его в прошлый раз, чтобы иметь возможность сделать Елисею сюрприз, или на тот случай, если он, к примеру, не получит вовремя ее телеграмму. Сколько раз она в воображении рисовала себе эту встречу!

Она открыла дверь и вошла. И сразу почувствовала облегчение.

Она почти дома. Как бы много она заплатила, чтобы не было этого «почти».

Ступая босыми ногами по паркету, она спрятала в шкаф сумочку и шубу с шапкой, зашла на кухню, заглянула в холодильник и, обнаружив в нем две бутылки шампанского, застонала от счастья. Конечно, это ее дурацкая мнительность заставляет ее думать, что Елисей охладел к ней. Подумаешь, не купил цветов, так что ж с того? Может, у него сейчас денег нет?

Затем, вспомнив о друге-беженце, она еще раз обошла квартиру в поисках его вещей, но нашла лишь кучку грязных носков в ванной да пару джинсов в спальне на кресле, и то они, как ей показалось, принадлежали Елисею. «Очевидно, беженец сам все понял и съехал на эту неделю с квартиры». Успокоив себя таким образом, Лиза подошла к магнитофону, поставила свою любимую кассету и села в кресло. Она закрыла глаза и стала вспоминать их вечера, проведенные в этой квартире, их разговоры с Елисеем, их медленные танцы под музыку… Потом, утомившись и почему-то всплакнув, она побрела снова на кухню, достала початую банку консервированной фасоли, отрезала себе ветчины и, забравшись с ногами на табурет, стала жевать. Время тянулось медленно. Поев, она смела все крошки со стола, вернулась в спальню, легла и очень скоро уснула.

Проснувшись, она первые несколько минут приходила в себя, пытаясь вспомнить, где она и что с ней, как это часто бывает. Лихорадочные мысли привели ее в чувства, и она услышала какое-то движение в комнате. Нет, будет глупо, если она сразу раскроет свое присутствие. Лиза очень тихо, стараясь почти не дышать, надела чулки, платье, привела в порядок волосы и подправила косметику на лице перед зеркалом, потом подошла к двери и прислушалась.

- …надо срезать все шипы и бросить розы в ванну с водой, - услышала она до боли знакомый голос и подумала, что сходит с ума.

- Нож на кухне, наверное, в раковине, я не успел помыть, - ответил Елисей.

- А ты точно знаешь, что сегодня она будет ночевать в общежитии?

- А где же еще? Я, конечно, пытался что-то сказать про вечер, я же человек воспитанный…

- Бедолага, придется ей всю ночь умываться слезами и дышать хлором казенных простыней. Тебе ее не жалко?

- У нее есть муж, - спокойно возразил Елисей. - Я же не мальчик какой, может и у меня быть своя личная жизнь?

- Может, конечно, и все равно Лизку жалко… Пойми, я привыкла к ней. Мы же с ней на одной лестничной клетке живем, в одной школе работаем… Если бы не она, я бы не встретилась с тобой.

- Ну, тогда давай за нее выпьем. Может, ты весь оставшийся вечер будешь мне рассказывать о ее семье? Ну, расскажи мне о ее муже - его, если мне не изменяет память, зовут Сергеем?

- Да, его зовут Сергеем…

- А почему так грустно? С ним тоже трудно было расставаться?

- Сосед как-никак.

- Понятно. Напишешь ему письмо, вместе напишем, что, мол, возвращаем тебе, Сережа, твою верную жену, Лизу, держи ее покрепче в руках, следи за ней и не пускай ни на какие курсы. Ты побледнела? Что с тобой?

- Знаешь, я вдруг подумала, а что, если бы на месте Лизы оказалась я… Это ведь страшно, Лис… Ведь она любит тебя. Она все эти месяцы только о тебе и мечтала, придет ко мне, обхватит ладонями чашку с чаем и сидит долго, смотрит куда-то мимо меня, в пространство, а потом вдруг скажет: «Вот выйти бы сейчас из дома, взять такси и - к поезду. Упросить проводницу, чтобы так, без билета, взяла в Москву. Утром просыпаюсь - а я у Елисея». Что ты так на меня смотришь? Тебе это не понравилось? Хорошо, не буду. Подними, пожалуйста.

- Что это?

- Календарик. Нравится? Сегодня купила.

- «Девушки в черном». Ренуар. Вот эта, что ближе, на тебя похожа.

- Да? Значит, он не зря мне говорил…

- Кто?

- Сережа сказал мне то же, что и ты, что я похожа на эту девушку в шляпе.

- Выпьем? За тебя, Женечка.

- За тебя, Лис.

Лиза вышла из спальни, подошла к шкафу и взяла оттуда свои вещи, затем в прихожей поспешно оделась и вышла из квартиры. Она не слышала ни Елисея, говорившего что-то быстро ей в спину, не слышала истерического вскрика Жени. Словно накрытая сверху стеклянным звуконепроницаемым колпаком, она, сосредоточив свое внимание лишь на ступеньках лестницы, выбежала в неизвестном направлении.

- В общежитие она вернулась поздно. Забралась под одеяло и, не обращая внимания на расспросы соседки по комнате, долго лежала с открытыми глазами, потом очень громко, отчетливо произнесла:

- Завтра же дам телеграмму.

На другое утро ей стало плохо, поднялась температура. В комнате никого не было, в коридорах - ни души. Лиза выпила еще теплый чай, заваренный соседкой, закусила кусочком сыра. А потом в дверь постучали. Она открыла. На пороге стоял мужчина. Мужчину звали Андреем. Он принес аспирин и сбегал в магазин за молоком.

- Хотите, я поцелую вас, и все пройдет? - спросил Андрей.

- Нет. Я не люблю целоваться. Чтобы целоваться, нужно любить, а я вас не люблю, я вообще никого не люблю. Мне нужен Ренуар, телеграмма и немного горячего молока.

Она рассказала ему про «Девушек в черном».

- Хотите посмотреть?

- Купить.

И Андрей повез Лизу в Пушкинский музей. По дороге зашли в рюмочную. Лиза сказала, что за все заплатит сама. После рюмочной вернулись на Цветной бульвар, и Лиза дала телеграмму мужу: «Приеду двадцать третьего. Встречай все московские поезда».

В музее Лизу мутило, в зале, где посетители с любопытством разглядывали извращенные композиции абстракционистов, ее вообще чуть не стошнило. У импрессионистов она почувствовала себя как дома. Она попыталась сказать это спутнику, но так и не смогла подобрать выражения. От выпитого в рюмочной коньяка в голове все смешалось.

- Ты, карась в джемпере, покажи мне этих, в черном…

- Вы же, Лиза, только что прошли мимо них.

- Ну так верните меня к ним.

…На шум сбежались посетители и служащие музея: Лиза, ухватившись за рамку ренуаровских «Девушек в черном», что-то сбивчиво объясняла, не выпуская картину из рук. Был, конечно, скандал. Андрей куда-то исчез.

Лизе помогла какая-то незнакомая женщина. Она вывела ее на улицу и рассказала, как ей добраться до вокзала. Купив билет, Лиза прошлась по торговым рядам, зашла в кафе, где съела пирожок с брусникой и подала старушке-нищенке тысячу рублей. Времени до поезда оставалось еще много, и она решила зайти в книжный магазин. Там она купила фломастеры, зеленую ручку с рыженькой белочкой, коллекционный томик-миниатюру Кольцова, большую физическую карту мира, несколько коробочек с итальянскими цветными скрепками и собиралась было уже выйти из магазина, как увидела на одном из стендов большой альбом Ренуара.

- Заверните, - сказала она продавщице.

В купе, ночью, когда поезд мчал ее домой, Лиза, разглядывая лежащий на коленях альбом, спросила у рыжей женщины в красном платье с блестками, которая жадно пила лимонад и без конца грызла кедровые орехи:

- Вы бы простили своему мужу измену с собственной подругой?

Женщина в красном платье усмехнулась:

- А куда бы это я, интересно, делась? Вы, наверно, и сами изменяли мужу? Это - жизнь! - многозначительно изрекла многоопытная шатенка и отправила в рот очередную порцию орехов.

- А вам нравится эта женщина? - И Лиза ткнула пальцем в репродукцию, на девушку, что на переднем плане в черной шляпке.

- Я же не розовая какая, мне больше, признаться, мужики нравятся. Но она ничего, а вот эта зато, что на нее сверху смотрит, - точная копия…

- Чья копия?

- Как чья? Твоя. И нос, и губы.

Лиза подняла голову и взглянула с недоверием на рыжую женщину. Потом медленно закрыла альбом, легла, закрыла глаза и… уснула. И в эту ночь ей не приснилось ничего.

Евгения Михайлова

Марго

Я созерцатель, и этим все сказано… Я с балкона двадцать первого этажа вижу больше, чем некоторые у себя под носом, в очках и с лупой. И это позволяет мне исключить из своей активности лишнее или не очень обязательное шевеление ногой, пальцем, ну и всякие наклоны в разные стороны.

Я смотрю на людей, вижу выражения лиц, мимолетные сценки, ловлю слова и фразы, а затем уже на диване - ноги на столе или подлокотнике - прихожу к простейшему открытию, которое опровергнет очередную «народную мудрость». Вот сейчас допью кофе на молоке или неразведенных сливках, так полезнее и вкуснее, и выведу формулу дня. Может быть, для самых тупых карманников и характерно брать то, что плохо лежит. Но настоящие воры по призванию берут лишь то, что лежит хорошо, даже идеально лежит, защищено со всех сторон и кажется своим обладателям гарантией от всех бед, панацеей от черных дней, уникальным сокровищем, секрет которого не раскрыть никому и никогда.

Вы же не подумали, что я о деньгах, брюликах-изумрудах, стенах, потолках, угодьях и прочей шелухе, которой люди заваливают свои жизни, чтобы однажды увидеть вместо нее зияющую, откровенную и окончательную пустоту потерянного времени и мрак несчастья? Нет. Я о другом. Я о противоположном. О таком дорогом, что людям страшно доверять даже словам.

Я литератор по заказу. Пишу сценарии сериалов, в титрах которых не будет указано мое имя. И это мое условие, что самое смешное. Пишу за кого-то рецензии и обзоры. Если хорошо заплатят, напишу роман или художественную автобиографию, которая имеет так же мало отношения к тому, чья подпись будет стоять под ней, как и ко мне.

Я не продаю только то, что у меня хорошо лежит в голове и ощущается как тяжесть моего сердца. Есть на свете очень мало вещей, которые я к нему, к своему здоровому, но готовому к боли сердцу, допускаю. Так что для меня это не теория - страх за то, что хорошо лежит.

А началась эта история с того, что соседка по площадке Вера стукнула в мою дверь ногой и покричала:

- Настя, открывай! У меня руки заняты.

Вера всегда так стучит и орет с площадки, потому что ей нечем нажать на кнопку звонка. Руки у нее заняты всегда. Она вся состоит из странных привычек и предрассудков. К примеру, ненавидит хозяйственные сумки и пакеты. Не переносит большого количества покупок зараз, потому ей легче выходить в магазин по мере того, как ей что-то понадобится. И несет потом - в одной руке коробка на двадцать яиц, в другой пятилитровая бутыль воды. В таком виде она и вошла ко мне в то утро.

- Привет, - говорит. - Даже не открывай рот, чтобы сообщить про свою срочную работу. Я знаю. Просто сказать решила, вдруг тебе интересно. Я встретила Галю из круглого дома. Она идет - вроде бы никуда. Прошла мимо входа в магазин, я как раз выхожу, она меня даже не заметила. Руки висят, в них ничего нет, глаза красные, сама зеленая. «Ты чего такая?» - спрашиваю. Она говорит: «Игорь пропал». Отмахнулась от меня и убежала. Я подумала: может, она тебе скажет, в чем дело. Если, конечно, оно тебе надо.

- Мне надо, - коротко ответила я.

Вера еще пару минут постояла в прихожей, и мы обе понимали, что она ждет приглашения: «Раз зашла, пошли, посидим, чего-то поедим, выпьем». Но не тот момент. Я подняла с пола ее бутыль с водой и вложила ей в руку, она сама со вздохом взяла с табуретки свою коробку с яйцами и миролюбиво произнесла:

- Так я побежала, да? Ты хоть расскажи мне потом, если что-то узнаешь?

- Обязательно. Кому, как не тебе.

Количество вещей, способных сбить меня с моего плана и распорядка, ничтожно мало. Людей, ради которых я способна изменить своим привычкам, еще меньше. Галя с Игорем в приоритете. Особый случай, оптимистическая трагедия, свет непостижимой тайны, уникальная теорема без доказательств. Да, мне все о них интересно в той степени, когда речь идет не только о любопытстве и даже сопереживании. Самой себе странно в том признаваться, но я испытываю что-то очень похожее на преклонение, думая о двух людях, каждый из которых существует только в другом. Это так очевидно: Галя ощущает себя только тогда, когда смотрит на Игоря, держит его за руку, готовит ему, бежит к входной двери на его звонок. Игорь - личность гораздо более глубокая и сложная - видит Галю всегда, где бы и с кем ни был, что бы ни делал. Он серьезный ученый. Но его главное исследование - это Галя. Он мастер на все руки. Но это имеет для него смысл только в плане улучшения жизни Гали. Он любит поговорить со мной о политике, но вся его страсть и боль связаны с тем, что мир должен стать лучше для Гали.

И когда Галя вопреки своей слабой воле поплыла в сторону смертельной болезни, Игорь не страдал, не тосковал. Он просто решил ее вернуть. И свершилось чудо, в которое не сразу поверили врачи. А мне казалось, что должно произойти что-то подобное. То было не только спасение двух неразделимых жизней, даже не трех, потому что есть еще Катя, а сохранение целого, совершенного и очень важного мира. У этого невидимого подвига было невероятное продолжение.

И что значит: Игорь пропал? Это просто исключено.

Я набрала номер мобильного Игоря - телефон оказался вне доступа. На звонок по номеру Гали ответил деткий тихий и робкий голос.

- Привет, Катя, - бодро сказала я. - Галя далеко?

- Мама лежит, - ответила Катя. - У нее болит голова. Она сказала, чтобы я поднимала трубку и позвала ее, когда Игорь позвонит.

- Понятно. Отлично. Я имею в виду, хорошо, что вы обе дома. Будь подругой, загляни к Гале и, если она не спит, спроси: можно ли мне забежать на пару минут. Мне кажется, я могу ей понадобиться.

- Сейчас… Настя, мама сказала, конечно. Она там плачет, Настя, - всхлипнула Катя.

- ОК. Тогда я собираюсь: мне нужно только поджарить котлеты, взять банку растворимого кофе и пакет сливок. Похоже, вам не до еды, а у меня всего полно. Кажется, и мороженое есть. Открой мне дверь, пожалуйста, на звонок.

Я признаю пищу, только приготовленную своими руками. Считаю, что и людям, к которым я хорошо отношусь, полезно то, что приготовлено моими руками. Может, это и смешно, но у меня такой пунктик. Хорошо приготовленные, правильно пожаренные котлеты совершенной формы для меня более серьезный повод для гордости, чем фраза, которая в запале работы кажется шедевром, а потом читается, как будто так и надо. Важнее, чем частые похвалы и редкие награды.

И тому есть объяснение. Вкусная еда - это маленькая, незаменимая радость живого организма, это мгновения покоя, которые можно разделить с теми, кто в том нуждается, а мне это в редких случаях небезразлично. Если получится заставить Галю поесть, может, я в чем-то и разберусь. Даже в те месяцы, в тот год у меня получалось придумать для нее то, что она могла проглотить после химии и облучения.

Галя - прелестный и простой человек. Она в самой трагической для себя ситуации отвечает на любое проявление заботы и внимания. Она светлеет, теплеет, тянется к источнику добра. Мне кажется, она в своей тяжелой и, на взгляд многих, убогой жизни источников зла никогда не видела, не ощущала. И не потому, что их не было. Еще как были и есть. Они тоже из разряда зависти к тому, что хорошо лежит. Галя с Игорем - бедные по всем распространенным критериям, но убогим их существование называют те, кого любовь и преданность безжалостно обходят стороной. Ох, как много людей, от которых любовь шарахается как от чумы.

Я сложила в судок котлеты, положила в сумку банку кофе, пакет финских сливок, мороженое на козьем молоке, упаковку бородинских булочек. Влезла в джинсы, натянула майку. Перед тем как выйти, посмотрела в глаза своему отражению. Я не увидела в них ни сентиментальности, ни смятения, ни тревоги. Только серый свет необходимости поступка. Терпеть не могу поступки, но необходимость не оставляет выбора.

По дороге к круглому дому, как называют у нас это огромное и странное строение, я думала о Кате. Она назвала по телефону Галю мамой, а это верный знак, что девочка напугана, потрясена. Галя была Кате не мамой, а тетей. Они с Игорем удочерили племянницу совсем крохой после смерти Галиной непутевой младшей сестры. Родная Катина мама, став матерью-одиночкой в семнадцать лет, запила, завела дурную компанию, откуда-то появились наркотики. Игорь и Галя пытались дать всему этому бой, но силы оказались неравны. Им удалось лишь выхватить ребенка из рук приставов, которые тащили Катю в детский дом, и добиться удочерения. Это было совсем не просто для людей, которые не умеют давать взятки. Как рассказывала Галя, главным недостатком семьи для опеки тогда была их однокомнатная квартира. Квартира сестры удивительным образом оказалась подаренной неизвестному лицу буквально за день до ее смерти. Что касается однушки, то у нас в детских домах апартаменты на каждого сироту. С прислугой и джакузи, ага. Но у них получилось построить свой однокомнатный ковчег. Игорь использовал каждый метр, нет, сантиметр площади. Я редко захожу к ним, но совершенно не чувствую ни тесноты, ни малейшего неудобства. А у меня вполне просторная квартира на одну. И мне помешала бы даже муха.

Сейчас Кате двенадцать лет. Мне очень нравится эта девочка с ясным и развитым умом. Она помнит себя с раннего возраста. Галя и Игорь не пытались скрывать от нее историю семьи. Катя привыкла к откровенности и честности взрослых и отвечала обретенным родителям тем же. Галя, конечно, ее обожает, хлопочет вокруг, как наседка. Но по-настоящему меня трогает, как смотрят друг на друга Игорь и Катя. Как два равных по разуму человека, соратники одного дела, родные люди, которые навеки обменялись клятвой преданности. Катина тонкая ручка находит крепкую ладонь Игоря. Ее зеленые глаза-озера вливаются в его карий взгляд, и они едины в главной идее. Им нужно окутать любовью и окружить защитой Галю, слабый и драгоценный огонь их союза.

