Велиханов Никита

Цена бессмертия

Глава 1

YES/NO-ВИДЯЩИЙ

Илья Большаков медленно вдохнул — тело само затверженно отсчитало четыре удара сердца — и выдохнул. Поднял голову и обвел взглядом пульт, знакомые стены. Забавно было осознавать, что вся окружающая обстановка — Москва, 19 декабря 1999 года, Хлебников переулок, «бункер» — существует лишь потому, что он имел честь родиться именно Ильей Степановичем Большаковым; а не кем-то другим. Да он мог бы и вообще не соблаговолить... Хотя, если верить Декарту, рождение Илюши было неизбежно по той причине, что оно уже произошло.

Через несколько секунд ощущение необычности, пронзительной новизны бытия стало рассеиваться. Недоумение: как можно было прожить в этой тесной шкуре тридцать лет — прошло, быть самим собой стало привычно...

Воскресенье продолжалось. Предпоследнее воскресенье года. Всё прогрессивное человечество готовилось встречать двойку с тремя нулями, в обиход пыталось войти слово «миллениум». Юзеры трепетали перед «проблемой 2000», Билл Гейтс впаривал богатым лохам новый навороченный «макрософт».

У Большакова была своя «проблема 2000». В духе старых добрых мехматовских приколов (попыток программирования житейских ситуаций на языке Си) она формулировалась так:

if (ira ы == ok)

go(ira);

else if (sveta == ok)

go(sveta);

else if (marina == ok)

go (marina);

else if (natasha == ok)

go (natasha);

else

go (bed);

…

Концовка этого небольшого блока в переводе на русский язык означала следующее: «если даже Наташа будет занята, в новогоднюю ночь я просто лягу спать».

Ирина, хотя и не решила окончательно, судя по её настроению, собиралась спровоцировать капитана Ларькина предложить ей встречать праздник вдвоем. Провоцировать она умела так мастерски, что об этом её искусстве можно было написать докторскую диссертацию по психологии. Если уж она решится, тогда дело, можно считать, в шляпе, несмотря на все олимпийское равнодушие капитана. Единственное, что её пока останавливало — это чувства и желания Большакова, не знать о которых она не могла. Но если Рубцова определится не в пользу Ильи, то ему нужно будет самому позаботиться о себе. А дело такое, что начинать нужно заранее.

Большаков нехотя потянулся к телефону, набрал номер Светки.

— Hello! — произнес он в трубку настолько по-английски, насколько смог.

— Йес, дарлинг, с — ответил ему певучий женский голосок. В любезных интонациях отчетливо слышалось обещание любых земных благ. За разумную цену.

— Stranger's speaking.

— Ху? — озадаченно спросила Светка, а потом модуляция звуковых колебаний резко изменилась. — А, это ты, Лёша...

В целях конспирации Большаков никогда не называл знакомым особам женского пола свое настоящее имя.

— Наконец-то ты про меня вспомнил, — капризно протянула девушка. — А я уж думала, что ты больше никогда не позвонишь. Забывать стала...

— Ничего. Родина меня не забудет.

— Что, скажешь, опять было спецзадание? Ой, да врёшь же. Колись, а? Скажи честно — не служишь ты ни в каком ФСБ? Понты кидаешь, ведь правда?

— Не веришь? Не верь. Я все равно не имел права тебе об этом рассказывать. Но знай, что вдали от Родины я всё время думал о тебе.

— Трепло! — засмеялась Светка. — Разведчик, в натуре.

— Леди, позвольте узнать, не занят ли у вас вечер примерно с двадцати часов тридцать первого двенадцатого тысяча девятьсот девяносто девятого до четырех тире шести утра первого ноль первого двухтысячного?

— Че?

— Новый год, говорю, с кем встречаешь?

— О-ой, я не знаю, тут столько вариантов, я ещё не решила... — Она явно была свободна, но решила поломаться.

— Я предлагаю самый лучший.

Большаков был уверен, что сказал достаточно, но Свете, видимо, хотелось «особого приглашения». А может, правда, не поняла.

— Какой?

— Ты и я.

— Ну-у... — кокетничала, как умела, девушка. — Я должна хорошенько подумать... Всё-таки это не обычный Новый год, новое тысячелетие.

Тут Илья не выдержал.

— Сколько раз можно объяснять, что двухтысячный год — это ещё не новое тысячелетие, а последний год старого?

— Не может быть!

— Ну скажи, пожалуйста, десять — это первый десяток или второй? Двадцать — это второй десяток или уже третий?

— То двадцать... — упрямилась Светка. — А то две тысячи! А че ж тогда по телевизору говорят?

— Да просто все с ума посходили! Вот где «проблема 2000»! — разозлился Большаков.

Он сделал ещё несколько попыток. Для; иллюстрации рассказал анекдот про программиста, которого жена оставила сторожить восемь сумок, а тот решил, что одну украли, потому что пересчитывать их начинал так: «ноль, один, два, три....» Но Светка не поняла. Ни объяснений, ни анекдота… Насчет праздничной ночи они тоже окончательно не договорились.

— Бог с тобой, пусть третье тысячелетие! — махнул рукой Илья. — Тогда, действительно, надо хорошенько подумать. Знаешь, есть такая примета: как встретишь новое тысячелетие, так его и проведешь.

— Ты собираешься жить тысячу лет? — фыркнула Светка.

— Я собираюсь жить вечно. Ну, я ещё позвоню. Только боюсь, что мой строгий командир прикажет мне в новогоднюю ночь охранять «ядерную кнопку». Я ведь правда офицер ФСБ.

— Гонщик ты, Лёша, а не офицер.

— Ну-ну. С наступающим! Как говорится, с Новым годом тебя! Положив телефонную трубку на пластмассовый рычажок, Илья скорбно вздохнул: «Господи, ну какая же дура».

Он не очень-то кривил душой насчет новогодней ночи. Действительно, было предчувствие, что майор Борисов назначит именно его, Илюшку, дежурным на праздник. Чтоб служба мёдом не казалась. По правде говоря, не так уж сильно он и расстроится. Подумаешь, со Светкой не получится. Другое дело, если не получится с Ириной...

Большаков отработанным мягким движением сбросил на колени клавиатуру и, щелкая клавишами, раскопал в недрах компьютера один из своих скрытых текстовиков. Это было что-то вроде дневника. Записи, которые он вёл для собственного удовольствия, время от времени большинство из них стирая, а порой из интереса восстанавливая некоторые, случайно не затертые до конца. Так, конечно, не обращаются с мемуарами, предназначенными для потомков. Это была как бы игра с самим собой — а может быть, упражнение в одной из восточных практик, которыми увлекался Илья.

Большаков нажал «Enter», обозначая абзац, и с дурашливым выражением лица — это был верный признак того, что он настроился на серьезный лад, — стал писать:

«Отдельно взятый человек не может ставить перед собой такую задачу — собственное бессмертие. Это может делать только человечество в целом, Homo sapiens как вид. Именно бессмертие вида в списке задач человечества стоит под номером первым. Похоже, этим единственным пунктом список и ограничивается...»

Илья помрачнел и на некоторое время погрузился в размышления, плодом которых была одна коротенькая строчка латинским шрифтом: «problems-probablems». Он вздохнул, записал файл и запрятал его обратно в недра машины. Таким был весь его дневник — смесь игривых или совсем похабных шуток и философских мыслей — дневник, который он вёл исключительно для себя. На каждый день он заводил новый каталог, давая названия файлам по времени их образования — чтобы долго не думать.

Илья потянулся и ещё раз любовно осмотрел помещение. Он любил эту комнату. По многим причинам.

Прежде всего потому, что здесь находился пульт управления системой «Вампир» — разветвленной компьютерной сетью для сбора и обработки данных обо всех аномальных происшествиях на «шарике» и в околоземном пространстве. Служителем и повелителем этой системы Илюша был последние пять из недавно исполнившихся тридцати лет своей жизни. Здесь, в помещении без окон, где лишь недавно они с техником Ренатом Ахмеровым установили систему вентиляции, достойную современного цивилизованного человека, он проводил большую часть времени — и не жалел об этом. Впрочем, потолки в старом особняке в Хлебниковом переулке были высокие, первое время воздуха хватало, но когда к трём экранам «Вампира» и четырем — подключенным в его локальную сеть «писюков» добавились пять мониторов охранных систем, криминалист и медик капитан Ларькин пришел к выводу, что здоровью ценного специалиста Большакова угрожает опасность.

Капитан предложил простое, как ему казалось, решение: ограничить время пребывания Ильи за компьютером семью часами в сутки. Тут он, конечно, погорячился. Дал маху. Гораздо проще оказалось превратить старый, замурованный после революции дворянский камин в такой агрегат кондиционирования и пылепоглощения, которому позавидовала бы любая фирма бытовой техники.

Дело было не только в том, что за пультом «Вампира» Большаков и работал: писал программы, обслуживал систему сбора данных, совершал пиратские набеги на компьютерные сети тех ведомств, которыми интересовалось его ведомство, — и отдыхал: взламывал защиту новых игровых программ и играл в них, а наигравшись, иногда переделывал и портил. При этом он был уверен, что игра становится лучше.

Была ещё одна причина, заставлявшая Илью большую часть дня находиться в своем оклеенном фольгой «бункере». Дело в том, что Илюша Большаков был восприимчив и впечатлителен, по его собственному выражению, «эмпатичен до телепатичности», причем в буквальном смысле. Считать такую способность благом может только тот, кто не испытал это благо на собственном опыте.

Лет с пятнадцати — с того времени, когда эта способность развилась и стала отчетливой — жизнь Ильи превратилась в невыносимую пытку. Чужие мысли, отголоски чувств и воспоминаний преследовали его, где бы он ни находился. Он быстро научился извлекать пользу из этой способности, никогда не ошибался в людях и в какой-то мере приноровился предвидеть будущее. Но ад в голове оставался адом: словно работало включенное одновременно на десяти каналах радио. Мать Илюши удивлялась, почему мальчика невозможно оторвать от телевизора — смотрит все подряд без разбору, уж не тронулся ли умишком. «Ты бы хоть погулял», — говорила она сыну, не подозревая, что проклятый ящик служит для него спасением, заглушая другие круглосуточные передачи. Илюша не разочаровывался в людях, потому что с детства не имел возможности их идеализировать: тупые и все время повторяющиеся мысли, похабные желания, беспредельный эгоизм и самолюбие излучал буквально каждый сверстник. Отдельной пыткой было ощущать чувства матери по отношению к отчиму. Не говоря уже о чувствах отчима. Отец, Степан Харитонович, умер, когда Илье было четыре года, а ещё через четыре года мать повторно вышла замуж. Вообще-то отчим был не самым плохим человеком, искренне пытался подружиться с мальчиком, но тот почему-то вбил себе в голову, что этого чужого мужика непременно нужно ненавидеть. Сейчас Илья очень не любил вспоминать свое тогдашнее поведение. Всё-таки он уже в детстве был изрядным стервецом, умел испортить людям жизнь.

К взаимному облегчению, после окончания восьмилетки — а жили они в большой, но глухой новгородской деревне Сясь-озеро, до станции ездили на лошадях за двадцать пять километров — Илья стал учиться в средней школе в райцентре и переселился в интернат. В поселке жила не самая дальняя материнская родня, но он предпочел самостоятельность и ни разу не раскаялся, хотя в интернате было не сладко. Большаков сумел занять достойное место в подростковой иерархии не за счет силы. За ним быстро закрепили ярлык «самый умный», списывали у него контрольные чуть не целым классом. Благо, он успевал решать за сорок пять минут все четыре варианта. Конечно, были стычки с ребятами, пытавшимися самоутвердиться за его счет, не всегда он побеждал, но главное было — показать характер. Характер, по общему признанию, у него был.

Было ещё кое-что, проявлявшееся временами, зыбкое, но выручавшее иногда в самые критические минуты. Впервые Илья обнаружил в себе эту способность в автобусе, когда ехал в родную деревню навестить мать. Два раза в месяц, если не было дождя, он выбирался к ней за продуктами. Нельзя сказать, чтобы он любил эти поездки, но желудку не прикажешь.

Народу в маленьком «пазике» в тот раз было немного, и Илья сидел у окошка, дожидаясь отправления. В автобус зашли два известных оболтуса, успевших, не смотря на юные года, накуролесить и побывать в колонии для несовершеннолетних. Но их там ничему хорошему, видно, не научили. Ребята сели на места «для пассажиров с детьми и инвалидов» и стали веселиться, грубо заигрывая с симпатичными деревенскими девчонками. Вначале те отбрехивались было бойко, но когда хулиганы совершенно обнаглели, стушевались и замолкли. Это ещё больше развеселило подростков, грязная ругань и глупое ржание, казалось, заполнили автобус. То, что позже, через пятнадцать лет станет нормой поведения многих, в восемьдесят пятом позволялось лишь некоторым. Этим — позволялось, на них как бы лежало особое клеймо, означавшее, что они живут по законам другого общества. С ними боялись связываться.

«Ну почему я? — думал Илья, глядя в окошко. — Вот все сидят и делают вид, что не замечают. Или правда их это не касается? С другой стороны, ничего эти козлы девчонкам не сделают, и все об этом знают. Похамят ещё, пока не устанут, отвлекутся на что-нибудь, или водитель придет, цыкнет — и все забудут этот случай. Почему именно я должен с ними сцепиться? Потому что именно меня больше всех от них тошнит? Да кто они такие, чтобы я обращал на них внимание?»

Он продолжал тупо глазеть на пыльную улицу, кирпичную стену районного автовокзала, не делая ни одного движения, не бросая ни одного взгляда в сторону распоясавшихся весельчаков. Идея, что самая большая его проблема — это то раздражение, которое вызывают в нем подростки, увлекла Илюшу. Он сосредоточился и попытался вычеркнуть, стереть их из своего сознания.

«Их нет, их просто нет. Я здесь вообще один сижу», — убеждал себя Илюша. Вдруг он почувствовал, что ему это удалось. Напряжение исчезло, страх и нервная дрожь прекратились, в душе остались только спокойствие и ровная безмятежная уверенность в себе. Он не переменил позы, не пошевелил ни одним мускулом, но в ту же самую секунду, когда Большакову удалось вычеркнуть хулиганов из своего сознания, они вдруг замолчали. Пришел водитель, завел мотор, автобус доехал по тряской лесной дороге до Сясь-озера. Наглецы сидели всё так же тихо, и только когда Большаков выходил из автобуса, он услышал, как один из них шепотом сказал другому: «Вот такой сидит-сидит, а потом как даст пяткой в глаз».

Райцентр у них тоже был небольшой, все друг друга знали, у этих охламонов не было никаких оснований думать, что Илья мастер по части «дать пяткой в глаз». Отчего же им это пришло в голову? С того дня Большаков начал сомневаться в тех истинах, которые вдалбливались на уроке обществоведения: бытие, мол, определяет сознание, материя первична, а сознание вторично. Не так все просто.

Содержание файла 1440.txt

Записан 13 ноября 1999 г., стерт 13 ноября 1999 г., восстановлен 14 декабря 1999 г.

«Эта техника требует постоянно помнить о смерти. Знать каждую секунду, что в следующую ты можешь перестать быть, и тогда исчезнет всё. Прекратится привычный ход событий и мыслей, похожий на ленивый досужий треп по ходу не самого интересного фильма. Прекратит существование мир — может быть, только для меня, но если так, то какое мне дело до того, останется ли он «на самом деле»? Будет отнята подаренная кем-то благословенная возможность: поразмышлять... Вспомнил, как над нами, зелеными курсантами школы ФСБ, издевались методологи... Ну, может, я и не умею как следует думать, но зато как мне это нравится...

Вздор. Не может быть, чтобы ничего не осталось. Не верю. Сегодня поверил, ночью, во сне, на секунду. Обнимался со Смертью. Худая костлявая женщина в тонком балахоне салатного цвета, капюшон надвинут на лицо. Поверил на секунду и проснулся от ужаса, чуть не крича: «не хочу!»

Не было никакого желания приподнять капюшон, даже мысли не возникло.

Наворочено в человеке много, но как бы ни были мы сложны, каждым из нас руководит какой-то основной инстинкт. Одна мысль на весь фильм. Уже неплохо. Из всего комплекта вложенных от рождения программ одна является иерархически приоритетной и ведёт человека по жизни. Одним руководит охотничий инстинкт, другим — половой. Третья добросовестно исполняет весь пакет программ инстинкта материнства. А мной, если разобраться, всю жизнь руководил инстинкт самосохранения. Смешно, но это так. Я не слыл трусом только потому, что чувствовал, что противник боится не меньше моего.

Очевидно, все мои как бы необычные способности являются производными от гипертрофированного инстинкта самосохранения, желания предугадать, за каким углом поджидает опасность. Куда можно сунуться, куда нельзя. Где «да», где «нет».

Yes/no-видящий.

Но вот это ощущение бессмертия собственной души, чувство, что я, лично я буду всегда — неужели это просто проекция инстинкта самосохранения на сознание? Вздор, нонсенс. Я же чувствую, что не умру никогда... Хотя здравый смысл против. Индивидуальное бессмертие невозможно. Как это у Чуковского — «Акулов не бывает!»

Кошмарное давление чужих мыслей на психику Ильи, мешающее сосредоточиться и заниматься делом, продолжалось и на мехмате МГУ. Впрочем, ему удалось закончить университет с отличием. Предложение работать в лихорадочно реорганизуемых органах госбезопасности не было для него неожиданностью. Он его предчувствовал и уже задолго до него заинтриговывал девушек, представляясь им чекистом. Помогало, вопреки всем демократическим переменам.

Вот только здесь, в «бункере», было полегче. Его защищенные от электронного подслушивания стены защищали в какой-то степени и мозг Большакова. Может быть, всё-таки поэтому ему было приятно проводить здесь долгие часы. А может, потому, что охранная система особняка и сеть «Вампира» служили как бы продолжением его собственной чрезвычайно развитой интуитивной способности предвидеть события. Приятно было чувствовать себя этаким паучком, притаившимся в центре огромной невидимой паутины, ощущать дрожь тончайших нитей...

Вот, например, на одном из сторожевых мониторов показался молодой человек в темно-синем модном пуховике и меховой шапке, надвинутой, как сейчас принято, на уши. Чуть ниже среднего роста, идет прямо к дверям секретного особняка, вразвалочку, словно чуть пританцовывая. Он всё время так ходит. Илья, конечно, сразу узнал этого молодого человека, но нажимая кнопочку, открывающую замок входной двери, машинально перевёл взгляд в левый нижний угол экрана. Всё в порядке: биоэлектрические датчики на входе тоже опознали прапорщика Ахмерова и сообщили об этом Илье, выведя на экран маленькую цифру «4»,

Через минуту Ренат появился в компьютерном центре.

— Как дела, вахтенный?

— Господин мичман, на субмарине все спокойно. В окно по левому борту стучится русалка, прикажете открыть?

— На подводной-лодке не окна, а иллюминаторы, пехота! «Двойка»!

— А тебе «три» за чувство юмора.

— Бывает хуже, да?

— Вот у Ларькина, например... Армейские сборы оставили неизгладимый след. Год назад, заходя сюда, каждый раз кричал: «Дневальный! Тащи станок!» Еле- еле отучил.

— Какой станок? А-а, вспомнил. Нет, у нас на флоте такой поговорки не было.

У Ахмерова был выходной, но Большаков не удивился появлению прапорщика на службе. ГРАС был для них обоих родным домом, сюда заходили и просто так. Ренат, скорее всего, ехал мимо и забрел покалякать. Ахмеров, увидев лежавшую у стены циновку для медитации, кивнул в их сторону:

— Опять тантры-мантры...

— Молчи, мусульманин;

Ренат почесал в затылке.

— Как обидно сочетаются эти два слова. Лучше бы уж сказал: «Молчи, дурак». Ты лучше не трожь мусульманство.

— Ладно. А ты, дурак, не трожь мою циновку. Неужели трудно запомнить, что это моя святыня?

— Ладно, проехали. Я пришел тебя обрадовать. Затишье кончилось, в понедельник будет работа.

— Такая новость может обрадовать только тебя, трудоголика.

Первое время вспыльчивый Ренат психовал от каждого слова, сказанного Ильей. Трудность была ещё в том, что он порой не знал значения не связанных с техникой сложных слов: «гомогенный», «детерминировать», «неадекватный», и даже «диплодок» и «целомудрие». Несколько раз Большаков чуть не получил по шее. Но у него были два качества, покорившие Рената: непобедимое обаяние и привычка наглеть в минуту опасности. Вообще-то, Илья наглел при любой возможности, но в рискованной ситуации это выглядело геройством. Им приходилось постоянно работать вместе, и Ахмеров научился задумываться, прежде чем обидеться. Впрочем, значение слова «трудоголик» Илья ему уже давно объяснил и пользовался им без опаски.

Между прочим, несмотря на лелеемый им имидж лентяя, было бы несправедливостью сказать, что Большаков трудился меньше других. Обслуживание, проверка и отладка систем «Вампира», программирование, шифровка и дешифровка, оперативная и аналитическая работа по приказу майора Борисова — набиралось, пожалуй, что и побольше. Но он выполнял любую работу с такой фантастической быстротой и легкостью, что у него оставалась масса времени на то, чтобы расслабиться, попить пивка на службе, «крякнуть» очередную стратегичку и сыграть в неё, а то и позаниматься йогой на заветной циновочке. Коллеги привыкли считать его бездельником и норовили подкинуть работенки, обращались по любому поводу — и после всего этого тренер по рукопашному бою майор Борисов ещё возмущался, что Большакова не загнать в спортзал!

— Завтра нас с тобой вызовет майор и поручит придумать, как бороться с «солдатами будущего».

—-Это откуда ж такие сведения? Открылся «третий глаз»? ещё один ясновидящий в наших рядах? — ревниво спросил Илья.

— Просто слышал, как генерал говорил по телефону Юрию Николаевичу: надо, типа, устроить испытание системы. Они там закончили в первом приближении. Седьмой сказал Борисову: возьми, сколько хочешь, бойцов. Но тот говорит: буду один. Плюс один арбитр от ГРАСа. Понял, да? В натуре, десять «терминаторов» против нашего майора.

От склонности к приблатненной лексике отучить Рената было невозможно. Наоборот, временами ею заражались все грасовцы, и даже Борисов вставлял в свою речь эти «короче», «с понтом» и тому подобное — как заметил Илья, намеренно густо, словно для разрядки и затем переходил на нормальный русский язык.

— А подслушивать старших, типа, нехорошо, — укоризненно сказал Большаков.

— Случайно, — шутливо преувеличивая акцент, лукаво оправдывался прапорщик. — Проверял один приборчик.

Создавая Группу по Расследованию Аномальных Ситуаций, начальник отдела науки генерал Яковлев для обеспечения секретности отдал в неё Ахмерова — одного из лучших специалистов по контрпрослушиванию. А раз по контр-, то и по прослушиванию тоже. Тут уж ничего нельзя было поделать. Мастерская этого подвижного человека, быстро перемещавшегося по «бункеру» во время разговора, кишмя кишела локаторами, датчиками, самой разной измерительной техникой, необходимой аномальщикам.

— И кого же возьмет с собой Борисов? — благодаря крутящемуся креслу, Илья мог поддерживать разговор, оставаясь к прапорщику лицом.

— Не сказал. Ларькина, наверное. Как обычно. Может, меня. Но тебе тоже что-нибудь поручит. Залезть в сеть и добыть информацию про эту систему. Ему будут нужны контрсредства. Без тебя никак — «софт в твоих руках».

— Погоди, откуда это?

— Анжелика Варум так поёт.

— Молодец, по юмору за полугодие у тебя выйдет твердая «четвёрка». Только они уж, наверное, приготовились к такому ходу. Ладно, что-нибудь придумаем. На какой день договорились?

— На среду.

— Спасибо, что предупредил. Времени-то всего ничего.

— Я тоже так подумал.

— Слушай, отчего все дуры такие женщины?

— А это откуда?

— Из КВНа.

— Ах, да, ты же ничего больше не смотришь.

— А зачем мне телевизор?

После ухода Рената Илья сел за пульт и часа четыре пытался подобраться к компьютерной системе группы, разрабатывавшей программу «Солдат третьего тысячелетия». Потерпев неудачу, он залез в сеть Управления в поисках хоть какой-то информации. Всё, что ему удалось выяснить — это место расположения полигона, где тренировались «солдаты будущего». «И то хлеб, — подумал Илья, отключился от сети и только было собрался сыграть в свою любимую «уфошку», как позвонила Ирина. Рубцова была единственной женщиной, работавшей в ГРАСе, и единственной женщиной, которая могла позвонить по этому телефону.

— Илюшка, привет! Как дежурство? — как ни в чём не бывало поинтересовалась она.

— Тридцать тысяч секунд, полет нормальный, — поднапрягшись, выдал некое подобие шутки Большаков.

«Что ей надо? Объяснились ведь, кажется, уже. Да знаю, все, что ей нужно, знаю. Но не хочу этому верить. Не может она быть такой дрянью. А то, что она не ангел, я прекрасно вижу. И она знает, что я это знаю, и знает, как я к этому отношусь, и стесняется, и злится на себя и на меня, и я это чувствую. Когда ж это кончится?»

— Я прочитала твои стихи.

— Ты их ещё в пятницу прочитала, и ты в курсе, что я об этом знаю. Звонишь-то зачем?

— Соскучилась! — у неё всегда есть что ответить. Не может увильнуть, так идет в лобовую атаку.

— Вы там, случайно, не вдвоем с Ларькиным по мне скучаете?

— Дурак! — с сожалением сказала Рубцова и повесила трубку...

Большаков с покривившимся лицом следил за тем, как изменяется ритм сердца, расширяются сосуды, открывая доступ крови к кожным покровам. Покраснела, видать, рожа-то... Пальцы его, действуя самостоятельно, нажали несколько клавиш. «Вампир» послушно выдал данные: Ирина звонила со станции метро «Третьяковская».

«Недалеко совсем. Может и зайти. Но вряд ли она зайдет. Судя по моим ощущениям, она удаляется». От Ирины его не спасали даже стены «бункера».

Через пять минут Рубцова позвонила ещё раз.

— I am giving you an opportunity to apologize, — она не выпендривается, ей действительно почти всё равно, на каком языке говорить.

— Прости.

— Простила. Так что мне делать со стихами?

— Если не знаешь, верни их мне.

— Хорошо. Завтра отдам. Ты с утра будешь на работе?

— Конечно.

Опять отбой, не прощаясь. Обиделась, хоть и демонстрирует отходчивость. По правде говоря, было на что. Общение с такой гадюкой, как Большаков, не всякий мог спокойно переносить. Тем более — не всякая. Даже если Большаков был в эту женщину по уши влюблен.

Они объяснились позавчера.

— Ничего у нас с тобой не получится, — испытующе глядя ему в лицо, сказала Ирина. — Тебе ведь надо: жизнь за жизнь?

— Да, — с пересохшим горлом кивнул Илья.

— Вот видишь. Мне бы что-нибудь попроще, — вздохнула Рубцова.

Он чувствовал, что она в этот момент предельно искренна. То же самое он мог сказать о себе, хотя такое серьезное «отношение к отношениям» было ему не свойственно. Это он-то, для которого переспать с женщиной всегда было — как пива попить?! Но с Ириной всё было иначе, всё, на чем держалась его жизнь, вдруг опрокинулось. Они оба знали, что только что сказали друг другу самые главные слова, и по-другому уже не будет. И в то же время оба знали, что это ещё не конец отношений. Будут ещё долгие месяцы совместной работы, неловкости и боли, безысходной тоски и злости оттого, что все так по-глупому получилось. Хотелось сбежать. Да, кому-то неплохо бы уволиться, но... неужели они, кадровые офицеры госбезопасности, могли позволить себе такую слабость? Некуда было бежать ни ей, ни ему.

Второй раз она звонила от станции метро «Пражская». Уже недалеко от своего дома. По магазинам шастала. Большаков внимательно вслушался в свои ощущения, особенно старательно анализируя желания и намерения, планы на ближайшее будущее. Словно отделился от беседовавшей по телефону личности и стал пристально её изучать. Не появилось ли у него неожиданных навязчивых идей? Особенно насчет встречи Нового года... Он тщательно просеял вербально оформленные формулировки, мерцавшие в центрах слуха и речи. Такую процедуру он проделывал с собой после каждого разговора с Рубцовой. Даже после телефонного звонка с последующим трепом на совершенно безобидную тему можно было ждать от себя любых неожиданностей. Зомбировать собеседника с расстояния в десяток километров было для неё парой пустяков.

Ирина появилась в Группе по Расследованию Аномальных Ситуаций в июне. До того ГРАС был чисто мужской компанией. Не прошло и полугода, как «аномальчики» (большаковское подражание ахмеровскому акценту) стали недоумевать, как это они жили раньше без Рубцовой» Борисов радовался, что сдвинулась с мёртвой точки расшифровка старинных манускриптов, без знания которых картина вероучений и жизни оккультных кружков и мистических братств прошлого казалась ему неполной. Виталию Ларькину Ирина, можно сказать, спасла жизнь во время первого же выезда на задание. Даже Ахмеров, которого Рубцова жаловала меньше прочих и держала на почтительном удалении, поедал её глазами издалека и радовался каждому её появлению, как солнышку.

Об Илье и говорить нечего.

Содержание файла 1654.txt

Записан 20 ноября 1999 г.

«Каждый второй относится к любому встречному, как в анекдоте:

— Мужик, руки вверх! Деньги давай!

— Да нет у меня денег.

— Ну, часы снимай!

— Нет часов.

(Бандит вскакивает мужику на спину.)

— Ну, тогда хоть до угла довези.

«Как его(её) употребить?» — вот основная струя. За что мне такая печаль — знать, о чем думает и чего хочет все это поголовье двуногих скотов? Дар мысли громадному большинству из них дан совершенно напрасно: для той жизни, что они ведут, хватило бы набора инстинктов.

Была тьма. Специфика работы влияет: все сравнения космически-мистические. Была тьма, и какие-то светлячки в бесконечной дали. И никого рядом. Ни одной живой души. Потому что даже когда эти мудаки делают вид, что слушают тебя, они ни черта не слышат. Думают о своем, смеются над тобой в душе, а чаще всего звучит знакомая подавляющая мелодия: «как его употребить?» Кому мы все нужны — не в качестве пищи?

Была тьма и никого рядом. Я был-как одинокая цивилизация: посылал сигналы в бесконечную тьму, но меня никто не слышал. Уже привык быть один и оказался совершенно не готов к тому, что произошло.