Дверь мне открыла Галя. Она была очень бледной, с красными глазами, казалась потерянной и какой-то обмякшей. Но улыбнулась мне своей прелестной улыбкой. И не из вежливости, конечно. Это то самое - доверчивый отклик на любое внимание.

Катя обожгла меня страстным и горячим зеленым лучом взгляда и просто прерывисто вздохнула, как все дети после большого напряжения. Она не избалованная неженка, так и не стала такой, несмотря на все старания Гали. Катя - готовый к трудностям человек, но для любого преодоления ей необходима мягкая поддержка Игоря.

- Ладно, - кивнула я ей в знак того, что мы во всем разберемся. - Пошли на кухню, включи чайник. Котлеты теплые, кофе я заварю сама, даже с растворимым нужна рука мастера. И я проголодалась, пока шла к вам.

Мы с Катей занялись обедом, а Галя передвигалась по кухне суетливо и безрезультатно, просто пыталась искать себе применение. Я смотрела на ее коренастую полноватую фигуру, на простенькое лицо. Отдельные черты таких лиц практически не запоминаются, ничего броского и яркого, только общее впечатление, если оно вообще способно возникнуть. В Галином случае впечатление было неотразимым. Под обычной, не слишком ухоженной кожей, в глазах стандартного голубого цвета светилась сама суть женщины - любовь. Не случайно Игорь, когда находится рядом с ней, постоянно старается к ней прикоснуться. Он это делает, даже когда они просто идут вместе по улице. Обнимает за плечи, держит за руку, поправляет белокурый завиток над ее лбом. Я не раз слышала, как идиотки пытались шутить на эту тему, а у самих зубы стучали от злобной зависти. Еще бы: Игорь - не то, что красавец, он непреодолимо привлекателен в любой своей черте, движении, реакции. Он намного лучше признанного красавца, который просто соответствует банальным критериям. Игорь не похож ни на кого.

Я очень хорошо понимаю тех, у кого челюсти сводит при виде этой пары. Я и сама из категории людей, от которых любовь и преданность шарахаются как от чумы. И это независимо от немалого количества бурных романов и одного нелепо-страстного замужества, спалившего моего избранника, как засохший тополь. Я понимаю условных подруг по несчастью и смеюсь над ними. Что толку усугублять завистью собственную участь, если причина у каждого в зеркале. И у всех она своя. Никогда не заблуждалась по поводу баланса любви в моей судьбе. Там минус, потому что в роли чумы, отпугивающей любовь, выступаю я сама. Нет, влюбиться я, конечно, способна. Забыть на час-день-месяц о себе - это легко. Но я всегда вижу момент, когда из моих объятий выйдет за дверь выжатая, использованная и более не интересная личность. И эта дверь больше никогда для нее не откроется. Я восхищаюсь Галиной любовью светло и бескорыстно. Нужно уметь ценить то, что тебе не дано. Да и мужчины типа Игоря, наверное, обходят меня за версту, они умеют идти на самый верный свет.

Мы устроились с Галей в комнате на диване. Катя ушла в свой выделенный угол у противоположной стены. Всегда изумляюсь этому шедевру Игоря. Там была какая-то чудо-комнатка с красивой раздвижной дверью из витражного стекла, прозрачными перегородками - стенами, занавешенными легкими шторами. Внутри диван, стол с компьютером. На стене телевизор, полка с книгами. И вроде бы основная комната не стала меньше.

На этот раз Катя не задернула свои шторы и не закрыла дверь. Тактично и уверенно дала понять нам обеим, что мы можем говорить вдвоем, как две взрослые женщины, а она как дочь обязана знать главное.

Неприятность была банальной. И в каждом конкретном случае она может иметь свое объяснение - от очень простого и легкого до фатального. Игорь накануне во второй половине дня поехал на строительный рынок за материалами для хронического ремонта и усовершенствования их маленькой дачи в Голицыне.

Галя до позднего вечера не особенно беспокоилась: она знала, как подолгу и придирчиво он все выбирает. Потом повез на дачу, по пути домой позвонит. Но Игорь не звонил. А когда она сама стала его набирать, телефон оказался вне сети. И такое бывает за городом, и разрядиться телефон мог, а у них на даче не всегда есть электричество. Но Игорь не приехал и не позвонил до утра. На рассвете Галя отправилась на метро и электричке на дачу. Игоря там не оказалось, но на террасе лежали новые материалы со строительного рынка. Она вернулась домой и начала обзвон по контактам. Малочисленные друзья и знакомые, которым Галя звонила, его не видели. В деревне к осени практически никого уже не было. Около полудня Галя решилась позвонить в полицию. Над ней, конечно, посмеялись:

- Женщина, вы себе представляете, что бы с нами было, если бы мы мчались разыскивать каждого мужа, который не пришел ночевать? Скажу вам по секрету, как мужчина: не поднимайте шум. Он вам спасибо не скажет, когда приедет.

Иногда истина глаголет не только устами младенцев, но и полиции. Но не в нашем случае. С Игорем ничего такого не могло произойти - ни дружеской попойки, когда времени не наблюдают, ни искушения провести ночь с другой женщиной. ДТП? Я произнесла вслух:

- О ДТП вы узнали бы первыми. Они сразу звонят родственникам. Что может еще быть?

- Ты знаешь, - прошептала Галя. - Вдруг стало плохо, он куда-то заехал и…

- Сразу отметаю, - резко сказала я. - Рак так не работает. Не сбивает на лету человека со стойкой ремиссией или полным выздоровлением. А сердце у Игоря здоровое.

Так мы коснулись второй части той беды, которая после выздоровления Галины вновь начала маниакальный штурм крошечной крепости из трех сердец. Я тогда заметила это раньше Гали. Игорь немного похудел, и у него появилось глухое покашливание. Я это уже слышала и видела такой же взгляд, временами затравленный и уклончивый, как будто человек боится даже себе что-то озвучить. Галя заваривала Игорю травы от простуды. А я задала ему прямой вопрос, когда мы остались одни. Он ответил просто:

- Рак горла. Третья стадия. Окончательно подтвердилось вчера. Думаю, как девочкам сказать.

- Так же прямо и просто, как мне, - ответила я.

И уже на следующий день Игорь, Катя и я, единственный зритель трагедии, увидели невероятное превращение слабой, беспомощной женщины, окутанной заботой мужа, в бесстрашную, стойкую и беспощадную к врагу воительницу. Галя боролась за Игоря с такой исступленной нежностью, с такой отчаянной решимостью, что ей не мог отказать ни один самый востребованный специалист. Наступил день, когда им объявили о его полной ремиссии. Я даже не слышала, не читала ни о чем подобном. Два человека, которые выбрали друг друга в пятом классе школы, к сорока пяти годам спасли крошечную жизнь осиротевшего младенца, сделали его счастливым человеком, - они пролетели над двумя смертями. С таким заболеванием трудно что-то предугадать, но Игорь и Галя уже год выглядят и чувствуют себя совершенно здоровыми.

- О чем ты думаешь? - спросила у меня Галя.

- Составляю план, - задумчиво произнесла я.

В это время в дверь позвонили. Галя бросилась в прихожую. Катя вышла из своего аквариума и подошла к порогу на мягких лапках, как умная кошка. Я приблизилась к ней, готовая к возгласу облегчения, но раньше, чем увидела, кого впустила в прихожую Галя, услышала вздох досады Кати:

- Ох, опять она.

А Галя отступила к стене, чтобы впустить крупную загорелую даму со стильной, вызывающе короткой стрижкой «ежик» на темных, местами высветленных волосах. Она была в бермудах и черной майке, открывающей полные руки и грудь до сосков. У меня нюх гончей, и я сразу узнала эти селективные духи для особо активных и оригинальных натур. Забыла название, но они бьют в нос призывом: посмотрите, вот она я, и попробуйте устоять.

Сейчас для Гали вряд ли существуют желанные гости, кроме потенциальных помощников. Но по тому, как Галя держала опущенными скованные руки, не приглашая даму пройти в комнату или кухню, было понятно, что это тот редкий случай, когда Галя решительно не хочет ни прикоснуться к человеку, приветствуя, ни пропустить в квартиру.

Зато дама демонстрировала такое знойное расположение, такую пылкую и в то же время снисходительную заботу, как будто представляла хор всех милосердных и благотворительных обществ.

- Дорогая, - говорила она низким голосом с барственными интонациями, - я так опаздываю по разным делам, но не могла не зайти и не узнать, как вы тут. Неужели Игорь до сих пор не явился?! Я места себе не нахожу.

- Его нет, Марго, - напряженным голосом ответила Галя. - А ты откуда знаешь?

- Соседка утром сказала. Эта подслеповатая, с облезлой собачкой. Я сама вернулась утром, мы с Нателлой были за городом в гостях у друзей. Он заместитель министра торговли и промышленности, между прочим. Знаешь, как бывает: шикарный ужин, вино, потом завтрак еще роскошнее. Короче, еду в тренажерный зал и в бассейн. Но чаю с тобой выпила бы, расскажи мне, что ты думаешь.

- У меня нет чая, Марго, - сухо произнесла Галя. - И мне просто нечего тебе рассказать.

- Понимаю, - пророкотала Марго. - Вижу, какое тяжелое у тебя настроение. Так и думала. И вот что я тебе скажу, дорогая. Это мужчины. Одно слово - и все понятно.

- Добрый день, - шагнула я в прихожую. - Я тебя жду, Галя. Мы не договорили по поводу премьеры моего сериала. А я пришла узнать твое мнение.

Марго бросила на меня недовольный взгляд, а вопрос задала Гале, тоном хозяйки, которая в чем-то уличила прислугу:

- Я тебе помешала, Галина? Ты тут что-то обсуждаешь, когда Игорь пропал?

- Именно, - произнесла я и встала между Галей и ее монументальной гостьей. - Прошу прощения, Марго, но это важно, и время у меня ограниченно. Я Анастасия, кстати. Будем знакомы.

Меня часто выручает запас нелюбви к большей части человечества. Многие ловят мой посыл без лишних объяснений, несмотря на толщину кожного покрова. Марго сузила светло-карие маленькие глазки почти без ресниц, сделала шаг назад и лишь потом оскалила в улыбке хищный ряд зубов. Через секунду я уже закрывала за ее спиной дверь.

- Как хорошо, что она наконец ушла! - воскликнула Катя. - Терпеть ее не могу.

- Успокойся, деточка, - устало произнесла Галя. - Она просто такая беспардонная и бестактная. Но она тоже беспокоится. Я уверена. Марго любит Игоря.

- Я тебя умоляю, Галя, - произнесла Катя, комично копируя взрослых кумушек. - Марго любит только себя.

И я скромно отметила про себя, что это, скорее всего, уже мое влияние. Ребенок Гали и Игоря точно не будет идеалистом.

Марго оказалась соседкой со второго этажа, которая прочно прилипла к семейству Николаевых месяца три назад. Они с дочкой Нателлой приехали из Армении и купили четырехкомнатную квартиру. Когда Галя немного успокоилась и отвлеклась, она рассказала мне, что Марго вообще-то прилипла только к Игорю. Без конца ему звонит по любому поводу, призывает как помощника для устранения постоянно возникающих в ее квартире неполадок.

- Они состоятельные люди, - пожала плечами Галя. - Но… жадная она, что ли. Я даже недавно ей посоветовала вызвать мастера из дэза, они недорого берут. Катя ее не выносит, особенно за поучения и вульгарные выводы. Когда она начинает говорить гадости обо всех мужчинах, Кате кажется, что она пытается оскорбить Игоря.

- Ладно, - подвела я итог, - будем считать, что эта клоунесса нас развлекла. Вы даже порозовели обе. Я, пожалуй, начну осуществлять свой туманный план. Сразу скажу, у меня нет конкретных решений, просто хочу выпустить на свободу свою застоявшуюся интуицию. Галя, скажи мне точный адрес вашей дачи. День хороший, покатаюсь, полюбуюсь природой, загляну туда. Вдруг там меня осенит, или я наткнусь на подсказку.

- Ой, Настена… - Галя даже задохнулась от потрясения и благодарности. Не потому, что это был понятный ход, а потому, что это конкретное действие - прорыв из нашего неподвижного ожидания. - Запиши адрес, а я тебе объясню, как проехать. И ключи возьми.

- Не надо ничего объяснять, у меня нормальный навигатор. Ключи у тебя не последние?

- Есть еще комплект.

- Хорошо. Будьте на связи, следите, чтобы телефоны не разрядились. Да, Галя, а в каком смысле Марго любит Игоря?

- В обычном. - Галя даже рассмеялась. - В каком все любят Игоря. Потому что он самый хороший.

- Понятно, - кивнула я. - С тобой все понятно.

Я вернулась к себе, заварила кофе, налила в термос. Сделала пару бутербродов, взяла сумку с документами и отправилась на загородную прогулку. Заодно пикник себе устрою где-то там, на этом пленэре, который мне без особого повода тысячу лет не нужен.

Нежное солнышко ранней осени скрашивало и унылое природы увяданье, и даже вид старых, неухоженных, слепых домов, брошенных для холодного выживания. Домик Гали и Игоря, конечно, выделялся, как симпатичная картинка на угрюмом и депрессивном фоне. Я оставила машину у калитки красивого деревянного и, конечно, чисто декоративного забора, вошла в прелестный дворик - несколько метров туда и сюда, подошла к террасе. Она была полностью застекленной, и я увидела три громоздкие упаковки строительных материалов, вдоль и поперек заклеенные широким скотчем. Немного странно, что Игорь не распаковал их. Я не раз видела, как он привозит домой такие свертки, сразу сдирает обертки и придирчиво все осматривает. Нет, это действительно странно - то, что он так все бросил и уехал, как будто очень торопился или что-то его отвлекло.

Я поднялась на крыльцо, открыла дверь, вошла в чистенький коридор, нашла выключатель. Свет в доме имелся. На кухне работал маленький холодильник. В нем были яйца в миске, две бутылки кефира и батон белого хлеба. Я позвонила Гале:

- Привет, я тут. Как у вас мило. Скажи, а что вы оставляли в холодильнике, когда были здесь в последний раз?

- Я всегда покупаю на ближайшем рынке два десятка яиц, в магазинчике рядом две бутылки кефира и хлеб.

Есть еще чай в шкафчике. Да, и в морозилке курица. А что?

- Просто изучаю обстановку и проверяю нашу связь.

Я пересчитала яйца в миске. Два десятка. И батон целый. И кефир не открыт. А мусорное ведро чистое и пустое. Игорь уехал из дома до обеда, приехал за город, долго ходил по магазину, выбирая материалы. Потом привез все сюда. Он не мог не проголодаться. Кроме того, ему строго велено врачами питаться регулярно, и это вопрос жизни. Я прошлась по трем крошечным комнатам. Везде безупречная чистота, в супружеской спальне кровать покрыта тонким белым покрывалом в мелких розочках. Подушка не смята. И здесь так уютно, как удержаться усталому и нездоровому человеку и не отдохнуть? На подушке совсем свежая наволочка, из стирки, на ней вообще еще не спали.

Я вышла во двор. Присела на деревянную скамейку у садового столика и приступила к пикнику со своим кофе и бутербродами. Сумерки подкрадывались из зеленой с рыжей проседью травы, тянулись с ветвей старых яблонь. Легкий ветер освежал лоб, за которым, как я надеялась, шла своя работа. Я закрыла дом, вышла за калитку, но в машину садиться еще не хотелось. Прошлась по деревенской улице. Миновала несколько домов с темными окнами. Дальше стоял дом, одно из окон которого слабо светилось, как от ночника. Я подошла к воротам, на них висел белый квадрат картона с надписью от руки. Уже совсем стемнело, я включила фонарик телефона и прочла: «В доме ковид! Просьба не входить и не звонить».

Черт, совсем забыла о подобных вариантах. Возможно, в этой глуши и есть идеальное место для карантина.

Домой я вернулась часам к одиннадцати вечера. Позвонила Гале, узнала, что Игорь не приехал и не звонил. Голос у нее был совсем упавший. Она ни о чем меня не спросила, я сама сказала:

- Я думаю, решаю, мне есть к кому обратиться. Вы постарайтесь поспать, а я ночью никогда не сплю.

Я положила трубку и вдруг перезвонила по интуиции. Сама не знаю почему:

- Галя, вдруг вспомнила… Дочь вашей Марго зовут Нателла. Не скажешь, как у них фамилия?

- Григорян, - удивленно ответила Галя.

- Точно. Нателла Григорян, кажется, подруга одной моей знакомой. Извини, у меня всегда какая-то ерунда крутится в голове. Спасибо. Да, если не трудно, пришли мобильный телефон Нателлы или Марго. Может, завтра позвоню. Вдруг у них есть информация о моей знакомой: она уехала за границу, хочется узнать, как там у нее.

Так. Еще нет двенадцати, и есть тот единственный на свете человек, который никогда ничему не удивляется. Сережа Кольцов, частный детектив и мой консультант по самым разным вопросам.

- Привет, Сережа, не разбудила?

- Это дежурная озабоченность, или ты на самом деле обо мне беспокоишься?

- Выбери, пожалуйста, сам. У меня несложная просьба. Нателла и Марго Григорян, адрес, мобильные телефоны сейчас пришлю. Прошлым вечером были в гостях у заместителя министра торговли и промышленности Погасяна в загородном доме.

- Ну и?

- Ничего. Только это. Было или нет, как, когда. И где сейчас, если нетрудно.

- Опять детективный сериал? И чтобы все совпадения с реальными фактами были случайны?

- Точно.

- Как быстро?

- Как только, так сразу. Я жду.

Я успела протереть в квартире пол, принять ванну, а время, как это с ним бывает именно ночью, ползло сонной черепахой. И, конечно, не думалось, не читалось, а телевизор у меня никогда не смотрится. В таких ситуациях самое полезное и успокаивающее занятие - что-то приготовить и поесть. Нужно быть готовой и к решениям, и к действиям. Вторая ночь отсутствия Игоря - это уже критично. А есть нужно, когда хочется и когда больше ничего получиться не может. Вне времени суток. Это и есть мой режим питания, и он оправдывает себя, как ни один другой. Тут уж вы мне поверьте.

В магазин я сегодня не ходила, в холодильнике остался, кроме вспомогательных продуктов и замороженных запасов, только творог не первой свежести. Это именно то, что нужно. Какое-то время я вдохновенно готовила воздушные сырники по американскому рецепту. Потом я их ела на лоджии, переглядываясь с загадочной луной. А потом и Сережа позвонил.

- Везучая ты авантюристка, Настя. Как раз оказался свободным и неспящим мой человек, который шарит по сайтам ЖКХ и налоговой, как в своей тумбочке. Да и телефоны объектов оказались включенными. Нателла и Маргарита Григорян зарегистрированы по тому адресу, который ты назвала. Обе собственницы. На Нателлу зарегистрирован «Мерседес-Бенц», номер… новая версия, кстати. На Маргариту - «Тойота», номер… На Нателлу оформлена еще квартира в Софии. Марго Григорян приобрела недавно недвижимость в Подмосковье, адрес есть. По прошлой ночи и заместителю министра Погосяна. Дом на Рублевке, охраняют знакомые чоповцы. Званый вечер был сутки назад, среди приглашенных была Нателла Григорян, Марго там не было. Сейчас сигнал обоих телефонов - по месту регистрации. Нателла вернулась домой довольно давно. Маргарита Григорян приехала буквально полчаса назад.

- Отлично. Один вопрос: недвижимость, которую купила недавно Марго, в районе Голицина?

- Так точно.

- Сережа, нам надо туда ехать. Я бы сказала, мчаться. Если ты не ужинал, у меня гора изумительных воздушных сырников по-американски. Завариваю большой термос кофе. И вообще, я собираюсь подписать с тобой договор на самых замечательных для тебя условиях. Вознаграждение, и все такое. Можешь прямо сейчас захватить бумаги.

- Вознаграждение? Когда бедный гусар и сыщик может отказаться от подобной перспективы? Складывай свои сырники. Буду через сорок три минуты.

Через час мы уже мчались по ночному Калужскому шоссе.

- Будешь есть сейчас? - Я почти любовно посмотрела на четкий профиль и умный лоб своего спутника. Не знаю никого, кто бы так успокаивал и внушал надежду одним своим присутствием. Я даже не уверена в том, что Сергей такой уж гениальный сыщик. Но какой-то особый человеческий талант у него точно есть. Найду когда-то спокойную паузу и попробую его определить.

- Ни в коем случае. Мы ведь едем на пленэр, так? А я сто лет мечтал поесть чего-то воздушного в тишине волшебной ночи на живописном фоне и в твоем обществе. Найдем подходящее место, и ты мне для начала расскажешь, в чем там дело. За каким лешим тебе вдруг понадобились эта тетка и ее халупа в медвежьем углу. Это, кстати, странно. Состоятельная баба, а там недвижимость - дешевеле только самой доплатить.

Пикник мы устроили во дворе дачи Игоря и Гали. И в этом что-то было. Ночь может быть волшебной в одном случае: когда два человека с хорошо поставленным воображением решили считать ее такой.

Наш стол освещал сильный фонарь Сергея. Только ранней осенью легкий ветерок пахнет таким богатством земли - яблоками, туманом, еще не пролившимся дождем. Только сейчас, ночью, в узком луче я прямо смотрю на обалденно красивого мужчину и думаю о том, что его мужественная и картинная внешность для умной женщины - граница на замке. Роман с таким типом - это шикарный полет с Эйфелевой башни головой вниз.

Сережа без умолку хвалил исчезающие сырники, проливая бальзам на мое тщеславие. Он был в восторге даже от растворимого кофе с миндальным молоком.

- И дворик такой миленький, как из набора для Барби. Думаю, что в этой хатке так же здорово. - Он бросил на меня внимательный синий взгляд. - Я не сильно ошибусь, если предположу, что твой активный и даже агрессивный поиск связан с каким-то мужчиной? Это идиллическое место похоже на обитель свиданий.

- По сути верно, по смыслу предположения - полная чушь. Давай я тебе расскажу все по порядку. Причем постараюсь не делиться своими выводами, просто отчет обо всем, что узнала, слышала, видела - подряд, по минутам и словам. Дойду и до этого места, в котором я сегодня была впервые. И до недвижимости Марго, думаю, я знаю, где это. А ты потом скажешь, права ли я. Если бред - ты простишь, и мы поедем.

Я рассказывала, как ученица на экзамене, на самом деле стараясь ничего не пропустить в реакции Сережи: ни слова, ни выражения, ни интонации. Сама думала в это время, что единственный человек, который умеет так хорошо слушать и помогать участливым молчанием, одним одобрительным словом, сейчас сидит передо мной.

- Это не бред, - произнес Сергей, дослушав до конца. - Это логичная версия, в которой факты и наблюдения связаны добротной психологией. Другой вопрос в том, что ты так привыкла сама создавать художественную реальность, что привязка к объективной действительности вроде бы и не твой вопрос.

- Это приговор? В смысле, ты ничему не поверил?

- Я просто сказал, что проверка - это мой вопрос. По коням, дорогая.

Мы дошли уже в кромешной темноте до ворот с надписью про ковид. Надели свои маски и перчатки: чем черт не шутит, а вдруг правда. Но это на самом деле был дом Марго. А она здоровее не бывает, как я сама видела.

В доме по-прежнему слабо светилось одно окно. Сережа поковырял замок на воротах, они открылись. То есть они были заперты только снаружи. Мы вошли в запущенный и заросший бурьяном двор. Корявые старые деревья торчали в произвольном порядке. Я споткнулась о какую-то корягу и упала. Сергей склонился, чтобы помочь мне встать. И тут мы услышали странные звуки - то ли стоны, то ли хриплый шепот где-то поблизости.

Через минуту я стояла и смотрела с каким-то мистическим ужасом на человека в луче фонаря. Игорь выглядел ужасно, но не в этом дело. Он стоял на коленях в зарослях травы, обхватив голову руками. Никогда я не видела такого воплощения отчаяния.

- Игорь, - сказала я тихо, почти шепотом, чтобы не испугать его. - Это я, Настя. Мне кажется, ты потерял очки. Сейчас я их найду.

Я нашарила вслепую в темных зарослях очки Игоря, как-то протерла их носовым бумажным платком. Сергей помог подняться Игорю, отряхнул его влажную одежду от грязи. В этом дворе даже скамейки не было. Мы повели Игоря в его двор, он шел молча, на подгибающихся ногах.

И только на его кухне я произнесла:

- Игорь, Галя и Катя не знают, что я здесь. Они вообще ничего не знают. Мы сейчас все решим, как нам поступать. Это мой друг Сергей Кольцов.

- Да? - с какой потрясенной благодарностью посмотрел на меня Игорь. - Они не знают? Ты не сказала? Ты сама как узнала?

- Просто предположила. Сережа помог кое-что проверить. Я включу в ванной обогреватель, помоешься, попробуем отчистить твою одежду. Тебе обязательно нужно поесть. И поверь мне: все будет хорошо.

Пока Игорь мылся, я позвонила Гале.

- Не могу долго говорить. Только одно: я нашла Игоря. Мы сейчас на вашей даче. Скоро выезжаем. Потом все расскажем.

И я разъединилась под двойные возгласы, стоны и охи на том конце.

Игорь рассказывал нам о своем, скажем так, приключении. Он преодолевал себя, вырываясь из оков робости очень скромного человека, который не привык обременять других своими проблемами или страданиями. А то, о чем он говорил, явно казалось ему страшно постыдным. Он тяжело вздыхал, утомленно прикрывал свои близорукие карие глаза, с трудом подбирал слова.

- Старик, - мягко произнес Сергей, - тебе нужно говорить просто и точно. Это я тебе как профессионал говорю. Мы должны разобраться в преступлении. То, что тебя накачивали сильными препаратами, - это дважды два. Я в курсе твоего диагноза. И если бы Настя не угадала то, что сообразить в принципе невозможно, все могло бы закончиться очень печально. И еще: в чем бы ни обвинял себя ты сам, для нас важны только строгие факты. Ты же ученый, так и рассказывай. Объективно.

Игорь так и поступил. Он рассказывал о себе как об объекте какого-то эксперимента. А я слушала со странным чувством: я все это уже увидела раньше. Настолько раньше, что даже Сереже не признаюсь.

Со строительного рынка Игорь привез материалы на дачу около пяти часов вечера. Успел только перенести все из машины на террасу. И вдруг услышал женский крик у своего забора. Он выбежал и увидел московскую соседку по дому Марго Григорян. Она лежала прямо на земле и стонала. Рассказала ему такую байку. Она купила дом рядом, потому что Галя очень хвалила это место и цены тут низкие. Приехала на такси, отпустила его у своего дома. И тут увидела машину Игоря, которая въезжала в его двор. Пошла, чтобы поздороваться, попала ногой в канаву и вывихнула лодыжку. Ни ступить, ни шевельнуться. Игорь на автомате вывел машину, загрузил в нее Марго, они въехали в ее двор, он доволок ее до дивана в комнате. А потом она, конечно, заставила его за ней ухаживать: приносить компрессы, давать лекарства, заваривать чай. При этом категорически отказалась от «Скорой помощи» или звонка дочери.

Не стану повторять подробности этого спектакля. Марго хваталась то за ногу, то за голову, то за сердце, Игорь никогда не мог оставить кого-то в беде. Когда он захотел позвонить домой, оказалось, что его телефона нигде нет. Марго свой телефон тоже не обнаружила: «В такси, наверное, оставила». Дальше воспоминания становились обрывочным и туманными. Измученный Игорь и резко поздоровевшая Марго сидели за кухонным столом. Она его чем-то кормила и все подливала домашнее вино в большой бокал. Игорь не привык много пить, но вскоре начал понимать, что ощущает не алкогольное опьянение, а что-то совсем другое, похожее на знакомое действие болеутоляющих препаратов и даже химиотерапии.

Он понимал, что происходит что-то ужасное, но сил для сопротивления уже не было. Затем он обнаружил себя раздетым в постели. Рядом лежала обнаженная Марго. Мы пропустили детали самой жуткой для Игоря ночи. Он только посмотрел на меня ранеными глазами и произнес: «Настя, нет. Я ничего не сделал». А поздним утром он очнулся, понял, что это не сон… Марго в прозрачном пеньюаре, наброшенном на голое тело, легла рядом и стала делать селфи телефоном, который вдруг чудесным образом появился. Игорь понял, что это и будет ее орудием в диком плане, который он даже не мог себе представить. Впал в отчаяние, в панику. Марго «лечила» его прохладным шампанским, чаем и успокоительными каплями. Результат был тот же - наркотический ступор и моральный паралич.

- Ты помнишь, что она говорила? - спросила я. - Как все объясняла?

- Она говорила, что давно поняла, как сильно я в нее влюбен и как ее хочу, - упавшим голосом произнес Игорь. - И что она все уладит с Галей. Что Катя будет только рада… Я был в ужасе. Потому что понял: это буйная сумасшедшая, а я попал в ловушку.

- Надеюсь, мы не будем сейчас толковать мотивы и цели одной авантюристки, - произнес Сергей. - У нас мало времени до утра, а для нее много чести. Могу и сразу закрыть тему: это торговка и воровка - вот и вся психология. Присмотрела себе, возможно, мужа и жертву. У таких они всегда чужие. Нам нужно решить, с чем Игорь приедет домой. Я правильно понял, что ты не хочешь посвящать близких в детали события?

- Это исключено, - пламенно произнес Игорь. - Я даже имени этой… не хочу произносить при Гале.

- Понял. - Сережа встал в торжественную позу. - И я готов решить данную неловкость. У меня для подобных случаев есть несколько универсальных рецептов. И один идеально ложится на твой, Игорь, ненормально гуманный характер. Слушаем внимательно и запоминаем каждое мое слово. Начинаем, конечно, с правды. Ты привез свои материалы, выгрузил, сел в машину и собрался мчаться к любимой жене. Едешь по улице в другую сторону, не к дому Марго. Там наверняка где-то есть совсем заброшенный дом. Чтобы точно не могло быть свидетелей. Есть?

- Да, есть, - подтвердил Игорь.

- Отлично. Ты доехал до него и вдруг услышал что-то вроде детского плача. Естественно, бросаешься во двор, бегаешь, зовешь. Понимаешь, что звуки доносятся из подвала. Находишь вход, спускаешься по прогнившей лестнице, она под тобой обрушилась… Ты какое-то время лежишь, оглушенный, можно и без сознания, как сам решишь… Потом приходишь в себя, ползаешь… Детали на всякий случай придумай. Идешь на звук. Короче, находишь кошку. Долгие часы ее ловишь, наконец тебе удается на что-то взобраться и выбросить ее на свободу… Сам падаешь, чем-то ударяешься, тут точно стоит потерять сознание. Приходишь в себя и видишь, как по канату спускается человек, и он является мною, частным детективом Сергеем Кольцовым. Которого и привела ваша подруга Настя, чтобы найти тебя. Как версия?

- Блеск, - сказала я. - Как раз про Игоря.

- Да, - Игорь даже улыбнулся. - Это и Кате очень понравится, особенно насчет спасения кошки. Только, Сергей, я хотел бы сразу оговорить: мое спасение, чудесная история - это работа. Я хотел бы заплатить за нее.

- Ладно, - легко согласился Сережа. - Я беру натурой. В смысле кормежкой. С удовольствием приеду на завтрак или обед.

Такими героями-победителями с нежными, трепетными душами мы и явились утром в квартиру Николаевых. И сразу все попали в облако визга, восторгов и запаха яблочного пирога. И на протяжении всего длинного, обильного завтрака с темной и терпкой вишнево-черничной домашней наливкой я видела две руки, которые ни разу не разжались - ладони Игоря и Гали слились в своем вечном, окончательном объятии. А глаза Игоря впитывали Галин голубой счастливый взгляд с блаженством и мукой. И никаких сладких слов и приторного лизания. Как одной алчной жалкой душе не позариться на такое богатство? Как не позавидовать, не захотеть разрушить?

Галя взяла с меня и Сергея слово, что мы обязательно приедем к ним на обед. Сережа остановил машину у моего подъезда и произнес такой спич:

- У нас были ночной пикник и завтрак, будет обед. И я напоминаю тебе твое предложение о вознаграждении за мои профессиональные услуги. Если мы включим в расчет и ужин со мной где-то в ресторане, в идеальном случае - у тебя или у меня, - мы в расчете. Могу в таком духе и составить договор.

- А давай, - зевнула я. - Только никаких конкретных часов, у меня сейчас отторжение от всего, что связано с точностью. Я должна спать сколько влезет. Ладно?

- Конечно. Я позвоню.

После хорошей, полезной усталости я не просто сплю. Я пью свой сон, я его целую, обнимаю, я по нему плыву и летаю. Проснулась, когда нежное осеннее солнце уже грустнело и куталось в облака. И тут позвонила Галя спросить, когда я приду. Сергей уже у них.

- Мои дорогие, - восхитилась я, - вы после такого потрясения все же приготовили праздничный обед? Как я рада. Я, конечно, мысленно с вами. Но я останусь тут. И даже не стану придумывать причины. Я вас люблю именно за то, что ничего объяснять не нужно.

- Конечно, - рассмеялась Галя. - Жалко, но я почти не сомневалась, что ты ночью погорячилась с обещанием. Но учти: теперь ты будешь каждый день виноватой в том, что я готовлю праздничный обед в ожидании тебя. Вот Сергей стоит рядом, говорит, что позвонит тебе со своего телефона.

Сергей позвонил через пару минут, видимо, уточнял информацию у Гали.

- Привет. Я правильно понял, что послан туда же, куда ты сейчас отправила своих лучших друзей? Можешь сказать открытым текстом. Я один на площадке.

- Сережа, это вопрос терминов. У меня это называется иначе. Я вас оставила на потом, на сладкое в обеде жизни, на день следующего праздника, которого я хочу ждать.

- Здорово. И я отчетливо понимаю, что в очередной раз пролетел над опасностью приклеиться к твоему шлейфу. Как ты права: упаси меня бог от такой участи.

И я светло и грустно подумала о том, что мы с Сергеем неисправимые единомышленники.

А Игорь с Галей никогда не узнали о том, почему из их дома уехала семья Григорян, почему Марго продала дачу в их поселке. Причиной был деловой и короткий разговор мадам похитительницы с частным детективом. Ей предъявили полный пакет компромата с документами и фото не только по преступлению против Игоря. Ознакомили с положениями Уголовного кодекса. Поставили короткие сроки. И Марго все с ходу поняла. Только Игорь может считать, что подлости в сочетании с криминалом совершают буйные сумасшедшие. Все наоборот. Есть такая норма. И знают об этом только такие циники, как мы с Сережей.

Наталия Антонова

Превратности любви

Действующие лица и события романа вымышлены, и сходство их с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

В саду пахло яблоками и грушами.

С деревьев время от времени срывался пожелтевший лист и медленно, кружась, опускался на землю, уже застланную шуршащим лиственным ковром.

- Осень, - сказала хозяйка частного детективного агентства Мирослава Волгина.

- Осень, - согласился с ней ее помощник Морис Миндаугас.

И лишь большой черный кот Дон ничего не сказал, только обвел обоих влюбленным взглядом и тихо, очень тихо вздохнул.

Действительно наступила осень. А чего они хотели? Люди вообще очень странные создания. Ведь любому коту, прожившему на белом свете хотя бы один год, известно, что после лета всегда приходит осень.

- Вы не забыли, что у нас сегодня на шесть вечера назначена встреча с потенциальной клиенткой? - задал Морис риторический вопрос.

И так как вопрос был риторическим, Мирослава ничего на него не ответила, только попросила:

- Спроси лучше о чем-нибудь другом.

- Спрошу, - улыбнулся он, - как только придумаю, о чем именно спросить.

На этом они разошлись каждый по своим делам.

Было без десяти шесть, когда кто-то посигналил у их ворот. А потом потрудился выбраться из машины и нажать на кнопку звонка возле ворот.

Морис глянул в камеру, нажал на автоматическое устройство, открывающее ворота, и отправился встречать, как он надеялся, будущую клиентку.

Серый «Опель» остановился на подъездной дорожке, из салона выбралась миловидная шатенка с пикантно вздернутым небольшим носиком и пухлыми губами, почти не тронутыми помадой. Ее светло-карие глаза встретились с непроницаемыми серо-голубыми глазами Мориса, которым он постарался придать теплоту.

По-видимому, внешность Мориса произвела на нее должное впечатление, потому что девушка кивнула и протянула свою маленькую ладошку:

- Ольга Елизарова.

Морис осторожно пожал протянутую девушкой руку и ответил:

- Очень приятно. Морис Миндаугас.

«Красивый, как античный бог», - невольно промелькнуло в голове у девушки, но она тотчас прогнала непрошеную мысль и проговорила:

- Я к вам по очень важному делу.