Если бы на соседнем небесном теле, на какой-нибудь Луне вдруг объявилась такая же развитая цивилизация. Примерно то же самое. И грянула бы вдруг по всем каналам... Хотя нет, не вдруг. Грянула, когда навели мощный телескоп, а потом оказалось, что можно общаться по любому каналу. Мы их открывали вместе, постепенно: локация эмоционального отношения, астом, язык смыслов, сканирование...

Эти глаза, которые говорят: «Не надсаживайся. Я тебя прекрасно слышу». И ведь правда слышит. И видит. Насквозь. Больше, чем насквозь. Самые затаенные уголки души вытаскивает на свет, словно решила прибраться в моём хаосе: «Ай-ай-ай, разве можно так долго под койкой не подметать?»

В свою очередь, я тоже научился, частью у неё, частью вместе с ней такому глубокому видению. Постоянную её внутреннюю насмешку — вижу. Отголоски прошлых болей. Переменчивые эмоции. То, как она видит мир, окружающих, меня самого... Едрёна мать, ну почему я родился именно таким? Почему — не таким, как Ларькин?

А иногда и она излучает опостылевшее: «как его употребить?»

Она умная. Оснащена интеллектуальными средствами для решения самых сложных задач. Как меня в детстве звали: «светлая голова». Мы, действительно, во многом похожи.

И отношение к сексу — словно моё же, зеркально отразившись, ко мне вернулось. Это мне, должно быть, наказание за легкомысленный образ жизни».

Содержание файла 1918.txt

Записан в тот же день.

«Вода — информация, память, разговор. Зависит от контекста. Одно из ключевых понятий.

Рука — любая оперативная функция. (Контакт?)

Летящие увядшие листья — угроза.

Очень много производных и комбинированных символов, например:

Поглаживание рукой по голове — нежность.

Желтые листья падают на воду — ментальная угроза.

Вопросительная интонация передается чаще всего символом человека, стоящего на одной ноге (неопределенность, неуверенность). Но это может быть любой символ в неравновесном состоянии, например, рыба, поставленная на голову. Зависит от стиля — астом предоставляет большие возможности для языкотворчества, надо только знать основные логические принципы.

Знаковые системы, разработанные человечеством, расширяют возможность астома. Таким образом, люди получают преимущество по сравнению с коренными носителями языка».

***

Языку йети (болотников, снежных людей) Рубцова научилась, когда во время экспедиции на волжские острова они с Ларькиным попали в самое логово этих тварей. Оказалось, бок о бок с людьми на Земле живет другая, параллельная, хотя и небольшая числом цивилизация. Сведения о ней ограничивались неясными слухами во многом потому, что люди, узнавшие о йети слишком много, долго не жили. Виталия и Ирину тоже ждала печальная участь. Но благодаря медицинским талантам Ларькина, вылечившего нелюдей от косившего их людского гриппа, а главным образом, благодаря лингвистическим способностям и бронебойному обаянию Рубцовой, сумевшей влюбить в себя их вожака, грасовцы спаслись. Воспоминания об этой поездке всплывали до сей поры, впечатления ещё не поблекли. Так, месяца три назад, оттачивая разработанную Ларькиным технику подробного сканирования человеческого мозга при помощи телепатии, Илья и Ирина раскопали у капитана в памяти такие интересные подробности его пребывания на островах, что это могло бы стать темой отдельного долгого рассказа.

Была там, на островах, некая Ленань. Дело в том, что цивилизацию йети правильнее было бы называть цивилизацией йети-фейри, потому что она — вследствие мутации одного или симбиоза двух разных видов — состояла из двух генетически различных народов. Основным местом расселения фейри были Великобритания и Ирландия. Но поскольку многие вопросы два народа решали сообща, на сходняк по поводу судьбы волжских пленников прибыла делегация зеленоватых «чекистов» с далеких островов. Ленань, таким образом, была сотрудницей госбезопасности фейри. Это не помешало капитану ФСБ Ларькину вступить с ней в контакт. Причем контакт настолько непосредственный, что когда они нашли у Виталия воспоминания о нем, у Ильи от зависти потекли слюнки, а Рубцова, что называется, в лице переменилась от злости. Бедолаге капитану, который прочел коллегам-экстрасенсам лекцию по нейрофизиологии и предоставил себя в качестве подопытного кролика, пришлось даже успокаивать Ирину. Хотя, окажись на его месте кто-нибудь более впечатлительный, утешать нужно было бы самого этого человека — можно сказать, его только что публично раздели. Ларькин отнесся ко всему, что произошло, со спокойной иронией (причем невозмутимость его не была показной — Рубцова и Большаков, которые в тот момент просвечивали его, как рентгеном, могли бы в этом поклясться), даже похвалил их, сказав, что они добрались до самых затаенных уголков. Молодцы, стало быть.

«Может быть, с того дня она и поклялась себе, когда-нибудь затмить Ленань, — меланхолически рассуждал Илюша. — И занять её место в его воспоминаниях. Вообще-то, Ларькин ей и раньше нравился. Откуда в маленькой женщине такая страсть к здоровенным мужикам?»

Затмить Ленань было не так-то просто. Помимо астома йети-фейри обладали способностью «отводить глаза» — воздействовать на зрительный центр человеческого мозга, проецируя в него воображаемые зрительные образы или гася уже имеющиеся (таким образом они становились невидимыми). Могли внушать на расстоянии эмоции и желания, могли заставить совершить любой поступок и даже убить самого себя.

Впрочем, к началу сентября как Ирина, так и Илья обнаружили в себе эти и другие способности и научились более-менее удачно применять их в оперативной работе. В роли педагога вначале была Ирина, но и ей у Большакова нашлось чему поучиться.

Содержание файла 2045.txt

Записан 1 сентября 1999 г., стерт 16 сентября 1999 г., восстановлен 17 декабря 1999 г.

«У неё начало получаться уже на формуле: «Его руки — мои руки». Вдруг словно замкнуло. Было очень интересно смотреть на себя самого её взором и в то же время чувствовать в себе маленькую Ирину, любующуюся на себя моими глазами. Дальше пошло совсем легко. Ощущения фантастические. Это было даже не «мы» — это было единое однородное «я», две половинки, два полушария. Глядящееся на себя в зеркало отражение.

Начал уже забывать тот сон про загородный дом: мы с Ириной вдвоем наводим порядок, моем пол, протираем стеллажи со скульптурами. А ведь он был значимый, вещий, как и тот, что приснился мне после вылазки на её квартиру. Оба сна стали сбываться — и тот, первый, кошмарный, и второй, напичканный символами, пронзительно-грустный. Оба были предупреждением».

***

Когда в последних числах августа Рубцова объясняла Илье структуру и приемы астома, он испытал знакомое многим состояние «дежа-вю». «Уже было», — подумал Большаков и без труда вспомнил, когда именно было — во сне. В том сновидении про заброшенный дом погибшего скульптора, который они с Ириной почему-то взялись обживать. Она после окончания трудов принялась читать ему лекцию об искусстве: брала с полки скульптуры, ставила перед собой и объясняла, что хотел сказать мастер. Вдруг всё повторилось в реальности: только скульптурками были мыслеобразы языка «чужих», а дом был знакомый, родной особнячок в Хлебниковом. Почувствовав состояние Большакова, Ирина запнулась на полуслове, и они — большей частью словами, без которых тогда ещё не могли обходиться, — пересказали друг другу тот сон, который, оказалось, приснился им одновременно, каждому своя роль. Причем Ирина в нём на несколько мгновений просыпалась от испуга, когда Илья полез за какими-то статуэтками на антресоли и чуть не упал оттуда, и на это время она исчезала из большаковского сна. Позже они научились посылать друг другу специально сочиненные сновидения — словно видеофильмами обменивались.

Но начал сбываться и первый, кошмарный сон Ильи. В нём он, пройдя по таинственной анфиладе сумрачных комнат и коридоров, мимо мрачных неподвижных фигур то ли людей, то ли чудовищ, попал в комнату, где сидела на полу странная и страшная женщина. Она злобно смеялась над ним. Больше всего Илья испугался, узнав в этой женщине себя.

Они с Ириной становились настолько прозрачными друг для друга, что порой не могли понять, кому именно из них пришла в голову та или иная мысль. Но это превращение в единое целое оказалось мучительным для обоих. Потому что обе половинки этой составной личности прекрасно видели, насколько беззаветно мужчина Илья Большаков влюблен в женщину Ирину Рубцову, и до какой степени безнадежно та его не любит. Не испытывает отвращения, чувствует симпатию как к человеку и коллеге, но ответить на всепоглощающую страсть не может. И что ему это очень больно, а ей от этого очень неловко и неприятно — до бешенства. Ну не может она, не может, she can't help it, если ты по-русски не понимаешь! Кого- то другого можно было бы обмануть, утешить из жалости. У них с Ильей этот номер не прошел, несмотря на то, что Большаков и не отказался бы быть обманутым.

***

Информация Ахмерова подтвердилась на следующий день. После традиционного утреннего обсуждения сводки аномальных происшествий за сутки — старлей Большаков выступал у Борисова в роли прорицателя, помогая отсеивать неперспективные дела, — майор поставил перед Ильей и Ренатом задачу:

— Соседнее подразделение разрабатывает программу «Солдат третьего тысячелетия». Ну, все мы в общих чертах в курсе, я долго рассказывать не буду. Постоянная радиосвязь с командиром у каждого солдата, приборы ночного видения, локация металлических предметов, компьютерная обработка данных, расчет линий обстрела, лазерные прицелы, телекамеры на башке для удобства командира и прочие навороты. Не говоря уже о защите. Седьмой предложил нам поучаствовать в тестировании системы. Проверка в зимних условиях. Я как-то имел неосторожность пренебрежительно отозваться об этом комплексе, и теперь мне придется драться одному с группой «солдат будущего». Этакий пинбол на снегу. Мне понадобится помощь на местности. Нужно будет вывести из строя всю их хренотень, — в речи Борисова постоянно боролись воспитанный и сдержанный питерец и матерый, опаленный боями вояка. — Поэтому со мной там будет прапорщик Ахмеров. А старшему лейтенанту Большакову поручается предварительная разведка всеми имеющимися у него средствами. Вопросы есть?

— Место испытаний определено? — спросил Ларькин.

— Посредники нам сообщат его за сутки. Квадрат десять на десять километров, исходные позиции — в серединах противолежащих сторон. Как бы шахматная доска. Пока известен только тип местности: редколесье.

— А мне вся эта затея «Х-com» напоминает, — ворчал Большаков. — С Юрием Николаевичем в роли одинокого «эйлиена».

— Что ты там бормочешь?

— Да так, у каждого свои ассоциации.

— Снега, должно быть, по пояс, — сказал капитан.

— Это надо учесть. А также ночное время суток.

— Тепловые мишени, — предложил прапорщик, — и поджечь что-нибудь. Люблю, когда что-нибудь горит.

— Не помешает, — согласился майор. — Для отвлечения внимания. Но главное — вывести из строя электронику, раз уж на неё делается упор. Она должна стать помехой. Для них, разумеется, ещё вопросы есть? Можете не блестеть глазками, лейтенант Рубцова, вас я туда все равно не возьму. Это вам не джунгли, мороз двадцать градусов. Не прощу себе, если замерзнет такой ценный специалист.

— Спецкостюм с подогревом, — шутливо предложил Ларькин.

— И получится ещё одна тепловая мишень, — подхватил майор. — Спецкостюм, конечно, нужен. Но другой. Отнюдь без подогрева. Нет больше вопросов? Приступайте к работе.

Большаков для вида посидел в компьютерном центре с полчасика, а потом вернулся в кабинет Борисова и доложил о результатах проделанной в воскресенье работы. Не закладывать же, в самом деле, Ахмерова. Майор посмотрел недоверчиво, но он уже привык к быстродействию Ильи и, поразмыслив, не стал приказывать ему продолжать рискованные невозможно, бесполезные попытки компьютерного взлома. Вместо этого он приказал старлею выехать на место тренировок противника вместе с прапорщиком Ахмеровым и продолжить разведку радиоэлектронными средствами.

Покинуть грасовский гараж можно было только через проходной двор. Через полчаса старомодная «Победа», начиненная приборами электронной разведки, уже петляла в тесных подворотнях, а ещё через полчаса была на северо-западной окраине Москвы, двигаясь дальше в том же направлении. Ренат затянул свою дорожную песню про глаза любимой девушки, Большаков невольно стал вспоминать утренний разговор с Ириной. Ахмеров не мешал ему думать, потому что пел по-татарски.

Сразу после совещания Рубцова зашла к Илье в «бункер» и, как и обещала, вернула ему стихи. Но сразу не удалилась. Уставив на него лукавые карие глазищи, спросила:

— Тебя же интересует мое мнение. Почему же ты не спросишь?

— Потому что я его, в общих чертах, знаю.

— Тогда ты знаешь, что отношение к твоим стихам у меня сложное. Почему тебя не интересует, какой вариант ответа я выберу после твоего вопроса?

Большаков помедлил.

— Я так понимаю, это будет зависеть от того, как я спрошу?

Ирина кокетливо повела плечиком, что должно было означать согласие.

— Ну, хорошо, как ты их оцениваешь… с литературной точки зрения? — спросил Илья, приготавливаясь к самому худшему.

— Ах, с литературной? — хищно улыбнулась Рубцова. — С литературной эта штука будет посильнее фаустпатрона. Стихи несколько однообразны. Все написаны пятистопным или четырехстопным ямбом. Те, что четырехстопным, чуть получше. Ну а все метафоры и сравнения какие-то... техногенного характера. Вот эта, например... Начиная с самой первой строки: «Её душа — чувствительный локатор». Я уж не говорю о следующей: «Ничто вас от рентгена не спасет».

Она резко сменила тон, уловив состояние Ильи.

— Конечно, я понимаю, что тебе трудно было подобрать нужное слово для нашего с тобой опыта. Может быть, подходящих слов и нет ещё в языке... Но это понимаю я, да и то — вспоминая и частично входя в то состояние. Но если читать слова... Неужели ты не видишь, что это смешно? Эмоционально, да, но очень смешно. Почему тебе изменяет твое замечательное чувство юмора?

— Может быть, это не оно мне... — криво улыбнулся Большаков. — Может, это я ему изменяю. С каким-нибудь другим чувством.

Рубцова улыбнулась:

— Да, вижу, что оно тебе верно.

— Ну что ж... — Илья сгреб свои листочки. — Как говорят современные школьницы: «Спасибо, дяденька. Было больно, но приятно».

— Нарочно дразнишься?

— Нечаянно, шучу.

Когда за Ириной закрылась дверь, Большаков взял злополучное стихотворение, прочитал шепотом вторую строку: «Ничто вас от рентгена не спасёт…» После этого он долго трясся от беззвучного смеха, потом ещё дольше сидел, оцепеневший, уставившись перед собой. Потом встрепенулся, посмотрел на часы и отправился на доклад к майору.

Вспомнив теперь в деталях всю эту сцену, он не рассмеялся, однако, а разозлился, да так, что изо всех Сил стукнул кулаком в лобовое стекло «Победы». Сил оказалось не так уж много, да и стекло было непростым. Только кулак отбил. Тем не менее Ахмеров, покосившись на него, укоризненно сказал:

— Ирина, конечно, интересная женщина, но зачем машину ломать?

Помолчав немного, он запел другую песню — о том, как компания хороших друзей делает дальнюю дорогу короткой.

***

Большаков был слишком далеко, чтобы уловить разговор, происходивший в это время в кабинете у Борисова.

— Они точно на достаточном удалении? — вполголоса спросил майор, словно Ирина и Илья были в смежной комнате и могли их услышать.

— Если верить Ренатовым приборам, опасаться нечего.

— Где Рубцова?

— Дома. Вы все ещё в чем-то её подозреваете?

— Не в том дело. Вполне допускаю, что сознательно она уже давно работает на нас, а не на Лесника. Вопрос в том, какую роль она выполняет в группе бессознательно. Тебе не кажется, что ГРАС разваливается? Может быть, в этом и состоит её — не задание, а, скажем, — функция?

— Группа-то работоспособна, а вот если говорить об Илье...

— А если говорить о тебе? Ты себя со стороны видишь хоть немного? По-моему, она тобой управляет.

— Временами, кажется, да, — признался капитан. — В отличие от вас, я не защищен от зомбирования. А в отличие от Ильи, у меня не настолько сложное структурированное подсознание. Меня легче взять под контроль. Для него я придумал способ защиты, а для себя не могу.

— Сбываются наши самые мрачные предчувствия. Вместо работы приходится заниматься всякой херней, — майор, сопя, побарабанил пальцами по пачке сигарет. — Разбираться в личных отношениях. Но если ты не контролируешь ситуацию, ты хоть как-то её отслеживаешь? Что там творится между ними?

— Да всё то же. Любятся и ссорятся, но он к ней со всею душой, а она не знает, как освободить его от этого чувства, да и самой от Ильи освободиться. Вряд ли она способна ему адекватно ответить. Точнее сказать не могу — они как два высотных здания, стоят окно в окно и общаются на всех этажах, а я отслеживаю только нижние три. Черт их знает, что они там выше творят.

— Меня беспокоит Илья. Службу он пока не забывает, но... В любой момент, боюсь, может отколоть номер. Я вообще не ожидал от него. Казалось, такой… плейбой. Точно говоришь, он на себя руки не наложит?

— Исключено. Коэффициент тяги к смерти ничтожный. Жить он собирается долго.

— А может быть, мы с тобой неправильно распределили обязанности? Может, тебе лучше за ним присматривать, а мне — за Рубцовой?

— Надо учесть то, как она к вам относится. Как к отцу родному. А ко мне — чисто физиологическое влечение. Если вы чуть ближе с ней начнете общаться, она в вас влюбится. Вам это нужно?

— Боюсь, риск потерять Илью возрастет. Уволится к чертовой матери. А они мне оба нужны. Черт, такие кадры — и такая беда. Любовь, мать их!.. — с чувством произнес Борисов и, закурив, проворчал негромко: — Ещё как плюют-то друг другу в самую душу...

Он вдруг замолчал, словно одернул себя. Но Ларькину сказанного было достаточно, чтобы понять: майор знает больше, чем на первый взгляд кажется. Капитан внимательно посмотрел на начальника, но спрашивать про источники осведомленности не стал.

— Что им надо? Они не могут не издеваться друг над другом?

— Ей нужно, чтобы он её разлюбил. Ему нужно, чтобы она его полюбила.

— Опять двадцать пять. Какого черта? Доступ к телу Илья имеет.

— Он не имеет возможности обмануться. Хотя бы на несколько часов довольствоваться своей фантазией — выдуманной, любящей Рубцовой. Он всё время видит её настоящее отношение. Не то чтобы прохладное, но не такое теплое, как ему хотелось бы. Он понял, что она просто дала ему поиграть своим телом. Может, вышло в результате даже хуже. Они же постоянно сканируют друг друга... Даже зомбируют, состязаются в этом, но тут я уже не достаю, до меня только отголоски долетают.

— Отголоски и до меня долетают, — заметил Борисов. — Твои предложения?

— Оставить всё, как есть, — Ларькин был спокоен, несмотря на то, что ситуацию не удавалось поставить под контроль. Он был прекрасным профессионалом во многих сферах, но осознавал ограниченность своих возможностей и принимал её без самобичевания.

— Лучше мы все равно ничего не придумаем, — продолжал капитан. — Нужно учесть и состояние Иришкиной психики. Илья её уже достал. Они же и во сне друг друга донимают. Если мне, например, отдалиться от неё сейчас, она может начать искать опору где-нибудь на стороне. Тем более что моё отдаление она воспримет как наказание с вашей стороны.

— Не понял... Она знает, почему ты с ней?.. И как она к этому относится?

— Благодарна за проявленную с вашей стороны заботу, — терпеливо, с неизменной иронией доложил Виталий.

Борисов поперхнулся дымом и, прокашлявшись, сказал:

— Оставим всё, как есть, и подождем.

***

К полигону «терминаторов» они не стали подъезжать близко. Выбрав на шоссе подходящий пригорок в двадцати километрах отточки, «сломались», расставили на дороге знаки, мол, чинимся, и чуть меньше часа изучали характер электромагнитных сигналов, долетавших из занесенной снегом долины. Передачи были закодированы, промодулированы хитрым образом не только по амплитуде, но и по частоте, да к тому же сжаты до длительности в одну сотую долю секунды. Бортовой компьютер «Победы» был не в состоянии их расшифровать, но перед грасовцами и не стояла такая задача. Им нужно было всего лишь зафиксировать по возможности все частоты, на которых велись передачи, и придумать средство подавления этих сигналов. Кроме того, Большаков лелеял надежду вывести из строя компьютерные системы противника. Сделать это без «Вампира» было невозможно. «Дома съём», — несколько раз повторил Большаков, следя за тем, как аппаратура старательно записывает все сигналы.

— Думаешь, нас не засекли? — спросил Ренат, когда они возвращались обратно.

— Могли. Ну и что? Законное любопытство с нашей стороны. Могли только приберечь пару резервных частот, не пользоваться ими сегодня. Но мы и так зафиксировали пять, уже хорошо. Я могу определить тип системы, а заготовки программ у меня уже имеются. И тебе есть от чего оттолкнуться...

***

Самих испытаний Большаков, естественно, не увидел. Даже видеозапись, которую Ренат в качестве арбитра сделал на полигоне где-то под Ярославлем, не давала четкого представления о том, что там произошло. Пришлось довольствоваться рассказом прапорщика и его комментариями к фильму, который он показал Илье в ту же среду, ему первому.

— Эксклюзивный показ, — с гордостью произнес он трудное иностранное слово.

Вначале экран был залит сплошной чернотой, светились только показания электронных часов по углам экрана: дата 22.12.1999 и время 03.00. Казалось, камера не работает, но потом откуда-то слева выплыл коренастый человечек в тулупе, с повязкой, на которой угадывалась надпись «посредник». Он был виден в отражавшемся от снега свете маленького фонарика, который держал в руке. Лицо его было красным, видимо, не только от мороза, но и от того, что он незадолго перед этим принял «для сугреву». Человечек приветственно поднял руку.

— Между прочим, полковник, — сказал Ренат. — Хороший мужик.

— В смысле, не мешал работать? — усмехнулся Большаков.

Голос Рената послышался из видеомагнитофона.

«Я включу фару на снегоходе, — говорил прапорщик, — передайте им, чтобы они мне обмундирование не пачкали своими шариками». Полковник согласно кивнул и вытащил из-за пазухи рацию. Камера опять уставилась в темноту, затем впереди вспыхнул расплывшийся по равнине круг света. Очевидно, Ахмеров оседлал снегоход. Стали видны сугробы да кое-где запорошенные снегом березки.

— А где майор? — спросил Илья.

— А он сразу вперед пошел. Две минуты уже прошло, он где-нибудь метрах в ста, а может, и дальше. Жаль, не захотел сняться перед стартом. Суеверный. В конце увидишь. Такой ихтиандр, серебристый весь, только очки темнеют.

Затарахтел снегоход, и светлое пятно запрыгало по сугробам, потом остановилось. Вдруг послышался негромкий хлопок — и стало гораздо светлее, словно за спиной у Рената зажглось огромное пламя. Большаков знал, что так оно и было.

— Это наше. А сейчас увидишь, что они придумали. Тут я на инфракрасные лучи перешел.

Невидимый до той поры горизонт озарился фантастическим мерцающим сиянием.

— Понял? Они тоже своих замаскировали. Инфракрасные излучатели по всему фронту плюс система рассеивания лучей. Дети маршала Жукова. Что-нибудь видишь? А они уже близко. А сейчас будет видно нашу сторону. Дешево, но тоже неплохо.

Экран залился сиянием горевшей на огромных жестяных противнях жидкости. Ярких пятен Илья насчитал гораздо больше, чем было изготовлено тепловых мишеней.

— Мы ещё несколько отражателей приладили к деревьям, — объяснил Ренат. — Красиво, правда? Мы их не видим, они нас не видят. У них темно, у нас светло.

— Как же майор их нашел?

— По звуку. У них такие классные мотосани, типа волокуши, знаешь? Я потом посмотрел, мне понравилось. Ручной пулемет впереди со всеми наворотами... Стоп, вот тут я вырубил им три основных частоты. Или раньше...

Сугробы медленно двигались навстречу: прапорщик бесцельно ехал вперед. Светлое пятно от фары, почти неразличимое на фоне ярких бликов пламени, постепенно стало прорисовываться на снегу.

— Но они молодцы, сразу переключились на резервные частоты. Когда я услышал, что началась заварушка, я им и эти частоты вырубил. В это время, наверное, и твой вирус включился.

— Это не вирус, — поправил его Илья. — Вирусы размножаются, а эта программа не размножается.

— Всё равно — бацилла.

Послышались необычно тихие звуки выстрелов, снегоход вильнул чуть вправо и устремился куда-то более целенаправленно. Доносились неразборчивые крики, затем совсем рядом оглушительно заорал Ахмеров: «А ты молчи, раз убитый! Не хрен всем докладывать!» Его поддержал дребезжащий голос неподалеку: «Прекратите разговоры! Нарушителям правил учений будет защитано поражение!»

— А это кто? Полковник?

— Ага, он на заднем сиденье.

В свете фары показался человек, обвешанный приборами, учебными гранатами и прочим снаряжением. Под утепленным обмундированием угадывался бронежилет, на голове красовался большой полупрозрачный шлем с установленными возле глаз дисплеями и камерами.

— Ого, это какая должна быть шея у «солдата будущего»? — присвистнул Илья.

— Тренированная, — отозвался Ренат.

Проваливаясь в снег «по самое не хочу», человек двигался к снегоходу и расстегивал пряжки шлема. Стрельба продолжалась. Теперь она была слышнее, но быстро затихала, словно удаляясь. Камера шарила из стороны в сторону, но кроме феерического инфракрасного сияния, ничего не было видно. Потом камера опустилась вниз, поближе к «убитому», и стало видно, как он выгребает из-за шиворота кроваво-красную кашицу. Доносилась невнятная матерщина.

— Это Борисов ему шарик туда затолкал? — догадался Большаков.

— Ага, ну и снега немножко, скорее всего, не нарочно. А может... Черт его знает, он ведь тоже приколист, не хуже тебя.

— На то он и начальник, — обиженно ответил Илья.

«Солдат третьего тысячелетия», наконец, достал из-за пазухи красящий шарик. «Убит. Наповал, — констатировал сорванный голос посредника. — Выходите по нашему следу на ту сторону». Снегоход двинулся дальше, остановившись ненадолго возле воронки разворошенного снега.

— Майор захватил один тобоган, — объяснял Ренат. — Управлять движком оказалось просто. Стрелять сложнее, но ты же его знаешь... у Борисова и табуретка выстрелит. Система управления у них к тому времени уже накрылась. Он сейчас ведет их за собой, как стадо, к ихнему штабу. И мочит по одному: Вот эта красота вдоль горизонта теперь работает на него, они даже не догадались её вырубить. А может, догадались, но не смогли, у них там всё к черту полетело. Но только майора всё равно убили, на самом финише. Десятого, командира группы, Яковлев оставил у штаба, и тот подо-рвал себя гранатой вместе с Борисовым.

— Герой... А что, Седьмой сам руководил боем?

— Ага. Это же его проект.

— Не завидую я ему.

— Да нет, все довольны. Активных сил у атакующей стороны не осталось. Посредники засчитали «ничью». Победила дружба.

Снегоход двигался по следам мотоволокуш к штабу условного противника. Время от времени на дороге попадались хмурые «убитые терминаторы» на приземистых санях, защищенных спереди бронестеклом.

— Это они сейчас такие злые, а потом мы с ними выпили — нормальные ребята.

Наконец, возле одного из сугробов показались фигуры четырёх человек, о чем-то беседовавших. В одном из них, коренастом, одетом в облегающий, когда-то серебристый, а теперь перепачканный сажей костюм, Большаков узнал майора. Второй, тоже невысокий и широкоплечий в бушлате и без шапки, был генерал Яковлев. Третий, закопченный, как и Борисов, — очевидно, герой-терминатор. Четвертый, в знакомом тулупе с повязкой — посредник. Фигуры приблизились, за их спинами стал виден туннель в снегу, уходящий вглубь сугроба. Борисов был без шлема, он всё время обтирал снегом свое красное потное лицо.

— А я боялся, что он замерзнет, — Илья переглянулся с Ахмеровым и они оба расхохотались.

Камера в последний раз прошлась средним планом по беседовавшим. Уже слышались их весёлые голоса, только слов нельзя было разобрать. Задержавшись напоследок на командире группы противника — черноусом, не таком уж молодом мужике, — прапорщик выключил камеру.

— Герой дня, между прочим. Первый, кому удалось убить «вечного майора» — знаешь ведь, что Борисова так называют? Хотя бы так, в учебном бою. Вот ещё почему они все так довольны. Они ж там, наверху, как сговорились его укокошить. Посылают в самое пекло, а то и как мишень подставляют...

— Может, теперь, когда это удалось самому генералу Яковлеву, они хоть немного успокоятся. Может, на это и расчёт был. Седьмой ведь тоже многоходовки любит, и Борисова он терять не хочет. Систему теперь дорабатывать будут, усилят защиту, помехоустойчивость.

— Конечно. Говорят, серьезная была проверка. Нами очень довольны. Если бы с Юрием Николаевичем Ларькин ещё был, им всем хана.

— Были и другие варианты.

— Но они-то о них не знают.

Содержание файла 1043.txt

Записан 17 декабря 1999 г., стерт 17 декабря, восстановлен 1 февраля 2000 г.

«Коротко о себе: прошел от Интерната до Интернета.

Она тоже сирота, причем, в отличие от меня, круглая. Я, стало быть, полукруглый. Идиотский язык, несмотря на то, что великий и могучий. Отличительное свойство всех естественных языков, возникавших исторически, то есть как бог на душу положил. Нелогичность.

Она тоже чужая в этом городе. Лимита. Недочеловек. Кандидат в действительные рядовые. Впрочем, мы с ней вроде бы уже выбились в люди.

У неё тоже нелегкий характер. Не то слово. Стерва. Уже ближе. Змея.

Шлюха, сколько же у неё было мужиков... Самое главное, на какой помойке она их откапывала? Взять хотя бы этого ублюдочного художника. Это так мы выражаем своё отчаяние и разочарование в жизни. Путём погружения С головой в дерьмо. Пьянство, блядство, наркомания... Длиннющая очередь ублюдков — ведь до Лесника ни одного нормального человека. На кой черт он её тогда спас? Спасибо, удружил.

Да, у меня тоже сучек немало было. Но ведь это вещи несопоставимые. Если бы их было мало, мне бы сейчас совсем хана. Ценность мужчины в его собственных глазах повышается после очередной женщины, а ценность женщины после очередного мужчины понижается. В глазах мужчины. Она, конечно, может попытаться выработать в себе другое отношение. Зеркально перевернутое мужичье. Третьего ведь не дано (не дано даже второго, если разобраться). Но останется ли она женщиной?

Немного о политике.

Загадка: кто ж таки в лесу хозяин?

Отгадка: Мойша-медведь.

В трудную минуту становимся раком на Арбате, задираем подол и говорим: «Люди добрые, я в отчаянии. Помогите, кто чем может».

Ладно, черт с ним, с процессом, можно было бы забыть, но меня бесит и угнетает результат. В результате мы имеем женщину, которая мастерски владеет собственным телом во всех смыслах, но у которой абсолютно отсутствуют, словно ампутированы, те органы, которые генерируют чувства. С инстинктами всё в порядке, эмоции — о-го-го какие. На пять минут. А более- менее постоянных чувств — извините. Мы их можем сыграть при желании, заменить рациональным анализом нужной роли и актерским талантом, но в душе-то пусто. Оборванные провода и вывороченные гнезда там, где полагается быть мультимедийному блоку. И бедолага Большаков, слишком много знающий свидетель, всё это прекрасно видит. Так на хрена ж надо было такое с собой делать?

Она рациональна. По-русски говоря — расчетлива. Прекрасно знает, как и когда пустить в глаза, голос, когда и как — тело. И добиться максимального эффекта. Потому и не отдавалась так долго Ларькину, что ждала подходящего момента. Покорить его хотела. И как это часто бывает с рациональными людьми, просчиталась. Дала ему просто спьяну. Сама в постель прыгнула. Инстинкты взыграли.

Мы думаем, что они повинуются эмоциям, потому что с точки зрения разума их поступки невозможно объяснить. А это просто безмозглая рациональность. Расчетливость башки с куриной конфигурацией.

Рациональность Ир.

Ир-рациональность.

Но только она вдруг оказалась способной Слышать. Единственная. По крайней мере, до сих пор. Как к этому факту относиться?»

***

Коллективный просмотр ахмеровского документа был вечером, когда Борисов отоспался. Майор был в хорошем настроении: ему удалось показать свою богатырскую силушку и при этом никого не убить по-настоящему.

— Финал удачный, — заключил Ларькин, выслушав рассказ Рената с краткими, скупыми поправками Борисова. — И овцы сыты, и волки целы. Признайтесь, Юрий Николаевич, вы нарочно дали себя убить?

— Не признаюсь, — усмехнулся тот. — Меня по-честному взорвали. Кстати, командир группы нормальный мужик. Тоже из «афганцев».

Сквозь поверхность стола проступила надпись светящимися витиеватыми буквами: «Этого нормального мужика теперь повысят в звании, а наш майор так и останется майором». Борисова в верхах, действительно, не любили. Прорицание было видно только в астоме, и Борисов остался единственным из присутствующих, кто не мог его прочесть. Даже Ренат, которому преподавательница астома Рубцова уделяла меньше всех внимания, к концу осени начал делать кое-какие успехи в освоении этого искусства. Юрий Николаевич почему-то был совершенно лишен такой способности. Судя по красоте шрифта, надпись была изготовлена Ириной.

Из рук Ларькина на стол выбежала шеренга маленьких смешных водяных в парадной форме сотрудников госбезопасности. Там, где они пробегали, светящиеся буквы гасли. Водяные быстро затоптали надпись и сами превратились в объемные крупные буквы: «Разговорчики!» Постояв пару секунд перед Рубцовой, они стали по одному исчезать, причем восклицательный знак напоследок превратился в водяного и погрозил пальцем Илье. Рубцова оскорбленно поиграла бровью. Большаков пожал плечами.

Затем был ужин с чаепитием и анекдотами, по части которых Большаков и Ларькин были достойными соперниками. Прошедшие учения больше не обсуждали: каждый, кто в них участвовал, был специалистом в своей, секретной, области, каждый сделал свое дело, выводы пусть делает начальство.

Задержавшись в кабинете майора, когда все ушли, Илья спросил:

— Юрий Николаевич, а почему вы не взяли на роль арбитра меня? Если уж не хотели морозить Иринку... Ведь тогда можно было бы без большого напряга их сделать.

— Что ж я, зверь, что ли? — ответил Борисов. — Представляю себе. На подходе к нашей позиции «солдаты будущего» начинают стрелять друг в друга, а последний из оставшихся пускает себе красящий шарик в рот! Или ещё лучше — бежит и расстреливает генерала. А потом сдается мне в плен. Даже обидно как-то. Я хотел, чтобы все по-честному было. Более или менее. В общем, в пределах допустимого.

— Понятно.

— А кроме того, я считаю, что вас ещё рано рассекречивать. Хотя вы с Ириной, наверное, и есть прообраз настоящих солдат будущего. Вот только Ларькин изучит вас поподробнее. А может, вас надо запретить, как биологическое оружие. Но знать технологию все равно нужно. Кстати, ты в курсе, что компания опять не сложилась? У Рената какие-то обязательства, у Ирины тоже свои планы. Пёс с вами, не будем устраивать коллективную встречу Нового года. Раз каждый сам по себе. Не могу же я вам это приказать. Имею право только приказать дежурить кому-нибудь одному. Или двоим. Например, тебе и… ещё кому-нибудь. Как ты на это?

Илья кивнул:

— «Будь готов — уже готов!» Но лучше я один. Раз у других... свои планы.

— Смотри. А то ведь я и сам могу подежурить. «Жигулёнок», наверное, заберу. Если что, звони домой. Я, скорее всего, один буду.

Глава 2

ИР-РАЦИОННАЛЬНОСТЬ

Он не только запомнил всё, что было в тот день, в малейших подробностях. Он даже помнил и дату, вот уж чего за ним отродясь не водилось. 2 декабря.

О чём речь, конечно, он хотел её и раньше. С той секунды, когда увидел её фотографию. Борисов тогда собрал сотрудников и объявил, что в группе ожидается пополнение. Но пополнение не простое — похоже, отдел внутренних расследований или какая-то другая организация засылают к ним информатора. Под видом специалиста по структурной лингвистике, которого Борисов давно хотел получить. За что боролся...

Так что поначалу она была чужая и опасная. Илья не разрешал себе об этом забывать, даже когда она начала делиться с ним своими познаниями. Шагнув вместе на следующую ступеньку, они вдруг обнаружили, что знают друг о друге многое из того, о чём умалчивали. Рубцова прекрасно знала, что она на подозрении — и это не было таким уж большим открытием для Ильи. А вот то, что она надеялась даже в условиях ментального контроля с его стороны выполнять свои обязательства перед Лесником — было неприятным сюрпризом. Была в её характере изрядная доля бесшабашной самонадеянности.

Благодаря случайности — теперь Большаков не был уверен, счастливой ли — всё переменилось. То ли Лесник решил, что его агент засвечен безнадежно, а значит, несмотря на все свои необычные способности, бесполезен. То ли по каким-то другим соображениям. Так или иначе, он её сдал, направив прямиком к Борисову с последним заданием — уговорить его уничтожить девастатор. (Девастатор, который был задуман группой молодых ученых как нейтринный лазер, оказался на практике мощнейшим космическим оружием. Взрыв получался в результате утечки части энергии и превращения материи в нейтринный поток, причем с увеличением расстояния до мишени утечка возрастала. Илья, привыкший мыслить масштабно, сразу понял, что девастатор — это оружие уничтожения планет. А когда понял, вновь задумался о судьбе Фаэтона.)

Майора не пришлось долго уговаривать, грасовцы сделали вылазку на какую-то засекреченную подземную базу в Санкт-Петербурге, девастатор был уничтожен. Судя по тому, что их за истекшие три месяца никто не убил, это сошло с рук. А Рубцова стала полноправной сотрудницей группы, боевым товарищем, без всяких оговорок. Лесник теперь был пройденным этапом её жизни— с того самого момента, как остался на скамейке в парке, а она уходила, не оборачиваясь, унося в сумочке дискеты, адресованные Борисову. Осенью Ирина так часто вспоминала эту сцену, что она отпечаталась и в голове Большакова.

Главный барьер рухнул. Рубцова уже не была врагом. Но она ещё долго не подпускала к себе Илью. Берегла от себя самой. И дело было не в неприязни или целомудрии — с её отношением к сексу такие понятия теряли смысл. И ведь он это прекрасно чувствовал, но, болван, на что-то надеялся. ещё одно сходство — опять зеркально отраженное! — самонадеянность. С её стороны в ответ на его подспудно излучаемое «хочу» звучало все время нечто вроде: «Обожжешься, дурачок!» А с его — что-то похожее на строку из репертуара «Браво»: «Дай мне хоть один шанс — и ты поймешь: я то, что надо!»

А потом вдруг ей пришла в голову мысль: дам мальчику поиграться, авось остынет. Мне ведь не жалко, а он мучается. Стоит ли принимать в расчет звучавшее обертонами: «Влюбится ещё больше — ну и пусть! я ведь этого достойна» — и уже совсем откуда-то из гипофиза: «Ну-ну, Илья Степанович, посмотрим, как у вас это получается?» Эта снисходительная подачка — как кость собаке, как милостыня нищему — его обидела и ещё на несколько дней отсрочила то, что произошло 2 декабря. Но они уже были обречены друг на друга, заряжены разноименно и должны были сойтись. Но Илья до самого последнего момента не был уверен в том, что это произойдет.

Роль детонатора, первой искорки, сыграла очередная шуточка Большакова: «I'll give you all my heart» — он переслал это со своего пульта на персональный компьютер Ирины, которая мучилась над расшифровкой очередного манускрипта здесь же, в «бункере». Конечно, эту перчатку можно было не поднимать, отнестись как к безобидному флирту, просто оценить каламбурчик. Но ведь речь идет об Ирине: Она тут же, без малейших колебаний, обещала Илье в ответ все свое she-art, даже не пытаясь сделать из этого двусмысленность.

Телепатический контакт — вещь неустойчивая, очень многое зависит от взаимной настроенности сознаний. Если до большаковской записки мысли каждого из них доносились до другого, как гомон голосов в соседней комнате, то теперь, обратив внимание друг на друга, они вдруг ясно увидели, что оба заняты вопросом: «где и когда?» И отчасти даже: «как туда побыстрее добраться?» Ирина колебалась недолго: встала и направилась в библиотеку. Точнее; направилась она к двери, но Илья-то сразу понял, куда и зачем она идет. Он встал с кресла, когда дверь за ней ещё не закрылась, но для соблюдения приличий (служба, черт бы её побрал) постоял, выжидая, за пультом. Выключил несколько ненужных в тот момент систем. Шагнул к выходу.

Первое потрясение ждало его в коридоре. Они одновременно закрыли двери: он — дверь компьютерного центра, выйдя в коридор, она — дверь библиотеки за собой. Илья постоянно чувствовал её, Ирину Рубцову, как она идет по коридору, сжимая в руке брелок с ключом, как берется за бронзовую рукоятку... И вдруг через несколько мгновений Ирина Рубцова перестала существовать. За дверью библиотеки дышало, дожидаясь его, что-то большое и жаркое, чуть сонное, покорное и жадное, влажнеющее с каждой секундой. Десяток шагов до библиотеки он проделал механически, не помня себя. Нет, он не боялся. Просто биоэнергетическое поле этого неожиданно ставшего незнакомым существа, усиливавшееся по мере приближения, гасило все мысли и эмоции, подавляло их своим могучим фоном, словно гудел огромный трансформатор, заглушающий остальные звуки.

Такими они теперь были существами. Такими, что прелюдия закончилась в тот момент, когда Большаков перешагнул порог библиотеки. Они были одеты, стояли в трех шагах друг от друга, но это был уже собственно акт. Ирина чуть сгорбилась, глаза у неё были совершенно безумные. Илья почти физически ощущал те покалывающие токи, которые пробегали у неё из нижней части живота вверх, отдаваясь сладкой болью в сосках.

Ключ. Она подумала об этой вещице, и Большаков раскрыл ладонь. Ирина метнула ключ точно ему в руку (чертовка посещала спортзал чаще Ильи), и он стал запирать дверь. Помедленнее. Не спеши. Ключ тоже имеет форму. И значение. Уже совсем согнувшись, она следила за тем; как он вставляет ключ в замочную скважину и поворачивает. Взгляд её стал отрешенным, зрелище запираемой двери так увлекло Ирину, что даже губы разомкнулись. Учащенно дыша, она выпрямилась. Глаза их, наконец, встретились.

Они приближались друг к другу медленно. Как «Титаник» и айсберг. Кто-то из них успел отстраненно подумать об этом, мысль эхом отдалась в сознании другого, и они даже заспорили было на одном из уровней, кто из них кто, а может, они два айсберга или два «Титаника». Спор прекратился тогда, когда Большаков начал сдирать с Ирины джинсы. В каком-то смысле это была уже формальность. Но такая, которую нужно было пройти. Ларькин был прав, сравнивая их с двумя многоэтажными домами. По крайней мере Илья ощущал себя именно таким домом (как бы дико это не звучало), и нужно было дать возможность своим жильцам на всех этажах пообщаться с жильцами другого. Как Илья, так и Ирина прекрасно знали, что обмен энергиями в момент соития мужчины и женщины происходит не в одной только точке.

Мебели в библиотеке было не так уж много. Рубцовой самым удобным показался старинный мягкий стул. Илья не возражал. Прижимая к себе усевшуюся к нему на колени женщину и ощущая боками упругие и мягкие бёдра, Большаков почувствовал, что его сознание раздробилось на множество незаконченных, осколочных сознаний. А может быть, вырвались на свет те многочисленные участки подсознания, которые обычно остаются в тени, как танцоры на затемненной сцене, не попавшие в круг прожектора.

...Он был в своих руках, одновременно и отдельно — в правой и в левой. Он был кистью правой руки... Нет, он был пальцами... Нет, он был нервными окончаниями на подушечках пальцев правой руки Ильи Большакова. То, что он чувствовал, можно было передать словом soft, а ещё русским словом «мягкая», но не так, как оно пишется, а так, как произносится «мяхкая»... Он скользил по этому «мяхкому» холму, удивляясь его белизне и гладкости, к вершине. Это был живой вулкан, дышавший глубокими частыми и содрогавшимися мелкими и ещё более частыми толчками. Он уже не был Ильей Большаковым, словно утратил имя. Он был просто «он», пожалуй, даже «они», скользившие по поверхности тысяч живых клеточек, которые были рады встрече и посылали им свою радость, заранее и вдогонку. Поэтому нужно было непременно вернуться и проделать путь ещё раз. Но самая главная и удивительная вещь была там, на вершине, в бугорках застывшей магмы, подсвеченная изнутри розово-бордовым светом. Когда он прикасался к этим бугоркам, слышался подземный гул, от которого по всему его телу пробегала дрожь.

...другой, не менее полноправной частью сознания он слышал, что это не гул, а нежный стон, страстное грудное воркование, которым она отвечала на его движения. Тот ядовитый критике прищемленным самолюбием, который с неудовольствием видел в этих точных, красивых нотах признак её опытности — и не мог, мразь такая, смолчать об этом — был затоптан ногами и валялся где-то в углу с кляпом во рту. Остался мужчина, который радовался пению своей любимой. Воин, который подчинялся этим звукам и поднимался на зов трубы. Дирижер, который умело и бережно, но в то же время властно, по своему хотению, управлял этой мелодией взмахом палочки...

...а ещё были запахи. О которых почти ничего нельзя сказать, наверное, потому что молекулы этих веществ слишком малы для связных фраз, они могут выразить разве что одно слово. Был собственный запах, от него никуда нельзя было деться, он был неприятный — что- то связанное с грибами, — но имел своё значение. Своё слово. Кажется, это было слово «надо». У этого «надо» не было никакого продолжения, это было бесцельное и бессмысленное «надо». Оно раздражало своей бесцельностью. Примириться с ним или укрыться от него можно было только в запахе, который шел из вот этих близких и невыразимо голеньких подмышек. Этот запах был одновременно горьковатым и сладковатым, у него было даже два смысла. Он дразнил и успокаивал одновременно, и нёс с собой два слова: «ближе» и «останься».

...были встретившиеся и не сумевшие оторваться друг от друга взгляды. Распахнутые глаза женщины, пульсирующие зрачки, то излучавшие, то поглощавшие энергию. Она умудрялась глядеть ему в глаза, даже впившись ртом ему в губы.

...но активной была только поначалу, а потом расслабила губы, словно отдала их ему: делай что хочешь — отвечая на его движения своими, покорными, мягкими, дополняющими гармонию. Они оба владели языками во многих смыслах, однако не чувствовали большой необходимости самоутверждаться в этом, демонстрировать свое искусство. Но временами она замирала, и они давали волю мягкой нежности языков и сдержанной, осторожной и твердой ласке зубов.

...была ещё кисть левой руки, лежавшая на ягодице женщины, временами хищно впиваясь в неё, а временами рывком прижимая её к мужскому телу, стараясь не сбить её, однако, с того, удобного ей ритма, в котором двигались эти большие, но казавшиеся изящными полушария.

...было ещё то, с чем у него никогда проблем не возникало. Полжизни занятий хатха-йогой позволяют не только ногу за ухо закладывать. Он просто приказал себе остыть до нужной степени, и жаркий ритм накатывавшейся на него райской пещерки не мог заставить его потерять самоконтроль. её тело, конечно, моментально почувствовало это затаенное осознанное охлаждение, но не возражало. Донеслось только нечто вроде усмешки в ответ, ну-ну, мол, посмотрим, сколько ты продержишься.

***

Илья Большаков и Ирина Рубцова, отделившись от занимавшихся сексом мужчины и женщины, сделали шаг в сторону и посмотрели на свои тела. Красивая, маленькая и стройная женщина оседлала бедра мужчины и словно мчалась куда-то верхом. Разрумянившись, с растрепанными волосами, она подстегивала своего сухощавого партнера чувственными стонами. Лицо у мужчины было красным от напряжения, и было странно видеть его таким: обычно бледное, от долгого сидения за компьютером становившееся даже зеленоватым, оно, оказывается, могло приобретать и совершенно здоровый цвет. Двигаясь, он временами издавал те самые звуки, которые нравились этой женщине, распаляли её, служили доказательством того, что её хотят, она желанна. Илья Большаков и Ирина Рубцова чуть усмехнулись и отступили ещё немного, удаляясь от двух жизнерадостных животных, в ожидании того, когда те закончат свое занятие. Они оказались в мире, точнее, в пространстве, где не было ничего. Были только они, и даже у них от себя ничего не осталось, кроме имён: Илья Большаков и Ирина Рубцова. Только теперь они были полностью вместе, и эти имена даже можно было переставлять: Илья Рубцов и Ирина Большакова. Ничего не менялось. Или ещё осмысленный вариант: Илья Иринин и Ирина Ильина. Никакой разницы. Они были вместе, и им предстояло быть единым целым до того момента, когда надо будет вернуться в свои тела.

***

Расслабленное и отрешенное лицо Ирины выражало утоленное желание, глаза её были полуприкрыты. Только к этому состоянию мог относиться имевший когда-то хождение официозный штамп «чувство глубокого удовлетворения», запущенный то ли ехидным приколистом, то ли полным дураком. Она смущенно посмотрела на него и виноватым тоном пробормотала, чтобы преодолеть смущение:

— «Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании...»

— «Для скромной такой компании», — серьезным голосом напомнил Большаков.

Оглядев друг друга ещё раз, они закончили хором:

— «Огромный такой секрет».

Она была совсем рядом, в его руках, такая своя... и такая чужая. Своя — после всего того, что произошло. И по-прежнему чужая. Потому что теперь Илья стал видеть и понимать её ещё лучше, и от него не укрылось, что Ирина не переменила своих планов в отношении Ларькина.

Между Рубцовой и капитаном это произошло позже, через двенадцать дней. Надо сказать, Ларькин был поставлен в совершенно идиотское положение. С одной стороны, его с Ильей связывала дружба, хотя они были людьми очень разными. Но каждый из них был профессионалом в своей области и интересной личностью. К тому же он нес ответственность за Большакова как заместитель командира группы. С другой стороны — приказ майора «опекать» Ирину, который можно было понять в широком смысле. Потому что он в таком смысле и был сформулирован: используй все средства, в зависимости от обстановки, не мне тебя учить, как это делается. Но это рациональная сторона. Была и эмоциональная, по которой Рубцова дала залп из всех калибров. Вначале убедительно сыграла истерику, что было несложно, нервы и впрямь расшалились. Заставила проводить себя до дома, распить «для настроения» приготовленную заранее бутылочку вина и потащила его в постель, обрушив на него весь свой гипнотический потенциал. В конце концов, удовольствие в том, чтобы управлять этим бугаем, а какими рычагами при этом пользуешься, неважно.

Виталик, может быть, и без зомбирования не отказался бы. Но интуитивная хитрость Ирины была ещё и в том, что остался он добровольно. Теперь же, очухавшись после гипноза и восстановив в памяти события прошедшей ночи, он пришел к выводу, что его использовали просто как фаллоимитатор. Его мужское самолюбие было задето. Коряво как-то все вышло. Осталось ощущение, что он не показал всех своих возможностей. Рубцова добилась своего: он попал в эмоциональную зависимость от неё. Ему надо было непременно повторить, загладить впечатление. В конце концов, он мужик о-го-го, и донжуанский список у него был в несколько раз длиннее, чем у Большакова.

Всё это случилось позже. Но именно тогда, в библиотеке, Большакова впервые пронзило горькое предчувствие, что это непременно должно произойти. Рано или поздно она затащит капитана в постель.

Чтоб ты сдохла под ним, проклятая.

Содержание файла 2316.txt

Записан 30 декабря 1999 г., стерт2 января 2000 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«От любви до ненависти, действительно, один шаг. Но что странно: произнося эти слова, обычно подразумевают обратный путь — от ненависти до любви. Как будто это одно и то же. Как будто выбраться из пропасти так же легко, как в неё упасть.

А от любви до ненависти, действительно, один шаг. Плюс несколько секунд головокружительного полета. Вниз.

Еще примерчик — вошедшая в обиход фраза: «Настоящая женщина должна быть немножечко стервой». На неё часто ссылаются, подпитывая современный (вошедший в моду благодаря каким-то извращенцам) культ стервы. Это делается так старательно, что хочется указать неразумным доверчивым особям женского пола на слово «немножечко». Ведь было сказано «немножечко», обрати внимание, солнце моё. А ты что изобразила?

Ты отпускаешь ко мне белогривую лошадь,

Я отпускаю к тебе вороного коня...

А дальше не получается. Хватит, наверное, не буду больше писать стихов».

***

— Ладно, можешь не скрываться. Опять ты о нем думаешь? Даже сейчас?

— Это я о нём думаю?! Ты сама первая начала. Даже сейчас.

— Врёшь! Неправда!

— Не хочу спорить... всё равно начал не я...

— Да с чего бы я вдруг начала сейчас о нём думать? Мне и так хорошо.

— Ты поосторожнее задавай вопросы. Я ведь могу и ответить. У меня есть объяснение.

— Оттого что я дрянь, да? Сценки с Ленань не дают мне покоя? Большаков, какой же ты... Даже слов-то подходящих нет. Урод. Зачем бы я была сейчас с тобой?

— Могу объяснить. Самоутверждаешься. Коллекцию собираешь. Впрочем, нет, извини, надо по-другому, повозвышеннее. Тебе не хватает полноты впечатлений, когда ты с кем-то одним. Там мужчина без любви...—

Илья пожалел, что начал эту фразу, и запнулся. Это называется, подставился.

— А здесь любовь без мужчины, — с наслаждением закончила за него Ирина. Уничтожив его таким образом, она пришла в хорошее настроение. Вслух они ещё продолжали ссориться, а мысленно уже говорили о другом.

«А вот это кто из нас сейчас подумал: лучше синица в руке, чем журавль во рту?»

«Не знаю. Кажется, ты начала...»

«...значит, ты закончил. Закончил, но не кончил. Кстати, отчего это? Ты же знаешь, мне уже не грозит опасность забеременеть».

«Древние китайцы считали, что мужчина не обязан каждый раз кончать, особенно зимой».

«При чем тут зима? Ты с ума сошел? Это же вредно!»

«Нонсенс! В вопросах размножения я китайцам доверяю».

«Так значит, ты китаец, да? Сейчас мы тобой займемся. Будем исправлять графу «национальность»».

Они начали ласкать друг друга медленными и точными движениями, ощущая импульсы удовольствия, идущие от партнера, как свои собственные. Каждый из них мог заставить другого испытать оргазм, просто послав возбуждающий импульс прямиком в нужный центр. Но им хотелось, чтобы сработали все цепочки, тела сами должны были пройти свой путь.

Никогда ещё Большакову не доводилось заниматься петтингом с таким яростным бесстыдством. К судорожно напряженным бедрам были словно привязаны направляющие нити, Он совершенно не контролировал своих телодвижений. Даже легкое поглаживание или шевеление, вызывавшее у одного из них наслаждение, эхом откликалось в другом. И это эхо билось между ними в учащавшемся ритме. Они были включены в неуправляемую цепную реакцию и вот-вот должны были детонировать. Жаркая лавина захлестнула их одновременно, но на этот раз Илья оросил свою партнершу.

— Два мокрых дела за сорок минут, — подвел итог неисправимый шут Большаков.

Содержание файла 0130.txt

Записан 4 декабря 1999 г., стерт 30 декабря 1999 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«Последнее действие: извлечение корня, ставшего кубическим.

Нашкодила душа. Крайняя, как всегда, плоть.

Иротика.

Иразм Роттердамский. (Господи, это ж надо было так назвать город!)

Иранический смех.

командИрка, спИраль, транжИрка, пробИрка, квартИра, кИрка, таблетки аспИрина и амидопИрина, лИра, стИрка, вампИрка (!), шИрина, сатИра, шИрка, цИркач, что там ещё? И-раз! глафИра, ЖИриновский, екатИрина, ну, это уже маразм Иродиада. Иринотерапия».

***

А ночь на 15 декабря она провела с Ларькиным. Сердце у Ильи в это время не ёкало, он преспокойно спал на другой окраине Москвы. Впрочем, не совсем спокойно, потому что сон ему приснился очень мрачный. Приснилось, что ему делают операцию на сердце. Только сердце почему-то вынимают целиком. А он смотрит откуда-то сверху и чуть со стороны, как хирург в черной маске вынимает у него из груди дергающийся мускульный мешок и передает ассистентке, и та уносит его куда-то. В ассистентке Большаков узнал Ирину. А страшный хирург сшивает аорту, перехватывает другие сосуды и, не поставив взамен хотя бы пламенный мотор, небрежно перетряхивает органы, чтобы заполнить пустоту, и делает знак медсестре — мол, и так сойдет, зашивайте.

Утром на Илью обрушилось ощущение утраты. Чего-то недоставало, в устройстве мира образовалась неприятная пустота, и нужно было куда-то срочно бежать (скорее всего, к Рубцовой); чтобы заполнить эту пустоту. Ему потребовалось несколько минут, чтобы понять, что случилось, тогда он на какое-то время словно оглох, окаменел, неподвижно сидя на своей жесткой кровати в офицерской малосемейке. Это была ещё не боль, это был шок. Не хватало кислорода. Возникали какие-то смутные образы и сравнения: метеорит, пробивший дыру в стене космической станции, со свистом уходящий в никуда воздух, и предметы кружатся по комнате, захваченные могучим вихрем. А ещё ощущение льющейся крови, звон в ушах. Светящиеся червячки перед глазами — и кровь уходит, уходит литрами через невидимую, но страшную рану...

Потребовались все его познания в йоге, биоэнергетике и магии астома, чтобы найти и залатать эту дыру. Большаков отдышался, заставил себя позавтракать и несколько часов сидел, трясясь, как от переохлаждения, безуспешно пытаясь медитировать. Ждал, когда организм хотя бы частично восстановит утраченную энергию. И только потом пришла боль — ад в тоскливо- зелёных тонах, из которого хотелось сбежать, проснуться, чтобы всё было по-другому, но никак не удавалось.

В тот день почему-то все грасовцы опоздали на работу, и всё-таки Илья пришел позже всех. Майор Борисов, рассудивший, что если даже он сегодня задержался на десять минут, то старшему лейтенанту Большакову сам бог велел прийти в полдвенадцатого, не стал никого упрекать. К тому же непривычно хмурый зам уже доложил ему о своих подвигах, и выводы майор сделал правильные.

Только увидав Большакова, Рубцова поняла, что натворила. Отдача была страшной, теперь наступила её очередь метаться и корчиться. Так взрослые переживают, причинив боль ребёнку — но это лишь слабое подобие того, что она испытывала.

Так продолжалось уже целую неделю. Рубцова попросила установить один из персональных компьютеров у неё в библиотеке и почти не показывалась теперь на территории Большакова. Разделявшие Ирину и Илью благословенные стены «бункера» хотя бы отчасти облегчали их страдания. Но всё же пространство между ними, казалось, звенело от напряжения.

Ощущавший это лучше других Виталий, проходя по коридору между дверями библиотеки и компьютерного центра, подавлял в себе желание преодолеть этот участок ползком, словно под обстрелом. Его отношения с Большаковым тоже, мягко говоря, разладились.

***

Но всё-таки Большаков предложил Ирине встречать Новый год вместе с ним в Хлебниковом. И она пришла. Однако совсем не так, как он надеялся, не по-людски. Припёрлась — другого слова не подберёшь — на несколько минут вместе с Ларькиным, словно для того, чтобы окончательно испортить Илье праздничную ночь. Скорее всего, именно за этим. Считая его виноватым в том, что её собственный Новый год не удался. По крайней мере, другого объяснения никто так и не смог подобрать.

Второе число не прошло для них бесследно. Илья понял, что вся середина его праздничного алгоритма ни к черту не годится. Если не Ирина, то сразу баиньки… по-другому он уже не мог, и дело было не в дежурстве. От дежурства доброхотка Рубцова даже пыталась его освободить, подослав к нему Ларькина с предложением поменяться днями. Илья вычислил её планы и отказался. Ему здесь хорошо, все остальные варианты будут не в кайф.

Он договорился с собой ждать Рубцову до девяти вечера, а на всякий случай приготовил себе запасной выход: в стильной, оснащенной колесиками канцелярской тумбочке помещался ровно ящик пива. Илья забил тумбочку до отказа, но первую бутылку почал уже в девятнадцать десять. Запасы, сделанные им на случай удачи, не пригодились, и он старался о них не вспоминать. До девяти Большаков употреблял своё успокаивающее сдержанно, и бутылка, которую он со вздохом открыл в двадцать один ноль-ноль, была всего лишь четвертой. Дальше дело пошло с ускорением, но не успел Илья разогнаться, как на экране появилась знакомая женская фигурка. Ирина решительной походкой двигалась к зданию. За ней показался громоздкий силуэт капитана.