- К нам по другим и не приходят, - заверил ее Морис и пригласил: - Пойдемте, я провожу вас в кабинет Мирославы Волгиной.

Ольга уверенно зашагала по дорожке к дому, обгоняя Миндаугаса.

В прихожей он помог ей снять замшевую куртку цвета опавшей листвы и заметил вскользь, что разуваться не обязательно, достаточно надеть бахилы. Что она и сделала.

Мирослава стояла у окна, когда Морис распахнул дверь кабинета и предложил Елизаровой войти.

- Спасибо, - обронила девушка.

Дверь тотчас закрылась, и Ольга оказалась наедине с детективом, о котором ей так много рассказывали порекомендовавшие ее люди.

- Я Ольга Елизарова, - сказала она.

- Мирослава Волгина. Проходите, пожалуйста, присаживайтесь.

Девушка проследила взглядом за тем, как детектив усаживается на свое место за столом, и села в кресло напротив. «Она ненамного старше меня», - подумала при этом Ольга.

- Я вас слушаю, - сказала между тем детектив.

Елизарова решила начать с самого начала:

- Я больше года встречалась с молодым человеком. Его звали Константин Владимирович Гаранин.

- Звали? - переспросила Мирослава.

- Костю зарезали, - кивнула девушка и продолжила: - Он сделал мне предложение, и я согласилась выйти за него замуж, хотя больших светлых чувств к нему не испытывала.

- Почему же приняли его предложение?

- Из-за денег, - бесстрастно ответила Ольга и пояснила: - Костя был обеспеченным человеком, и мне захотелось зажить в комфорте и достатке, не работая по шесть дней в неделю в офисе. Надо сказать, что работу свою я терпеть не могу и тружусь не покладая рук исключительно из-за денег.

- У вас шестичасовая неделя? - спросила детектив. Лично у нее рабочий день был ненормированным, он и ночь мог захватить. Но ей жаловаться было не на кого. Сама себе хозяйка. Разве что Морис мог посетовать…

- А то вы не знаете, какая продолжительность рабочей недели в большинстве российских фирм, - сердито ответила девушка. - Чтоб эти живоглоты подавились своей прибылью, - искренне вырвалось у Елизаровой.

- У вашего жениха тоже была фирма? - бесстрастно поинтересовалась Мирослава.

- Тоже, - ответила Ольга.

- И он, вероятно, следуя правилам дикого капитализма, также заставлял сотрудников трудиться по шесть дней в неделю.

- Точно! Выжимал все соки, - подтвердила ее предположение Ольга.

- И вам это обстоятельство не помешало согласиться стать его женой?

- Не помешало. Хотя Костину ненасытность уравновешивал Миша.

- Кто это?

- Михаил Игнатьевич Неверов, деловой партнер Кости.

- Дальше.

- Нашей свадьбе не суждено было состояться, - проговорила Ольга без малейшего сожаления в голосе.

- Только не говорите мне, что с ним расправились на почве классовой непримиримости, - проговорила Мирослава.

- Не скажу, - горько усмехнулась девушка. - Костю убили, и меня бы его смерть нисколько не тронула, если бы в его убийстве не обвинили Никиту.

- Какого Никиту?

- Двоюродного брата Кости. Он неожиданно приехал в наш город из области по делам и зашел к брату в гости.

- Провинциал.

- Можно сказать и так, - не моргнув глазом согласилась Ольга. - Но я уверена, что нас с Никитой свела судьба.

- Почему вы так думаете?

- Потому, что он ведь мог и не зайти к брату, и мы бы с ним не встретились.

- Но он зашел…

- Да! - В глубине Ольгиных глаз вспыхнуло пламя. - Я влюбилась в него с первого взгляда. И Никита тоже полюбил меня.

- И вы расторгли помолвку с Константином? - догадалась Мирослава.

- Точно!

- Никита так же хорошо обеспечен, как и его брат? - придав голосу невинный тон, спросила Мирослава.

- Совсем нет, - ответила Ольга.

- И тем не менее вы предпочли его Константину?

- Я влюбилась до потери пульса! Мне без Никиты весь белый свет не мил.

- Выходит, что поговорка «С милым рай и в шалаше» все еще работает? - спросила Мирослава.

- Выходит, что так, - грустно ответила девушка. И тут же добавила: - Но мой Никита, конечно, живет не в шалаше, у него имеется вполне приличная двушка и работа, за которую по нынешним меркам сносно платят.

- Работа в фирме?

- Нет, на заводе. Он работает там главным инженером.

- Почему в убийстве вашего бывшего жениха обвинили нынешнего?

- Потому что по завещанию Кости все движимое и недвижимое достается Никите.

- Никита знал об этом?

- Знал.

- Вот как? - озадаченно спросила Мирослава.

- Понимаете, там такая история… - Ольга неожиданно замолчала, собираясь то ли с силами, то ли с мыслями.

Мирослава терпеливо ждала.

- В общем, им едва исполнилось восемнадцать, они гостили у бабушки, и, что называется на «слабо», решили составить завещание в пользу друг друга.

- Составили?

- Составили, - грустно кивнула Ольга. - И оба забыли об этом. По крайней мере, Костя никогда не говорил мне, что у него есть завещание в пользу двоюродного брата.

А Никита, когда узнал о завещании, был потрясен! Он-то думал, что брат уже сто раз переписал свое завещание.

- А Никита переписывал свое?

- В том-то и дело, что нет. Он просто забыл о нем.

- Никита задержан?

- Угу.

- И что вы хотите от нашего агентства?

- Как что? - вскинулась девушка. - Чтобы вы нашли настоящего убийцу Кости.

- Вы кого-то подозреваете?

- Увы, нет.

- У Константина есть родственники, кроме Никиты?

- Нет, только мачеха. И то бывшая.

- Почему бывшая?

- Потому что отец Кости успел развестись с ней прежде, чем умер.

- У Гаранина нет сводных братьев или сестер?

- Нет.

- Вы принесли мне его фотографию?

- Да! - Ольга полезла в сумочку и достала фото. - Вот, я распечатала.

Мирослава долго рассматривала холодное лицо с правильными чертами, на котором было разлито почему-то ожесточенное выражение.

«На что же Гаранину было ожесточаться?» - подумала Мирослава и спросила:

- Он всегда так выглядел?

- Практически всегда, - кивнула Елизарова.

- Даже тогда, когда вы собирались сыграть с ним свадьбу?

Ольга снова кивнула.

- Но почему?

Девушка пожала плечами:

- Константин придерживался мнения, что человек человеку - волк.

- У него было тяжелое детство?

- Совсем нет. Костя был единственным сыном у родителей, и они вкладывались в него по полной. Учился он, например, в Англии.

- Тогда понятно, - обронила Мирослава, вспомнив, что в Кембридже учился современник Шекспира и его предшественник в драматургии Кристофер Марло. Во времена Елизаветы I, по воспоминаниям современников, Кембридж напоминал монастырь. Например, студентам разрешалось выходить за пределы Кембриджа только вдвоем, при этом они были обязаны следить друг за другом и докладывать начальству обо всех проступках, совершенных товарищами.

При этом бедные студенты жили впроголодь, что и подтверждает изданный в 1572 году закон, запрещающий студентам Кембриджа и Оксфорда просить подаяние. От хорошей жизни подаяние никто просить не станет. Зато богатые студенты предавались мотовству и разврату. Остается только думать, что во времена Елизаветы II в университетах Англии произошли изменения в лучшую сторону.

- Вы сами уверены, что Никита не причастен к гибели своего брата? - на всякий случай спросила Мирослава.

- На все сто! - горячо заверила ее Ольга.

- Но алиби, насколько я понимаю, у вашего жениха нет, иначе бы его не задержали.

- Алиби есть, - вздохнула девушка. - Но следователь сказал, что такое хлипкое алиби никуда не годится.

- То есть?

- Мы были на заброшенной даче.

- На заброшенной даче? - удивилась Мирослава.

- Да, нам захотелось сбежать, как говорится, от шума большого города.

- Это я понимаю. Но что значит заброшенная дача?

- Это дача моей тетки. Теперь дачный массив собираются сносить для строительства очередного микрорайона. Там никто давно не живет. Но снос еще не начался. Вот мы и решили, - смущенно проговорила девушка.

- И там никого нет ни в одном доме?

- Нет, дачники бы уже так и так съехали, а раз под снос, то поселок стоит безлюдным с весны.

- Что же вы делали в пустом домике?

- Не совсем в пустом. Тетка не стала вывозить дачную мебель. Она старая. Куда ее девать в городе? Так что почти все там и осталось.

- А еда?

- Мы взяли с собой. И термос с чаем.

- Не вовремя вы увлеклись романтикой.

- Это я сейчас и сама понимаю, - вздохнула Ольга. - Но кто же знал, что Костю убьют.

- Вы не могли бы показать мне фотографию Никиты?

- Могла бы. Вот. - Ольга протянула детективу свой телефон.

Мирослава, увидев изображение парня, проговорила:

- Внешне они мало похожи, впрочем, это и неудивительно, ведь они не родные братья.

- Да, это так, - согласилась Ольга, - они двоюродные по материнской линии. Они не только внешне не похожи, но и характеры у них абсолютно разные. Костя был капризный, эгоистичный. А Никита душевный, внимательный к другим людям.

- Родители Константина скончались? - уточнила детектив.

- Да. Мама давно. А отец лет пять назад. Зато родители Никиты, слава богу, живы и здоровы.

- Хорошо, мы возьмемся за ваше дело. Но я должна сразу вас предупредить: если вы мне солгали и ваш нынешний жених имеет хоть малейшее касательство к смерти своего двоюродного брата, наш договор тотчас утратит силу и все, что мы узнаем в процессе работы, станет известно следователю.

- Я понимаю, - тихо проговорила девушка. И спросила: - Но ведь вы не думаете, что я обратилась бы к вам за помощью, если бы хоть сколько-то сомневалась в невиновности Никиты?

- В моей практике всякое бывало, - проговорила Мирослава. И спросила: - Вы знаете имя следователя, который занимается расследованием убийства Константина?

Ольга кивнула.

- Назовите его.

Мирослава затаила дыхание, от всей души надеясь услышать фамилию Наполеонова. Но, увы.

- Юрий Тимофеевич Абашкин, - проговорила Ольга.

«Что ж, - подумала Мирослава, - знакомая фамилия». Ей на самом деле приходилось несколько раз работать с этим следователем, и, насколько она помнила, они неплохо ладили. Впервые они встретились, когда работали над делом «Зимняя месть».

- Теперь назовите мне полное имя, отчество и фамилию вашего жениха.

- Никита Данилович Сеславин.

- Вот вам лист бумаги. - Мирослава через стол подвинула к Елизаровой лист бумаги и ручку. - Напишите мне имя, отчество и фамилию мачехи Константина Гаранина.

- Бывшей мачехи, - машинально поправила Ольга.

- Пусть бывшей, - согласилась детектив, - пишите. Фирмой ваш жених владеет, насколько я поняла, не единолично?

- У него есть партнер. Михаил Игнатьевич Неверов.

- В таком случае пишите и его данные. Они ровесники?

- Нет, Миша старше. Костя говорил, что к тому моменту, когда они решили создать свою фирму, Неверов уже успел поработать в двух крупных фирмах.

- У Константина были друзья?

- Нет. Он был закрытым человеком. Общался волей-неволей с подчиненными и партнером. Был у него, конечно, круг знакомых, но близко он ни с кем не сходился.

- Женщины у Гаранина до вас были? Не обижайтесь, что спрашиваю об этом, но…

- Я все понимаю, - торопливо перебила ее Ольга. - Конечно, наверное, были, но мне о них ничего не известно.

- А кому может быть о них известно?

- Опять же, не знаю.

- Хорошо, - кивнула Мирослава и спросила: - Домработница у Гаранина была? Горничная?

- Да. Они и сейчас пока живут в его доме.

- Запишите и их имена и фамилии.

Ольга кивнула и продолжила старательно выводить буквы. Было заметно, что девушка давно не занималась ручным письмом. Да и кто сейчас часто пишет от руки?

Закончив писать, Елизарова через стол подвинула в сторону Мирославы исписанный убористым почерком лист бумаги.

Детектив внимательно прочитала все, что написала Елизарова, и предложила девушке пройти в приемную к Морису Миндаугасу для заключения договора.

Попрощавшись, Елизарова покинула кабинет, а детектив взяла в руки фотографию Константина Гаранина и принялась ее внимательно рассматривать, точно разгадка убийства заключалась в самой жертве.

Спустя полчаса ее отвлек от этого занятия Морис. Помощник заглянул через ее плечо и спросил:

- Это и есть тот человек, в убийстве которого обвиняют жениха нашей клиентки?

- Он самый. Кстати, ее прежний жених.

- Я слышал. - Морис сел на кресло напротив Мирославы, на котором совсем недавно сидела Елизарова. - Вот так вот встречаешься, встречаешься с девушкой, а она вильнет хвостом и уйдет к другому.

- Превратности любви, - отозвалась Мирослава и добавила: - Но тебе это не грозит.

- Это еще почему? - спросил он.

- Кто же от такого красавчика уйдет по доброй воле, - усмехнулась Волгина.

- Как знать, - тихо отозвался он.

- Хорошо. Теперь давай от лирики перейдем к прозе, то есть займемся делом. Я поеду, посмотрю, что собой представляет фирма Гаранина, поговорю с его партнером. А ты пока извлеки из своей паутины все, что только возможно, вот на этих людей. - Она протянула ему список, составленный Елизаровой.

- Не из моей паутины, а из Всемирной, - поправил ее Морис.

- Мне без разницы, - отмахнулась Мирослава и покинула свой кабинет.

Через час она въехала в город, а через полтора часа остановила свой автомобиль на стоянке недалеко от здания, в котором находилась фирма Гаранина и Неверова. До приемной, где сидела секретарь обоих партнеров, Мирослава добралась без препятствий. Войдя в приемную, детектив не стала испытывать судьбу попыткой прорваться к партнеру Гаранина без предупреждения, хотя до заветной двери с табличкой «Михаил Игнатьевич Неверов» оставалось всего несколько метров.

После взаимных приветствий секретарь (вовсе не длинноногая девица, а пышнотелая дама лет тридцати с хвостиком) спросила:

- Вы к кому?

- Я детектив Мирослава Волгина. Мне нужно поговорить с Михаилом Игнатьевичем Неверовым.

- У нас уже были из полиции, - ответила женщина.

Мирослава, прочитавшая на бейджеке имя секретаря, решила играть в открытую и ответила:

- Капитолина Петровна, я частный детектив. Работаю на бывшую невесту Гаранина Ольгу Елизарову. Вы ведь, наверное, знаете, что в убийстве обвиняют ее нынешнего жениха Никиту Даниловича Сеславина.

- Да, я знаю, - кивнула женщина. По выражению ее лица было заметно, что ей польстило уважительное обращение к ней детектива по имени-отчеству. - Я сейчас спрошу у Михаила Игнатьевича, сможет ли он вас принять.

Секретарь не стала пользоваться переговорным устройством и отправилась к шефу лично. Пока она шла, Мирослава смогла по достоинству оценить ее слегка полноватую, но аппетитную фигуру. Плечи, талия, бедра были пропорциональны друг другу. Та часть ног, что была видна из-под юбки, скрывающей колени, тоже не могла вызвать нареканий со стороны ценителей женской красоты.

Секретарь появилась в приемной только через пять минут, по всей видимости, они с шефом совещались, стоит ли ему беседовать с частным детективом. В итоге чаша весов склонилась в пользу Мирославы, и вышедшая из кабинета Капитолина Петровна, попридержав дверь, пригласила:

- Заходите. Михаил Игнатьевич готов принять вас.

- Спасибо, Капитолина Петровна. - Мирослава легко проскользнула мимо секретаря в кабинет ее шефа.

Неверов встретил ее, стоя у стола. Его темно-карие, почти черные глаза смотрели с оценивающей строгостью. Мирослава спокойно выдержала этот взгляд.

Неверов улыбнулся:

- Прошу садиться. Капа сказала, что вы частный детектив и вас наняла Оленька.

- Совершенно верно, - кивнула Мирослава, отметив про себя, что секретаршу он назвал по-домашнему Капой, а Елизарову по-отечески Оленькой.

- Значит, Оля не верит, что Костю убил Сеславин.

- Не верит, - согласилась Мирослава.

- Я и сам в это особо не верю. Но в то же время ума не приложу, кому было выгодно убивать Константина.

Мирослава к этому времени уже успела хорошо рассмотреть мужчину. Он был явно лет на пятнадцать старше своего партнера. Интересно, что их связывало и как они сошлись?

- У Константина Владимировича не было врагов? - спросила Мирослава, чтобы с чего-то начать разговор. Она вовсе не ожидала от Неверова, что он вывалит перед ней целый список недоброжелателей Гаранина. Так и вышло.

- Какие там враги, - отмахнулся Неверов.

- Например, конкуренты, - подсказала Мирослава.

- Конкуренты, конечно, имеются, - легко согласился Михаил Игнатьевич, - но не мы им, ни они нам особо не досаждают. Обычные рабочие отношения. Соревнуемся в основном за счет рекламы.

- И кто у кого выигрывает?

- Да никто ни у кого, - отмахнулся Неверов, - один месяц мы их слегка переплюнем, в другой им повезет чуток больше нашего. Так что убивать Константина им не имело смысла.

- Может быть, Гаранин с кем-то ссорился? Кому-то перешел дорогу в личном плане?

- В личном плане, если вы помните, дорогу перешли ему, - усмехнулся Неверов.

Мирослава кивнула в знак согласия и спросила:

- Как лично вам работалось с Гараниным? - и сразу ощутила на себе цепкий взгляд Неверова.

Помолчав несколько секунд, он ответил:

- Сложно. Характер у Кости был не из легких.

- Почему вы не расстались с ним?

- Когда мы начинали свое дело с нуля, у него были деньги, у меня знания и опыт. Разделить фирму теперь, значит, свести на нет все усилия нескольких лет.

- И все-таки вы часто ссорились с ним?

- Нет. Я старался не обращать внимания на его придирки.

- И вам это удавалось?

- Удавалось, хотя и с трудом, - честно признался Неверов.

- Михаил Игнатьевич, вы извините, но мне хотелось бы узнать, как пересеклись ваши пути?

- Банально, - отозвался Неверов, - я работал в одной компании более восьми лет, когда в нее же устроился Костя.

- Вы подружились?

- Нет. Общались, как и все коллеги. Но когда у Кости умер отец, он предложил мне организовать совместную фирму.