— Боже, — простонал Илья, — именно этого я и боялся. Не отворю, на хрен, пущай мерзнут.

Но когда вошедшие попали в зону действия датчиков и на экране показались цифры 2 и 5, рука Большакова помимо его воли поползла к нужной кнопочке. Он понял, кто ею управляет, приказал руке остановиться, но. та не подчинилась. Сосредоточиться мешало выпитое пиво. Илья вспомнил инструкции капитана, мысленно заблокировал парализованный участок сознания, чтобы зомбирование не затрагивало другие центры, и отпихнул его от управления. В сознании словно провернулся барабан огромного револьвера, на место пораженного участка всплыл свежий и, что немаловажно, трезвый. Илья без усилия вернул руку на подлокотник кресла и мысленно Показал Рубцовой язык.

— Илюшка, открывай! — послышался невинный голосок из динамика переговорного устройства.

«Боишься?» — возник в его сознании вопрос, заданный совершенно иным, раздраженным тоном.

«На слабо берёшь? — хмыкнул он в ответ. — Ладно, черт с вами, заходите».

И отомкнул магнитный замок.

Содержание файла 2232.txt

Записан 4 января 2000 г.

«Назовем это любовью. Условно. Другого термина все равно не подобрать. Любовь без возможности идеализировать предмет воздыханий. Но разве такое бывает?

Идеализация всё-таки присутствует, но период между очарованием и разочарованием виртуально мал. Получается не прекращающееся, самоподдерживающееся разочарование.

Подумал вот что: с моей стороны сплошной эгоизм. Какая тут любовь? Я недоволен тем, как она себя ведёт, и хочу, чтобы она стала лучше. Но что такое «хороший», вообще, что мы хотим сказать этим словом? «Плюс» в моральной системе координат? Стало уже общим местом, что одиночный человек не может полагать себя самого в качестве основы, исходной точки отсчета для такой системы. Но мне это ровным счетом ничего не говорило, пока я не нашел то слово, которое мы подразумеваем, когда называем человека хорошим. Это слово — «удобный». Он удобен для меня, который это сказал. То есть я могу его каким-то образом употребить или, по крайней мере, не опасаюсь его.

Тогда вообще многое теряет смысл. Если подставить слово «удобный» вместо «хороший» в предыдущих рассуждениях. Тогда любовь (возвышенная, та, о которой я рассуждаю) делает человека не «лучше», а «удобнее», менее опасным и более готовым к употреблению.

Мы очутились в экстремальной (и по-своему аномальной, то есть прямо относящейся к нашему профилю) ситуации: два сотрудника ГРАС стали свидетелями внутренней духовной (если её можно так назвать) жизни окружающих и друг друга. Мы оказались не готовы к этому. Кто из нас на высоте положения? Шеф явно в растерянности. Виталик обтекает и изо всех сил пытается сохранить лицо. Насчет Ирины он прав: что с неё взять? Баба и есть баба.

Я тоже в дерьме. Тут права Рубцова. Да, не Бог, извините. Всего-навсего простой смертный со своими слабостями и желаниями. Абсолютно не готов, как выяснилось, к роли Свидетеля. Не выдерживаю.

Могу выдержать, но при одном условии — если буду совершенно равнодушен к человеку, свидетелем внутреннего мира которого являюсь. Иначе не получается. Ненавидеть начинаю. Его (её), себя, весь мир. Несмотря на всю предыдущую жизнь, которая, казалось, готовила меня к такой роли, не давая впасть в иллюзию.

Надо бы разобраться в механизме этого процесса. Что происходит с ней? Что происходит со мной? Что мы дали, принесли, причинили друг другу в результате? Обсуждать нужно, конечно, отдельно меня, отдельно её.

Как в уравнении: когда рассматривается одна переменная, другая принимается за константу».

***

— Мы вот решили зайти, поздравить тебя с наступающим, — глаза у Рубцовой были наивные и честные-честные. И вся она излучала приветливость и доброту.

«Посильнее плюнуть в душу ты, похоже, не могла. Я ведь ждал тебя одну. Потом уже не ждал, примирился с тем, что вы вместе. Какой черт тебя принес?»

Большаков не получил ответа на свой мысленный вопрос. Вслух он скандалить не хотел. В дверях «бункера» маячил Ларькин. Он был относительно трезв — всерьез пьяным Илья его никогда не видел, — но смотрел задумчиво, словно пытался сообразить, как он сюда попал. Рубцова, не желая отставать в счете, спросила с самой невинной интонацией:

— А ты тут чем занимаешься? Текст какой-то набираешь... Будь добр, прочти, пожалуйста, вслух.

Теперь была очередь Большакова ответить на вопрос молчанием. На экране передним, действительно, был текст, набранный мелким шрифтом: «А всё-таки жаль, что я решил не писать больше стихов. Вот прекрасное начало стихотворения: «Я некогда встречался с некой Б». Ну ладно, решил хватит — значит, хватит». Ирина подошла ближе, и Илья быстро выключил монитор. Рубцова торжествующе посмотрела на него и заговорила, уже не скрывая злости:

— Я знаю все, что ты тут пишешь про меня, Большаков. А пишешь ты гадости! Ты смеешь меня судить... — она чуть не задохнулась от гнева. — Посмотрел бы лучше на себя. Ты не смеешь меня судить, ты не Бог. Ты мразь, Большаков, и ты не имеешь никакого права требовать от меня отчета. Я живу так, как хочу.

Она красиво развернулась и выбежала из «бункера» с драматизмом, достойным сто пятьдесят пятой серии «Санта-Барбары». Капитан ошалело посмотрел ей вслед. После её ухода он, кажется, начал что-то соображать.

— Ну, и че вот она приперлась? — агрессивно спросил у него Илья. — Только за тем, чтоб меня вот так обласкать?

Ларькин закряхтел от неудовольствия:

— Устал я с вами... Давите на психику оба. Покоя ей хочется. Только я так понимаю, от тебя она его не дождется.

— Похоже, из всех нас только Ренат по-человечески встречает Новый год, — заметил Большаков, с интересом просмотрев в сознании Ларькина перечень женских имен, очаровательных мордашек и прочих любопытных подробностей, освежить память о которых ему не позволила Рубцова.

— Мы вроде и правда шли тебя поздравлять... Я только теперь понимаю, какая это была глупость. Ладно, пойду её искать, как бы ещё чего не натворила. — Способность соображать у Виталия, видимо, ещё не полностью восстановилась после рубцовского, гипноза, потому что в дверях он остановился и брякнул с тактичностью медведя: — Ты-то, надеюсь, понимаешь, что у нас с ней, по крайней мере в эту ночь, ничего не будет? Не мучь себя понапрасну.

— А шли бы вы все на х... — зло прошипел Илья.

— Э-эх... — укоризненно вздохнул капитан. — Ну, с Новым годом!

У небольшой чугунной калитки Ирина остановилась, украдкой посмотрела на дверь особняка, потом, видимо, вспомнив про телекамеры наружного наблюдения или почувствовав, что Илья за ней наблюдает, метнулась по переулку в сторону Арбата.

«Если я мразь, то мы друг друга стоим», — мрачно додумал Большаков.

На экране показался Ларькин, он на мгновение задержался у калитки и, безошибочно сориентировавшись, направился за Рубцовой. Мысль о том, какой скандал сейчас закатит капитану Ирина, узнав про его обещание, ненадолго утешила Илью. Потом ему вдруг стало одиноко. Пропало куда-то привычное чувство защищенности, которое давал ему «бункер». Он оттолкнулся ногами и, не поднимаясь с кресла, подъехал на нем к тумбочке.

— Самое время применить анестезию, — бормотал он вслух, обращаясь к своему отражению в темном экране «Вампира». — Сейчас мы будем топить печали в пенистой жидкости.

Примерно через час он уже чувствовал себя гораздо лучше. Печали и неприятности тонули одна за другой, пуская на прощание салют из пузырьков. Настроение выровнялось. Во всяком случае, сегодня все было в порядке, а завтра... Об этом можно будет подумать завтра. Большаков бодро мычал какую-то героическую песню, зациклившись на строчке «дотянем до леса — решили друзья». Прочие слова вылетели из памяти. Ещё через час Илья почувствовал, что до леса он не дотянет.

— А когда станет совсем трудно, нажми красную кнопочку, мой узкоглазый друг, — посоветовал он своему отражению и взялся за телефонную трубку.

Борисов ответил так быстро, словно ждал звонка.

— Товарищ майор, я тут, пожалуй... — в затруднении Илья остановился, надеясь, что несколько небрежные интонации его голоса объяснят все за него. — В общем, приезжайте, наверное. Я на всякий случай поставлю дверь на автоматику.

— Сейчас приеду, — сказал майор, в его голосе не прозвучало ни радости, ни удивления.

Илья настроил систему охраны так, чтобы входная дверь сама открылась при приближении Борисова, и побрел к заветной циновочке.

— Уволюсь на фиг, — мечтательно забормотал он заплетающимся языком, просидев на полу. — Буду напиваться каждый день, и меня вышибут. Хотя нет! Не вышибут. Придется писать рапорт. Так, мол, и так. Недееспособен. В том числе в интимном смысле. Просто не хочу. Устроюсь в частную фирму, буду программки лабать, «писюки» собирать, деньжищ будет — море... Или уеду в провинцию. А то подамся в эти, в рекетиторы... То есть в репетеры. В общем, буду детишек английскому учить. Тоже хлеб. Прости, «Вампирушка», мальчик хочет в Тамбов!

Илья улегся, снял очки, положил их рядом с собой на пол, пробормотал напоследок загадочные слова: «Divide overflow. System halted» — и уснул, по-кошачьи свернувшись на циновке. В таком положении его и застал появившийся через полчаса в «бункере» Борисов. На этот раз Большаков забыл закрыть свою тумбочку, и майор, позвенев пустыми бутылками, отыскал в ней последнюю полную. Осмотрев её с неудовольствием, Борисов поставил бутылку перед спящим программистом. Некоторое время майор хмуро глядел на Илью, а потом стал изучать пульт «Вампира».

«Вот они, мои солдаты грядущего, — думал Юрий Николаевич. — Покамест друг из друга кишки выдавливают. Тренируются. Где-то у него здесь тайничок был, судя по акустике — прямо в пульте». Он быстро отыскал кедровую панель, державшуюся на одном болтике, и обнаружил за ней бутылку шампанского и пакет с разной снедью.

«Так я и думал, не пригодилось», — майор переставил бутылку на пульт, нашарил в пакете шоколадную конфетку и вернул панель на место. Затем он подключил монитор к телепринимающему блоку и настроился на первый канал. На экране летали ленты серпантина, горели свечи и бенгальские огни, хлопали пробки шампанского. До наступления нового, двухтысячного года оставались считанные минуты. Началось обращение Президента: Ельцин делал народу долгожданный подарок.

«Ну что ж, поздравляю тебя, Борис Николаевич, — мысленно сказал ему Борисов и открыл шампанское. — С новым ходом, надо признать, сильным. Прощенья ты зря просишь, бесполезно. Да... У меня тоже год не без греха прошел, но прощенья просить не у кого. Кого обидел, тех уж нет... Ладно. ещё один год прожит, и прожит не так уж плохо, если в целом взять. Вот только в конце года ерунда какая-то началась в моем подразделении. Ну, да, разберемся в следующем. Твое здоровье, отставник-затейник!»

Подступавшие сутки были для майора двойным праздником — 1 января 2000 года ему исполнялось сорок пять лет.

Содержание файла 0213.txt

Записан 6 декабря 1999 г.

Body-Art

«Я жёсткий, я очень жёсткий. I'm tough. Я жёстче тебя. Сейчас я на тебе что-нибудь нацарапаю. Вот! Вот! Вот!»

«О-о, как хорошо. Какой классный след ты на мне оставил!»

«Да, отпечаток получился что надо. Смотри, больше не давай никому делать на тебе надписи. Не сохранишь мой отпечаток, я т-тебя!..»

«А как же я его сохраню, я ведь такая мягкая?»

«Э-э... а ты будь тверже, застынь!»

«Хорошо. Попробую. И надолго?»

«На всю жизнь! Вдруг я умру. Хотя бы слепок останется».

«Это что же, я должна быть жёстче тебя? Хорошо. Теперь я тверже. А раз я тверже, тогда я на тебе сделаю надпись. Вот! Вот! Вот!»

«Эй, что ж ты делаешь?! Больно же!»

«Сам виноват, надо было расслабиться. Если бы расслабился — тебе бы понравилось».

***

Утром 2 января майор Борисов сидел в своем небольшом уютном кабинете и, по установившейся давно традиции, заваривал себе чай в пакетике, ожидая, когда к нему явится с докладом о произошедших на Земле за сутки аномальных событиях старший лейтенант Большаков. Тот задерживался, и майор нетерпеливо нажал кнопку селектора. Но не утопил её полностью — кнопка остановилась на полпути, и в «бункере» у Большакова включился не звуковой сигналя, а микрофон. Нехитрое устройство, неожиданное своей простотой, исправно поставляло ему информацию о том, что происходит в компьютерном центре, уже без малого год. Ахмеров выдрал бы себе на голове все волосы, если бы узнал, как легко и изящно Юрий Николаевич его обошел. Но ведь начальник обязан быть в курсе?

Вначале в динамике слышалось только «кликанье» клавиатуры и тихое разноголосое гудение трансформаторов и систем вентиляции. Других звуков не было, и можно было подумать, что программист находится один в компьютерном центре. Однако Борисов уже знал, что в одиночестве Илья постоянно мурлычет под нос песни собственного сочинения — точнее не вполне собственного, а беспощадно изуродованную попсу — а то и вовсе разговаривает сам с собой. Поэтому майор предположил, что в «бункере» все же кто-то есть, и не. ошибся.

— Вы можете объяснить мотивы её поступка, господин штабс-лекарь? — вдруг спросил Илья резким неприятным голосом.

— А ты что, всегда можешь объяснить мотивы собственных поступков? — ответил вопросом на вопрос Ларькин.

После паузы послышалось невнятное большаковское «не-а», в ответ на которое капитан удовлетворенно подытожил:

— Ну а что ты тогда от неё хочешь? Баба — она и есть баба.

Илья больше ничего не говорил. Зажужжал принтер, затем послышался какой-то ещё негромкий шум. Судя по всему, в компьютерном центре появился Ахмеров. Он доложил, что старенькая «копейка», у которой, действительно, тормозная система в последнее время нуждалась в профилактике, теперь в полной исправности. Они перебросились с капитаном несколькими фразами, и Ларькин вышел из «бункера». Как только за ним захлопнулась дверь, Большаков спросил противным голосом, в котором слышались интонации деревенской сплетницы:

— А ты знаешь, как он телок клеит?

— Нет, — с интересом откликнулся прапорщик. — Он мне никогда не рассказывал.

— Мне он тоже никогда не рассказывал. Но я знаю.

Капитан вполне мог в любой момент появиться в борисовском кабинете, но Юрий Николаевич не спешил нажимать кнопочку, ему захотелось дослушать. Оказалось, познакомившись с девушкой, сводив её пару раз в ресторан или на вечеринку к знакомым, Ларькин напускал на себя холодное равнодушие и делал вид, что развитие отношений его совершенно не интересует. Когда удивленная дама пыталась выяснить, в чём дело, он объяснял скучающим тоном, что ему, мол, и так все известно наперед: она в него влюбится, прыгнет ему на шею, а он останется холоден, в общем, разобьет её сердце. Так что стоит ли и продолжать? Это задевало самолюбие несчастного создания, она бралась за Ларькина всерьёз, прыгала ему на шею, и все, действительно, проходило по вышеописанному сценарию.

— Конечно, ему легко, с таким габитусом, — завистливо говорил Илья.

— А ты у него и габитус видел? — с подозрением в голосе спросил Ренат.

На этом месте майор вдавил-таки кнопочку и произнес в селектор с отеческой мягкостью:

— Илюша, я жду.

— Сию секунду, Юрий Николаевич, у меня все готово, — ответил ему ангельский голосок старшего лейтенанта, самого образцового и исполнительного из всех старших лейтенантов, начиная с рождества Христова.

Содержание файла 1015.txt

Записан 7 января 2000 г., стерт 24 января 2000 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«1. Ей понравился Виталий, и она хотела вступить с ним в отношения. Такие отношения могут иссякнуть через пару месяцев, а могут благополучно длиться годами, однако, с готовностью уступая без обид и взаимных претензий место другому, более полноценному чувству.

2.      Она обнаружила, что я влюблен в неё без памяти, и ей было неловко осознать, что она не может ответить, сердцу не прикажешь.

3.      Она почувствовала, что ранит меня своей нелюбовью, потому что я ощущаю её отношение и болею от этого.

4.      Она поняла, что не может дать мне взамен совершенно ничего, потому что это можно было бы сделать только обманом, но это исключено.

5.      Она обнаружила, что обречена сотни раз за сутки устраивать облом моему «люблю» своим «угомонись» — всё это стало её угнетать.

6.      Предполагавшиеся отношения с Виталием стали казаться ей мелкими и пошлыми на фоне моей африканской страсти, от этого усилилось её недовольство собой... и мной.

7.      Ее «возьми то, что я могу дать» превратилось для меня в очередной облом (я слишком много надежд погрузил на этот кораблик) — и это довело её до отчаяния.

8.      Она решилась «быть до конца плохой», чтобы я быстрее её разлюбил.

9.      Это тоже не помогло.

Моя так называемая «любовь» причинила ей только мучения.

Надо разобраться с собой — и покончить со всем этим (не перепутать!).

Взять себя в руки... Сама эта идея кажется мне безумной. Приструнить. Выкорчевать это растение, которое пустило корни в самое сердце — и если понадобится, то удалить вместе с сердцем.

Хватит! Надоело».

***

На самом деле, Ирина отчаянно пыталась стать совсем уж «плохой девочкой». При встречах она смотрела на Илью с отвращением, старалась оскорбить побольнее. Но уже на второй или третий раз, произнеся очередную грубость, почувствовала, что идёт по заколдованному кругу. Причинить боль Илье у неё получается, он едва ли не физически корчится от её слов. Потому что это очень мучительно — когда любимая женщина вот так смотрит и такое говорит. Но вместе с тем он прекрасно видит, что её поведение продиктовано не чувствами, не по-настоящему плохим отношением, а рассудком и желанием помочь ему избавиться от любви. Ирина осознала это — и тут же услышала с его стороны тихий ответ на свои мысли: «Да, это не помогает». Он чересчур хорошо понимал ситуацию, чтобы обидеться — но это понимание не спасало его от мучений. Рубцовой стало совестно — наверное, в трехтысячный раз за последние полгода, — она подошла к программисту и ласково дотронулась рукой до его плеча. Как ни странно, именно это нежное касание, мгновенно исцелившее Илью от страданий, стало для него последней недостающей каплей.

Только что он сидел перед ней несчастный и раздавленный, душу словно рвали на мелкие кусочки сотни бешеных кошек, хотелось «то ли плакать, то ли зарезать кого-нибудь» — и вдруг Ирина избавила его от всего этого одним легким прикосновением. Дотронулась — и спокойно ушла к себе в библиотеку, почувствовав, что анестезия возымела действие. И вот тогда он ощутил, как со дна души, закипая, поднимается гнев. Даже не просто гнев, а Гнев, именно так, с большой буквы. «Доколе?! — попытался выразить Илья словом охватившую его ярость. — Когда это кончится? Сколько она ещё будет мной править, кидать мановением пальчика то в ад, то в рай? Не хочу!»

С этого момента он твердо решил выкорчевать из себя унизительную привязанность. Но сделать это было не так легко, как приказать себе.

Содержание файла 1218.txt

Записан 9 января 2000 г., стерт24 января 2000 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«Родилась 13 февраля 1975 г. в г. Саратове. В школе была образцовой пионеркой, членом совета дружины с пятого класса. Родители, Рубцов Вениамин Сергеевич и Борк Анна Яковлевна, погибли в автомобильной катастрофе летом 1990 г. (15 лет — очередное совпадение!)

Ирину забрала к себе жить московская тётка. Саратовскую квартиру продала, а деньги истратила, якобы на неё же, на сиротинушку. С одной стороны, девочка выросла не на улице. С другой стороны, тётка, конечно, дрянь. Жлобское отродье. Сирота поняла всё уже в дееспособном возрасте, поступив на первый курс МГУ. Проблема, где жить — а оставаться у тетки ей не позволял девичий максимализм — решилась быстро.

Добил её этот фарцовщик, Олежек. Она сделала аборт, с необратимыми последствиями, бросила университет и пустилась во все тяжкие. Не то чтобы вышла на панель, а просто упала в канаву. В 1998 г. некий О. Расторгуев стал председателем совета директоров банка «Рас-Т». Банк занял нишу, образовавшуюся после разорения сотен банков (август). В октябре 2000-го самые солидные клиенты банка «Рас-Т» стали жертвами серии крупных компьютерных ограблений. Дирекцию банка обвинили в плохой защите электронных систем от взлома. В руководстве начались раздоры. Всплыли косвенные улики, бросающие тень на Расторгуева. «Крутые» клиенты разобрались с директором по-свойски, без суда. Последние деньги, вырученные за квартиру и дачу, ушли у него на то, чтобы отмазаться от этих ребят.

Больше я ничего не успел с ним сделать. Протянул время, хотел насладиться местью — и забыл, что меня тоже «пасут». Получил от неё записку в астоме. «Не убивай его, Сухов. Он мой». Дело хозяйское. А жаль. Я придумал бы что-нибудь более интересное, чем повторение сцены с Афоней Цыкиным. Женщины вообще не отличаются богатой фантазией, бьют в одну точку, как дятлы. Думают, если один раз получилось, значит, так и надо всё время делать. Но у неё и второй раз неплохо вышло: О. Р. уже второй месяц на излечении в психушке. Судя по её настрою, это ещё не финал.

Нет смысла обсуждать её тогдашнюю реакцию, её отчаяние. Чья бы корова мычала. Любовь зла, полюбишь и козла. Свинья везде грязь найдет. И т.п. И вот тут происходит любопытный эпизод. Как в сказке. В последний момент. Когда она уже успела раздразнить свору отвязных ублюдков и приготовилась к тому, что её вот-вот в последний раз оттрахают и убьют, появляется прекрасный принц. Романтический рыцарь. Лесник. Раскидывает ублюдков (причем таких приемов, которые сохранились у Ирины в памяти, я не видел даже на тренировках у Борисова), отправляя их, как принято у них в отделе, одним ударом на больничную койку, а то и на кладбище. Спасает пьяную вдрызг принцессу, отмывает её от грязи, долгие месяцы нянчится с ней, отучая от наркозависимости и возрождая интерес к жизни. Восстановление в университете. Поступление на работу в ФСБ по рекомендации Лесника. Стажировка в Англии. Распределение к нам.

Что-то не увязывается здесь. Пусть даже Борисов писал рапорт насчет структурного лингвиста. Пусть даже «верхам» нужен был стукачок в наших рядах. Пусть даже не отделу внутренних расследований, а этому самому Братству. Майор велел нам с Ириной никому не заикаться и постараться забыть даже само это слово, а не то нас не только никакая телепатия, но даже он сам, майор Борисов, спасти не сможет. Мы не так уж много и знаем. Не вижу смысла секретничать. Надрал я летом это самое Братство, скачал у них текстовики с уставами и программными документами. Но ведь они оказались сплошь липовыми. Fiction. Если Братство действительно существует, то главные документы они, конечно, не на компьютере хранят.

Итак, пусть даже Ирина выполняла роль слепого агента у мифического Братства... Нет, никак не вяжется. Тогда бы мы не смогли обыграть их в сентябре с девастатором. Ведь если я не ошибаюсь, мы именно их тогда обыграли.

Получается, Лесник тогда сдал их нам. Сдал своих — или они ему не свои? Что это за деятель такой вообще? На кого работает? Надо это выяснить.

Тогда, может быть, я смогу понять, зачем он подбросил нам Рубцову».

Содержание файла 1651.txt

Записан в тот же день.

«Странная у меня сейчас возникла идея: что Лесник ещё тогда, когда он на набережной ломал кости этим подонкам, спасая Ирину, знал, зачем она ему будет нужна.

Профзаболевание: предрасположенность к мистике».

***

— Ну, как тебе это нравится? — спросил Борисов, когда Ларькин закончил чтение сводки.

— Странный какой-то полтергейст. Слишком угрюмый.

— Полтергейст вообще-то не от хорошего заводится, бывают довольно жестокие проявления, — заметил майор.

— Понятное дело. Но не так же... Если скопление отрицательной энергетики — так нужно время, чтобы оно проявилось. А тут хлоп — и нет человека. Хлоп — нет второго. Что-то. незнакомое. А что Илья говорит?

— Говорит, что дело имеет к нам прямое отношение. Он редко высказывается так определенно.

— Вот и хорошо. Нам всем пора уже чем-нибудь серьезным заняться, а то мы дурью начали маяться.

— Я надеюсь, ты не меня имеешь в виду?

— Конечно нет. Неточно выразился.

— А если речь идет о вас, то да. Твоими устами глаголет истина. Разогнать бы вас по разным городам. А Рубцову, по-моему, уже можно сбрасывать на укрепленные сооружения врага. Только, боюсь, мировое сообщество осудит нас за негуманные методы ведения войны. Как будто есть гуманные. Ты как себя чувствуешь, головка не бо-бо? Извини, что опять спрашиваю.

— А я опять не пойму, о чем вы?

— Можешь не отвечать, все ясно. Для начала займешься полтергейстом ты один. А там видно будет. Такое сочетание индивидуумов менее взрывоопасно. Мне кажется, у меня в группе остался только один боеспособный офицер. Да и тот прапорщик.

— Просто Ирина уделяет ему мало внимания.

— Ладно, работай. Подробности затребуешь у Большакова. Поищи аналогичные случаи. Как обычно.

«Вообще, это идея, — подумал майор, когда остался один. — Неплохо бы устроить Рубцовой зарубежную командировку. Надо обговорить с генералом такую возможность».

Содержание файла 1108.txt

Записан 10 января 2000 г.

«Не будь её, наверное, я так и не научился бы владеть своими способностями так, как сейчас. Даже научился немного отключаться от постоянного давления чужих мыслей. Это просто благословение — оставаться наедине со своими собственными. Всю жизнь словно под локоть кто толкал. Спасибо Ю.Н., что он такой непробиваемый. Только в его присутствии я чувствую себя свободным от неприязни — у меня уже аллергия на излучаемый чужим мозгом эгоизм. Э-мозги. Анаграмма. Он — единственный, кто недоступен ни для сканирования, ни для зомбирования. Стальной человек. Хорошо, что есть такие. Наверное, на таких мир и держится. Ведь не на таких же, как я...

Не будь её, не было бы этого опустошительного пожара в душе. Как Мамай прошел. Или Папай, старый, гораздо старше говнюка-Чингизида скифский бог. Опыт, который делает душу не богаче, а беднее. Это не для красивого словца сказано. Бывает такой опыт/ по себе чувствую. Как будто пережгли какие-то важные блоки в схеме. Так мог бы кокетничать электрический стул...

Какой же ты дурак, Илья Большаков.

***

На православное Рождество Илье приснился омерзительный сон; как будто, разговаривая с Рубцовой, он заметил огромную мужскую руку, лезшую к ней под юбку. И не то чтобы эта волосатая лапа лезла туда с определенной целью (хотя на такую фантазию Большаков был вполне способен даже в рождественском сне), но она была такой невероятно большой, мощной и длинной, что являлась как бы продолжением тела Ирины, заменяя ей ноги. Сама Рубцова была чем-то наподобие кисти этой уходившей в бесконечность руки — или марионеткой. Ирина о чём-то говорила, по своему обыкновению, кокетливо строила глазки, а Илья невольно поглядывал вниз, стараясь, однако, не подать виду, что он видит, на чем она держится. Поглядывал — и замечал, как совпадают движения мышц под кожей могучего запястья с движениями глаз и рта женщины, изменениями выражения её лица...

Проснувшись, Большаков попытался разобраться, чем вызвано сновидение. Он не так уж часто видел сны — и каждый был символичным, означавшим какую-то перемену в жизни. В этом сне символика была простая: марионетка, что ж тут истолковывать. Большаков решил, что сон порожден его собственными размышлениями. Значит, в глубине души он всё-таки считает Рубцову чьим-то орудием, подозревая её в несамостоятельности. «Либо она продолжает работать на Лесника, либо у неё есть другой хозяин», — подумал Илья.

На работе, выбрав свободный час, он попытался найти всё, что мог, о Леснике. Но нашел он так мало, что результат поразил его скудностью информации. Досье, заведенное ими на Лесника полгода назад, содержало информацию, известную в основном со слов Борисова.

По образованию востоковед. Сотрудник отдела по борьбе с терроризмом. Специализация: Ближний Восток, Египет, Греция. Участвовал в спецоперациях, в том числе на Кавказе. По выслуге лет и образованию мог бы уже быть полковником, но, как и Борисов, до сих пор в звании майора. Руководит специализированной группой, созданной для противодействия международному терроризму. По оперативным соображениям вся информация о группе была закрыта и проходила по высшему уровню секретности. Большаков так и не смог выяснить ни одного имени, даже настоящего имени самого Лесника.

Он использовал старый надежный способ: просеял списки спецполиклиники, в которой лечились сотрудники ФСБ, — но и там его ждало полное фиаско. Получалось, что Лесник не только никогда не лечился, но даже ни разу не проходил медосмотр. Это уже вообще была какая-то фантастика. Оставалась только квартира, местонахождение которой он знал из воспоминаний Ирины.

Еще пятьдесят минут напряженной работы «Вампира» — и Илья узнал, что хозяином приватизированного жилья значится Непрухин Ростислав Всеволодович. Программист озадаченно потер переносицу: от имени-отчества повеяло древностью, а в фамилии слышалась издевка. Что ж, за неимением ничего лучшего иногда не мешает знать и псевдоним. Хоть какая-то зацепочка.

Однако зацепочка никуда его не вывела. Он потратил совершенно впустую ещё семьдесят минут. Потом пришел Ларькин и загрузил его работой — по иронии судьбы, заниматься пришлось опять сбором какой-то квартирной московской статистики. В тот день дальше уже достигнутого ему не удалось продвинуться. Не удалось и в последующие дни. Косвенным путем он смог выяснить, что Лесник в настоящее время в Москве отсутствует. Тогда Большаков решился на отчаянный шаг: посетить квартиру Ростислава Всеволодовича Непрухина с небольшим неофициальным обыском.

Содержание файла 0236.txt

Записан 12 января 2000 г., стерт 15 января 2000 г., восстановлен 1 февраля 2000 г.

«Письмо самому себе.

Не могу уснуть. Я ещё не избавился от неё. Я всё ещё её люблю.

Она многому научила меня, но я слишком дорого заплатил за эту науку, чтобы быть благодарным. Дорого берёшь за уроки, сэнсэй.

С удовольствием перечитал Ницше.

Я всё ещё люблю её. Может, это просто ночь (нет, днём бывает ещё хуже). Может, не хватает новых впечатлений (нет, с ними хуже — они бередят душу, не хоронят, а реанимируют старую боль). И уж конечно, это не приворот, не магия и не зомбирование. Я с самого начала любил её не благодаря, а вопреки всем её усилиям.

Никогда не прощу ей того, что так обгадился в отношениях с ней.

В числе её соблазнов числится самый что ни на есть сатанинский. Вопль сыра, прочно закрепленного в чертовой мышеловке: «Спаси меня! Излечи мою поломанную жизнь своей любовью! Не бросай меня!» Она никогда не скажет этого вслух и никогда не признается, что сигналит об этом. Не признается даже себе самой, не говоря уже обо мне.

Это тебе не вихляние попкой, не театральные проходы и не притворные истерики, которыми она развлекает Виталия. Это настоящее искушение, настоящий соблазн для такого человека, как я.

Всего лишь один из многих её обманов. А правда была разве что в том сне: мы с ней сидим на скамейке в парке, и она жалуется мне на судьбу.

То была не помолвка, не ссора.

Разговор, как на сцене, творился.

В старом парке по жизни актёру

Говорила по жизни актриса:

«Всё потеряно, я умираю.

На исходе последние силы.

Постоянно и честно играю -

Но не верят подруги и милый».

...Что, опять муза припёрлась?! Кыш, пошла, проклятая!

Только не надо никому мстить. Тут я не согласен с Ницше. Главное, кому и за что??? Месть — это Сансара. Любовь — тоже. Надо остановить это колесо. Хотя бы в себе.

Когда устройство мира вызывает такую муку, осознание собственной смерти порождает отчаяние — разве возможно в пределах одной жизни изменить мир к лучшему хотя бы настолько, чтобы это не было песочным домиком на полосе прибоя?

Пусть останется от меня хоть что-то...

До свидания, дорогой Илья Степанович. Спасибо за интересное послание. Пиши ещё.

И. Б».

***

Лесник жил на седьмом этаже типового дома, занимавшего по длине весь квартал. Вторая, входная дверь не должна была доставить больших проблем, даже если хозяин успел сменить замок. Гораздо больше беспокойства вызывала стальная дверь секции из двух квартир, оснащенная хитрым замком. У ключа, насколько помнила Ирина, были по бокам такие диагональные бороздки... К сожалению, она не присматривалась к этому ключу. Но у Рената даже к таким дверям была не менее хитрая спецотмычка. Большаков позаимствовал её без ведома хозяина и настроил перед выходом по смутному образу и расплывчатому подобию ключа, сохранившемуся у Рубцовой в памяти.

К открыванию запертых дверей без ключа Илья имел страсть с отрочества, будучи подростком умненьким, но шкодливым. Несмотря на восторги однокашников, этому таланту развиться не довелось. Помешал случай. Он иногда навещал квартиру своих родственников в посёлке — в их отсутствие. Ничего особенного: конфета-другая из вазы, но главное — одиночество и телевизор. По понятным причинам. Конечно, в конце концов он утратил бдительность и его застукали. В один прекрасный день раздалось щёлканье открываемой двери — тетка забежала на минутку за документами. Он заметался, но поздно, как сейчас говорят, пить нарзан... Изумлённое: «Илюшка!» — долго ещё звенело в ушах. Было очень стыдно. Очевидно, пережитый тогда стыд и удержал его от скользкой дорожки. Родственники больше удивились, чем рассердились. Проверили, не пропало ли чего, и объяснили шалопаю, где оставляют запасной ключ. Надо ли говорить, что больше он на той квартире не появлялся.

С тех пор он многому научился. В принципе любой из грасовцев мог открыть отмычкой несложный замок. А Илья к тому же часто работал в паре с умельцем Ахмеровым.

Большаков запасся комплектом универсальных инструментов, миниатюрным фотоаппаратом, позаимствовал у Рената приборы для поиска охранных и подслушивающих устройств, оделся понеприметнее и в половине одиннадцатого отпросился со службы, придумав очень уважительную причину.

Чтобы проникнуть в подъезд, не привлекая внимания, пришлось издалека выследить подходившего к нему маленького старичка и считать код цифрового замка у него из памяти. Вредный старикашка захлопнул дверь перед самым носом Ильи, но это уже не могло остановить хакера, вставшего на скользкую дорогу медвежатника. Рубцова всё-таки безобразно плохо запомнила форму ключа, и с первой дверью пришлось повозиться. В самый разгар его борьбы с замком к стальной двери секции напротив направилась бдительная пенсионерка, желая посмотреть в глазок, что там творится на лестничной площадке. Большаков едва успел уловить из- за двери слабые биотоки беспокойства и любопытства и мысленно приказал: «Поди вздремни! Забудь, зачем вышла!» Бабулька постояла немного в коридоре, вспоминая, какая нужда её сюда вынесла, зевнула и вернулась в квартиру, ругая проклятый склероз. В соседской квартире, на его счастье, никого не оказалось, и со вторым замком он разделался в более спокойной обстановке.

...Коридорчик расположен поперек, слева поворачивает в кухню, справа и прямо — двери в комнаты. Прямо, надо полагать, «горница», как называла гостиную мать Большакова, смеша райцентровских родственников, которые называли такую комнату залом. Справа, очевидно, спальня. Мебели в коридорчике нет, если не считать самодельных стенных шкафов, коих великое множество вдоль всех стен. Среди шкафчиков оборудованы книжные полки. Коридор — несколько непривычное место для книг, но Большаков из воспоминаний Ирины знал, почему они здесь хранятся. Потому что все не помещаются в комнатах. Сигнализации в коридоре нет. А что в этом шкафчике? Комплект снаряжения для лазания по скалам или стенам: тонкие сверхпрочные тросы, карабины, пояса. А здесь должна быть палатка. Проверим. Так и есть: палатка на своем месте, а кроме неё набор колышков, пучок шампуров и мачете с зазубренным лезвием. Рубцова помнит, как оно висело на стене. Убрал, значит, с глаз долой. Скромность украшает мужчину. Но эта устрашающая штуковина тоже была неплохим украшением. Устрашающее украшение. Украшающее... Стоп, не увлекаться. Илья закрыл шкафчик и заглянул в «горницу».

Подслушки и здесь не оказалось. А книг, действительно, навалом. От них была свободна только часть зала, отведенная под комплект тренажеров. Значит, всё-таки не горница, а зал. Спортивный. Помнится, в спальне тоже должно быть много книг.

Большаков перешел в спальню и уважительно присвистнул. Эта комната, в свою очередь, была чем-то средним между мастерской и библиотекой. Стеллажи с книгами занимали всю стену от пола до потолка. Они показались Илье любопытными. Полки были сделаны из дубовых досок и одновременно играли роль лестницы. Если нужный том находится где-нибудь под потолком, по полкам можно лезть, не стесняясь, тем более что широкие нижние приглашающе выпирают, а верхние настолько узки, что книги едва на них помещаются. Но снимать оттуда их легко и удобно.

Илья быстро просмотрел названия на корешках. Художественной литературы сравнительно немного, но очень много книг по истории. Приятно было встретить справочники по информатике. Большаков приветствовал их, как старых знакомых, радостно-удивленным поднятием бровей. В коридоре хранилась литература по медицине, психологии и почему-то ботанике. В зале — прочие разделы биологии, геология, физика, языкознание, застекленная полка с древними фолиантами — и снова история, история, история...

Здесь, в этой комнате, когда-то жила Ирина. Спала на этой кровати, читала эти книги. Вот эту читала. И «Иудейскую войну». И вот эту тоже. Этот тренажер появился позже, а на этом она занималась. На Большакова накатило знакомое состояние «дежа-вю», только теперь оно брало истоки не во сне и не в реальности, а в тщательно изученных чужих воспоминаниях. Илья пошел по коридору и открыл дверь в ванную.

Вот сюда Лесник приволок её, пьяную вусмерть, приводил в чувство, поливая то холодной, то горячей водой. Раздел и выкупал, как ребенка. И обтирал насухо полотенцем, как маленькую.

А вот сюда, за соседнюю дверку, ей пришлось броситься, когда после первого за долгое время человеческого ужина её вывернуло наизнанку. Здесь, на кухне, он впервые напоил её терпким отваром лесных трав по своему рецепту. Но это было позже...

Увлеченный чужими воспоминаниями, Илья не забывал, однако, прозванивать помещение ахмеровскими приборчиками. Но ни охранной, ни подслушивающей аппаратуры он не обнаружил. Самое вероятное из объяснений звучало так: степень засекреченности Лесника была такой, что отдел внутренних расследований не имел права использовать на его квартире средства электронной разведки. А возможно, вообще не имел права следить за таким сотрудником. В устах Большакова это звучало несколько иначе: «Лесник, значит, top secret, а те, кто мог бы слушать его, менее секретны — top less secret».

Что ж, это было на руку Илье, однако он пока ещё не нашел своей «зацепочки», которая помогла бы ему раскрутить весь клубок событий и отношений, связанных с Ириной Рубцовой. Что он искал? Он и сам не мог бы точно ответить. Большаков бродил по квартире, положившись на свою хваленую интуицию, которая, однако, не спешила ему помогать.

У окна в зале стоял письменный стол. На нем красовались две вещи: старомодная карандашница и тяжёлая исцарапанная рейсшина. В верхнем ящике стола лежали две увесистые папки для бумаг, завязанные тесёмочками. Большаков потянул было к себе верхнюю из них, когда увидел под рейсшиной небольшую бумажку. Он вытащил её — это оказалась записка, начертанная — именно начертанная — резким, угловатым и отрывистым, напоминающим клинопись, но в то же время аккуратным и каллиграфически красивым почерком. В жизни Большакова был период, когда он увлекался графологией, и необычные очертания букв так привлекли его внимание, что до него не сразу дошёл смысл написанного. А когда дошёл, по коже пробежали мурашки. Записка гласила: «Должен уехать. Когда вернусь — поговорим. Прочти пока бумаги в верхнем ящике стола. Материалы с собой не забирай, фотокопии уничтожь сразу же после прочтения». А некоторые характерные детали почерка свидетельствовали о том, что написавший эти строки человек был сумасшедшим.

Содержание файла 0433.txt

Записан 13 января 2000 г., стерт 16 января 2000 г., восстановлен 2 февраля 2000 г.

«Оренбург. Бедная Анечка, жертва этнического оружия. Чего это я её вспомнил?

Не зови ты папой зайца,

Не тяни его за лапу.

А я люблю легавых,

Противных и плюгавых.

Можно гасить импульсы, генерируемые лобными долями человека, и подавать возбуждение непосредственно в сектора, управляющие опорно-двигательной системой. Человек будет с ужасом следить за тем, что вытворяет его тело, не в силах как-то на него повлиять. Так мы обработали Афоню Цыкина, чтобы сломить его волю и подвести к краю безумия. Но только к краю, он был нужен нам живой и здоровый.

А можно вмешаться в работу затылочной части, координирующей подачу информации В лобные доли. Человек будет уверен в том, что решение он принял самостоятельно — и даже потом будет сам пытаться найти какое-то рациональное объяснение своим поступкам. Так Ирина обрабатывает Ларькина. Бедный Виталик научил её в буквальном смысле на свою голову.

Вспомнил: по такой же схеме развивалось внушение у Ани. Приказы человека, произнесшего пароль, маркировались затылочными долями как самые главные по иерархии.

Насколько я сам подвержен внушению? Есть несколько примеров, которые убедительно говорят: увы, даже слишком подвержен. Не могу пробивать жёсткие стены своей мягкой головой.

Тогда, на квартире у Цыкина, я всё-таки сам пристрелил двух его бандитов. Пистолет держала рука Афони, но поднимал-то её я. Прицеливался и стрелял тоже я: А Ирина управляла мной. Есть такой эстрадный номер: марионетка управляет другой, маленькой марионеткой.

Вернее, она думала, что мной управляет. У меня был выбор: оказать сопротивление — и засветить изобретенную Виталием систему защиты — или подчиниться и выстрелить».

***

Афоню, крупного мафиозного деятеля, от которого зависело, быть или не быть взрыву на ВАЗовском конвейере, нужно было сломить и подчинить раз и навсегда. Большаков и Рубцова, оставаясь невидимыми, внушали ему всякие ужасы и решили не препятствовать, когда бандит вооружился маузером и стал стрелять по глюкам. Он должен был убедиться, насколько это бесполезно, и израсходовать в попытке дать отпор последнюю волевую энергию. На стрельбу прибежали двое его подчиненных: секретарь и охранник. «Это удача, — передала Илье Ирина. — Если он их пристрелит сейчас, он наш до конца жизни. Действуй, Илюшка!»

У него оставалось очень немного времени на то, чтобы принять решение и перешагнуть через принцип, с которым он прожил десять лет: не убивать людей. Раньше от него никто не требовал проливать кровь. Предполагалось, что он всю жизнь просидит за компьютером — от каждого по способностям. Жизнь сложилась иначе. Он получил «боевое крещение». А чья рука держала оружие, не так уж и важно. Только Рубцова была свидетелем того, как нелегко дался Илье переход в касту кшатриев.

***

Содержание файла 1729.txt

Записан 15 января 2000 г., стерт 16 января 2000 г., восстановлен 2 февраля 2000 г.

«Одна папка историческая. Только какая-то странная история получается. Палеонтологические находки, которые никому не известны. Источники, на которые больше никто не ссылается. Но факты расположены убедительно. Выходит, что человечество по крайней мере пять раз находилось на грани вымирания, исчезновения человека как вида. Три последних раза — в результате последствий собственной жизнедеятельности. Антропогенные экологические катастрофы. Не такими уж малочисленными были наши предки, если смогли превратить цветущую (и в то время единственную на свете) страну Эдем в пустыню Сахару. Был и великий потоп, и войны с применением бактериологического, химического, а в Индии — так даже ядерного оружия.

Несколько раз человечество умудрилось истребить себя практически полностью. Биологический вид прошел, что называется, через «бутылочное горлышко» — особей оставалось крайне мало. Один раз даже выживших можно было пересчитать по пальцам одной руки, как грасовцев. Причем, что интересно, женщина тоже была одна. Все люди — братья, без преувеличения.

Что-то мне всё это напоминает. Конечно! В принципе любую стратегичку, но больше всего — самый первый мейеровский шедевр. Словно кто-то играл в «Цивилизацию», используя планету вместо компьютера.

Причём у него несколько раз не получалось, и он начинал заново.

Крупномасштабные, точнее, глобальные катастрофы прекратились примерно четыре тысячи лет назад. С этого времени общая численность человечества всерьез уже не уменьшается, а непрерывно растет. Но без прежних катастрофических последствий. Развивается растениеводство, возрастает культура землепользования. Люди словно поумнели (хотя при внимательном изучении их этого не скажешь). Если раньше человечество несколько раз падало в пропасть, ломая себе кости, то теперь, достигнув смертельного рубежа, оно, словно слепой щенок, вдруг стало сворачивать и ползти в другую сторону. Причем происходило это не из-за решений правителей, не из-за общественного мнения, а как бы случайно, словно по воле божьей. Экспансивные государства начинали отставать в техническом развитии и терпеть поражения в войнах. На силу, грозившую покорить весь мир и завести его в тупик, находилась рано или поздно другая сила. Сгорело дотла несколько городов — и прекратились эпидемии чумы, мешавшие развитию европейской цивилизации.

Отдельная история с религиями. Человеку свойственно видеть только несколько способов жить, каких именно — зависит от форм его сознания. То, что было сделано с человеческим сознанием, хорошо выражает слово «культура», потому что один из его смыслов — сельскохозяйственное растение. Эту культуру словно старательно выращивали, оберегая посевы от болезней и засух, окучивая и со временем выводя новые сорта.

Вторая папка с медицинским уклоном. Больше чем наполовину не понял. Если честно, гораздо больше, чем наполовину. Сплошь ферменты и пептидные связи. То-то Виталик бы пальчики облизал. Потому что, оказывается, ещё в Древнем Китае были известны такие рецепты нормализации обмена веществ и выработки гормонов, которые, теоретически, приводят к бессмертию. Самому настоящему, индивидуальному бессмертию. Хотя мы все с детства знаем, что акулов не бывает».

***

Фотокопии документов Илья перевел в текстовые файлы, а пленки уничтожил. Тексты прочитал и стёр. Похоже было на то, что записка адресована именно ему, Илье Большакову. Хотя, судя по дате отъезда Лесника, она была написана и оставлена за три дня до того, как Илье пришло в голову навестить квартиру Непрухина. Очевидно было, что Лесник просчитывает вперёд его ходы, документы оставил добровольно, а при таком раскладе не выполнить его просьбу — значит, пойти на конфликт. Глупо заранее конфликтовать с человеком, который обещал тебе встречу и разговор.

Единственное, что Илья оставил в памяти машины, — копию записки Лесника. Сложные рваные завитушки его почерка производили на Большакова удручающее впечатление. По долгу службы и приказу Борисова он не один раз встречался с ненормальными людьми, и перспектива ещё одной такой встречи его не грела. В том, что почерк, действительно, Лесника, он убедился по памяти Рубцовой. От ответного сканирования ему удалось заслониться испытанным способом: раздробив психику на полдюжины секторов и запрятав прочитанное в самый глубокий сектор подсознания. Оставался ещё один вариант: возможно, Лесник тоже читал литературу по графологии и нарочно имитировал почерк сумасшедшего.

Большаков из интереса взял лист бумаги и, выведя на экран записку, попытался воспроизвести заковыристые буквы. Рука у него была точной, и на взгляд дилетанта, получалось похоже, но Илья был недоволен.

«Как уверенно он эти закорючки выводил, — подумал он. — Как будто тысячу лет тренировался...»

Тут всё встало на свои места — и возможность жить бесконечно долго, и то, что у человечества, этого неразумного дитяти, четыре тысячи лет назад появился загадочный поводырь, и намеки на существование тайной суперэлитной организации, мелькавшие в тех документах, которые они с Ириной переводили. И даже необычный почерк. «А на основании чего, собственно, делался вывод о ненормальности? Какой материал обобщался? Никто и не гарантирует, что прожив тысячу другую лет, человек останется таким, как был. У него должны развиться черты характера и идеи, которые с точки зрения обычного человека будут свидетельствовать о его ненормальности. Например, он может всерьез начать считать себя бессмертным...» — и всё-таки догадка казалась настолько невероятной, что не укладывалась в голове. Илья даже испугался, не сбрендил ли часом он сам.

Впрочем, если верить выводам капитана Ларькина, то бояться ему было уже нечего. Виталий давно, хотя и нерегулярно, занимался исследованием такого природного феномена, как Илья Большаков. С появлением в ГРАСе Ирины поле деятельности его расширилось, но он и теперь, случалось, опутывал Илью датчиками. Пытался выяснить, например, какие изменения происходят в его организме после того, как он телепатически надиктует две страницы текста Ирине, находящейся в другом крыле особняка. А про тестирования, ответы на бесконечные мудреные анкеты и говорить нечего. Так вот, по классическому у психологов тесту MMPI с такими показателями, как у Большакова, человек давно должен был находиться в психиатрической клинике. Неудивительно, если вспомнить, какая у него была жизнь. Ларькин смог найти несколько объяснений, как Илье удалось адаптироваться к существованию в обществе. Например, за счет сильно развитой способности к лицедейству. Большакову ничего не стоило подыграть собеседнику, нащупать его слабые струнки — и тот начинал считать его хорошим («удобным», по терминологии Ильи) парнем, закрывая глаза на его многочисленные странности и недостатки. Выявилось ещё такое явление, как сложно структурированное подсознание Ильи, которое они и использовали для защиты его сознания от зомбирования.

«А кто из нас не сумасшедший?» — в духе Чеширского Кота подытожил Илья, закрывая внутренние дебаты по поводу странного почерка Лесника. Оставалось ещё много вопросов: если записка действительно адресована Илье, как Лесник смог узнать о намечавшемся налёте на его квартиру, когда он ещё даже не намечался? Зачем он оставил эти материалы и какие выводы должен был, по его мнению, сделать Большаков, изучив их? Если те, к которым он пришел, то зачем это нужно Леснику? И какую роль во всем этом играет Ирина?

Наконец, сам ли выйдет на связь Лесник после возвращения или предоставит инициативу Илье? Определить, что жилье в его отсутствие навещали —- для профессионала, конечно пара пустяков. Для этого существует столько приемов, что все их невозможно учесть и нейтрализовать.

***

Вернувшись в Москву, Лесник не заставил себя долго ждать. Уже на второй день после его возвращения, придя домой со службы, Большаков обнаружил на письменном столе записку: «Пивбар «У Ромы». Завтра в 12.00». Почерк Лесника было невозможно не узнать. К записке прилагался маленький чертеж, уточнявший местонахождение «Ромы», точкой отсчета служил Павелецкий вокзал.

Отпроситься со службы на следующий день было нетрудно: пойду, мол, куплю бананов к обеду. Страсть как хочется бананов. К большаковским причудам давно все привыкли, никто не удивился. Никто не удивится, если в поисках бананов, которые продавались в двух шагах, Илья побродит по Москве три часа. Отобедают без него, а с пристальным взглядом Рубцовой он как-нибудь справится. Илья чувствовал, что с каждым днем он чуть-чуть обгоняет Ирину в искусстве телепатии, внушения и защиты от телепатии и внушения.

Пивбар оказался довольно захолустным. От дверей по каменному полу во все стороны расползались грязные лужи растаявшего снега, вычурные светильники на голых стенах, выкрашенных в лимонный цвет, смотрелись жалко, как дешевая поддельная драгоценность на лохмотьях нищенки. Неприветливый молодой бармен наливал пиво в потрескавшиеся кружки. Между прочим, как оказалось, очень неплохое пиво. Народ здесь толпился простой, пили и закусывали, стоя у маленьких круглых столиков. Было довольно людно, но Илья, ориентируясь на сигналы шестого чувства, быстро отыскал Лесника.

Тот расположился с двумя кружками за столиком у стены под светильником с перегоревшими лампочками. Рядом с ним, вцепившись руками в третью кружку, стоял бомж, промышлявший, как видно, собиранием бутылок и попрошайничеством. На правом локте у него висела грязная синяя болониевая сумка. Лесник чуть поднял руку приветственным жестом.

Если Илья выглядел в этом обществе отдыхающим от занятий студентом, то Лесник вовсе не отличался от окружающей среды. Работяга работягой. Простецкая кепочка, темная спецовка, из-под которой виднелся толстый свитер, потертые джинсы. Роста он был, казалось, небольшого. Но подойдя ближе, Илья понял, что это иллюзия. Лесник был, по крайней мере, не ниже его, но за счет умения владеть своим телом умудрялся стоять так, что рост скрадывался, и он оказывался вровень с низеньким алкашом. Большаков поздоровался и принял приготовленную для него кружку.

— Пришёл, значит, товарищ-то твой, не опоздал, — с сожалением сказал куда-то в пространство опухший от нездорового образа жизни небритый пьянчужка.

Илья бегло просканировал его сознание — и мысленно содрогнулся. Всё подсознание бедолаги было забито подавленными желаниями. Больше всего ему хотелось водки, во-вторых, хотелось курить, в-третьих, давно пора было постирать истлевшие женские трусы, которые он три месяца назад нашел на помойке, прокипятил и стал носить, в-четвертых, хотелось жрать, в-пятых... но на пути этих злободневных нужд стоял колоссальный барьер, не пускавший их в маленькое светлое пятнышко сознания, которое было занято одной-единственной заботой. Купят ли ему вот эти ребята ещё кружку пива?

— Свой человек, — кивнул Лесник на алкоголика, и Большаков понял, зачем это жуткое создание тут стоит. Чтобы на свободное место не пристроился ещё кто-нибудь и не помешал разговору. А возле этого можно было беседовать о чём угодно. И еще: будь третий член компании хоть немного поприличнее, кто-то из посетителей пивбара вполне мог попытаться пристроиться за их столик четвертым. Если потесниться, место для четвертой кружки было. Но один взгляд на бомжа наводил на мысли о вшах, и даже за соседними столиками люди занимали места без особого восторга. Это ж надо было такого откопать...

Большаков с любопытством посмотрел на Лесника. Он знал, какое телосложение маскирует скромная просторная спецовка. Ночи, проведенные со своим крестным отцом, Рубцова помнила прекрасно. Они были для неё чем-то вроде награды за то, что она перестала отличаться от их теперешнего компаньона.

В лице и строении черепа, да и тела Лесника, просматривалась некоторая угловатость. Но если, скажем, лицо и фигура Борисова наводили на мысль о квадрате, то лицо Лесника ассоциировалось, скорее, с треугольником. Темные волосы коротко, по-военному, пострижены. Взгляд с прищуром, глаза светлые, гладко выбрит, слегка угловатые уши прижаты к черепу. Неприметнейшая внешность, в облике и манерах сквозит добродушие и безобидность... пока не заглянешь в глаза. Взгляд холодный, чуть уставший, сосредоточенный и насмешливый.

Попытавшись просканировать Лесника, Илья как будто налетел с разбегу на бронированную дверь. То же самое, что с Борисовым, только гораздо жёстче. Защита на всех уровнях. Как говорится, ноль эмоций, словно на этом месте и нет никого. Всё верно, Рубцова не лгала. Да и могла ли она лгать Илье?

Они чинно отхлебнули пивка, и студеный взгляд серых с голубыми льдинками глаз Лесника встретился с внимательным взглядом зелёных глаз Большакова, прикрытых модными очками с чуть тонированными стеклами.

— Что, есть какие-то вопросы, старлей? — спросил Лесник.

— А у вас, товарищ майор? — не удержался Илья.

— У меня был один, так я его уже задал, — спокойно парировал собеседник. — Впрочем, нет, есть ещё один. Ты должен был прочесть и уничтожить две подборки материалов. Ничего у себя не оставил?

— Один файл, отсканировал фотокопию вашей первой записки.

— Сотри. Без надобности. А вторую записку уничтожил?

— Обижаете.

— Да кто ж тебя знает. Ты человек неожиданный. Впрочем, человек — вообще существо неожиданное.

Большаков почувствовал, что неожиданное существо рядом с ними пытается вникнуть в то, что они говорят. Правда, с одной-единственной целью — чтобы понять, достанется ему сегодня ещё одна кружечка пивка или нет. Придется ли, значит, удовольствоваться одной или уж не экономить, гулять так гулять? Илья пообещал купить ему ещё кружку, не стесняйся, мол —и после этого третий компаньон беседой больше не интересовался. Вообще, вслушиваясь в желания и мысли дурачков и прочих умственно неполноценных, а также таких вот убогих деградировавших бомжей, Большаков давно пришел к выводу, что последней в человеке, действительно, умирает надежда. Надежда попользоваться другим человеком на халяву. Всё остальное — шаткая надстройка, без которой, как выясняется, он ещё может жить. А это — базис, незыблемый фундамент, который присутствует у самых опустившихся, не говоря уже о самых преуспевших.

— Значит, эти материалы вы оставили для меня?

— Конечно.

— Зачем?

— Хотел удовлетворить твоё любопытство, — усмехнулся Лесник. — Залезть в квартиру в отсутствие хозяина мог только очень любознательный человек.

Они помолчали, потягивая пиво.

— Вижу, что мне это удалось, — не теряя нити беседы, продолжил Лесник. — Похоже, что вопросов у тебя больше нет.

— Какое там... — уныло сказал Илья. — Вопросов навалом. Не знаю, с чего начать. Как вы узнали, что я залезу в вашу квартиру?

— А вот на глупые вопросы я отвечать не подряжался, — заметил Лесник. — Сейчас объяснять тебе это рано. Слишком долго. А со временем ты и сам поймешь.

— Тогда такой вопрос: сколько вам лет?

— Скажу. Я ишшо совсем молоденький, — дурашливо ответил тот. — Надысь сто двадцать пятый десяток разменял. Почитай, что только жить начал.

— Вы серьёзно? Одна тысяча двести сорок один год?

— Смекалистый парнишка, на десять быстро помножаешь.

Следующий вопрос Большаков задавал нерешительно:

— И много вас таких?

— Я, конечно, могу назвать тебе число, — пожал плечами Лесник, — но не ручаюсь за точность. Представь себе, что ты спросил у сотрудника ФСБ, каков численный состав его конторы. Ты поверишь в его честность, если он ответит?

— Только если он меня пошлёт на три буквы. Значит, вы объединены в организацию, и у неё есть определенная функция. Какова эта функция?

— А ты не догадываешься?

— Безопасность? Человечества?

Лесник одобрительно кивнул.

— Всепланетное ГБ, — подытожил Илья.

— Тогда уж, скорее, ПБ или ЧБ, — шутливо поправил Лесник. — Государства тут ни при чем.

— А есть какая-то структура, которой вы подчиняетесь?

— Только наш Совет.

— Кто-то, кроме вас, владеет секретом бессмертия?

— Кажется, да. Очень малочисленная конкурирующая организация. — Лесник погрозил Большакову пальцем, предупреждая следующий вопрос: — Больше на эту тему ничего сказать не могу. Другие вопросы есть?

— Почему вы держите в секрете рецепт бессмертия?

— Опять глупость спросил. Представь себе воплощенную в действительность фразу: «Ленин всегда живой».

Большаков испуганно посмотрел на собеседника:

— Надеюсь, вы не собираетесь доверить мне эту тайну? Вообще-то я трепло.

— Это пройдет, — улыбнулся Лесник.

— А зачем вам вообще нужен этот рецепт?

— Да уж не для собственного удовольствия. Малыш, мы же имеем дело с человечеством. Представь себе масштабы, уровень секретности. Ротация кадров — вещь рискованная, сам понимаешь. Если уж человек зарекомендовал себя, обидно, что он начинает дряхлеть, только-только начав интересное дело. Временные масштабы разведывательных и контрразведывательных операций, государственных спецпрограмм ведь ты представляешь себе.

— Да, все понятно. Это действительно необходимо.

— Мы не можем позволить себе такой расточительности, как стареющие сотрудники. Но я смотрю, ты слишком взволнован, много бестолковых вопросов задаешь. Сосредоточься пока.

Они заказали ещё по кружке пива, не забыв про компаньона. У напитка был приятный медовый привкус и запах.

— Но если вы работаете не на какое-то одно государство, тогда кто ваш противник? — спросил Илья.

— И это спрашивает сотрудник ГРАС? Слушай, ты сегодня определенно не в форме.

— ГРАСа, — поправил Илья. — Мы склоняем свое название. Организация мужского рода.