- И вы согласились?

- Да, хотя моя карьера шла в гору.

- Почему же вы рискнули, все поставив на кон?

- Очень хотелось иметь свое собственное дело, - признался Неверов.

- И вы не жалеете?

- Нет, - прозвучал уверенный ответ.

- Что ж, Михаил Игнатьевич, - проговорила Мирослава, - спасибо вам за то, что согласились принять меня.

- Не за что, - пожал плечами Неверов.

Уже возле двери Мирослава оглянулась и спросила:

- А как вы относитесь к Ольге Елизаровой?

- Хорошо отношусь, - ответил Неверов. - Оля - чудесная девушка, и она правильно сделала, что рассталась с Костей. С ним она никогда не была бы счастлива.

Мирослава кивнула и вышла в приемную. Секретарь подняла на нее глаза. Лицо у женщины было покрыто румянцем во всю щеку.

«Никак Капитолина Петровна переволновалась за шефа? Уж не влюблена ли она в него?» - промелькнуло в голове у Мирославы, но она не стала зацикливаться на этой мысли.

Внутреннее чутье подсказывало ей, что Неверов не убивал и даже не планировал избавиться от своего партнера.

«Самое время, - подумала она, - познакомиться с домработницей Гаранина и поговорить об усопшем хозяине. Заодно и посмотреть, насколько сильно она о нем убивается».

Дом Константина Владимировича находился недалеко от Волги, и чем ближе подъезжала к нему Мирослава, тем сильнее ощущалась прохлада. Ветер залетал в салон и трепал волосы детектива, поэтому Волгина подняла оконное стекло.

Ехать за город ей не пришлось, квартал из двух- и трехэтажных домов богатых горожан тянулся вдоль Московского шоссе на окраине города. Особняки стояли почти что ровными рядами. Первая линия располагалась почти вплотную к шоссе, и Мирослава не понимала, что за удовольствие такое, имея приличные деньги, дышать выхлопными газами. Правда, возле каждого особняка был зеленый участок. Но Мирослава ни за что не согласилась бы есть плоды и ягоды из этих садов.

Дом Гаранина располагался во второй линии и стоял в глубине участка, окруженного кирпичным забором, высота которого заканчивалась на уровне глаз человека среднего роста. К дому вела дорожка, вымощенная красной плиткой. На калитке имелся звонок, на него Мирослава и нажала.

Прошло не менее минуты, прежде чем на крыльце появилась высокая статная женщина в черном шелковом платье. Ее темно-каштановые волосы были скручены на макушке в тугой узел. Женщина сошла с крыльца, подошла к калитке и спросила, не отпирая ее:

- Вам кого?

- Вас, если вы Людмила Петровна Кудашева.

- Да, это я, - ответила женщина и, отперев калитку в воротах, слегка приоткрыла ее: - А вы кто?

- Мирослава Волгина, частный детектив.

- Только частных детективов нам не хватало, - всплеснула женщина ухоженными руками, белизна которых особенно бросалась в глаза на фоне черного платья и фартука, - мало нас полиция пытала.

- Так уж и пытала? - усомнилась Мирослава и добавила: - Я вас точно пытать не буду. А действую я по поручению Ольги Елизаровой.

- Вы что же хотите сказать, что вас Оленька наняла? - настороженно спросила Кудашева.

- Она самая, вы можете ей позвонить и убедиться.

- И позвоню, - ответила домработница Гаранина, - можете не сомневаться.

Мирослава постаралась сдержать улыбку. Про себя она отметила, что Кудашева точно так же, как и Неверов, назвала бывшую невесту Гаранина Оленькой.

Женщина между тем достала из кармана фартука, который был такого же цвета, что и платье, и практически сливался с ним, мобильник, повернулась к Мирославе боком и набрала номер.

Ольга, по-видимому, отозвалась сразу. Кудашева о чем-то переговорила с ней почти шепотом, при этом время от времени косясь на детектива.

«Не иначе как описание моей внешности у Елизаровой потребовала и теперь сравнивает».

Наконец Людмила Петровна завершила разговор и отключила связь.

- Заходите, - открыла она калитку шире.

И когда они уже поднялись на крыльцо и Кудашева взялась за ручку входной двери, она обернулась к Мирославе и попросила:

- Покажите, пожалуйста, ваше удостоверение.

- Да, конечно. - Мирослава развернула свой документ.

Женщина достала из кармашка очки и, нацепив их на нос, внимательно изучила удостоверение детектива. После чего убрала очки и, открыв дверь, проговорила:

- Проходите.

Чувствовалось, что домработница в отсутствие хозяев чувствовала себя в доме хозяйкой. Она провела детектива в уютную гостиную и предложила удобное кресло.

Заметив промелькнувшее в глазах Мирославы удивление, Кудашева охотно пояснила:

- Гостиную успела преобразить Оленька. До того, как она ею занялась, здесь стояла тяжелая темная мебель, которую Константин Владимирович называл антиквариатом.

Мирослава и впрямь не ожидала обнаружить в доме Гаранина после описания его характера Елизаровой такой легкой обстановки. Создавалось впечатление, что вся комната заполнена чистым лесным воздухом.

- Ольга успела преобразить только гостиную? - спросила она Кудашеву.

Женщина кивнула и пояснила:

- Нижнюю гостиную, наверху есть еще одна.

- Людмила Петровна, - задала детектив следующий вопрос, - как вы относились к тому, что Гаранин собрался жениться на Елизаровой?

- Хорошо относилась, - не задумываясь ни на минуту, ответила женщина.

- Ольга вам нравилась?

- Она мне и сейчас нравится.

- Вы были разочарованы, когда свадьба расстроилась?

- Не то слово, - махнула рукой Кудашева, - я даже всплакнула.

- У вашего хозяина был тяжелый характер?

Повисла пауза. Но затем домработница, тщательно подбирая слова, ответила:

- Скажем, так, у Константина Владимировича был сложный характер, и он не умел или, вернее, даже не хотел ладить с людьми. Но ни меня, ни Илону он не третировал.

- Вы имеете в виду Илону Маковецкую?

- Ее самую. Кого же еще.

- Интересно, почему он не третировал вас?

- Скорее всего, потому, что дом он рассматривал как тихую гавань, где ничто не должно было омрачать его настроения.

- Наверное, вы правы, - подумав, согласилась Мирослава.

Кудашева тихо вздохнула и проговорила:

- Я думаю, я почти уверена, что, если бы Оленька вышла за Константина Владимировича замуж и поселилась в этом доме, характер Гаранина смягчился бы.

- Гаранин тяжело переживал разрыв с невестой?

- Не то слово! Ходил мрачный, как грозовая туча. Почти ничего не ел и мало спал. Ни с кем не хотел разговаривать.

- И с вами?

- И со мной. Я пыталась консультироваться с ним по поводу тех или иных хозяйственных вопросов, а он только отмахивался. Говорил: «Оставьте меня в покое и поступайте так, как сочтете нужным ».

- А вы?

- Что я? - Домработница поджала губы. - Что я, не знаю, что ли, как вести дом? С ним-то я советовалась исключительно из уважения. Все-таки он хозяин.

- Насколько я понимаю, Гаранин не был гостеприимным хозяином?

- Правильно понимаете. Гости в этом доме были большой редкостью.

- У Константина Владимировича не было друзей или хотя бы приятелей?

- Друзей, я уверена, не было. А приятели, кто их знает, - пожала плечами Кудашева, - сюда он никого не приводил.

- Людмила Петровна, как вы относитесь к тому, что в этот дом теперь въедет Никита Сеславин, если, конечно, будет доказана его непричастность к убийству брата?

- Как я могу к этому относиться, - пожала полными плечами женщина, - он законный наследник и имеет полное право. У меня же только одно пожелание.

- И какое именно?

- Сохранить свое место работы.

- Если у вас были хорошие отношения с Ольгой Елизаровой, то я думаю, что так оно и будет.

- Я тоже на это надеюсь. И Илонка тоже.

- Мне с ней нужно поговорить.

- Поднимайтесь наверх. Она в верхней гостиной уборкой занимается. По лестнице и прямо по коридору. Услышите шум работающего пылесоса.

- Думаю, что не заблужусь.

- Я тоже так думаю, - почему-то улыбнулась домработница.

Поднявшись на второй этаж, Мирослава и впрямь сразу услышала гудение пылесоса. На этот звук она и пошла. Дойдя до распахнутой настежь двери, детектив остановилась и заглянула в комнату. Стройная девушка стояла к ней задом и усердно пылесосила огромный темно-коричневый диван. В комнате было сумрачно, хотя занавеси на окнах были отодвинуты в сторону. Мирослава сообразила, что атмосферу подавленности и скудности света создает массивная мебель темного цвета.

- Избушка-избушка, - проговорила Мирослава тихонько, - повернись к лесу задом, а ко мне передом.

Девушка подскочила и выронила из рук шланг. Она удивленно посмотрела на Мирославу, выключила пылесос и спросила:

- Вы кто? Я сейчас закричу!

- Зачем же кричать? - дружелюбно улыбнулась Мирослава. - Вы Илона Евгеньевна Маровецкая?

Девушка кивнула.

- А я детектив, Мирослава Волгина, вот мое удостоверение. Я только что поговорила с Кудашевой, а теперь хочу поговорить с вами.

- Так вас Людмила Петровна прислала? - облегченно вырвалось у девушки.

- А кто же еще, - улыбнулась Мирослава и добавила: - Я смотрю, вы трудитесь, несмотря на полное отсутствие хозяев.

- У Кудашевой не забалуешь, - несмело улыбнулась девушка. - К тому же сидеть без дела скучно.

- Мы можем с вами поговорить?

- Можем, только я ведь ничего не знаю.

- Вот и славно, - ответила Мирослава.

Ответ детектива обескуражил девушку, она уставилась на нее во все глаза, но что-либо спрашивать у Мирославы не решилась.

- Вероятно, вы огорчены смертью своего хозяина?

- Конечно! - искренне вырвалось у девушки. - Константин Владимирович платил хорошо и не придирался.

- Даже так? - сделала вид, что удивилась, Мирослава.

- Я не знаю, кто и что наговорил вам про Константина Владимировича, - поджала губы горчичная, - но к нам он хорошо относился.

- К вам?

- Да, ко мне и к Людмиле Петровне. Если я и получала иногда на первых порах нагоняй, то только от Кудашевой.

- Гаранин никогда не приставал к вам? - спросила Мирослава небрежно.

- В смысле? - удивилась горничная.

- В прямом смысле! Как мужчина к женщине.

- Ну что вы, - рассмеялась Илона, - сдалась я ему.

Мирославу этот ответ устраивал.

- Значит, теперь вы боитесь потерять место?

- Еще как, - тяжело вздохнула девушка.

- Вы знакомы с Ольгой Елизаровой?

- Еще спрашиваете, - фыркнула горничная, - ведь наш хозяин собирался жениться на ней! Это всем известно.

- Так уж и всем? - невольно улыбнулась Мирослава.

Девушка пожала плечами.

- И вы не возражали против их брака?

- Скажете тоже, - усмехнулась горничная, - кто я такая, чтобы возражать против женитьбы хозяина на ком бы то ни было. Тем более что Людмила Петровна давно говорила, что Константину Владимировичу пора образумиться.

- Образумиться? - переспросила Мирослава.

- Угу.

- Вы хотите сказать, что Гаранин был ходок?

- Ходок? - удивилась Илона.

- У него было много женщин? - решила Мирослава уточнить свой вопрос.

- Нет, - покачала головой девушка, - я ничего не знаю о женщинах Константина Владимировича. - Если они у него и были, то сюда он никого не приводил, кроме Ольги Елизаровой.

- Неужели другие женщины никогда не переступали порог этого дома? - не поверила Мирослава.

- Приходили как-то в компании, скорее всего, со своими мужьями. Но это было давно.

- А еще давно кто-нибудь приходил?

Горничная задумалась, а потом неуверенно проговорила:

- Если только Вера Марковна.

- Кто это?

- Жена Михаила Игнатьевича.

Несмотря на свое недавнее знакомство с партнером Гаранина, Мирослава спросила:

- Кто такой Михаил Игнатьевич?

- Неверов, партнер Константина Владимировича.

- Вера Марковна приходила одна?

- Я видела ее одну. У нее в руках была обычно папка или портфель. Наверное, муж присылал ее сюда с документами, - наивно проговорила девушка.

- Наверное, - согласилась Мирослава и спросила: - Как давно она была в последний раз?

- Я даже и не помню, - призналась горничная.

- А вы постарайтесь вспомнить, - мягко, но настойчиво попросила детектив.

Илона подняла глаза к потолку и зашевелила губами. Потом встряхнула головой и развела руками:

- Хоть убейте, не помню.

- Это было до того, как ваш хозяин решил жениться на Ольге Елизаровой?

- До, - уверенно ответила девушка.

- Что ж, не буду больше отрывать вас от дела, - проговорила Мирослава и оставила горничную наедине с вновь загудевшим пылесосом.

Спустившись вниз, детектив нос к носу столкнулась с поджидавшей ее у лестницы Кудашевой.

- Людмила Петровна, - проговорила Мирослава, - у меня создалось такое впечатление, что вы мне не все рассказали о своем хозяине.

- Так я и знала, - вздохнула женщина. - Илонка проболталась?

Мирослава оставила ее вопрос без ответа.

- Так я и знала, - сокрушенно повторила женщина и призналась: - Ума не приложу, как вам удалось вытащить это из девчонки. Надо было мне ее предупредить.

- Не надо, - мягко проговорила Мирослава и посмотрела на Кудашеву укоризненным взглядом.

- Я почему ничего вам про Веру не рассказала, - решила оправдаться домработница, - история эта давняя.

И к убийству Константина Владимировича никакого отношения не имеет.

- Я думаю, что это решать следствию.

- Вот-вот! Следствию! - воскликнула Кудашева. - Вытащите все наружу и жизнь людям поломаете!

- Вы уверены, что Неверов не догадывался о шашнях своей жены с вашим хозяином?

- Уверена на все сто! - горячо заверила ее Кудашева. - Михаил Игнатьевич - золотой человек! Он ведь, особенно в первое время, и дневал и ночевал на работе! А Вера моложе его на пятнадцать лет. Чего вы хотите: молодая женщина. Скучно ей стало, вот они и сошлись с Константином Владимировичем.

- А Константин Владимирович, значит, на работе особо не надрывался?

- Не надрывался, - подтвердила Кудашева. - Он считал, что он вложил деньги. А Неверов должен их отрабатывать.

«Вот скотина», - подумала про себя Мирослава.

Многие любят повторять первую часть изречения древнегреческого поэта и политика VI в. до н. э. Хилона из Спарты: «О мертвых либо хорошо, либо ничего», забывая о том, что у изречения имеется и вторая часть: «кроме правды». Детектив о ней помнила всегда.

- Людмила Петровна! А как давно Неверова и Гаранин расстались?

- Давно. Насколько мне помнится, за полгода до знакомства Константина Владимировича с Оленькой.

- Вы не знаете, кто решил поставить точку в отношениях?

- Чего не знаю, того не знаю, - ответила Кудашева, - они ведь мне не докладывали.

- Что ж, спасибо вам, Людмила Петровна, за предоставленную информацию, вот моя визитка, - Мирослава достала жесткий прямоугольник и вложила его в ладонь домработницы, - если что-нибудь вспомните, то не сочите за труд позвонить.

- Позвоню, если вспомню, - пообещала Кудашева.

* * *

На улице шел дождь. Мирослава быстро добежала до машины и скользнула в салон.

Держась за руль, она раздумывала о том, поехать ли ей домой или, пока она в городе, навестить бывшую мачеху Гаранина.

В конце концов, она склонилась ко второму варианту и тронула машину с места. Дворники быстро заскользили по лобовому стеклу.

Было около четырех часов вечера, когда Мирослава въехала в старый двор, состоящий из трех кирпичных домов, которые явно было построены еще в прошлом веке. Заросли сиреневых кустов заполонили газоны, и только кое-где вспыхивало яркое пламя дрожащих на ветру золотых шаров.

Дождь к этому времени уже прекратился. Мирослава выбралась из салона и сразу почувствовала сильный аромат сваленной в кучи опавшей листвы. Необъяснимая печаль на миг сжала сердце детектива. «Это осень, просто осень», - проговорила про себя Мирослава, и печаль ее прозрачным облаком опустилась на мокрую листву.

«Только бы она была дома», - подумала Мирослава, приближаясь к подъезду, в котором жила Светлана Ефимовна Гаранина. Решив не хитрить, детектив набрала на домофоне номер квартиры Гараниной.

И та отозвалась неожиданно быстро:

- Слушаю.

- Здравствуйте! Я говорю со Светланой Ефимовной?

- Да. А я с кем говорю?

- С детективом Мирославой Волгиной.

- Ах да, вы, наверное, по поводу смерти моего пасынка.

- Да.

- Заходите.

Поднявшись по лестнице, Мирослава увидела стоявшую на пороге моложавую симпатичную женщину. Она была в черных домашних брюках и голубой блузке навыпуск. Ее русые волосы были собраны в конский хвост.

Она с интересом осмотрела Мирославу своими светло-голубыми глазами, вероятно, оставшись довольной увиденным, сделала приглашающий жест и отступила в глубь квартиры.

Оказавшись в просторной прихожей, детектив развернула свое удостоверение. Женщина кивнула, обошла детектива, закрыла дверь и спросила:

- Как вы относитесь к кухне?

- Хорошо отношусь, - ответила несколько удивленная Мирослава.

Легкая улыбка тронула ненакрашенные губы женщины:

- Просто у меня суп на плите, - объяснила она и, не дожидаясь ответной реплики детектива, направилась по коридору в сторону, с которой доносился приятный аромат варящегося мяса.

Волгина натянула на ноги бахилы и поспешила вслед за хозяйкой. Вскоре она уже сидела на удобном табурете за столом, застеленным клеянкой в синюю клеточку. Хозяйка поставила перед ней чашку с чаем:

- Не возражаете?

- Не возражаю.

- Сахар? Варенье?

- Спасибо, не надо. Давайте поговорим.

- Давайте. - Гаранина помешала суп, убавила огонь и села напротив Мирославы.

- Вы обратили внимание на то, что я частный детектив?

Женщина снова улыбнулась и кивнула.

- Вы не обязаны со мной разговаривать.

- Знаю. Но почему бы не поговорить с хорошим человеком?

У Мирославы чуть не сорвалось с губ: «Почему вы считаете меня хорошим человеком?», но она вовремя удержалась.