— Теперь можно уже не склонять, — возразил Лесник. — Ладно, сотрудник ГРАСа, все равно мы с тобой коллеги. Только почему-то ты никак не задашь единственный настоящий вопрос. Наверное, от волнения. Хотя мне казалось, я тебя подготовил к этому разговору.

Большаков попытался привести мысли в порядок.

— То есть я должен задаться вопросом, какого черта вы всё это мне рассказываете?

— Правильно.

— Спецслужба раскрывает свои секреты частному лицу или агенту другой службы в одном-единственном случае. При вербовке. Что ж тут спрашивать?

— Так. И как ты к этому относишься?

— Мне предлагается стать полноправным членом организации... включая бессмертие?

— Маленькая поправка: биологическое бессмертие. От насильственной смерти, сам понимаешь, мы не можем застраховаться. А от старости — да, это гарантирую. По крайней мере, из Бессмертных — так мы себя скромненько в своем кругу называем — никто ещё своей смертью не умер.

— Звучит заманчиво, — по-кошачьи фыркнул Большаков. — А если я откажусь?

— Во-первых, ты не откажешься. А во-вторых, достаточно того, что было во-первых.

— А если соглашусь?

— Пройдешь начальный курс обучения. Затем тестирование. Тестирование вполне можешь не пройти. Тогда уж извини... Хотя вообще-то мы случайным людям не предлагаем. Ты не представляешь себе, как давно я начал тебя готовить. Но всякое бывает. Я же говорю, человек — существо неожиданное. Впрочем, у тебя есть время подумать.

— И сколько я могу думать?

— Постарайся не слишком затягивать с ответом, — сказал Лесник с очень серьезным видом. — Больше пятидесяти лет ждать не буду.

Глава 3

КТО Ж ТАКИ В ЛЕСУ ХОЗЯИН?

— Взвесь всё как следует, — сказал Илье на прощание Лесник. — Чем более осознанным будет твое решение, тем легче тебе будет пройти тестирование. Я заинтересован в том, чтобы усилия нескольких лет, потраченные на твою подготовку, не пропали даром.

— А в чём состоит тестирование?

— Это ты узнаешь только перед самым началом.

— Хотя бы намекните, — по-детски поклянчил Илья.

— Не имею права ничего говорить на эту тему. Вообще, пока ты ещё не дал своего согласия, большая часть информации для тебя закрыта. Но на некоторые вопросы отвечать не возбраняется, раз уж я сам заинтересован... Надо будет нам ещё побеседовать. Возможно, что и не один раз. Давай махнем как-нибудь в выходной в лес на лыжах. До тех пор соберешься с мыслями. Кстати, Борисов на днях предложит тебе недельный отпуск. Отдохнуть, съездить в родное Сясь-озеро. Не отказывайся. Там мы сможем пообщаться в более спокойной обстановке, а то все на бегу.

Почти не кружась, опускался мелкий снежок. Рядом припарковалась белая «ГАЗель», из неё выскочил молодой мужик в дубленке с кожаной папкой в руке и исчез в ближайшем магазине. Лесник посмотрел на часы.

— Кстати, у тебя любимый писатель, если не ошибаюсь, Булгаков?

— Да. А что?

— Это имеет значение. Тебе легче будет понять то, что произошло. Точнее, то, что произойдет. Вечно путаюсь во временах...

Из-за угла вывернул давешний бомж с синей сумочкой. Он был такой маленький, серенький и неприметный, что Илья не сразу разглядел и узнал его.

— Речь опять-таки о способах мышления, — говорил Лесник. — Отойди вот сюда, здесь тебе будет лучше видно. Если бы на твоем месте был Борисов, он бы истолковал все совершенно однозначно, и переубедить его...

Илья, недослушав, ахнул. Маленький алкоголик решил сократить путь и пересечь улицу чуть в стороне от перехода. Он пошёл совершенно правильно на зелёный свет, когда поток машин от перекрёстка уже прошелестел мимо. Неправ был водитель джипа «Чероки», помчавшийся уже не на мигающий зеленый и даже не на желтый, а на красный свет. Бомжа он до последнего момента не видел — его совершенно заслонила белая «ГАЗель». А когда увидел, сворачивать или тормозить было поздно, да и бессмысленно. Большаков так и не разглядел, пытался ли водитель хоть что-то сделать. Кажется, всё-таки отвернул немного в сторону. Бомж только обернулся к джипу лицом и застыл как вкопанный. Страшный удар бампера отшвырнул его на несколько метров в сторону, их бывший собутыльник упал на мостовую плашмя — спиной и затылком. Илья метнулся к нему, но сделать уже ничего было нельзя. Мужичок ещё попытался несколько раз пошевелиться, а потом откинулся, изогнул спину и засучил ногами в предсмертной судороге. Через несколько секунд он застыл, изо рта его вытекла струйка темной жидкости. Отшвырнув алкоголика, джип притормозил было — очевидно, сквозь тонированные стекла пытались рассмотреть, кого сбили, — а потом прибавил скорость и скрылся. Илья повернулся к Леснику:

— Это вы организовали?

Тот посмотрел холодно, а улыбнулся даже как-то жалостливо. Но жалел он не убиенного бомжа, а дурачка Илюшку.

— Неужели ты считаешь, что мы способны заниматься такой ерундой? Прекрасно проведенная ликвидация привокзального нищего. Даже твой начальник — возвращаемся к разговору о способах мышления — даже он быстро понял бы всю вздорность этой версии. Но долго не находил бы в себе сил от неё отказаться. Надеюсь, в твоем случае всё будет проще. Пошли отсюда, нечего тут больше стоять.

Они направились к станции метро.

— Как же, как же, секретность! — ворчливо передразнил воображаемого оппонента Лесник. — Хотя ты-то прекрасно знаешь, что это существо ни черта не поняло и не запомнило. Я здесь ни при чём. Можешь считать это случайностью. А точнее, так уж у него на роду было написано. Единственное, в чём я позволил себе изменить его судьбу, — дал ему выпить пару кружек пива перед смертью.

— Чтобы уж наверняка, — подлым голосом вставил Большаков.

— Глупости, — не теряя напускного добродушия, ответил Лесник. — Мокрый снег, скорость за семьдесят, «ГАЗель»... Без пива обошлось бы. Просто он напоследок сослужил нам службу, дал поговорить спокойно. Как не отблагодарить. Да и ты теперь будешь размышлять более основательно, ведь правда?

— Это уж точно... Я так никогда не смогу: спокойно беседовать с человеком, даже с таким убогим, угощать его пивом, зная, что через полчаса его не будет... ещё и использовать его при этом... Не-ет... это дьявольщина какая-то!

— Только не надо меня демонизировать... А что касается тебя, то не зарекайся, — грустно добавил Лесник. — Лет через пятьсот привыкнешь.

— К чему?

— К тому, что они все уходят. А ты остаешься.

Они договорились встретиться в ближайший выходной и расстались в метро. Уже сворачивая в Хлебников переулок, Илья хлопнул себя ладонью по лбу, вернулся на Арбат и купил бананов. Он отсутствовал на службе ровно сто минут и возвратился, когда обед в ГРАСе был в самом разгаре.

***

На широких охотничьих лыжах, которые дал ему Лесник, легко было идти и по свежим сугробам пушистого снега, и по старому насту и скользить как по льду. Пестренький, ручной вязки свитер Лесника виднелся впереди: он шел по снежной целине, пробивая лыжню. Они отмахали на приличной скорости уже километров пятнадцать от полустанка, но Лесник не замедлял шага. С дыханием Большаков справлялся, но руки и ноги устали. Впрочем, вскоре они достигли цели: уютная полянка на краю густого перелеска. В дальнем конце её виднелся высокий пенек размером с табуретку и несколько полузанесенных снегом коротких бревнышек. Путешественники воткнули лыжи в сугроб и для уюта утоптали снег возле пенька, обмахнули «скамейки». Лесник сбил заледеневшую корочку с пенька и достал из маленького спортивного рюкзачка два термоса. Илья тоже разгрузил рюкзачок, который Лесник вручил ему на Савеловском вокзале. Закуска была вегетарианской: пакетик сладковатых незнакомых Илье орешков, салат в пластмассовых коробочках, коричневые хрустящие хлебцы.

— Вот, примерно так. Можешь уже привыкать, — сказал Лесник, разложив еду и термосы на пеньке.

— И что, все так питаются? — спросил Большаков.

— Нет, конечно. Это основная часть одной из диет. Можешь жрать, что угодно, хоть краковскую колбасу. Но тогда тебе придется регулярно проводить дополнительные процедуры очищения организма. Не самые приятные. Из широко известных способов могу назвать уринотерапию — нравится?

— Не-а, — Илья уселся на бревнышко, открыл тот термос, который стоял поближе, и на всякий случай понюхал заклубившийся пар.

— Тогда лопай, что дают.

— Ничего. На этом прожить можно, — сказал Илья, попробовав хлебцы.

— Я же говорю. Но это только одна из диет, а в ней ещё полтора десятка блюд. И вообще, главное — не то, что человек ест, а то, что он пьёт. Некоторые из бессмертных вообще ничего не едят. Только пьют. Не то, что ты подумал, а набор специальных настоев. Ну и, само собой разумеется, эликсир. Но это пуритане.

— Значит, в Союзе Бессмертных есть разногласия по вопросам питания?

— Просто, сколько людей — столько вкусов. Но путь один: поддержание необходимого баланса и нейтрализация программы старения. Вот, например, состав трав в наших с тобой термосах разный. Немножко, но разница есть. Важно время от времени получать химический стимул именно того биоценоза, в котором ты родился и где жили твои предки. Не только биоценоза, но и фациса.

— Что такое биоценоз, я представляю себе. А что такое фацис?

— Местность. У тебя в термосе ильменские травы, а у меня — наши, радимичские.

— А это где?

— Немного южнее Смоленска. Верховье и среднее течение Днепра. Через вас и через нас проходил путь из варяг в греки. Только вас, ильменских, варяги захватили раньше.

— Ведь это неправда — насчет «придите и володейте нами»?

— Процитировал ты неточно, но это неважно, потому что все равно ложь. История, сочиненная варяжскими князьями для самооправдания. Потом почитаешь подробнее, у меня есть тексты на эту тему на лазерном диске.

Солнышко светило ярко, и если бы не налетавший с востока морозный ветерок, было бы совсем уютно. Чай из трав («отравленный», как мысленно назвал его Илья) остыл до нужной температуры, он был горьковатым, имел запах сена, но приятно согревал и бодрил. После очередного глотка можно было выдохнуть в морозный воздух густое облачко пара.

— Вы сказали, что готовили меня к вербовке, — неуверенно сказал Илья. — Если не секрет, как?

— Теперь уж не секрет. Ты и сам можешь ответить на свой вопрос. Когда ты вскрывал дверь моей квартиры, что тебе больше всего хотелось узнать?

— Зачем вы внедрили в ГРАС Ирину Рубцову...

Большаков давно догадывался, а теперь понял всё окончательно. Лесник, кивнув, словно в ответ на его мысли, подтвердил:

— Осталось только отбросить из этих двух вопросов слова «как?» и «зачем?» и соединить то, что останется.

— Вы внедрили в ГРАС Ирину, чтобы подготовить меня к вербовке, — проговорил Большаков.

— И она прекрасно справилась со своей задачей.

— Сама об этом не подозревая.

— Это уж как водится.

— Она появилась у нас только за этим?

— Нет, конечно. Она выполняет много разных функций. Скажешь, она плохой переводчик? Или плохо вывела ГРАС на колонию наших давних противников под Саратовом? Вообще, мы — упорядочивающее начало, и один из наших принципов — экономия энергии. Боремся с мировой энтропией. Каждое действие должно иметь как можно больше смыслов, решать сразу несколько задач.

— Какие же задачи в отношении меня решает Рубцова?

— Могу сказать тебе, какие она уже решила. Она познакомила тебя с астомом и помогла выйти на новый уровень в умении внушать и считывать мысли. Даже на несколько уровней. Она помогла тебе избавиться от одной лишней, мешавшей тебе способности. Ты сам был слишком внушаем, впечатлителен, тебя было легко подчинить, сделать управляемым. Ты должен сам ощущать, что контур дистанционного управления в твоей психике она пережгла начисто. Тобой больше никто не сможет управлять. Даже я. — Лесник сжевал орешек, отхлебнул из термоса и продолжил: — Наконец, третье. Она помогла тебе перешагнуть через нравственный барьер, который ты сам себе установил. Я понимаю, ты ориентировался на духовные ценности касты жрецов. Но в качестве брахмана ты меня не устраиваешь. Мне нужен товарищ-лесник, а лесник должен уметь стать кшатрием, воином, если на его участок вторглись браконьеры. Или если завелся опасный хищник, нарушающий баланс в биоценозе. Этот барьер тебя сковывал, и я рад, что ты его преодолел.

— Значит, для вас человеческая жизнь ничего не стоит?

— Как тебе объяснить... Ты ведь в деревне вырос? Морковку когда-нибудь полол? Или редиску? Когда растения ещё маленькие, растут густо и друг другу мешают. Глушат друг друга. Это то, чем постоянно занимаются человеческие существа, — они глушат друг друга.

— Это я по себе чувствую. Но всё-таки морковку было жаль.

— И ты проливал слезы над каждой?

— Нет, конечно. Но было жалко каждую. Я их старался съесть. Чтобы ни одна не пропала.

— Молодец, — с иронией произнес Лесник. — Это по-нашему. А теперь вспомни нашего друга-бомжа.

— Всё время о нем вспоминаю.

— Мне его, конечно, по-человечески жаль. Но не более чем. Я утешаю себя — и тебя — тем, что эта морковка зря не пропала. Принесла напоследок хоть какую-то пользу.

Большаков ничего не ответил. Попив чай, закрыл термос, встал и, разминаясь, начал в задумчивости утаптывать снег возле своего бревнышка.

— А что будет, если я не пройду тестирование? — спросил он через минуту. — Что означало ваше: «тогда уж извини»? Меня ждет насильственная смерть?

— Только в том случае, если ты потеряешь контроль над собой и будешь приставать ко мне с просьбой проэкзаменовать ещё раз. Были такие кандидаты. Не у всех хватает душевных сил выдержать провал. Человек уже настроился, выпил эликсир первой формулы, изучил всё, что полагается, — и вдруг такой облом! Всякое случалось. А если сам дергаться не начнешь, всё останется по-прежнему. Зачем корнеплоду пропадать? Меня вполне устроит — за неимением лучшего, конечно, — если сотрудник ГРАСа Илья Большаков будет время от времени помогать мне сознательно. Понимая, что наши интересы совпадают. В том случае, когда они будут совпадать. Но вообще-то, конечно, будет очень обидно.

— У меня был один знакомый, — усмехнулся Илья. — Еврей по национальности. Так вот, когда после долгих и напряженных деловых переговоров ему не удавалось прийти к соглашению, он говорил собеседнику так культурненько, вежливо: «Очень жаль». Но звучало это как «а пошел ты на х...!»

— Представляю себе интонацию, — Лесник тоже улыбнулся. — Ну да, в общем, примерно то же самое.

«А Бессмертные владеют телепатией?» — вдруг спросил у него Большаков. Но спросил не вслух, а мысленно.

Лесник внимательно посмотрел на него, и в сознании Ильи — не в виде букв или вслух произнесенных слов, а в виде своих уже расшифрованных значений — возникли слова: «Ты что-то спросил у меня? Повтори ещё раз. Я снял экран, теперь я могу тебя слышать».

— Вы уже ответили на мой вопрос, — вслух пробормотал Большаков.

— Всё правильно. Мы можем читать мысли при желании, но большую часть времени отгораживаемся экраном. Он поглощает волны, мы не слышим окружающих, они не слышат нас. Кому-кому, а тебе не нужно объяснять, зачем это делается.

— Ещё бы! Я вам завидую. Ради одного этого стоило бы согласиться.

— Тебе нужно научиться экранировать сознание в любом случае, без всякого бессмертия. Долго ты не сможешь скрывать мысли от Ирины, ваших фокусов с револьверной структурой сознания хватит ещё от силы на неделю. Ну, максимум две. Тебе нужно уйти в отпуск. Поедешь на свою малую родину, там и потренируешься. Ты парень сообразительный, врубишься быстро. Кстати, со временем вы с Ириной этому и сами научились бы, но до тех пор, боюсь, оба станете законченными психопатами. Да и тайну Бессмертных ты должен сохранить. Денёк продержишься, а завтра Борисов тебе предложит отдохнуть.

— Кстати, о Борисове. Вы так уверенно говорите о его планах, словно он тоже в вашей организации. Иначе как...

Лесник понимающе кивнул, останавливая его.

— Как я узнал о его планах, если его сознание непрозрачно для сканирования? Не Бессмертный ли он, судя по этому признаку? А также как я узнал, что опустившийся алкоголик Федор Мокеев 20 января 2000 года погибнет в дорожно-транспортном происшествии? Или погиб? Нет, всё-таки по-русски надо говорить: погибнет, у нас нет формы «будущее в прошедшем». Черт, все время путаюсь, да ещё языковые нормы так быстро меняются, не успеваю отслеживать... А как я смог угадать, что если я в 1994 году спасу пьяную наркоманку от верной гибели, то в 1999-м она окажется способной воспринять язык болотников и научить ему Илью Большакова — моего кандидата номер один в Бессмертные? И тем самым помочь ему освоить искусство психического контакта? — Он помолчал, отпил ещё чая и продолжал: — Могу ответить только на некоторые вопросы. Борисов — не Бессмертный. Экранированная психика досталась ему по наследству от предков. Такие случаи очень редко, но бывают. Телепатией мы пользуемся не часто и при планировании своих операций на неё не полагаемся. ещё раз повторюсь: человек — существо неожиданное. Какой прок знать, о чем думает, чего хочет и даже что намеревается делать, к примеру, Ирина Рубцова? Если в следующий момент она захочет другое, думать будет о третьем, а сделает что-нибудь совершенно четвертое? Ты улыбаешься, Юпитер, значит, я прав. А между тем Рубцова мой скальпель, мой точнейший, ювелирный инструмент. Я горжусь, что вырастил такой овощ на своей грядке. Если я не ошибаюсь, Ларькин рассказывал вам, что поведением человека управляют по очереди разные центры мозга?

— Рассказывал.

— Порой при переходе контроля от одного центра к другому кажется, что человек стал совершенно другим — и даже не знаком с тем, которым он был раньше. Например, речевой центр и половой редко уживаются в согласии.

— Кроме тех случаев, когда речевой полностью подчинен и выполняет служебную функцию.

— В быту таких людей называют бессовестными. Так вот, мы не можем полагаться на знание человеческих желаний и даже намерений. Нам нужны более точные методики определения его последующих действий. И они у нас есть. Но извини, Илюша, всему свое время. Подробнее я могу об этом говорить только после того, как ты определишься с решением.

— Интересно получается, — сказал Илья. — Я соглашаюсь, узнаю довольно многое о Бессмертных. Достаточно для того, чтобы вами заинтересовались, скажем, государственные разведки. А потом проваливаюсь на экзамене — и остаюсь в живых со знанием ваших секретов. Вы не боитесь доверять мне столько?

— Во-первых, не так уж много. Я же не доверю тебе состав эликсира второй формулы, даже первой. А из чего делается эликсир третьей формулы — я и сам не знаю, в эту тайну посвящены только избранные. Во-вторых, тебе почти никто не поверит. Как ты сам любишь говорить, акулов не бывает. Это слишком страшные и фантастические твари. Слишком зубастые, слишком безмозглые, слишком кровожадные, словно специально придуманные, чтобы пугать нас, маленьких детей. Можешь написать рапорт, начальство давно привыкло к твоим приколам. Будешь настаивать — скажут, что ты переутомился, вспомнят результаты медицинских обследований, они у тебя на грани. Напиши в газету — получишь гонорар. Можешь даже написать книгу или даже целую серию книг о Бессмертных. С тем же успехом.

— Кто-нибудь да поверит, — тоном злодея-провокатора сказал Большаков.

— Да никто тебе ловушек не строит. И убивать тебя никто не будет. Но предположим, что ты случайно проболтался. И даже предположим, что неоднократно проболтался. Тебе очень быстро надоест, что некоторые из тех, кто тебе поверили — не тихие безобидные сумасшедшие, которые обожают такие истории, а серьезные люди, которые могли бы заняться расследованием истории Бессмертных, — начнут исчезать, падать с мостов в реки, резать себе вены и всякое такое. Честное слово, тебе очень быстро надоест трепаться. Потому что будет жаль прополотой морковки.

Они в молчании доели остатки салата и хлебцы, допили чай и стали собираться в обратный путь. Встав на лыжи и схватив поудобнее палки, Большаков сказал:

— Трепаться я, конечно, не собираюсь. Если неудачная попытка грозит мне только сожалением об утраченных возможностях... Мало ли у меня в жизни было обломов. Переживу как-нибудь. Я хотел бы попробовать.

— Открою тебе маленькую тайну, — произнес Лесник. — У нас две вакансии, одна в Западной, другая в Восточной Европе. Ты — кандидат на ту, что в Восточной. А другую полвека назад хотели заполнить человеком по имени... впрочем, неважно. Он не прошёл тестирование. Вёл себя после этого, с нашей точки зрения, нормально, вполне достойно для смертного. Продолжал работать в разведке, потом писал книги. Но вскоре после провала на экзамене он обронил в одной из книг такое определение ада: «Это вечное сожаление о безвозвратно утраченных возможностях». Он прожил с этим адом в душе всю жизнь. Ужасно короткую, с нашей точки зрения, но с вашей — нет, многие бы позавидовали.

— Но всё-таки... — Илья прокашлялся, потому что у него внезапно встал комок в горле. — Вы предложили мне то, о чём я мечтал всю свою жизнь. Ужасно короткую.

— Я знаю, — сказал Лесник. — Продолжим разговор на вашем Сясь-озере. Не отставай!

Он оттолкнулся палками и легко заскользил вниз по пологому склону, туда, где за редкими тополями и липами, окружавшими полянку, виднелось широкое поле.

***

В электричке Лесник вручил Илье упакованную в пластмассовый футлярчик дискету.

— Для начала, — произнес он. — Сам понимаешь, после прочтения текста на ней остаться не должно. А потом материалов будет побольше. Картинки, графики. Наберется на лазерный диск. Его переписывать не будешь, просто вернешь мне.

Большаков кивнул, взяв дискету.

На следующий день после утреннего доклада майор действительно предложил ему недельку-другую отдохнуть, съездить в родную Новгородскую область, развеяться.

— Неделю. Больше я без «Вампира» не выдержу, — согласился Большаков.

Спешить было некуда. На прощание Илья устроил своему любимцу и подопечному проверку системы. Заодно закончил читать дискету. Начал он читать её дома, на «ноутбуке», одолел быстро, хотя текст был сложный, со множеством новых, мудреных терминов.

«А вот идеи не сказать, что очень свежие», — думал Большаков, стирая содержимое дискеты. Заодно он убрал из памяти «Вампира» множество личных дневниковых записей. На всякий случай.

Он заварил себе кофе и стал по старой привычке «рассуждать руками» — набирать появлявшиеся мысли сразу в оперативную память машины. Нехитрый прием помогал упорядочить мысли, «переварить» полученную информацию. Часто, перечитывая этот текст, он удивлялся, как такое могло прийти в голову. Бывало, что смеялся над собой.

Содержание файла *.txt.

Файл записан не был.

«Некоторые тексты письма Л., адресованные мне. Он их начал писать ещё в 1989 г., когда я учился в МГУ.

В числе прочих признаков, по которым я их устраиваю, — отсутствие так называемого гуманизма. При всей моей мягкости я отношусь к людям с большим презрением. Л. говорит, что я должен научиться относиться к ним, как к растениям на грядке: определить, где сорняк, где культура, и пропалывать беспощадно. Анекдот про наркомана. Жалуется: «Сорняки замучили. Посадил на огороде коноплю, а лезут какие-то помидоры».

Мераб Мамардашвили: «Если мой народ за Гамсахурдиа, то я против моего народа». А Л. в этом конфликте за кого? Или тот Бессмертный, который у них отвечает за Кавказ? Он обязан соблюдать тонкий и точный баланс интересов примерно в такой иерархической последовательности:

1)      обеспечить выживание доверенного ему социума, если это не противоречит главной задаче Бессмертных — обеспечению выживания человечества (интерес № 0);

2)      обеспечить необходимый культурный уровень социума, если это не противоречит № 0 и № 1. «Противоречит» — это я неточно выразился, прямого противоречия быть не может, но в практической деятельности Б., действительно, бывали случаи. Не хватало сил, внимания. Приходилось выбирать между людьми типа Мамардашвили и Гамсахурдиа. «Забота о носителях культуры важна, — пишет Л. — Но если ты видишь, что в доверенное тебе стадо свиней вселились бесы и оно мчится к пропасти, ты обязан стать вожаком, главным бесом, возглавить эту гонку, потому что единственный способ их спасти — свернуть, уводя в сторону от опасного края. Ты не имеешь права их судить, нехай, мол, разобьются, раз они такие. Тебе поручено лишь сохранить стадо, и другого стада тебе дано не будет. И если при этом одна-другая неповоротливая свинья сорвется в пропасть, не вини себя ни в чем. Даже если эта свинья считалась очень культурной».

Дальше он пишет, что возможна ещё более жесткая ситуация: для того, чтобы вовремя свернуть, придется спихнуть в пропасть своего брата, у которого такая же задача, просто он ближе к краю. Если другого выхода нет, нужно делать это, не сомневаясь, потому что за потерю стада с тебя спросится в любом случае.

А дальше в иерархии, что самое странное, идёт цикл — обеспечение высокого уровня культуры объявляется необходимым для решения задачи № 0 — выживания человечества в конкурентной борьбе с другими цивилизациями. Познавать мир и осваивать окружающее пространство необходимо, иначе другие его освоят так, что смогут вытеснить нас с нашего единственного места под Солнцем — Земли. Борьба за выживание на всех уровнях: между одноклеточными организмами, между многоклеточными организмами, в том числе людьми, между небольшими группами людей (производственными коллективами, профессиональными группировками, классами и партиями), социумами и, наконец, цивилизациями. Стремление организовать всю окружающую материю по образу и подобию своему.

Ключом в этом замкнутом круге объявляется забота о сохранении социума. Достаточно сильный, жизнеспособный социум, не утративший своего места под солнцем, способен быстро восстановить и увеличить культурный слой, которым ему пришлось пожертвовать в борьбе за выживание. Наличие большого числа разнообразных социумов обеспечивает разнообразие форм сознания — одно из главных условий, необходимых для развития общечеловеческой культуры.

Поэтому Л. пишет: «Попросту говоря, Совет дал нам одну инструкцию: бегайте вокруг стада, гавкайте, не давайте ему убиться, а остальное — не ваше собачье дело». Мне-то, конечно, вспомнились прогрессоры Стругацких, но потом я понял, что это совсем другое. Б. могут выступать и в роли антипрогрессоров. Культура для них — не фетиш, а сельскохозяйственное растение. «Крестьянин может боготворить пшеницу, но по весне он швыряет её в грязь, под ноги себе, горстями. Стоит ли рыдать по этому поводу?»

Он пишет, что не надо воображать себя богом и пытаться прыгнуть выше головы. Мы не собираемся править человечеством, наша задача всего лишь обеспечить его выживание. А ради чего мы это делаем — оно как-нибудь само разберется.

Самое сложное — разрулить между интересами № 0 и № 1. Интересами своего социума и соседнего, в конечном итоге — социума и человечества. Поэтому патриоты и пастыри своего стада Бессмертные иногда превращаются в волков и антипатриотов. Поэтому они создали идеологическую неразбериху в российском Братстве, чтобы им было легче управлять.

Лесник — странное сочетание живой заинтересованности в тебе, в человеке, и абсолютного равнодушия к тебе, к человеку. Словно посмотрел со стороны на своё собственное желание служить человечеству. Вот живое олицетворение, он воплощает в себе служение человечеству. Хорошо тебе рядом с ним? Бр-р-р. Вот что я мог бы ответить.

Хотя я понимаю Ирину, которая была влюблена в него без памяти. Она обиделась смертельно, когда он сдал её Борисову. Рубцова выполнила свою главную функцию — подготовку Ильи Большакова — и больше была не нужна. А Л. ею до сих пор гордится.

Сегодня впервые за долгое время думаю об Ирине без надрыва. Ю.Н. отослал её куда-то в архив Конторы, может, по службе, но, по-моему, он просто растаскивает нас в разные стороны, подальше друг от друга. И очень правильно делает.

Какая-то легкая и радостная мысль после всего этого кошмара: «Да пусть живет как хочет!»

Мой поезд ночью.

***

Они больше делали вид, чем действительно играли. Просто сидели за шахматами, обсуждая прочитанные Ильей материалы. Большаков привёз с собой «ноутбук», на котором и читал лазерный диск Лесника. Поначалу они пробовали сразиться в древнюю индийскую игру всерьез, но Лесник всё время выигрывал, и ему первому стало неинтересно.

Даниловы — мать взяла фамилию отчима — приняли гостей радушно. Лесник им понравился, и гостеприимство не было искусственным. Илья объяснил, что приехал на пять дней отдохнуть, показать товарищу по работе землю новгородскую, порыбачить на Сясь-озере. Повышенного внимания к чужакам в деревне избежать невозможно, но если хочешь, чтобы на тебя перестали обращать внимание — не прячься. Илья нанес визиты вежливости соседям, родителям бывших одноклассников. Из его ровесников мало кто остался на селе. На рыбалку они с Лесником действительно сходили, но рыбы принесли мало. Когда они только приехали, отчим болел — сильно простудился, — но Лесник сумел своими настойками за три дня поставить старика на ноги. Тот даже порывался с ними на озеро, еле отговорили.

Сейчас отчим дремал в своем маленьком закутке, мать смотрела телевизор в горнице, а Илья с Лесником сидели на кухне.

— Ни у одного из нас нет и в принципе не может быть преемника, — негромко говорил Лесник. — Поэтому одна из задач — постараться выжить самому, как бы ни сложилась ситуация. Понятно, что Союз Бессмертных закроет брешь, но на это потребуется время, вакансии пустуют десятки лет, а цену времени мы прекрасно знаем. Нет никого, кто бы мог продолжить моё дело. Оно — моё, такое, каким я его делаю, и я за него отвечаю на все сто процентов. Такая же ответственность ляжет и на тебя.

— Именно по этой причине Бессмертные никогда не занимают видных постов? — уточнил Большаков.

— Конечно. Удачное выражение: «видный пост». Часовой на таком посту — смертник. Пост должен быть невидным. Нам нельзя пренебрегать возможностью случайного выстрела, это обойдется Союзу слишком дорого. Со времени убийства человека, известного под именем Гай Юлий Цезарь, Бессмертным запрещено занимать государственные посты.