- Я даже не спрашиваю, кто вас нанял, - небрежно обронила женщина.

- Ольга Елизарова не просила меня держать это в тайне.

- Я так и думала, что это она. Вы знаете, когда я узнала, что Костя собрался жениться, то даже порадовалась за него.

- Почему?

- Думала, что женитьба, как бы это правильнее выразиться… - Гаранина пощелкала пальцами в воздухе. Мирослава удержалась от подсказки, и Гаранина сказала: - облагородит его.

- Вы знакомы с Ольгой Елизаровой?

- Ну что вы, нет, конечно. Мой пасынок меня не жаловал.

- Откуда же вам стало известно о его решении жениться?

- Я поддерживаю хорошие отношения с Людой.

- С Людой?

- С Кудашевой.

- Вы давно с ней знакомы?

- Давно. Она работала еще у отца Кости в то время, когда я была его женой.

- Светлана Ефимовна, что вы можете мне сказать о Константине Гаранине?

- Мой пасынок та еще сволочь, - горько усмехнулась женщина. - Я воспитывала его с пяти лет. Когда ему было двадцать пять, его отец разошелся со мной. И Костик в угоду отцу вычеркнул меня из своей жизни. А ведь когда-то звал меня мамой. И я заботилась о нем как о родном сыне.

- Насколько я знаю, отец Гаранина умер.

- Да. Хотел жениться на молоденькой, да не успел, окочурился за два дня до свадьбы. Все его добро сыну отошло.

- А вам при разводе что-нибудь досталось?

- Однокомнатная квартира.

- А эта?

- Эта досталась мне от родителей. Мы живем в ней вдвоем с моим племянником. Так получилось, что мальчик в десять лет остался сиротой.

- Грустно.

- Да, сначала нам обоим было очень тяжело. Но прошло уже шесть лет, и боль притупилась.

- Светлана Ефимовна, как вы думаете, кто мог желать смерти вашему пасынку?

- Мне трудно ответить на этот вопрос.

- Почему?

- Потому что мне кажется, что его никто не хотел убивать.

- То есть?

- А так. Наверное, он просто попал кому-то под горячую руку.

- Интересная версия, - произнесла Мирослава негромко.

- Извините, но другой версии у меня нет, - пожала плечами Гаранина.

- Я так понимаю, что вам его смерть не принесла никаких дивидендов.

- Правильно думаете, - кивнула женщина.

Поняв, что больше ничего полезного Гаранина ей не скажет, Волгина допила уже остывший чай и стала прощаться.

- Я оставлю вам на всякий случай свою визитку, - проговорила она полувопросительно.

- Оставляйте. Если мне что-то придет в голову, я вам позвоню. Но навряд ли. Мы ведь с Костиком много лет не общались даже по телефону.

* * *

После ужина, когда они уже заканчивали мыть посуду в четыре руки, Морис спросил:

- Вам удалось, что-нибудь узнать?

- Увы, - ответила Мирослава, - ничего такого, что помогло бы нам продвинуться в расследовании этого дела. А что у тебя?

- В сущности, то же самое. Мне не удалось отыскать ничего криминального ни в прошлом, ни в настоящем фигурантов этого дела.

- Ну что ж, значит, нужно искать ниточку в другом месте.

- Согласен.

- Солнышко, - неожиданно для Мориса спросила Мирослава, - ты что, хочешь поехать на дачу или чтобы тебе оторвали голову?

Миндаугас выглядел ошарашенным.

- Ох уж эта младоевропейская темнота, - ласково погладила она его по голове.

Но он тотчас стряхнул ее руку и отчетливо произнес:

- Муля! Не нервируй меня!

Мирослава расхохоталась:

- Оказывается, еще не все потеряно.

Он пожал плечами:

- Вы забываете, что ваши и мои родители родились в одной стране. - Тут он вспомнил, что родителей Мирославы давно нет в живых, и, смутившись, произнес: - Извините.

- Тебе не за что извиняться, - ответила она. И подвела итог: - Значит, решено, завтра едем на заброшенную дачу тетки Ольги Елизаровой.

- Можно спросить?

- Спрашивай.

- Что вы надеетесь там найти?

Мирослава расслышала не очень-то скрываемый скепсис в голосе помощника и ответила:

- Пока сама не знаю. Но ведь известно, что кто ищет, тот всегда находит.

Он ничего не ответил, только еще старательнее стал тереть полотенцем и без того уже сухую тарелку.

* * *

На следующий день они выехали из дома, когда солнце уже сияло на безоблачном небе. Светило оно ярко, но грело все меньше с каждым днем.

За час с небольшим они добрались до дачного поселка, ожидающего своей печальной участи. Вокруг, как и говорила Ольга, не было ни одной человеческой души. Только птички с щебетом перелетали с ветки на ветку на всем пути их следования. Съехав с асфальтированной дороги, автомобиль детективов легко поехал по грунтовой. А вот и искомая дача. Небольшой двухэтажный домик затаился в объятиях фруктового сада.

- Какая красота! - выдохнула Мирослава.

Морис согласился с ней кивком головы.

- Я не понимаю, зачем нужно сносить дачи, опоясывающие мегаполис зеленым поясом. Ведь это то же самое, что лишать человека легких.

- Я мыслю так же, - ответил Морис, - но власть имеющие, скорее всего, живут за пределами города, и их мало интересует, чем и как будет дышать простой обыватель.

- Угу. А ты посмотри, какие сады вокруг! Один этот садовый массив мог бы обеспечить фруктами два-три городских микрорайона.

- Кому это надо? - задал Морис риторический вопрос.

- Когда я была совсем маленькой, - проговорила Мирослава с нескрываемой ностальгией в голосе, - у нас за углом был так называемый кооперативный магазин. В нем продавались овощи, фрукты, орехи с местных дач, приусадебных участков и лесов. Все было относительно недорого и очень вкусно.

- Теперь об этом приходится только вспоминать, - заметил Морис.

- И знаешь еще что? - спросила Мирослава.

- Что?

- Ведь они живые, - детектив кивнула на уныло стоящие вокруг деревья, - они, наверное, догадываются о том, что их ждет, и дрожат от ужаса. Сколько же у них впереди боли! Будут их пилить по живому и выкорчевывать.

- У нас нет возможности остановить это варварство, так что давайте делать дело. - Он тихонько коснулся ее плеча.

- Ты прав. - Волгина поднялась на крыльцо и толкнула незапертую дверь, и детективы вошли внутрь. Спертый воздух сразу ударил им в лицо.

Оглядев одну комнату за другой, детективы убедились, что здесь недавно были люди. По крайней мере, нигде не было толстого слоя пыли и было заметно, что на постели на втором этаже спали не так давно. На кухне в шкафчике обнаружились чистая посуда, забытая пачка чая и пакет с сахаром.

Мирослава подошла к окну и вдруг зажмурилась.

- Что такое? - быстро спросил Морис.

- Зайчик!

- Какой такой зайчик? Разве они здесь водятся?

- Кто они?!

- Зайцы!

- Зайчик солнечный! Быстро на улицу!

- Зачем?

- За нами кто-то подсматривал в бинокль. И я даже, кажется, знаю откуда. - Мирослава легко перемахнула через невысокий забор соседнего участка. Морис последовал за ней. Когда он ее догнал, она уже сидела на куче опавших листьев и прижимала к земле верещавшего «зайца».

Миндаугас приподнял его и встряхнул. Это был не старый еще мужчина в поношенных брюках и местами прожженной костром телогрейке.

- Ты кто? - спросила Мирослава.

- Тимофей я! Отпустите! Чего привязались?!

- Зачем ты за нами подглядывал? - Мирослава потрясла перед носом мужчины старым армейским биноклем, который отняла у него во время борьбы.

- Просто так. Хотел узнать, кто вы такие и зачем сюда приехали.

- Любопытный, значит?

- Можно сказать и так. Мне стало интересно, почему в этот дом парочки влюбленные шастают.

- Ты что же, здесь еще кого-то видел?

- В том-то и дело, что видел! Но они не такие глазастые, как вы, были и меня не заметили.

- Кто они?

- Девушка и парень.

- Описать их можешь?

- Чего же не описать. Я их хорошо запомнил. Они приехали рано утром и уехали только на следующий день.

- Вы не помните, какого числа это было? - решила перейти на вы с ценным свидетелем Мирослава.

- Счас! - Мужчина достал крохотный календарик и, послюнявив палец, стал им водить по грязному календарю, испещренному кружочками. - Вот! - палец его замер на одном из таких кружочков. - В этот день они тут и были.

- А что обозначают эти кружочки?

- Памятные дни.

- То есть?

- Например, в этот день, - мужчина ткнул пальцем в другой кружочек, - мотоциклист, заметив меня у дороги, остановился. Я хотел убежать, думал, что он меня побьет. А он крикнул мне: «Отец, ты куда?», я остановился, и он дал мне два раза по 500 рублей. А вот в этот день, - он перевел палец дальше, - я наткнулся на целую поляну с грибами и насушил на зиму. Вот в этот день старуха шла мне навстречу в лесу и дала целый батон хлеба. Велела матушку ее помянуть. А в этот…

- Достаточно, - сказала Мирослава. - Мы все поняли. Как, кстати, вас по батюшке?

- Филиппыч! - шмыгнул носом мужчина.

- Ага, значит, Тимофей Филиппович. А фамилия у вас имеется?

- Была. А теперь зачем мне она?

- Может, и пригодится, - неопределенно ответила Мирослава, - так как фамилия-то?

- Антипов я. У меня и паспорт есть!

- Да ну? - Мирослава сделала вид, что не поверила.

Мужчина достал из внутреннего кармана своего замызганного одеяния не менее замызганный паспорт еще советских времен и протянул Мирославе.

Она развернула его и пролистала. Так и есть: Антипов Тимофей Филиппович. Прописан мужчина был в одном из сел, прилегающих к городу.

- Чего же вы дома не живете? - спросила Мирослава.

- Нету у меня дома, - вздохнул Тимофей Филиппович.

- Как так нет? Вот же прописка имеется. - Она потрясла развернутым на нужной странице паспортом.

- Прописка имеется. Но жена моя, как только маманя умерла, меня из хаты выперла.

- А хата была чья?

- Маманина!

- А маманя чья?

- Как чья? - вытаращил мужчина удивленные глаза. - Моя, конечно!

- Так почему жена выгнала вас из собственного дома?

- Она с Ванькой спуталась, а жить им окромя моей хаты было негде. Вот я и оказался без крыши над головой.

- Зачем же вы согласились уйти?

- Посмотрите, какой я хлипкий! А Ванька тот еще бугай. Если бы я не ушел, он придушил бы меня по пьяни.

- Ванька пьет?

- Нет, мимо льет! - хмыкнул Тимофей.

- А вы?

- Я почти не пью.

- Почему?

- Не тянет.

- И где же вы теперь живете?

- Здесь! - Антипов кивнул на соседний с теткиным дом.

- А раньше?

- Когда раньше?

- До того, как перебрались сюда?

- На другой даче, отсюда недалече, версты три будет.

Мирослава присвистнула. А потом проговорила:

- Я вижу, что вы, Тимофей Филиппович, человек неплохой. Не хотели бы вы помочь хорошим людям?

- Каким еще людям? - насторожился мужчина.

- Тем самым, которых вы видели здесь.

- Да чем же я могу им помочь, милая барышня?! Я гол и бос! Сломают этот дачный массив, и я опять останусь под открытым небом. А на носу зима.

- Понимаете, их обвиняют в убийстве.

- Господи, сохрани и помилуй! - Неожиданно для детективов мужчина стал осенять себя крестом.

- Вы что же, еще и верующий? - искренне удивилась Мирослава.

- А как же! Кроме бога мне помочь некому.

- Если вы поможете людям, которых вы видели здесь, я уверена, что они в долгу не останутся.

- Так вы говорите, что они убивцы?

- Ни в коем разе! Убийство произошло именно в тот день, в который вы здесь наблюдали за ними.

Филиппыч погрузился в глубокое раздумье. Детективы его не торопили. Наконец, Антипов принял решение и сказал:

- Согласен я. Говорите, что делать.

- Поехать с нами.

- Куда?

- В город к следователю.

- Нет! Я что, очумел, что ли! - Мужчина собрался броситься наутек. Но был пойман Морисом.

- Вам нечего бояться, - сказала Мирослава.

- Так меня там в «обезьянник» засунут.

- Не засунут. Положитесь на меня.

Антипов посмотрел на нее долгим взглядом, потом тяжело вздохнул, махнул рукой и сказал:

- Была не была! - и протянул обе руки, точно ожидая, что на них наденут наручники.

- Вы чего, Тимофей Филиппович? - спросила Мирослава.

- Вы что же, связывать меня не будете?

- Шутите? - улыбнулась детектив.

- Нет. Вы не боитесь, что я сбегу?

- Нет. Мы вам верим.

- Ну, глядите.

* * *

Следователь Юрий Тимофеевич Абашкин обрадовался, узнав, что к нему пожаловала Мирослава Волгина.

- Давно не виделись, - сказал он, идя к ней навстречу.

- Юрий Тимофеевич! Я к вам по делу, - улыбнулась Мирослава, пожимая обе протянутые руки следователя.

- Вот, всегда вы так, - проговорил он укоризненно.

- И при том не одна, - улыбнулась она.

- А с кем же? - удивился следователь.

- Со своим помощником и гражданином без определенного места жительства Тимофеем Филипповичем Антиповым.

- Это еще что за фрукт?

- Фрукт весьма и весьма полезный, - улыбнулась детектив.

- И чем же он полезен?

- У вас в производстве дело об убийстве некоего бизнесмена Гаранина.

- Точно! Только кто вас об этом проинформировал?

- Ольга Елизарова. Вы задержали ее жениха.

- Вот оно, что, - Абашкин потер лоб двумя пальцами, - теперь я начинаю догадываться, зачем вы ко мне пожаловали. - При этих словах он одарил ее внимательным взглядом своих небольших, близко расположенных глаз.

- Если быть совсем честной, то я привела алиби для задержанного вами Никиты Даниловича Сеславина.

- И что может это алиби? - невольно поморщился следователь.

- Антипов живет в соседнем доме на заброшенной даче рядом с домом тетки Ольги Елизаровой. Они ведь вам сказали, что в день и ночь убийства были на даче. Уехали они с дачи утром на следующий день.

- Ваш Антипов может составить фотороботы Сеславина и Елизаровой?

- Думаю, что может, - кивнула Мирослава.

- Хорошо, давайте его сюда.

Детектив выглянула из кабинета и махнула рукой.

Абвашкин поздоровался с Морисом и долго рассматривал Антипова. Тот начал нервничать.

- Юрий Тимофеевич, - тихо сказала Мирослава.

Следователь провел по своим светлым волосам неопределенного цвета и сказал, обращаясь к Антипову:

- Значит, вы утверждаете, что в день убийства Гаранина видели на соседней даче парня и девушку, и беретесь составить фотороботы?

- Я ничего не знаю ни о каком Гаранине и дне убийства, но у меня вот тут все отмечено. - Антипов сунул под нос следователю свой календарь.

Следователь отпрянул и помахал у себя перед носом ладонью.

- Я не бомж какой-то вонючий, - обиделся Антипов. - Там на даче есть баня, и я регулярно моюсь.

- Однако одежда у вас непрезентабельная, - проговорил следователь.

- Одежа уж какая есть, - пробурчал мужчина.

- Юрий Тимофеевич, давайте ближе к делу, - поторопила следователя Мирослава.

- Да, конечно, - заторопился тот.

После того как фотороботы были составлены, Абашкин долго рассматривал их, потом был вынужден согласиться, что они получились один в один с имеющимися у него фотографиями Сеславина и Елизаровой.

- Вы Ольгу тоже подозревали? - небрежно спросила Мирослава.

- Не без этого, - кивнул Абашкин и добавил: - С вами, Мирослава Игоревна, и с вами, - он кивнул в сторону Мориса, - мы пока распрощаемся, а этот голубчик, - следователь уставился на Антипова, - останется у нас.

- Это еще с какой стати? - спросила Мирослава и бросила Антипову ободряющий взгляд.

- Для установления личности.

- У него имеется паспорт. И вы его видели.

- Он устаревший.

- И тем не менее, Тимофей Филиппович уйдет вместе с нами под мою ответственность.

- Мирослава Игоревна!

- Этот вопрос, Юрий Тимофеевич, не обсуждается. И поверьте мне на слово, если меня зацепить, я из покладистого партнера превращаюсь в стерву, которая не может привидеться вам ни в одном страшном сне.

- О ваших превращениях я наслышан от Наполеонова, - сердито буркнул Абашкин, но тем не менее, разрешил: - Забирайте своего бомжа! Но когда он мне понадобится, попрошу его доставить ко мне без промедления.

- Можете не сомневаться, - ответила Мирослава, пряча улыбку.

Когда все трое оказались на улице, Антипов спросил:

- Вы подбросите меня до дороги?

- До какой дороги?

- До той, по которой мы ехали. А там я пешком дойду до дачи.

- К вечеру, - улыбнулась Мирослава.

- Как получится, - вздохнул мужчина.

- Тимофей Филиппович! Вы слышали, что сказал следователь?

- Как же, слышал, - обиженно отозвался Антипов, - бомжом меня обозвал и ручкой своей перед носом махал.

- Да будет вам дуться, как малый ребенок, - сказала Мирослава, - речь не о вас! А о том, что я за вас теперь отвечаю.

- И чего же теперь? - насупился мужчина.

- Ничего, поедете с нами.

- Это еще куда?

- Поживете пока у нас.

Мужчина хотел возразить, но детектив не дала ему и рта раскрыть:

- Слушать ничего не хочу! И не переживайте! Мой дом недалеко ушел от вашей дачи.

- Не понял!

- Мы живем в коттедже. Та же дача, только капитальная. Сад. И лес не слишком далеко.

- Ладно, - махнул рукой Антипов, - уговорили. Везите куда хотите. Глаза завязывать будете?

- Экий вы проказник, Тимофей Филиппович! - шутливо погрозила ему пальцем Мирослава.

- Я чего, я ничего, - пробормотал мужчина. Залез на заднее сиденье в автомобиле и сидел там тихо, как мышь под веником.

- Вытряхайтесь, - сказала Мирослава, когда автомобиль остановился на подъездной дорожке.

Выйдя из машины, Антипов долго осматривался вокруг и, судя по благостному выражению его лица, остался доволен увиденным. Но тут мужчина заметил большого черного кота, который рассматривал его с явным любопытством. Антипов испуганно попятился:

- Свят, свят, - и принялся креститься.