— Он был Бессмертным?

— Да, но погиб всего лишь на сто двадцать втором году жизни. Подлинное имя, данное при рождении — Гай Луций Максим. На него несколько раз покушались, но он пользовался техниками отвода глаз, балансировал на грани. Ещё и этим дал лишний повод обожествить себя при жизни. В конце концов, когда убийцы собрались большой толпой, он не смог удержать их всех под контролем. — Лесник сделал ход и продолжал: — Поэтому пирамиды братств, которые служат нашим инструментом, обращены верхушками внутрь себя: на самые высокопоставленные должности выдвигается среднее звено, а вершина пирамиды, которой управляют Бессмертные, зеркально отражена вниз. Конечно, российским Братством управляет не дворник и не разнорабочий, а какой-нибудь скромный подполковник или даже майор. Предположим, майор службы безопасности. Нет, не я. Я же не единственный Бессмертный в Восточной Европе.

— А рядовые члены Братства, конечно, не догадываются, для чего оно служит?

—Не совсем корректно поставлен вопрос. У Братства столько уровней посвящения, что о рядовых говорить сложно, поскольку нет ряда. Есть цепочки. Какой-никакой чин есть почти у каждого. Старший помощник младшего лейтенанта. А во-вторых, Братство настолько. многофункционально, что каждый из его членов не просто догадывается, а совершенно точно знает, чему служит. В пределах своей компетенции. Так, русофил Вятич — это кличка знакомого тебе подполковника Тимашова — уверен, что оно служит величию России. Он не видит никакого противоречия в том, что руками Братства Россию несколько раз макали в такое дерьмо... Он усматривает смысл и в этой, в сущности, антипатриотической деятельности: «чтобы злее были». И ведь в чём-то он прав. Но о тех смыслах, которые вкладывают в Братство Бессмертные, он, конечно, не знает. Как не подозревает и о существовании Бессмертных. Официально я его подчиненный. Неофициально — он мой подчиненный, потому что он состоит в младшей по рангу ложе — или ветви, каких называют в российском Братстве.

Кроме чтения материалов на «ноутбуке», Илья ежедневно под руководством Лесника занимался упражнениями по созданию и удержанию на себе экрана, защищающего от сканирования мыслей.

Приезд к родителям неожиданно обернулся для Большакова неприятным психологическим испытанием. Он вдруг обнаружил, что перестал любить мать. Неприязнь к отчиму, напротив, исчезла. Обыкновенный пожилой мужик. Преждевременно постаревший: ему ещё не исполнилось и шестидесяти, а выглядит за семьдесят. В то же время мать ещё бодра и выглядит неплохо, хотя и на четыре года старше.

«Это она отца в могилу свела, — появилась нехорошая мысль. — Она и этого заездит». Илью стало раздражать в матери все: её живой, беспокойный характер, чем-то напоминавший характер Ирины, её подковырки и шуточки, её властолюбие.

Был ещё один нюанс: если в детстве он лишь смутно ощущал желания окружающих и слышал их мысли, то теперь душа собеседника была перед ним как на ладони. До встречи с Рубцовой он словно смотрел на удаленные объекты через увеличительное стекло: какие-то нечеткие, но яркие, узнаваемые предметы ещё были различимы, какие-то мелочи совсем терялись, а некоторые превращались в расплывчатые цветовые пятна, которые не удавалось идентифицировать. Астом и практика сканирования внесли не достававшую четкость, и Большакову пришлось пережить горький опыт: видеть насквозь собственную мать. Вот этого он не пожелал бы никому: всё-таки душа родительницы должна оставаться тайной. Но деваться было некуда: беспощадный ум Ильи помимо его воли проанализировал поступающую информацию и сделал вывод. Коротко его можно было бы выразить такой фразой: «Моя мать — стерва». Но мало ли кто приходит к такому умозаключению, эти слова не могут передать глубины большаковского открытия. Как и невозможно передать остроты его переживаний.

Он словно вдруг лишился её — единственной женщины, которую любил до встречи с Рубцовой. Этот «контур», по выражению Лесника, тоже оказался начисто выжженным. Утрата показалась Илье горькой буквально до слез. Часто посреди разговора или какого-нибудь занятия у него вдруг начинало щипать в глазах и в носу, он едва сдерживался, чтобы не заплакать. Потом всё как-то незаметно прошло.

Сегодня был Тот самый день. Первый день приема эликсира первой формулы. Лесник велел Большакову не обедать — Илья объяснил это старикам расстройством желудка, — а сам с утра колдовал над колбой с колодезной водой, анализ которой он сделал в первый же день и нашел её вполне подходящей. Лесник пропустил воду через специальный фильтр, выставил колбу в сени на несколько минут, чтобы охладить до нужной температуры, а затем вылил в неё жидкости из трех пробирок: две прозрачные и одну красноватую — и поместил в термостат. Через два часа Большакову предстояло это выпить.

— Я внимательно прочитал то, что касается баланса сил и развития многообразия форм сознания, — сказал Илья. — Но всё-таки, по-моему, на практике с Россией вы переборщили. Развалили систему, империя рухнула, вот-вот разложится окончательно. Вы ничего не дали России взамен.

— Примерно так же мог бы рассуждать член российского Братства второй ступени посвящения. В виде оправдания — иногда ведь хочется и пооправдываться — могу сказать, что мы не боги и не дьяволы, у нас не всё получается. Социальные структуры, в том числе созданные нами, имеют свойство развиваться по своим собственным законам. А поскольку они состоят из живых людей, они иногда вытворяют такое... Мы просматриваем, условно говоря, просчитываем на компьютере все последствия. Хотя это и не совсем компьютер, но так тебе будет понятнее. Так вот, очень трудно определить то необходимое действие, которое удержит всю систему от необратимых процессов.

На второй день, когда они рыбачили на Сясь-озере, Лесник рассказал Илье историю битвы на Чудском озере — такую историю, которой Большаков не знал. О том, как Ливонский орден, созданный в своё время самими Бессмертными, вышел из повиновения и начал поход на Новгород, неся крестом и мечом католичество через Прибалтику дальше на восток. Как Бессмертные, потеряв двух членов союза в этой борьбе, загнали крестоносцев в ловушку и вернули росам, томившимся под гнетом Золотой Орды, веру в свои силы. Бессмертным нужен был ещё один противовес католицизму на востоке. Механизм католической церкви беспощадно и успешно противодействовал всем их попыткам выработать новые способы мышления, развивать естественные науки, грозил подмять под себя все более-менее развитые страны и затормозить развитие человечества.

Православие как форма сознания не оправдало их надежд, но, верные своему принципу разнообразия, они решили сохранить его, защитив силой крепнущего Московского княжества. Однако дальнейшие расчеты показали, что Российская империя в XVI веке начнет экспансию в Азию, дойдет до Тихого океана, покорит Северный Китай и Корею, перемахнет через Берингов пролив и закрепится в Северной Америке, предоставив Южную после нескольких коротких стычек и дипломатических конфликтов Испании.

Управлять напрямую Америкой русские не смогут, но чтобы не терять своего влияния, они создадут мощное вассальное государство Апачия. Регулярная армия православного государства краснокожих под руководством военных специалистов-казаков в конце XVII века сумеет дать отпор обнаглевшим переселенцам из Западной Европы, выбив их из всех фортов. За европейцами останутся лишь жалкие крохи — несколько раздробленных колоний вдоль восточного побережья.

— И вы загубили такой шикарный план? — изумился, узнав об этом, Большаков.

— Я понимаю, что ты болеешь за геополитические интересы России. Не изжил ещё... Видишь ли, малыш, православие не открыло людям путь к научно-техническому прогрессу. А оно обещало подмять под себя огромные земли, населённые людьми, значит, определять мировоззрение этих людей. А следовательно, тормозить развитие человечества. Мы увидели, что как бы Бессмертные не сдерживали экспансию российского государства на восток, она всё равно будет идти. Сейчас, после нашего ответного хода, это оказалось не так уж и плохо. Но если б мы не помогли Колумбу организовать экспедицию... Я уже не говорю о том, что прекраснодушный мечтатель и ученый Америго Веспуччи никогда бы не смог «пробить» при каком-нибудь европейском дворе эту экспедицию. Сумел лишь Колумб, сыграв на жажде золота.

— Но Америку осваивали такими зверскими методами!.. Понимаю, я опять начал жалеть краснокожую редиску.

— В конце концов, главное, что появились Соединенные Штаты Америки — государство, руководимое братьями-масонами, которых так ненавидит Вятич. Государство, достаточно веротерпимое, чтобы обеспечить развитие таких форм сознания...

— ...которые служат основой для развития науки и техники. Всё ясно. А оно в свою очередь обеспечивает конкурентоспособность человечества среди других цивилизаций. Только других цивилизаций что-то не видать.

— А кому за это нужно сказать спасибо, ты ещё не догадываешься? Уже несколько десятков тысяч лет на Земле живет раса йети-фейри. Были времена, когда они даже выступали в роли правящей верхушки. Я говорю не про йети, конечно. Это существа служебные. Как сейчас говорят, лохи. А фейри в государстве ариев играли роль богов, верховных существ, им поклонялись и приносили жертвы. Бессмертным пришлось изучить их знания и приемы, вести длительную разведку, чтобы потом начать потихоньку выкуривать их с нашей планеты. Бессмертные натравливали на них смертных, организовывали диверсии, а несколько раз дело доходило до настоящих битв. Одна из них была недалеко отсюда, на Ильмень-озере.

— Это интересно, хотелось бы знать подробности.

— Мне тоже хотелось бы. Свидетельств осталось не так уж много, кое-какие воспоминания... Сражение состоялось за две с половиной тысячи лет до Невской битвы. Живых свидетелей сейчас уже нет. А впрочем, вот что сохранилось...

Стены кухни вдруг расплылись, словно глаза Большакова застлали слезы. Он вдруг очутился на берегу Ильмень-озера. Как он понял, что это именно Ильмень-озеро в глубокой древности, он не мог бы сказать. Очертания озера сильно изменились, оно было несколько уже, хорошо просматривался противоположный берег. Окрестности заросли камышом и ивой, а дальше виднелся плотный строй невысоких сосен. Большаков лишь отчасти присутствовал в этом мире, но все же он ощутил, что несмотря на внешнее буколическое умиротворение, пейзаж скрывает уже начавшуюся битву.

Тихий ветерок шуршал в камышах, маскируя осторожное продвижение одной... двух... трёх невидимых фигур. Где-то в лесу вдруг послышался механический лязг, и в небе пронесся некий дымящийся снаряд, очевидно, выпущенный из катапульты. Там, где он упал, раздался оглушительный взрыв, затем дикий вопль, и из густого облачка черного дыма выкатилась горящая фигурка в маскировочном костюме. Это был не человек, а какое-то низкорослое и худое существо с серо-зеленым, под цвет камуфляжа, лицом. Большаков никогда не видел фейри, но по рассказам Виталия и Ирины догадался, что это «оно и есть» (как по внешнему виду, так и по издаваемому визгу определить пол существа было затруднительно).

Горящий как факел фейри вдруг перестал кричать, деловито достал нож и, воткнув его себе в живот, стал делать харакири. Затем, однако, остановился и вновь завизжал, с ужасом глядя на свои руки и не обращая внимания на обугливающуюся спину. А после этого вновь ухватился за рукоять ножа, вогнал его куда-то совсем под ребра себе, навалился на него корпусом и забился в агонии.

Илья чувствовал, что окружающее его пространство словно вибрирует от волевого напряжения многих десятков живых существ. Они искали друг друга по мыслям, как по запаху, гипнотизировали друг друга, «отводили глаза», внушали слепоту, болевой шок и желание умереть, выскочить неожиданно на открытое пространство, немедленно покончить с собой или убить своего товарища. Прятавшиеся в зарослях люди, йети и фейри, парализовывали друг друга усилиями воли, сцепляясь на расстоянии нескольких десятков метров в клинч, как пытающиеся уйти от удара боксеры. Или как катающиеся по полу в смертельной схватке близкие по силе противники: то один, то второй оказывается на верху сила схлестнулась с силой, и исход сражения ещё не ясен.

В камышах послышались отчаянные крики живых существ, наносящих смертельные раны друг другу. Кажется, пробиравшиеся там разведчики людей наткнулись на засаду болотников и стреляли из тяжелых арбалетов то ли в них, то ли, повинуясь гипнозу, друг в друга. Через минуту ответная зажигательная бомба прилетела с противоположного холма и разлилась по камышу адским пламенем. С гудением и треском поползла в разные стороны стена огня. Крики стали совсем безумными и через несколько минут замолкли. Пламя расчистило обзор: стало видно берег и поверхность озера, они были завалены дымящимся черным пеплом так, что трудно было разобрать, где начинается вода.

Вдруг из-под слоя пепла показалась лохматая голова болотника. Хрипя, он выполз на четвереньках на берег, прополз несколько десятков метров прочь, цепляясь за дымящуюся почву перепончатыми лапами, упал и затих. Из левого бока у него торчало полдюжины коротких и толстых арбалетных стрел.

Затем противники некоторое время обменивались зажигательными снарядами катапульт, причем люди, очевидно, попадали точнее, потому что вражеский берег скоро весь был объят огнем и ответные удары прекратились. На стороне людей было больше дыма, чем огня. Видимо, там успевали тушить пламя, весь их фронт был затянут сизо-черной дымовой завесой.

Психическое напряжение ослабло, сменившись излучениями боли и усталости. Битва заканчивалась: коренное население планеты сумело противостоять зомбированию, а пришельцы оказались менее подготовленными к войне с применением технических средств...

Наведенные глюки исчезли, и Илья очутился за знакомым столом, на кухне в родительском доме.

— В общем, наши победили, — услышал он голос Лесника. — Фейри потеряли свой форпост на севере Восточной Европы. Подробнее могу рассказать, и об этом стоит поговорить, почему Бессмертные не истребили этих тварей до конца. Хотя для этого сил у них уже давно достаточно. Оказалось, они в каком-то смысле наша дальняя родня. Люди, фейри и йети — потомки одних общих предков, цивилизация которых существовала миллионы лет назад... А может, и не назад, а вперёд...

— Даже так?

— Представь себе. Но этого мы пока ещё не знаем. В отношении йети-фейри Союз Бессмертных верен своему главному принципу — поддержание разнообразия форм сознания. Дело даже не в том, что значительную часть знаний Бессмертные позаимствовали у фейри. Я хочу сказать, дело не в благодарности. Дело в принципе. Но мы следим, чтобы они не очень-то наглели. Доминировать над коренным населением Земли Бессмертные им больше не позволят.

Этот разговор состоялся вчера. Сегодня, вспомнив его за шахматной доской, Большаков спросил:

— А что же всё-таки будет с Россией?

— Ты так говоришь, как будто она может куда-то исчезнуть, — усмехнулся Лесник.

— Есть такое опасение, — признался Илья.

— Никуда она не денется. Ты просто ещё не дочитал до конца. Россия останется самостоятельным государством и ещё долго будет озадачивать мировое сообщество своими выходками. Это страна поголовного волюнтаризма и критического отношения к каким бы то ни было правилам. В этом есть определенная польза. Поначалу правила были нужны, и одной из задач Бессмертных было дать им эти правила. Но теперь люди сами придумывают себе все новые условия игры, и они все усложняются, доходя до принципа «козырной чучи». Знаешь, что это такое?

— Знаю. Анекдот. Мужик предлагает играть на деньги — кто первый крикнет: «Чуча!» Все стараются, орут «чуча!», а тот, кто всё затеял, спокойненько произносит: «А у меня козырная чуча». И сгребает бабки.

— Так вот, Россия — игрок, который может противостоять игроку с «козырной чучей».

— Для этого надо быть ещё большим наглецом или шулером. Например, поставить на кон фальшивые деньги.

— А ты как думал? — засмеялся Лесник. — Кроме того, сообщество с таким видом социальной организации, как в России, просто не может проиграть полностью.

— По-моему, у нас последние остатки социальной организации разваливаются.

— Ошибаешься — система на самом деле адаптируется к новым условиям. Просто на деле это не так красиво, как на словах. Но процесс уже близок к завершению. Чтобы тебе привести в пример из открытых материалов? Ты читал «Зияющие высоты»?

— Читал.

— Александр Зиновьев, конечно, умница. Но если даже Бессмертные иногда ошибаются, то что говорить о смертных? Зиновьев очень образно описал систему внутренней организации «социалистического» общества, назвав её социзмом. И совершенно правильно определил социзм как самый естественный и эффективный вид общественного устройства. По типу крысиной стаи. Помнишь, как члены союза художников рассказывают Мазиле о борьбе прогрессивного и отжившего в их сообществе и что он им отвечает?

— Он отвечает, что это просто борьба за право лизать задницу начальнику.

— Правильно. Зиновьев соотнес эту схему со всем обществом. Социалистическим. Назвал её социзмом и стал её клеймить. Его выставили на Запад, чтобы он посмотрел внимательно и поискал другой вид общественного устройства. Он посмотрел внимательно — и совершенно справедливо определил западный вид как завуалированный социзм. После того как зазомбированный американским братством Горбачев расшатал Советский Союз, который был очень опасен своей агрессивно-лицемерной идеологией, Зиновьев стал беспокоиться о судьбе России, звать её назад к социзму. Но если бы он вернулся сюда и пожил здесь не на гастролях, а обстоятельно, думаю, он понял бы, что система организации, по сути дела, не изменилась. Она сохранилась во всей её красоте.

— Даже задница ещё долгое время была старой; обкомовской.

— Зато лизали её с молодым задором, оттеснив стариков, свежие, полные сил кадры. Бывшие комсомольцы. А недавно и задницу обновили, теперь процесс пойдет гораздо веселее. Социзм жив, немного поменял окраску, его теперь с поправкой на идеологию можно назвать капсоцизмом, но сущность его от этого не изменилась. Морковке, правда, легче не станет. Станет труднее. Но российский социум выживет, так что философ зря беспокоится.

Подошло то время, которое было определено как час принятия эликсира первой формулы. Лесник взял термостат и ещё несколько минут охлаждал колбу в сенях. Илье он велел пока выполнять кумбхаку — дышать по системе йогов. Большаков закрыл глаза и сосредоточился. Один... два... дойдя до восьми, он задержал дыхание, затем с силой выдохнул. После шестого выдоха услышал поблизости шорох и открыл глаза.

Лесник протягивал ему колбу с жидкостью, которая за это время стала лимонно-желтой.

— Кажется, всё-таки уринотерапия, — с подозрением произнес Большаков, понюхав жидкость. — Should I kiss this piss forever?

— Нет. Хотя бы потому, что мочу пьют каждый день, а эликсир первой формулы — раз в десять лет. Пей, не тяни, быстрее отмучишься.

Илья, как было сказано, тремя большими глотками выпил эликсир. Его всего передернуло, лицо сморщилось.

— Фу, ну и гадость же! — сказал он изменившимся голосом.

— А то... — сочувственно произнес Лесник. — Утешься, повторная процедура тебе грозит не скоро. Я сам каждый раз корчусь.

— А запить чем-нибудь можно?

— Пока нет, терпи. Я скажу, когда можно будет. Пока дыши.

Большаков продолжил выполнять кумбхаку, и ему немного полегчало — в основном за счёт того, что внимание переключилось со вкусовых ощущений на поддержание нужного ритма дыхания. Через несколько минут Лесник разрешил ему хлебнуть водички, но есть запретил до утра.

Ночью у Ильи поднялась температура, а следующие два дня его донимали неожиданно возникавшие головокружения. Впрочем, это было не так уж неприятно, напоминало легкое опьянение. Лесник сказал, что Большаков легко перенес прием эликсира, потому что много лет перед этим вел довольно правильный образ жизни, занимался йогой и соблюдал соответствующую диету. По его словам, у других кандидатов в Бессмертные бывали гораздо более тяжелые «ломки».

Они продолжали занятия: чтение, обсуждение прочитанного и тренировки по удержанию защитного экрана. В первое утро после приема эликсира, позавтракав, наконец, Илья спросил:

— Вы сказали, что Бессмертные тоже иногда ошибаются. Союз как-то наказывает за ошибки?

— Это зависит от масштаба последствий. Небольшие ошибки анализируются, Совет даёт рекомендации на будущее. А за крупные ошибки могут назначить смерть.

— Ах, вот оно что... Поэтому никто из Бессмертных и не умер от старости?

Лесник молча кивнул.

— Значит, каждый рано или поздно ошибается по- крупному?

— Мы ведь тоже люди. Каждый умер в результате собственной ошибки — если включить в число ошибок собственную случайную гибель. А её, конечно, следует включить, — усмехнулся Лесник.

— Есть какой-то порядок... ритуал, что ли? Кто-нибудь пытался избежать казни?

— У Совета есть установленная традиция — провинившемуся показывают результаты его неправильных действий. Уж поверь мне, Совет может сделать это так ярко и убедительно, что желание сопротивляться своей участи у виновного разом пропадает. Жить и мучиться угрызениями совести о полях загубленной моркови? Раскаиваться можно всю жизнь — это, по человеческим меркам, лет пятьдесят — семьдесят. А представь себе бесконечное покаяние.

— Это ад. А вообще-то желание жить не пропадает? Утех, кто ещё не ошибся?

— Есть так называемый «кризис двухсот лет», когда полностью вырабатывается заложенная в генах программа жизни. Возникает желание умереть. У меня это совпало с походом князя Игоря на Константинополь. Царьград мы его называли. Примкнул к его дружине, бросался в самую гущу сражения, искал смерти... Но —как видишь... Не довелось. А после двухсот пятидесяти лет начинаешь привыкать, и самое главное — руководствуешься в своих действиях уже только рассудком, прочие центры мозга перестают вмешиваться в твоё поведение.

— Значит, жить всё-таки опять привыкаешь?

— Ты не представляешь себе, как это затягивает.

— Представляю.

— С точки зрения разума это тоже очень хорошо: раз жить хочется, есть стимул работать точно. Поэтому мы стараемся не ошибаться.

В последний день отпуска Илья и Лесник вышли ещё раз прогуляться на берег Сясь-озера, давшего название деревне. Полузаметённая тропинка шла через пустырь и сворачивала к основной группе домов — Даниловы жили немножко на отшибе. Сойдя с тропы, можно было шагов через пятьдесят выбраться на толстый лед. Что они и сделали. Идти стало легче.

— За что был приговорен к смерти мой предшественник? — спросил Большаков.

— За Чечню. Не рассчитал последствий государственной политики в отношении этого народа.

— Но вы сказали, что его уже тридцать лет нет в живых, а война началась недавно...

—...и не скоро кончится. Да, у нас наказание опережает преступление — точнее, его последствия. Но вот тут ошибок не бывает. Я уже говорил, наши методы определения будущих событий очень точные. Да впрочем, что я темню, дам тебе ещё дискету. Когда вернешься в Москву, прочитаешь. Знак запомнил? Ну-ка, воспроизведи.

Большаков снял варежку и нарисовал пальцем на снегу широкое, словно придавленное сверху, «М», к середине которого снизу был как бы прицеплен огромный плюс. Днем раньше Илья видел этот знак на одной из записанных на лазерном диске иллюстраций.

— Нормально. Главное — пропорции соблюдены, — одобрил Лесник. — Я спрашиваю потому, что этот символ может тебе пригодиться в работе. Мало ли что... Мы за четыре тысячи лет всякой разной нечисти немало по шеям накостыляли. Иногда оставляли им на память о себе вот этот символ. Чтобы не наглели, не забывались. Те же йети, например. Если бы у Ларькина было с собой изображение этого символа во время командировки в Саратовскую область, то сейчас бы поселения болотников возле Сеславина уже не было.

— Почему?

— Йети эвакуировали бы всю свою колонию... Если людей мы иногда жалеем, то с нелюдями вообще никогда не церемонились.

Лесник очень уместно смотрелся со своей простецкой физиономией, в старенькой солдатской ушанке и выцветшем светло-зеленом бушлате на фоне полузанесенной снегом ивы на берегу старого русского озера. Трудно было поверить, что в этом мужичке есть что-то необычное. Если бы не его взгляд. Глаза у него тоже были под стать холодному озерному льду.

— Это что же, «черная метка» какая-нибудь? — спросил Большаков.

— Ага, что-то наподобие. Запомни, пригодится.

— Уже запомнил.

— Теперь поговорим о том, чем ты будешь заниматься. Ты уже в курсе, что часть работы вместо выбывшего выполняю я, часть — другие Бессмертные, постепенно ты примешь все это в свои руки и под свою ответственность. Не сразу. Но у тебя есть возможность выбрать несколько проектов самостоятельно, заниматься тем, чем хочется. В каком-то смысле — творить мир по своему желанию. Точнее, исправлять его. Советуясь с нами, конечно. Чтобы не наломать дров. В большинстве случаев можно заранее рассчитать, «чем слово наше отзовется».

— Я бы хотел похерить атомную энергетику, — с готовностью высказался Большаков.

— Интересный проект. Для начинающего вполне посильный. Ломать ведь — не строить. Представь, что ты защищаешь свой проект перед комиссией Бессмертных. Изложи вкратце свои основания.

— Мне кажется, они очевидны. Радиоактивные изотопы в природе встречаются в рассеянном виде, их распад не приводит к цепной реакции, а значит, не ионизирует окружающие вещества до уровня, угрожающего здоровью. Человек добывает изотопы урана и плутония, превращает их в другие изотопы и использует для взрывной или промышленной самоподдерживающейся ядерной реакции. Причем ещё неизвестно, что хуже. Для увеличения числа боеголовок есть какие-то барьеры, политические ограничители. А число промышленных ядерных реакторов насчитывает уже многие тысячи, и оно неуклонно растет. Самая большая опасность в том, что человек ещё не научился утилизировать ядерные отходы. Каких трудов и затрат стоило создание центров по уничтожению химического оружия — так это семечки. Это химия, а не ядерная физика. Радиоактивные изотопы заражают всё, с чем соприкасаются: воздух, воду, землю. Всё становится в той или иной степени радиоактивным. Конца у этой цепочки не видно, а реакторы всё работают. Мне кажется, человечество тут запустило механизм, который рано или поздно его убьёт. Периоды полураспада слишком велики, чтобы полагаться на естественные процессы. А промышленных технологий искусственного превращения радиоактивных веществ в нерадиоактивные у нас нет, и вряд ли они скоро появятся. Мы закапываем ядерные отходы в землю, перекладывая решение проблемы на потомков. Циолковский говорил, что Земля — колыбель человечества. Значит, мы устроили отхожее место под кроваткой своего ребенка — и никак не можем понять, что в этом такого стыдного и преступного? Не можем, хотя это просто как дважды два на уровне здравого смысла. Но тут вмешиваются групповые интересы десятков тысяч людей, уже работающих в атомной энергетике. Хорошо организованный ядерный монстр не дает общественности осознать всю опасность продолжения работы АЭС. Даже Чернобыль нас ничему не научил. Мирный, блин, атом... Простите. В данном случае групповые интересы резко противоречат общечеловеческим. Тезисы, хорошо осознаваемые и доказываемые на бытовом уровне, на государственном уровне вдруг перестают осознаваться. Мы настолько глупеем на правительственном уровне, что пренебрегаем даже безопасностью страны. Ведь и коню понятно, что достаточно удачного попадания одной, самой обычной боеголовки в какой-нибудь из энергоблоков какой-нибудь Балаковской АЭС... Всё это — результат экономической аферы, безмозглой попытки получить непосредственную прибыль от научных исследований. С тех пор наука шагнула вперед, появились новые способы добычи энергии, но выморочный научно-военно-промышленный комплекс, лоббируя свои интересы в правительстве, живет и продолжает загаживать окружающую среду. Слова «могильник», «захоронение» — они указывают на то, чем станет вся Земля в будущем, если не дать по мозгам людям, ставящим групповые интересы выше общечеловеческих. Неразумно прекращать научные исследования, пусть реакторы в лабораториях работают. Но промышленный ядерный монстр должен умереть.

— Аминь, — закончил Лесник. — По-моему, убедительно. Только тебе нужно будет сдержаться, убрать излишнюю эмоциональность, а так, в целом, неплохо. Вот этим и займешься.

— А как?

— Для начала есть Интернет. Следующее звено — газеты и журналы, книжные издательства. Подготовим общественное мнение. Если уж мы делаем на него ставку, начать лучше с Запада, там это инструмент политики. В отличие от России, где власть держится на штыках и «самой козырной чуче». Начнем с Западной Европы, перекинемся на Штаты, а уже они общими усилиями выкрутят руки российскому ВПК. Конечно, одних выступлений в прессе будет мало. Кого-то придется зомбировать, кого-то — заинтересовать материально. Кого-то, в конце концов, столкнуть с небоскрёба. А лучше всего, конечно, — пара небольших аварий на АЭС с отчаянной шумихой вокруг них. Не морщься, пожалуйста, это как встречный пожар запустить от заранее прорубленной просеки. Главное — остановить их. Ведь ты этого хочешь?

— Ещё бы.

— Прекрасно. Похоже, твоего негодования для начала хватит. Хотя вообще-то нами должна руководить не ненависть к чужой глупости, а собственное ясное понимание проблемы. Ну, ничего.

Они уже возвращались по протоптанной в снегу тропинке к дому Даниловых. Некоторое время шли, погрузившись каждый в свои мысли.

— И долго у России ещё будет такая ублюдочная политическая система? — спросил вдруг Большаков.

— Это зависит не столько от нас, сколько от самой России, каждый социум сам себе выбирает тот тип социальной организации, который ему больше подходит. Значит, российский социум достоин своей формы правления. Если уже больше тысячи лет каждый отдельный человек, приходя во власть, становится варягом и начинает ощущать себя чуждым всем оставшимся внизу племенам... Древлянам, украинцам, башкирам... Чеченцам. Которые, кстати, чем-то напоминают мне варягов. Так что всё может быть, не фыркай. Россией уже управлял грузин, а вскоре после него — человек, в общем-то, татарских кровей.

— Не пугайте, — сказал Большаков.

— Ты ещё не преодолел собственные групповые предрассудки. А чужие критикуешь. Групповые интересы — как программа или часть программы, блок или файл, паразитирующий на отдельном человеке. Когда группа людей осознает общность интересов, программа складывается воедино и начинает работать. Появляется лидер...

— Тело программы.

— Или, скажем, запускной файл. А к другим лидер обращается по мере необходимости — и они исправно откликаются. Тебе нужно будет научиться отслеживать и нейтрализовывать в себе групповые интересы, потому что полностью избавиться от них ты не сможешь. Интересы этнических русских, интересы крестьян по происхождению, интересы интеллигентов по образованию, интересы сотрудников ФСБ...

— Я понимаю. Должны остаться только интересы человечества.