- Тимофей Филиппович, - укоризненно проговорила Мирослава, - вы взрослый человек!

- Так кот черный!

- И что? Вы же верующий! Разве вера и суеверия совместимы?

- Нет, - не вполне уверенно ответил мужчина и добавил: - Я его побаиваюсь.

- Дон не кусается!

- Дон? Как речка?

- Не совсем. Дон в переводе с испанского - господин.

- Господин, - с ноткой удивления и зарождающимся в его душе уважением протянул мужчина, присматриваясь к коту.

- Я уверена, что вы подружитесь, - заверила его Мирослава.

- Куда же мне деваться, - вздохнул Антипов, - в моем положении и с крокодилом подружишься.

- В каком таком положении? - улыбнулась Мирослава. - Вы говорите это таким тоном, словно только что обнаружили, что вы беременны.

- Нехорошо издеваться над человеком, который полностью в вашей власти, - укорил ее Антипов.

- Извините, Тимофей Филиппович, я не хотела вас обидеть. Идите с Морисом, он покажет вам комнату, где вы будете ночевать. Прилягте, отдохните. Чуть позже будем ужинать.

- Я не устал. Мне бы только умыться с дороги.

- В комнате есть умывальник и душ.

- Вот спасибо! - обрадовался мужчина и чуть ли не вприпрыжку кинулся за Морисом.

- Ну, как он там? - спросила Мирослава, когда Морис вошел на кухню.

- Дитя природы, - махнул рукой Морис и спросил: - Что мы с ним будем делать потом?

- Потом посмотрим. А пока надо выправить ему новый паспорт.

- Да уж. Намучаемся.

- Ничего подобного, - заверила его Мирослава, - я позвоню нужным людям, помогут. Вот только штраф придется оплатить.

- Из нашего кармана?

- Пока да. Но я включу его в счет клиентки. Алиби нужно жениху Елизаровой, так что будет справедливо, если она его оплатит.

Когда Антипова пригласили к накрытому для ужина столу, он долго стоял и смотрел на него.

- Что-то не так, Тимофей Филиппович? - забеспокоилась Мирослава.

- Нет-нет, - встрепенулся мужчина, - просто я отвык вот так, по-человечески, сидеть за столом, и еда очень вкусно пахнет. - Мужчина проглотил слюну.

- Так садитесь и начинайте есть.

Ободренный словами и взглядами хозяев, мужчина тихо отодвинул стул и, устроившись поудобнее, принялся за еду. Ел он тихо и аккуратно, стараясь не проявлять торопливости. После ужина поблагодарил и вызвался помыть посуду.

- Я привык делать это сам, - улыбнулся Морис, - но спасибо за предложение.

- Можно, я хотя бы пол тут подмету? - жалобным голосом спросил Тимофей Филиппович.

- У меня для вас есть задание поважнее, - без тени улыбки проговорила Мирослава.

- Да? - недоверчиво переспросил мужчина.

- Пойдемте со мной.

Мужчина покорно зашагал за детективом. Она вывела его на крыльцо и привела в глубину сада. Остановилась возле кучи листьев и сказала:

- Вот эти листья нужно перетаскать к компостной яме и, пересыпав землей, слегка утрамбовать. Таскать, естественно, не вручную. Вон там есть тележка.

- А мешок? - спросил мужчина.

- Мешки в сарае, идемте, покажу, где он находится.

Детективы хватились своего постояльца, когда уже начало темнеть.

- Что-то наш Тимофей Филиппович заработался, - проговорила Мирослава.

- А вдруг он сбежал? - обеспокоился Морис.

- Не должен. К тому же далеко не убежит. В рубашке, что я ему дала, штучка, которая будет держать нас в курсе всех его передвижений.

- Так посмотрите, где он.

- Уже смотрела! В саду! Лучше иди и позови его чай пить.

Морису с большим трудом удалось оторвать постояльца от работы и привести в столовую.

На следующий день Миндаугас и Антипов поехали к человеку, который взялся выправить Тимофею Филипповичу новый паспорт. Как и предполагала Милослава, пришлось заплатить штраф.

- Мы вот тут с вами занимаемся благотворительностью, - сказал Морис, - а убийца Гаранина гуляет на свободе.

- Не совсем благотворительностью. Но ты прав! Нам надо навестить Веру Марковну Неверову.

- Вы что же, думаете, что Неверова спустя столько времени решила поквитаться со своим бывшим любовником за то, что он ее бросил?

- Ничего такого я не думаю. К тому же нам неизвестно, кто кого бросил, - напомнила Мирослава. - Но эту версию отработать необходимо.

- Если необходимо, то отработаем.

- Ты поедешь со мной, мне понадобятся твои знания.

- Прекрасно! - воскликнул Морис. - А Тимофея Филипповича мы оставим на Дона.

- Людям надо доверять, - назидательно проговорила Мирослава, пряча улыбку.

- Вы извините, конечно, - проговорил Морис сердито, - но мне странно слышать это из ваших уст. Вы не боитесь вернуться к пустому дому?

Мирослава расхохоталась. И Морис невольно вспомнил, как когда-то она впустила в свой дом его, тогда еще совсем постороннего человека. Хотя у него было преимущество перед подобранным на заброшенной даче Антиповым. За него могли поручиться их общие друзья.

- Ладно, успокойся, - сказала Мирослава, - я и не думала оставлять Тимофея Филипповича под присмотром одного лишь Дона. Позвонила Клавдии Ивановне, и она придет завтра с утра.

Морис облегченно выдохнул. Клавдия Ивановна Рукавишникова жила в поселке, вплотную прилегающем к коттеджному поселку, в своем доме с внучкой и не очень здоровым мужем. Время от времени она появлялась в их доме, чтобы сделать генеральную уборку. Детективы и сами могли справиться с этим делом, но Мирослава говорила, что если она откажет Клавдии Ивановне, то ей придется искать другую работу, на которой работать придется больше, а платить ей за это будут меньше. И как-то так незаметно произошло и для детективов, и для Рукавишниковой, что они стали почти родными людьми.

Когда за завтраком детективы сообщили Антипову, что им нужно будет уехать, он тотчас засобирался покинуть дом вместе с ними.

- Вы куда собрались, Тимофей Филиппович? - спросила Мирослава.

- Я подожду вас где-нибудь на лавочке.

- Не говорите глупостей.

- Один в доме я точно не останусь! - заявил он решительно.

- Вы не один будете.

- А с кем? - Антипов подозрительно покосился на кота.

Мирослава едва сдержала улыбку:

- Сегодня к нам приходит наша домоправительница, вот с ней вы и останетесь.

- Кто-кто приходит? - переспросил мужчина.

- Домоправительница.

- Фрекен Хильдур Бок? - проявил неожиданную осведомленность Антипов.

- Нет, Клавдия Ивановна. Она вам понравится.

- Ну, хорошо, если так, - мужчина сел на место, а потом снова вскочил, - я тогда еще в саду поработаю. Я там не все закончил.

- Хорошо.

- Еще я у вас там ящики видел в сарае и стружку. Так, может, я яблоки соберу, уложу в ящики и снесу в подвал?

- Будем вам за это очень благодарны.

Мужчина улыбнулся, как ребенок, получивший вожделенную конфету.

* * *

К Неверовым детективы прибыли без предупреждения. Они знали, что Михаил Игнатьевич давно отбыл на службу. Теперь все дела фирмы легли на его плечи.

Следовательно, Вера Марковна находилась дома одна.

Позвонив в квартиру на первом этаже и назвавшись сотрудниками почтамта, детективы проникли в подъезд и поднялись на нужный им этаж.

- Интересно, почему Неверов не живет за городом? - тихо спросил Морис.

- Потому что из пригорода дорога в город занимает много времени.

- Тогда, по крайней мере, мог бы купить себе жилье в новом доме, с консьержкой.

Мирослава улыбнулась:

- Еще не так давно эти дома считались престижными. И не забывай, что этот район находится в историческом центре города.

- Если только так, - отозвался неудовлетворенный ее ответом Морис.

Мирослава, заметив это, проговорила:

- Вот ты, например, мог остаться в Европе и, глядишь, процветал бы.

- У меня обстоятельства, - сказал Миндаугас. Не объяснять же ей, что в России он остался исключительно из-за нее. Она и сама это знала. Просто делала вид, что пребывает в неведении.

- Вот и у Неверова могут быть обстоятельства, - между тем заключила Мирослава.

Миндаугас, чтобы поставить точку в споре, кивнул.

Когда Мирослава нажала на кнопку звонка Неверовых, раздалось птичье щебетанье. «Приятное звучание», - подумала Мирослава.

- Кто там? - раздался заспанный женский голос.

- Детективы. - Мирослава приложила к глазку свое удостоверение.

Дверь открылась. На пороге возникла женщина в легком розовом халате, с рассыпанными по плечам в беспорядке светлыми волосами.

- Мужа нет дома, - сказала она.

- С вашим мужем, Вера Марковна, мы уже говорили, теперь хотим поговорить с вами.

- Заходите.

Через минуту детективы уже сидели в гостиной, обтянутой розовыми обоями. Покрывала на диване и креслах, шторы и скатерть тоже были розовыми.

Мирослава недолюбливала розовый цвет, и Морис, который это знал, улыбнулся.

- Так вы из полиции? - спросила женщина.

- Нет, мы частные детективы.

- Что значит частные?

- Работаем по поручению нанявшего нас человека.

- Вот как, тогда я могу отказаться с вами разговаривать?

- Можете, - легко согласилась Мирослава.

- Ну так… - начала было Неверова.

Но прежде, чем она предложила им убраться, Мирослава сказала:

- Тогда вам придется объясняться с полицией и вашему мужу станет известно, что вы состояли в любовной связи с Константином Гараниным.

- Вы лжете!

- Вы прекрасно знаете, что я говорю правду.

- Вы ничего не сможете доказать!

- А нам и не надо, - пожала плечами Мирослава.

- Хорошо! Чего вам от меня надо?!

- Расскажите нам все, что вы знаете о Константине Владимировиче.

- Ничего я о нем не знаю!

- Вы бывали у него дома.

- Ну и что?

- При вас к нему кто-нибудь приходил?

Вера Марковна покачала головой.

- Звонил?

- Звонить - звонили.

- Припомните кто.

- Да откуда же я знаю?

- Возможно, он называл собеседников по именам или фамилиям.

Женщина закусила нижнюю губу, потом наморщила лоб, после чего выдавила из себя несколько имен, которые ни о чем не говорили детективам. Разве что одно, да и то не имя, а, скорее, кличка - Тын.

- Вы уверены, что не ошибаетесь? - спросила Мирослава.

- Нет, он пару раз называл это имя, - не слишком уверенно ответила Неверова.

- Может, они собирались встретиться у тына?

- Может, - нервно передернула плечами Неверова, - хотя все-таки, по-моему, нет.

- Вера Марковна, можно посмотреть ваш телефон?

- Зачем?

- Просто, чтобы удостовериться, что вы не созванивались с Гараниным накануне его гибели.

- Вы что, меня подозреваете? - выпустила иголки женщина.

- А что, вы не могли его убить?

- Да вы с ума сошли!

- Ведь он вас оскорбил.

- Чем?

- Бросил.

- Кто вам сказал, что Костя меня бросил?

- Мы так предполагаем.

- Ваши предположения не верны! Это я предложила Косте расстаться!

- Почему?

- Хотите - верьте, хотите - нет, но меня замучила совесть!

Детективы не поверили.

- Можно ваш телефон? - повторила свою просьбу Мирослава.

Неверова схватила телефон со стола и с силой толкнула его в сторону Мирославы:

- Нате!

- Спасибо, - вежливо поблагодарила Мирослава и передала телефон Морису.

Миндаугас, взяв аппарат в руки, поставил свой стул так, что оказался спиной к женщинам, и углубился в изучение телефона Неверовой. Воцарилось гнетущее молчание. Впрочем, Мирославу оно нисколько не тяготило, зато Вера Марковна вся поникла на своем стуле.

Через некоторое время Морис передал мобильник Мирославе, а та вернула его хозяйке:

- Ну что ж, Вера Марковна, спасибо за беседу.

- Чай, кофе не предлагаю, - сердито проговорила женщина.

- А мы и не настаиваем, - улыбнулась детектив, - счастливо оставаться.

- Погодите!

Мирослава обернулась.

- Вы точно ничего не скажете моему мужу?

- Нас совершенно не касаются ваши супружеские измены, и мы не полиция нравов.

- Тогда ладно, - облегченно вырвалось у хозяйки дома.

Когда детективы оказались в салоне автомобиля, Мирослава спросила:

- Нашел ты что-нибудь интересное в ее телефоне?

- И да, и нет.

- Перестань говорить загадками.

- С Гараниным Неверова не созванивалась. Зато она каждый день звонила парикмахеру.

- Какому еще парикмахеру?

- Откуда мне это знать?

- Парикмахеру, - повторила Мирослава. - Не понимаю, зачем звонить парикмахеру.

- Вообще-то почти все женщины пользуются услугами парикмахеров.

- Но не каждый же день! Скорее всего, это ее новый любовник.

- Я тоже так думаю.

- А нельзя узнать, на кого зарегистрирован номер?

- Можно. Полиции установить это не составит трудов.

- А без полиции?

- Тоже можно, но придется потрудиться.

- Вот и потрудись, солнышко, - улыбнулась она ему ласково.

- Хорошо, сделаю.

Номер оказался зарегистрирован на Виталия Семеновича Любимова.

- Фамилия соответствует ситуации, - улыбнулась Мирослава. - Он на самом деле парикмахер?

- Не знаю. Но парикмахер с такими именем, отчеством и фамилией работает в «Альфе».

- Это название парикмахерской?

- Салона.

- Поеду-ка я посмотрю на этого Любимова.

Виталий Семенович Любимов оказался молодым парнем с румянцем во всю щеку. «Прямо как красная девица», - подумала Мирослава и решила не заводить знакомства с Любимовым. По крайней мере, пока.

- Ну вот, - сказал Морис, выслушав ее отчет о посещении салона, - мы остались без подозреваемых.

- Давай начнем плясать от печки, - предложила Мирослава.

- От чего? - не понял Морис.

- От личности убитого.

- Давайте, - согласился Морис.

- Вот, смотри, наша клиентка знакомится с богатым парнем. И вроде бы собирается сыграть с ним свадьбу. Но тут появляется его двоюродный брат из провинции. На первый взгляд он не может составить конкуренции Гаранину. Но нет, Ольга влюбляется в небогатого, но, по ее словам, доброго и чуткого парня и объявляет его своим женихом, разорвав помолвку с Гараниным.

- И что? Такое бывает сплошь и рядом!

- Не скажи. По-моему, все дело в характере Гаранина. Скорее всего, еще до знакомства с Сеславиным Ольга подсознательно готовилась к разрыву отношений с Константином. А Никита всего лишь повод.

- Не знаю, не знаю, - пробормотал Морис.

- Ладно. Мы с тобой разговаривали с разными людьми, знавшими Гаранина, и у меня сложилось такое впечатление, что они недоумевали по поводу того, что убили его, а не он кого-то.

- Вы это серьезно? - удивился Морис.

- Вполне. А у тебя другое мнение?

- Во всяком случае, Гаранин никого не убил.

- Тут ты прав, - согласилась Мирослава, - можно предположить, что если он, например, решил бы убить Никиту Сеславина, то сделал бы это не собственными руками.

- Вы думаете, что Гаранин планировал нанять киллера, но его опередили?

- Может, он его и нанял.

- То есть?!

- Мне нужно еще раз поговорить с Ольгой.

- Думаете, что она скажет вам что-то новое?

- Надеюсь.

- А я сомневаюсь. Елизарова не заинтересована в утаивании информации и, значит, постаралась выложить вам все в первую же встречу.

- Она могла что-то упустить.

- Что заставляет вас так думать?

- Мне не дает покоя эта странная фамилия Тын. Ты смотрел в Интернете?

- Смотрел. Нет такой фамилии.

- Короче, мне нужно еще раз поговорить с Ольгой.

- Воля ваша, - пожал плечами Миндаугас, в голову которого закралась крамольная мысль: а что, если влюбленные, в смысле Елизарова и Сеславин, сговорились и наняли убийцу для набитого деньгами Гаранина? Морису не верилось в то, что Никита мог забыть о составленном в молодости завещании.

Мирослава же, придерживаясь своей собственной версии, назначила встречу клиентке. На этот раз она не стала приглашать Елизарову в коттеджный поселок, предложив встретиться в кафе.

- В каком? - спросила Елизарова.

- «Заячью лапку» знаете?

- Да.

- Вам не слишком далеко до него добираться?

- Доберусь без проблем, - заверила клиентка. - Во сколько встречаемся?

- В одиннадцать утра, если не возражаете.

- Не возражаю.

Кафе «Заячья лапка» располагалось за старым парком, который был когда-то лесом. Старые дубы дожили до двадцать первого венка и были взяты под охрану. Достопримечательностью парка было также русалочье озеро. Хотя вместо русалок там водились утки. Но в это время года они уже улетели на юг. На берегу остались только ивы, длинные ветви которых доставали до воды.

Мирослава приехала раньше клиентки, но заходить в кафе не стала, присела на скамейку недалеко от входа.

Вскоре подоспела и запыхавшаяся Ольга:

- Ой, я, кажется, опоздала.

- Нет, это я раньше пришла. Напрасно вы бежали.

- Я по глупости машину оставила не на стоянке, а у входа в парк, вот и подумала, что не приду к назначенному часу. Зайдем в кафе? - спросила девушка.

- Можно и здесь поговорить, - отозвалась Мирослава, - но если вы голодны…

- Нет, что вы.

- Ольга! Нам необходима ваша помощь, - приступила Мирослава сразу к делу.

- Моя помощь? - растерялась Елизарова. - Вообще-то я думала, что это вы мне помогаете.

- Так оно и есть. Но тем не менее. Мне нужно, чтобы вы вспомнили друга Константина по имени Тын.

- Тын? - удивилась Ольга. - Нет, не могу припомнить никого с таким именем или фамилией.

- Переберите в памяти друзей Гаранина.

- Я вам уже говорила, что не было у него друзей. Хотя…

- Что хотя?

- Был у него один приятель, которого он называл корешем.

- Давно они были знакомы?

- Костя как-то обмолвился, что с детства.

- Как зовут этого кореша?

- Дрын.

- Дрын?!

- Так он его называл.

Мирослава мысленно порадовалась тому, что, кажется, нашелся загадочный Тын.

- А имя у Дрына есть? - спросила она.

- Я не знаю, - беспомощно развела руками девушка.

- Вы знаете его телефон?

- Шутите? Ой! Но я же знаю, где он живет.

- Где?

- Назвать адрес я не могу, но могу показать. Мы как-то с Костей туда приезжали.

- Так вы знакомы с ним?

- Нет, что вы! Я сидела в машине, Костя один поднимался в квартиру. Он не пробыл там и десяти минут.

- Вы не знаете, зачем Константин к нему заезжал?

- Мне он сказал, что нужно завезти Дрыну деньги, так как он продулся в карты и теперь кукует без единой копейки.

- Деньги - это серьезно, - проговорила детектив и поднялась со скамейки, - поехали!

- Куда?

- Покажете мне, где живет этот загадочный Дрын.

- Ах да. Но моя машина… - начала было Елизарова.

- Сядем в мою и доедем до вашей. Дальше каждая поедет на своей.

- Поняла! - вскочила со скамейки Елизарова.

После того как Ольга села в свой автомобиль, серая «Волга» Мирославы последовала за ней.

Остановившись возле одной из хрущевок, девушка вышла из машины и подошла к автомобилю со стороны водителя. Мирослава опустила стекло.

- Вот этот дом, - кивнула Елизарова. - Константин заходил в средний подъезд.

- Хорошо, - ответила детектив, - а теперь садитесь в свою машину и немедленно уезжайте.

Девушка кивнула и тотчас уехала. Мирослава, выждав несколько минут, покинула салон автомобиля и не спеша направилась к указанному Ольгой подъезду. На двери был кодовый замок, но код замка был нацарапан чуть выше.

«Оригинально», - усмехнулась Мирослава и набрала цифровой код. Дверь отворилась. На каком этаже мог проживать загадочный Дрын, детектив не знала, поэтому позвонила в дверь на первом этаже.

- Кого там принесло? - спросил сердитый мужской голос.

- Извините, я могу поговорить с Дрыном? - вежливым голосом спросила Мирослава.

- С кем, с кем? - переспросил тот же голос. - А, с Володькой Емельяновым, что ли?

- Что ли, - изобразила Мирослава эхо.

- Так поднимитесь в одиннадцатую квартиру. Если не спит, откроет вам.

«Спать днем, - подумала Мирослава, - можно только после ночной смены или накануне упившись вусмерть». Однако переспрашивать сердитый голос она не стала, просто поблагодарила и стала подниматься по облезлой лестнице на третий этаж.

Звонка на двери одиннадцатой квартиры не было. Детектив постучала. Прислушалась. Ни гу-гу. Она постучала сильнее. Снова тишина. Тогда Мирослава стала стучать изо всей силы. Тем не менее, ей долго не открывали, хотя она была уверена, что за дверью кто-то есть. И никто из соседей не поинтересовался, чего она так яростно барабанит.

Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял высокий и тощий, как жердь, мужчина. Волосы его были взлохмачены, и создавалось такое впечатление, что они встали дыбом.

- Вы кто такая? - рявкнул он.

- Не узнаешь?

- Нет! - вытаращил он на нее глаза.

- Посланница я.

- Кто?

- Посланница. Весточку принесла тебе с того света!

- С какого еще света?!

- С того. От дружка твоего Константина Гаранина.

- От Кости? - удивился мужчина искренне.

- От него самого.

- А чего он на том свете делает?

- В грехах своих, наверное, кается.

- Врешь ты все!

- Ты что же, не знаешь, что друга твоего убили?

- Как убили? Кто убил?

- Что ты делал?… - Мирослава назвала число.

- Бухал.

- В смысле?

- В смысле, запой у меня случился. Начал я в компании Иваныча, а потом квасил один. И вообще ничего не помню.

- Кто такой Иваныч?

- Так сосед мой. Ему восемьдесят семь лет. А он еще будь здоров!

- А во сколько вы начали пить в компании старика?

- На часы не смотрел! С часу ночи, наверное.

Мирослава внимательно рассматривала татуировку на плече Дрына.

- Нравится? - осклабился он.

- Очень. За что сидел?

- Вор я! - гордо выпятил грудь Дрын. - Иногда попадаюсь.

- Сколько раз?

- Сидел, что ли?

- Что ли!

- Две ходки у меня. Но я свое отсидел. И если вы из ментовки, то я перед законом чист.

- Где и как вы познакомились с Гараниным?

- Летом на диком пляже мы с ребятами ныряли. И Костик тоже был со своей компашкой. И чего-то там у него случилось, то ли ногу свело, то ли башкой о корягу задел. Короче, тонуть он стал. Те ребята, что с ним были, бегают по берегу и орут: «Костя! Костя!» А я нырнул и вытащил его из реки. После этого мы и скорешились.

- И что же, он стал с вами дружить?

- Представьте себе.

- Вы бывали у него дома?

- Нет, дома не бывал, - помотал головой Дрын. - Как вы себе представляете мое знакомство с его родичами?

- Обыкновенно.

- Ага. У меня отец из тюрьмы не вылезал. Мать не просыхала! И вот на те вам, мой дружок Дрын!

- Где же вы с ним встречались?

- Когда мы еще были пацанами, то в гараже моего покойного отца. Когда стали взрослыми, то он приходил ко мне, иногда сидели в баре или кафешке.

- То есть позднее он вас тоже к себе домой не приглашал?

- Нет. Кто он и кто я? Зато Костик мне время от времени помогал.

- Как именно помогал?

- Долги мои отдавал.

- Откуда у вас появлялись долги?

- В карты проигрывал. И так, по мелочи.

- А на этот раз с просьбой к вам обратился он?

Дрын долго мялся, потом нехотя признался:

- Было такое дело.

- Кстати, до того, как начать пить с Иванычем, где вы были в ночь убийства Константина?

- Так у меня же алиби! - Дрын посмотрел на Мирославу глазами собаки, которая не знает, пнут ее или накормят.

- Константина Гаранина убили до часу ночи.

- Вот дьявол! - в сердцах вырвалось у мужчины. - Я же не знал ни о каком убийстве!

- Я должна вам верить?

- Почему нет?!

- Так вернемся к моему вопросу: вы убивали своего приятеля или обносили квартиру?

- Ладно! Я вам говорю о том, что надо было от меня Костику. А вы забываете обо мне.

- Попробую, но не обещаю, - проговорила Мирослава.

- Костя просил меня познакомить его с серьезным человеком, который не боится запачкаться.

- В крови?

- Нет, об этом речь не шла, - поморщился Дрын. - Просто надо было малость поучить его зарвавшегося брата. Представляете, провинциал до того обнаглел, что отбил у Костика невесту. Ну не гад ли?!!

- И с кем вы его познакомили?

- С Лютым.

- Кто такой Лютый?

- Один очень серьезный человек.

- Он сидел за убийство?

- Нет, но у него были две поножовщины. Одна с серьезными последствиями.

- Гаранин и Лютый встретились?

- Не знаю. Я Косте сказал, где живет Лютый.

- Почему просто не дали телефон?

Дрын усмехнулся:

- Костик был повернут на том, что полиция по телефону и Интернету может просчитать все его шаги. Чуть ли не мысли прочитать. - Рот Дрына скривился в ухмылке. - А так, в реале, где он встречался и с кем, ищи ветра в поле.

- Там я вот вас нашла.

- Вы просто такая везучая, - проговорил мужчина с явным сожалением.

Мирослава усмехнулась и спросила:

- Мне вы тоже дадите адресок Лютого?

- Дам, куда ж я денусь, - вздохнул Дрын и продиктовал название улицы, номер дома и квартиры.

- Теперь одно небольшое предупреждение.

- Я весь во внимании, - пробурчал мужчина.

- Не вздумайте предупреждать Лютого.

- Я не самоубийца, - заверил ее Дрын и захлопнул дверь.

Мирослава попыталась дозвониться до Абашкина.

Но Юрий Тимофеевич долгое время не брал трубку, потом отозвался и, не дав произнести ей ни одного слова, выпалил:

- Я на выезде! Раньше завтрашнего дня не звоните! - и вырубил связь.

«Видно, все еще злится на меня из-за того, что я из-под носа увела у него свидетеля. Но, скорее всего, и впрямь занят».

Волгиной ничего не оставалось делать, как вернуться домой, где ее поджидала Клавдия Ивановна Рукавишникова.

- Мирослава, - сказала она, - мне нужно с вами проговорить.

У детектива не было настроения разговаривать с кем бы то ни было, но тем не менее она присела на лавочку возле крыльца и сказала:

- Я слушаю вас, Клавдия Ивановна.

- Я тут познакомилась с вашим квартирантом.

Мирослава невольно улыбнулась.

Но Рукавишникова, не заметив улыбки, промелькнувшей на губах детектива, продолжила:

- По-моему, Тимофей Филиппович хороший человек.

- Мне тоже так кажется, - согласилась Мирослава.

- Он рассказал мне историю своей жизни, - продолжила сердобольная женщина, - и я тут вспомнила.

- Что вспомнили?

- Вы ведь знаете, что в нашем поселке есть котельная?

- Да, знаю.

- Так оттуда ушел на пенсию Митрофаныч.

- Митрофаныч?

- Вы его не знаете, - махнула рукой Рукавишникова, - я это все к чему…

Мирослава уже начала догадываться, к чему клонит ее домоправительница, но сделала невинные глаза.

Клавдию Ивановну это устроило, и она проговорила:

- Что, если Антипова пристроить в котельную? Он там и работать будет, и ночевать первое время. А опосля снимет себе угол у какой-нибудь старушки в нашем поселке.

- Хорошая идея, - одобрила Мирослава, - если вам удастся устроить Антипова на освободившееся место в котельную, мы будем вам за это очень благодарны. А что говорит сам Тимофей Филиппович?

- Так я с ним еще не говорила, решила сначала с вами посоветоваться.

- Думаю, что Антипову ваше предложение придется по вкусу.

- Я тоже на это надеюсь.

* * *

На следующий день Мирослава встала ни свет ни заря и, позавтракав, сразу же отправилась к следователю Абашкину.

Он ее приходу, судя по всему, обрадовался и даже извинился за вчерашнее. Выглядел он настолько смущенным, что Мирославе стало жаль следователя, и она ответила:

- Вам, Юрий Тимофеевич, извиняться не за что. Работа есть работа.

- Приятно иметь дело с понимающим человеком, - проговорил он облегченно. - А вы ко мне, конечно, по делу.

- Естественно, - улыбнулась Мирослава. - Пробейте, пожалуйста, некоего Лютого.

- Это кличка?

- Я думаю, да.

Абашкин до поры до времени не стал больше задавать детективу вопросов. Через некоторое время было выяснено, что Лютый действительно человек в криминальном мире серьезный. Но у него есть уязвимая пята в виде маленькой дочери. И хотя Лютый не был расписан с ее матерью Мартой Панкратовной Некипеловой и не жил с семьей, но всегда помогал и продолжает помогать матери своего ребенка. Теперь девочка больна.

- Я думаю, что это наш подозреваемый, - проговорила Мирослава. - Нужно навестить его женщину. Адрес ее имеется?

Следователь кивнул, и вскоре они уже с ордером на обыск звонили в квартиру Некипеловой.

Дверь им открыла худенькая женщина в темно-вишневом фланелевом халате. Ее серые глаза смотрели на прибывших испуганно. Взглянув на предъявленный ордер на обыск, она спросила:

- Саша опять чего-то натворил?

- Похоже на то, - ответил следователь.

Сашей звали Лютого. И был он по паспорту Александром Георгиевичем Морозовым.

- Вы скажите, чего вам надо, - проговорила женщина безжизненным голосом, - я вам сама отдам.

- Ваш муж передавал вам деньги?

- Саша мне не муж, - ответила Никепелова. - А деньги давал. Наша Вероничка нуждается в операции за границей.

- Мне очень жаль, - сказал следователь, - но деньги мы у вас, Марта Панкратовна, вынуждены изъять. Ваш муж убил за них человека.

- Я уже поняла, - едва слышно прошептала женщина. Ушла в глубь комнаты в сопровождении оперативника и, вернувшись, вынесла оттуда пачку долларов. - Вот, возьмите. Здесь все. Я ни копейки не потратила.

- Ни цента, - машинально поправил следователь и, поморщившись, как от зубной боли, изъял деньги.

Позднее на купюрах были обнаружены отпечатки пальцев Гаранина и Лютого.

В берлогу Лютого Мирослава пошла одна. Но на лестничной площадке оставалась группа захвата.

Узнав, что Мирослава всего лишь частный детектив, Лютый издевательски усмехнулся:

- И не страшно тебе, деточка?

- В общем-то, нет. Давайте лучше поговорим по-хорошему.

- Не о чем мне с тобой говорить! Убирайся, пока я не рассердился как следует!

Не обращая внимания на его угрозы, детектив проговорила:

- Вы ни разу не привлекались за убийство и, уж конечно, не подвизались на ниве киллерства, почему же вы убили Гаранина?

- Никого я не убивал!

- Обыск в вашей квартире докажет обратное.

- У тебя есть ордер? - ухмыльнулся Лютый.

- У меня нет. У следователя есть.

- Если ты не выйдешь отсюда, то и никакого следователя не будет.

- Вы угрожаете мне? - невинно осведомилась детектив.

- Информирую.

- Зачем вам понадобились деньги?

- Не брал я никаких денег!

- Брали. И я даже знаю почему.

- Чего ты в душу ко мне лезешь?! - Лютый начал подниматься со стула, на котором сидел.

- Сядьте! - Мирослава достала оружие.

- А лицензия у тебя есть? - ухмыльнулся он.

Мирослава проигнорировала его издевательский вопрос.

- Ваша дочь, Александр Георгиевич, серьезно больна, и ей требуется операция. Гаранин заказал вам своего брата Никиту Сеславина. Вы взяли деньги. Но убили вы самого Гаранина. Почему?

Лютый поднялся во весь рост.

- Сядьте!

- А то что?

- Во-первых, я выстрелю в вас. А во-вторых, на лестнице и под окнами полиция.

- Я посмотрю в окно?

- Лучше не надо. Просто поверьте, что я не обманываю вас.

- Позвоню жене?

- Звоните. - Мирослава отметила, что Морозов назвал Некипелову женой, и через весь стол толкнула к нему свой телефон.

Переговорив с Мартой, Лютый сказал:

- Черт с вами! Да! Его убил я! Мне действительно нужны были деньги для дочери.

- Почему вы убили не заказанного, а заказчика?

- Не знаю, поймешь ли ты, - проговорил он задумчиво, пристально вглядываясь в глаза детектива.

- Попробуйте объяснить, - проговорила она спокойно.

- Мне нравятся твои глаза.

- Спасибо. Мне они тоже нравятся.

Мужчина хмыкнул и проговорил:

- А его глаза мне не понравились.

- В смысле?

- В том смысле, что не поверил я ему, прочитал в его глазищах, что он не оставит меня в покое. Если хочешь, то почуял, что и от меня решит он со временем избавиться. Вот я и решил сработать на опережение, убить двух зайцев сразу. И дочь спасти, и опасности избежать. Не знаю, поняла ли ты меня?

- Поняла.

- Ну и ладно, тогда зови своих.

Мирослава подала знак, и вошли полицейские.

Были найдены хорошо вымытый нож, помытая обувь и выстиранная одежда.

После завершения дела Мирослава сказала Морису:

- Все-таки верна народная пословица: «Не рой другому яму, сам в нее попадешь».

Миндаугас согласно кивнул.

Сеславин, узнав, кто и по какой причине убил его брата, влез в долги, собрал за короткое время деньги и вручил их Марте Некипеловой на лечение девочки. Изъятые у жены Лютого деньги были позднее возвращены Никите как единственному наследнику Гаранина.

Треть полученного наследства Сеславин отдал мачехе брата, которая, живя с несовершеннолетним племянником, бедствовала.

Не забыл Сеславин и об обеспечившем ему алиби Антипове. Он предложил ему перебраться в город, пообещав купить однокомнатную квартиру. Но Тимофей Филиппович перебираться в город категорически отказался. Он уже прижился в котельной и никуда не хотел уезжать. Поэтому Сеславин, посоветовавшись с Ольгой Елизаровой, ставшей к тому времени его женой, купил Антипову небольшой, но уютный домик с прилегающим к нему садом в том же поселке, где жила облагодетельствовавшая его Клавдия Ивановна Рукавишникова.

Вот только партнер Гаранина Неверов узнал-таки об изменах своей жены и развелся с Верой Марковной.

Несмотря на то что он мог оставить ее голой и босой, Михаил Игнатьевич купил неверной супруге трехкомнатную квартиру в новостройке. Подкинул деньжат. И даже выделил пару акций, чтобы бывшая не бедствовала. Вера легко согласилась на развод при таких условиях, так как давно была влюблена как кошка в своего парикмахера Любимова.

Влюбленные голубки поженились сразу же после развода Неверовых. И молодой супруг ушел из салона и открыл свою парикмахерскую «Вера» с крошечным зальцем. Но какие его годы, будет стараться и расширит свое заведение.

Сам же Неверов тоже недолго оставался свободным мужчиной. Михаил Игнатьевич предложил руку и сердце своему верному секретарю Капитолине Петровне, и женщина, не один год тайно влюбленная в своего шефа, с радостью согласилась на брак с любимым человеком.

Тихо падали осенние листья в ожидании первого снега. Приближающаяся зима обещала быть умиротворяющей и мягкой. По крайней мере, именно это обещали синоптики и… астрологи. И люди, как всегда надеясь на лучшее, охотно верили им.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Об этих событиях рассказывается в книге Е. Барсовой «Заветный ковчег Гумилева». М.: Эксмо, 2018.

2

В рассказе использованы настоящие имена и подлинные факты из жизни Жанны Самари и Ренуара, основанные на документах и цитатах, взятых из книги Анри Перрюшо «Жизнь Ренуара».

3

L’inutile bunfе - бесполезная красота (фр.).

Content

Устинова Татьяна и др Детективная осень

Татьяна Устинова, Людмила Мартова, Евгения Михайлова, Ирина Грин, Екатерина Барсова, Анна Данилова, Наталия Антонова

Детективная осень

Ирина Грин Магия листопада

Екатерина Барсова Портрет на фоне Вавилонской башни

Татьяна Устинова О карманных слонах

Людмила Мартова Зеркало графа Дракулы

Анна Данилова Призраки Ренуара

I. Портрет Жанны Самари

II. Обнаженная мадемуазель Анна

III. Девушки в черном

Евгения Михайлова Марго

Наталия Антонова Превратности любви

Примечания