—...которые ты, опять-таки, сможешь осознать и реализовать только в составе группы — в Союзе Бессмертных.

Содержание файла 1244.txt Записан 1 февраля 2000 г. Стерт 2 февраля 2000 г. Восстановлен не был.

«Я некогда встречался с неким Б...

4       (крест) — гармония.

3 — естественная убыль, незавершенность, оставляющая место для развития.

5       — избыток, насилие (насильственная смерть, а в других случаях — переход на следующий структурный уровень).

Банальное «дважды два четыре», оказывается, магическая формула! Смешно.

Как же это всё разложить по полочкам-то...

Однажды мне за кружкой пива

Сказал знакомый чародей —

По-моему, сказал красиво —

И про меня, и про людей:

«Не Бог — причина всех страданий,

Не правит нами черный князь,

Есть только след твоих деяний,

Причинно-следственная связь».

***

Не успел Большаков вернуться, на него накинулись со всех сторон. Ларькину срочно был нужен очередной анализ квартирной статистики, Рубцова просила немедленной консультации по дешифровке текстов, а у Ахмерова закапризничал бортовой компьютер «Победы». Илья был просто нарасхват. Работал он, как всегда, быстро. До обеда успел расправиться с проблемами Рената и дать несколько предварительных советов Ирине.

Рубцова смотрела на него с изумлением, причину которого Илья хорошо знал. Едва он закончил объяснения, Ирина произнесла с наигранным простодушием:

— Ой, Илюшка, ты знаешь, я тебя... не слышу!

Первый раз в жизни Илья с удовольствием встретил её наивный взгляд и оценил по достоинству её имидж простушки. Раньше все портила способность ощущать протянувшиеся из-под овечьей маски щупальца хищного и жадного любопытства. Теперь ничто не мешало насладиться её актерской игрой, которая только разумом осознавалась как актерская и не давила на психику своей фальшью, диссонансом между внешним и внутренним. Была ещё одна причина, по которой он примирился с рубцовскими штучками. Но её следовало осмыслить, Большаков в тот момент только смутно ощутил, что она появилась.

— Да, что-то со мной случилось. Я теперь тоже не слышу окружающих, — спокойно сказал Илья.

Он выдержал испытующий взгляд Ирины, прекрасно зная из прошлого опыта, каким она его видит: аккуратненький интеллигентный мальчик, честный, умный взгляд через очки, лицо человека, не способного врать, даже не подозревающего о том, что на свете есть ложь.

Большаков предложил Рубцовой какое-то время поработать самостоятельно, а сам занялся поручением Ларькина. Ирина ушла, в определенном смысле, ни с чем. Илья не слышал, чем заняты её мысли, но не трудно было догадаться, что это совсем не шифры. Основная профессиональная черта разведчика — любопытство, а если к тому же разведчик — женщина, её любопытство достигает космических величин.

«Надо будет как-нибудь незаметно сдать ей секрет щита, а то изведется вся, — сочувственно подумал1 Илья. — ГРАСу не нужны неполноценные кадры. ГРАСу нужны полноценные кадры. Проговорюсь об основных принципах за три-четыре разговора, а тренируется пусть сама. Научится. Она девка упорная, к тому же её будет подстегивать тот факт, что я умею что-то, чего не умеет она. Быстро освоит».

Неожиданное холодное спокойствие, с которым он размышлял об Ирине, неприятно кольнуло его, ещё раз напомнив о том новом, что появилось в его отношении к Рубцовой... да и не только к ней.

Он едва успел завершить первый этап выборки данных для капитана, как в «бункере» вновь появилась Ирина.

Защитный экран удерживался на Илье постоянным подсознательным усилием. Большаков не убирал его ни на секунду, но всё-таки, когда дверь ещё только открывалась, он уже знал, кто за ней появится.

«О боги, до чего же она предсказуема, — мысленно застонал он. — Это даже скучно. Сейчас потащит трахаться. Будет меня исследовать под микроскопом. Стоп, это даже в каком-то смысле интересно: сумею я удержать экран во время полового акта?»

— Илюш, — виноватым голосом произнесла Ирина, прислонившись спиной к двери, — у меня не получается. Знаки не систематизируются ни по одному из параметров, которые ты назвал. Или я что-то не поняла. Ты не мог бы отвлечься на минутку и мне помочь? Мне кажется, в библиотеке будет удобнее.

— Я ещё не закончил работу для Ларькина, — с простодушным видом сказал Большаков. — Мне осталось трудов минут на двадцать. Позанимайся пока сама, а?

Убийственный взгляд Рубцовой был ему ответом. «Трус, — читалось в нем без всякого астома и телепатии. — При чем тут работа? При чем тут Ларькин? И что значит «сама»?!» Ирина отделилась от двери и приблизилась к пульту, засунув кулаки прямых, почти не согнутых в локтях рук в карманы джинсов.

«Поза сексуальной агрессии, — отметил про себя Илья. — ещё немного — и она меня изнасилует прямо здесь. Хватит кокетничать, пора соглашаться».

— Иду.

Он поднялся из-за пульта, и Рубцова сделала строевой шаг назад, пропуская его перед собой, как конвоир арестованного. Проходя мимо Ирины, Илья заметил, как изменилось выражение её лица: глаза с томной поволокой, ноздри чувственно подрагивают, во всем облике зловещее высокомерие-— некоторые женщины именно так пытаются изобразить пик сексуального влечения. Тело Рубцовой, как послушный и точный прибор, настраивалось на новый вид работы. Похоже, Лесник был прав, называя её своим ювелирным инструментом.

Содержание файла 1501.txt

Записан 1 февраля 2000 г., стерт 2 февраля 2000 г., восстановлен не был.

«Неужели нормальные люди каждый раз сношаются с такими ощущениями? Кошмар! Словно в тулупе и трех презервативах одновременно. Как они могут так жить? Ничего не зная об ощущениях партнерши, вынужденные догадываться по звукам и дыханию, по мышечной реакции и визуально... А то и вербально обращаться: «Да что ты его без толку теребишь? Сделай мне вот здесь, вот так и вот так... Теперь хорошо, большое спасибо». Ё-моё, как так можно? Я восхищаюсь человечеством и не понимаю, как оно умудряется в таких условиях увеличивать свое поголовье. Я бы так не смог.

В этот раз смог только потому, что у меня есть опыт, я владею собой. А если бы я был неопытный мальчик? Да у меня... Бли-ин... Вот-вот: первая палка блином. Раньше я только логически понимал, зачем люди напечатали столько литературы по этому вопросу. Теперь лучше прочувствовал её необходимость.

Щит я, по-моему, удержал. Иринка обломилась.

И всё-таки. Несмотря на успешный опыт.

Надо как-то сформулировать.

Десять минут сидел в трансе после того, как сформулировал. Почему это меня так поразило? Наверное, потому что предвидеть и понимать головой — это одно, а пережить и прочувствовать — это совсем другое. Привыкнуть надо. Надо привыкнуть.

Короче, вывод такой: я уже больше не человек. В каком-то смысле. Почему это связано с отсутствием способности любить, я не знаю, не осмыслил ещё. Но то, что связано это факт. Поначалу меня потрясло моё открытие. Нехорошо как-то стало. Сейчас уже привык.

Что-то Л. говорил о пережженном блоке.

Да, это не прежнее легкомыслие, не то, что было раньше. Тогда я в принципе мог любить, хотя мне не знакомо было это состояние. Я повесничал и ни о чем не задумывался. Теперь уже все, амба. Эта сторона человеческой жизни для меня не существует, хотя биохимически, как показала практика, у меня все в порядке, функционирует исправно. И как всякий х(ард), имеет свои потребности, которые придется не без удовольствия удовлетворять. Но софт уже несколько иной.

Биологическая победа: для того, чтобы одолеть врага, надо его просто пережить. Он уже в гробу, а ты ещё нет. Значит, ты выиграл. Чем-то напоминает буддизм.

Эликсир первой формулы, конечно, гадость, но он дает организму хорошую встряску, мобилизует его собственные защитные и очистительные системы. За счет их усиленной работы происходит некоторое омоложение организма. Я это чувствую по себе. Да и Л. сказал, что одно принятие эликсира прибавляет пять лет жизни.

Настоящее биохимическое перепрограммирование производит эликсир второй формулы, который пьют раз в три-четыре года. Негативные последствия Э2Ф устраняет эликсир ЗФ, принимаемый после него каждый раз с интервалом в пятьдесят дней. Перестав принимать ЭЗФ, Бессмертные рискуют через сто — двести лет заболеть тяжелыми, неизвестными смертельными заболеваниями. Без Э2Ф они начали бы стареть, а без Э1Ф могли бы умереть от обычных человеческих болезней.

Л. говорил, что у меня должен через неделю начаться самый пик действия Э1Ф. Может, я все ещё чересчур впечатлительный, но мне кажется, он уже начался. «И стоило жить, и работать стоило». Легко как-то все получается.

Самое главное — душевные силы не тратятся больше на собственно поддержание физического существования. Всю жизнь на меня словно давил атмосферный столб, было тяжело просто продолжать быть на этом свете. Очень часто хотелось подохнуть, и хотя во мне жажды жизни не меньше, а наверное, даже больше, чем у нормального человека, часть энергии всегда тратилась на нейтрализацию стремления к вечному покою. Теперь этого стремления нет, и мне очень легко. Может быть, это одно из проявлений щита?»

***

Соскучившись по «Вампиру», 1 и 2 февраля Большаков почти не отрывался от него. Играл очень мало: за двое суток от силы полчаса. Просто удивительно, но ему не хотелось. Раньше он прятался в виртуальных мирах от реального, не подвластного ему и неумолимого. Теперь он ощутил возможность воздействовать на этот огромный неповоротливый механизм, нашел рычаг и точку опоры и словно высунул голову из виртуального убежища.

Он расправился с делами быстро и выкроил время поработать с дневником: какие-то записи стер, какие- то — восстановил, перечитал и тоже стер. Отформатировал прочитанную дискету Лесника. Записал несколько новых дневниковых файлов.

Содержание файла *.txt.

Файл записан не был.

«Дочитал и стёр. Воспроизводить в любом виде запрещено. All rights reserved. Священная тайна.

Какая, к дьяволу, тайна! 90% информации есть в открытых источниках, даже в научно-популярной литературе. Всё дело в том, как изложены и освещены факты, какие делаются выводы.

Энергоинформационная картина строения Вселенной.

Забавно: я тоже стал трудоголиком.

Общая мощность электромагнитного излучения человека составляет около 150 вт. Мощность типового ПК — 200 вт. Вполне сопоставимые величины. Но дело не только в излучении. Взаимодействуют информационные системы, у них тоже есть своя тактовая частота. Они могут работать в диссонанс, а могут — в режиме взаимной настройки. Давно замечено: машине не безразлично, кто за ней сидит. В присутствии некоторых людей многие программы работают в необычном режиме, с ошибками, даже зависают.

Our PC's are incompatible.

Наводки от такой мощной и сложной информационной машины, как человеческий мозг, влияют на данные, записанные у него в генах. Влияние это двоякое, как и всякий мутагенный фактор. Иногда записывается очень полезная информация. Иногда — ошибки, ведущие к сбою всей программы развития потомка.

Мы пишемся, как на кассете,

В пространстве, в людях и в себе.

И оставляем нашим детям

Дорожки записи в судьбе.

Такие исследования, действительно, проводились. «Князь мира сего». Некто Г. Климов. Работал на американцев. Занимался, как и мы, всякой чертовщиной. Колдунами, сатанизмом, психами. Подошел к выводу, что напряжённая интеллектуальная деятельность сопровождается генетическими сбоями дегенеративного характера. Тяга к суициду, половые извращения, психические заболевания. Но природу этого явления не понял, ударился в бесовщину. Нашел, что есть нечто, но истолковал все в духе библейских текстов («Есть Христос!» — на большее фантазии не хватило), фактически призвал к возрождению инквизиции. Обратный Ренессанс. Очевидно, потому что сам по всем признакам маньяк. Таких медом не корми, дай кого-нибудь зарезать, кастрировать или сжечь заживо. Перетрудил, как говорится, головку. Выкачал из американцев немало долларов, пока они не поняли, кто он такой. После того как его поперли из ЦРУ, стал писать книги.

Таким болванам уже давно возразили Стругацкие своим «Миллиардом лет до конца света». Суть их возражения хорошо передает одно высказывание Рената: «Ты боишься, что если выйдешь на улицу погулять, то тебе настучат по яйцам? И что же теперь делать? Заранее настучать себе самому по яйцам и сидеть дома?» Г. Климов как раз это и предлагает. Как будто мало такие ребята наломали дров в Средние века.

А надо изучать взаимодействие информационных систем: электронных, нейронных и биохимических. Выявить закономерности и научиться их использовать. Не забыть при этом, что есть ещё такая неорганическая информационная система, как Земля-матушка.

Похоже, у меня появился новый огромный компьютер. Шесть миллиардов юнитов. И даже возможность переиграть. Только если я сделаю слишком большую ошибку, переигрывать будут другие. Всё-таки это жизнь, у неё свои правила».

Глава 4

ТЕСТИРОВАНИЕ

Содержание файла *.txt

Файл записан не был.

«Они предпочитают действовать чужими руками. Руками смертных.

Текст № 1 — волновая картина мира.

Текст № 2 — энергоинформационная картина мира.

Текст № 3 — группы и программы разных уровней.

Текст № 4 — история форм сознания.

Жаль, что ничего нельзя... All rights reserved. Да ладно, просто не буду записывать этот файл, и всё. Слишком привык думать руками, надо же как-то осмыслить.

Текст № 2. Вот, значит, как они представляют себе Землю-мать. Если отвлечься от мудреной терминологии типа «ноопространственные слои», «ГЭ-таблицы», от всех этих «С-точек» и «R-точек», то это что-то напоминающее винчестер. Hardware. Железяка. А роль софта выполняет история. Если я правильно понял. Хотя и это сравнение хромает, а значит, от лукавого.

Но нечто подобное записи, действительно, происходит. То, что уже произошло, никуда не исчезает, остается в записанном на Земле виде. Это очень важно. Иначе не понять следующего хода. Бессмертные могут каким-то образом вмешиваться в прошлое, изменяя ход истории. В тех случаях, когда им совсем уже не нравится, как развиваются события.

В уже записанной игре берется отдельный юнит и производит совершенно другое действие, другой ход. Хорошо рассчитанный, с заранее продуманными последствиями. Так часто бывает: исход всей игры зависит от того, насколько удачным был вылет твоего бомбардировщика, победил твой танк какую-нибудь паршивую вражескую колесницу или обломился, не сумел взять город. Когда ты ещё построишь другой танк... Появляется другой вариант игры — те же города, похожие юниты — может быть, где-то небольшие отличия. Не говоря, естественно, о том главном, ради которого ты и переигрывал.

Существование параллельных миров предполагалось гипотетически, на их наличие в действительности указывали некоторые исторические случаи.

Некий джентльмен в Америке, например, в середине XX века не смог вовремя вернуться домой, приехал днём позже — и шокировал всё своё семейство. Потому что, как оказалось, днем раньше он всё-таки приехал, как и обещал, и теперь сидит в своем кабинете, занимается делами. Зайдя с супругой в кабинет, джентльмен действительно застал там себя самого с кипой деловых бумаг. В том, что это был именно он, не было никаких сомнений. Произошла немая сцена, после которой ранее приехавший вариант джентльмена с тихим шипением растворился в воздухе.

Юнит явно случайно переместился из своего, параллельного, мира. Небольшой сбой программы. Скажите спасибо, что система вообще не зависла. Впрочем, Земля, очевидно, винт очень мощный, способный прочихаться и не в такой ситуации.

Такое знакомо: вдруг появляется изображение юнита, которого здесь отродясь не бывало и быть не должно. Бывает, сэр. А всё-таки она вертится.

Вселенная тогда похожа на Интернет, а Солнечная система — на локальную сеть. Но на те уровни человечество пока не вышло.

Важно другое: ясна причина существования множества параллельных миров. Их создают своей деятельностью Бессмертные. Они это осознали сразу и были не в восторге. Их больше устроил бы один, «правильный» вариант, чем тысяча в чем-то неправильных.

Но у мира свои законы, им пришлось на это пойти. Опять же принцип разнообразия. Попробуй уничтожь цивилизацию, которая существует в тысяче экземпляров.

Вот это вмешательство в мироздание, ни фига себе... Это тебе не ядерная энергетика.

Существование N-ного количества параллельных миров, записанных на один-единственный винчестер под названием Земля, порождает множество сбоев. В результате ошибок системы появляется возможность случайно попасть в другой мир. И не вернуться. Бессмертные иногда возвращают таких бедолаг, но не всегда это удается, и далеко не все случаи они могут отследить. Тем более если юнит переместился в своем автомобиле на середину Атлантического океана и утонул — в таких случаях им чаще всего просто по фигу.

Существуют временами возникающие (Т-зоны) или постоянно существующие (С-точки) места перехода из одного мира в другой, из одного места в другое, из одной эпохи в другую. Техника перехода следующая: параметры юнита в ячейке базовой таблицы с одними координатами стираются, а в другой ячейке с другими координатами записываются все данные этого юнита. Он исчезает в одном месте и появляется в другом.

При желании можно просто стереть, но тогда возникнет нежелательный конфликт с системой, которая может хватиться пропавшего юнита. С такими вещами лучше не шутить, все под Богом ходим. Похожий конфликт возникает в случае дублирования юнита.

Как я понял, ноопространственные слои записаны на небольшой высоте над поверхностью Земли. Можно подняться на самолете, случайно залететь в Т-зону и оказаться в другом времени. Такие случаи зафиксированы в огромном количестве, теперь я лучше представляю себе механизм этой аномалии».

***

Ирина долго не могла привыкнуть к новому, недоступному для сканирования и внушения Большакову. Несколько упражнений, о которых намеренно проболтался Илья, частично удовлетворили её любопытство. (Лесник одобрил его инициативу, подтвердив, что рано или поздно Рубцова сама достигла бы такого уровня.) Илья дал Ирине понять, что он сам изобрел эту систему защиты. Нескромно, но зато конспиративно. Рубцова стала смотреть на старлея с небывалым раньше почтением. Хотя подкалывала и показывала норов по-прежнему.

Всё же их отношения не могли не измениться. Не было больше палачей и жертв, судей и виноватых, рабов и хозяев. Были два, хотя и вредных по характеру, но дружелюбно настроенных человека. Два ироничных и насмешливых товарища, много раз выручавших друг друга — но совершенно друг от друга свободных. И такие отношения теперь вполне устраивали их обоих.

Содержание файла *txt.

Файл записан не был.

«Поглощая квант света, электронная оболочка атома переходит в возбужденное состояние, на другой энергетический уровень. Находится в таком состоянии некоторое время и, излучив квант света, возвращается в исходное…

Груз, укрепленный на нити — маятник, — половину пути разгоняется, накапливая в самой нижней точке траектории максимальную кинетическую энергию, полпути замедляется, набирая в самых верхних наибольшую потенциальную. Хранилище энергии. Механический колебательный контур.

Электрический колебательный контур — это самое гениальное изобретение начала века. Больше всего мне нравится тот момент, когда конденсатор уже разряжен, а катушка за счет наведенной индукции продолжает гнать электроны дальше, вновь заряжая конденсатор. Своеобразное таинство природы. Очень сексуально.

В таких контурах энергия хранится, постоянно превращаясь из одного вида в другой. И излучается в пространство в виде электромагнитных волн, которые, встретив на своем пути другой колебательный контур, совпадающий по частоте, могут его слегка возбудить. Немного раскачать маятник.

Мозг. Миллиарды биоэлектрических колебательных контуров разной амплитуды, частоты и назначения. Сотни психических контактов в день с раскачкой или торможением внутренних маятников. Требуя внимания, человек вольно или невольно просит у окружающих энергии, потому что, настраиваясь на его частоты, они начинают своими излучениями раскачивать его маятники, расходуя энергию своих собственных. Переход на чужую волну — это всегда «ущерб» себе и «подарок» другому.

Ораторы. Актеры. Политические деятели.

Требуя согласия, мы требуем, чтобы другие раскачивали наш маятник.

Вот тут я нашел, как мне казалось, нестыковочку. Получалось, что, срывая злость на других, мы не можем таким путем «вампирить». Можем максимум запугивать их этим, чтобы они начали соглашаться. Почему же многим людям для поддержания жизненного тонуса достаточно самого скандала?

Спросил у Л., он мне напомнил, что есть ещё биохимия. Оказалось, всё просто. Выделяются ферменты, вызывающие удовольствие. Биохимическая раскачка своих собственных контуров. Я совсем забыл про молекулярный уровень, а там тоже много интересного.

Тепловая энергия — колебательное движение молекул.

В случае с музыкантами, особенно хорошими, происходит обмен. Какой-то чудик на концерте «Машины» увидел своим третьим глазом тянущиеся к Макару от зрителей энергетические потоки. Обозвал Макара вампиром. Но чудик просто не видел энергетические потоки, которые в форме музыки шли от «Машины» к зрителям. Надо было сначала обзавестись четвертым глазом, а потом уже вякать. Или просто научиться слушать музыку, а не заниматься фигней на концерте.

Возбуждают и раскачивают маятники зрительные впечатления (красивая женщина, танцевальные или эротические движения, мимика и т.п.). Женщине раскачивает маятник мужчина, уделяя ей внимание. В любой форме. Желательно в денежной. Не говоря уже о той, единственной, которую только и признавал поручик Ржевский.

И вот тут, пытаясь обобщить все прочитанное в тексте № 1, я сделал самое кислое для себя открытие. Оказывается, я всё-таки раньше был религиозным человеком, богоискателем в душе. А после прочтения текста N° 1 боженьке как-то не осталось места в картине мироздания. Сплошные вибрации и колебательные контуры. А смысл?

Глядя на то, как она идет, я возбуждаюсь, оказываю ей внимание, это возбуждает её — и мы поддерживаем друг в друге эти колебания, эту энергию, превращая её из одного вида в другой: взгляд, движение, возбуждение, гормон, пот, запах, возбуждение... движение... А где же душа?

...Долго пытался уловить образ, вспомнить, что мне все это напоминает. Вспомнил. В UFO-2 «Terror from the deep», когда берешь штурмом подводную базу поганцев и добираешься, наконец, до штаба, где сидят самые крутые и злобные лобстермены, есть такая штуковина, называется, если я не ошибаюсь, Alien Power Source. Выглядит примерно как насос или поршень.

Точнее, несколько поршней, вставленных друг в друга и непрерывно качающихся в сложном ритме. Прикол в том, что эта штуковина имеет знакомые обтекаемые очертания и выкрашена в нескромный сиренево-фиолетовый цвет.

Это называется «привет от художника», такие примочки довольно часто встречаются в играх. То бабочка необычной расцветки, но что-то неуловимо знакомое. Присмотришься, а это ни дать, ни взять разверстая, вернее, расправившая крылья, вагина. То ещё что-нибудь. В общем, ребята сами не скучают и другим не дают…

Так вот, картина мироздания в исполнении Лесника со товарщи напомнила мне вот такую сложносочиненную залупу, которая размеренно дрочится, невзирая на все происходящее вокруг, и, судя по всему, намерена этим заниматься вечно. Если, конечно, не шарахнуть по ней из какой-нибудь тяжелой соник-пушки.

Чем я недоволен? Чего ради вдруг занялся богоискательством? Наверное это, естественно для человека, рано потерявшего отца. Синдром сироты. Очевидно, я подсознательно рассчитывал найти в этих текстах боженьку. Оказалось — ни хрена. Папа, где ты? Неужели меня породила вот эта мерзкая фиолетовая штуковина, самое отвратительное в которой — то, что она бездушная и безмозглая?

Грош цена моему прежнему атеизму.

Пожаловался Леснику, он сказал спокойно и немного сочувственно: «Одна-единственная поправка. Земля, она, конечно, неразумна, но нельзя считать её совсем уж неодушевленной. Это непрактично, потому что так можно лишить себя её энергетической поддержки. А мироздание в целом — да, тут ты прав, оно к нам равнодушно».

Он говорит, что тестирование — это не экзамен, это какое-то психологическое испытание, и оно никогда не бывает одинаковым. Рассчитывается Советом Бессмертных индивидуально для каждого абитуриента. Интересно, какую поганку они мне приготовят?»

***

— Ну, какие успехи-то? — спросил Борисов. По его интонации слышно было, что ничего нового он от своего заместителя услышать не рассчитывает.

Ларькин посмотрел на майора вообще без всякого выражения.

— А никаких, — сказал он устало.

— Жмуриков добавилось? — с утвердительной интонацией распространил его ответ Борисов. — А ясности пока нет…

— Да вы сами всё знаете. У меня новостей не прибыло.

— С другой стороны, никому, кроме тебя, я это дело поручить не могу. Урками ты один из нас профессионально занимался. А там какие-то мафиозные стычки.

— А я уже и так всех, кого смог, задействовал. Ренат делал анализ строительных материалов, из которых построены дома.

— Слыхал. Ну и?

— Да, в общем, ничего особенного. Токсинов не выделяют, радиоактивность в пределах допустимого, для здоровья не опасны. Но всё-таки из такого песчаника дома обычно не строят.

— Это как-то относится к делу?

— Не знаю, — вздохнул капитан.

Откинувшись на спинку массивного стула, он продолжал:

— Что с Ириной произошло на прошлой неделе, вы уже знаете?

— Так и не смогла войти?

— Ни в один из трёх домов. Больше я не буду туда её возить. Хотя пока она здесь, она храбрится, злится на себя и сама туда рвётся — надеется взять реванш. А на месте сразу тошнота, истерика, на третий раз даже сердечный приступ. Это у неё-то, с её здоровьем. Она же здорова как... — Ларькин запнулся.

— Корова, — махнув рукой с зажатой в ней дымящейся сигаретой, подсказал майор. — Всё равно другого слова ты не подберешь.

— Ну, а Большакова не было, — продолжал, кивнув, Виталий. — Надо будет его как-нибудь свозить. Но ведь он тоже парень нервный. Да и не в форме был в последнее время.

— Вернулся вроде бы отдохнувший. Ты не замечаешь?

—Да, похоже, отпуск пошел ему на пользу. Это вы удачно придумали.

— По-моему, это ты придумал. А ещё мне кажется, что ты просто боишься подступиться к нему, стесняешься загружать работой. Скажешь, нет?

— Нет, просто он занят всё время. На меня же и работает.

— Ну-ну... Как всё-таки личные отношения мешают служебным. Значит, «нехорошая квартирка» — это ещё цветочки, — задумчиво продолжал Борисов. — У нас вот, можно сказать, объявился целый нехороший квартальчик.

— Я этого так не оставлю, — пообещал капитан. — Я найду, кто там воду мутит, маньяк-домовой или простые смертные. Только мне нужно время.

Майор не стал напоминать Виталию о том, что каждые две недели полузаброшенные старые дома, о которых они говорили, уносили новую жертву. Просто пожал плечами: ладно, мол, время так время.

Содержание файла *.txt

Файл записан не был.

«Все четыре текста перекликаются между собой, но первый больше связан со вторым, а третий — с четвертым.

Весь третий текст посвящён самоопределению человека. От слова «предел», «граница». Умению ограничить себя. Не стремиться заполнить собой всё окружающее пространство. Найти своё место в какой-нибудь социальной структуре и служить ей. А если подходящей не нашлось, организовать новую структуру — и опять-таки служить ей, потому что когда человек служит структуре — это нормально, а когда структура служит человеку — это нездоровое положение вещей.

У Льва Толстого всю жизнь были проблемы с самоопределением. (Как и у А. Зиновьева.) Даже быть господином ему было тягостно. Западло ему было отдавать часть харда между ушами под те программы, которые полагается иметь на винте помещику. Его «Я» (его-эго) было таким огромным, что рамки господина своих крестьян были ему тесны. Равно как и рамки учителя, писателя, отца семейства и т.п. Он тяготел к тому, чтобы быть богом. Как ещё понять это подражание Христу в его непротивлении злу насилием, если не как попытку самому стать богом? А ведь он эту ересь ещё и другим проповедовал. Правильно его от церкви отлучили.

Зиновьев посвятил теме самоопределения в качестве бога целую книгу «Иди на Голгофу». Достоевский в «Бесах» вплотную подобрался к этой теме и разгадке тайны Христа. Но ему не хватило смелости сформулировать свои выводы не намеками, не расплывчатым образом Кириллова, а прямо.

Долгожданный мессия был посвящен в тайны Б. (Wow! Бес — смертные! Во даёт великий и могучий! Теперь я буду именовать их СБ — Союз Бессмертных, они же Служба Безопасности, они же Смертные Бесы.) СБ и запустили всю эту карусель. Им нужна была новая форма сознания, новая культура, которую они потом заботливо выращивали, выводя новые сорта.

Шестьсот лет спустя, рассчитав наперед, что христианство вполне в состоянии покорить и унифицировать весь мир, а значит, нарушить принцип многообразия и затормозить развитие человечества, они с помощью астома закрутили ещё одну карусель, очередной встречный пожар.

Мусульманство не оправдало их надежд. Они поставили было на православие, но и оно стало давать не те плоды. Только протестантизм СБ оценили более или менее удовлетворительно и занялись строительством масонских братств, опутавших вскоре весь мир.

«Вскоре» — это через несколько столетий! Я уже мыслю масштабами СБ и даже ассоциирую себя с ними. Так, думая об их борьбе с католической церковью, в которой Рим не всегда терпел поражение, я чуть не написал было: «немало они нам крови попортили».

Забавно Л. Толстой описал масонские братства своего времени. Жалкие напыщенные людишки, воображающие, что движут историю. Конечно, где уж ему, живому богу, было втиснуть свое колоссальное «Я» в узкие рамки масонского «мы». Он предпочел социальный ноль. Впрочем, его предвзятость стала притчей во языцех.

Возвращаясь к Толстому: ни один отдельно взятый человек не сделал так много для подготовки Второй Российской Смуты, как он. Разве что член СБ Парвус... но и ему, пожалуй, далеко до Льва Николаевича.

Дело в чём: ни одна сложная молекула не может проявить своих свойств, если составляющие её атомы вообразят себя молекулами и разлетятся к чертовой бабушке. В частности, не сможет зародиться органическая жизнь.

Социум имеет совершенно новые по сравнению с человеком качества, но для того, чтобы он сложился, человек должен предоставить часть своего мозга под программы, работающие на благо социума.

Я всё время сбиваюсь на текст № 4... Собирался же писать о третьем.

Третий текст целиком посвящен теме файлов, паразитирующих на отдельном человеке на благо группы. Если угодно, теме дракона.

Умудренный печальным опытом нашего века, А. Зиновьев хотя бы не проповедует и не предлагает другим быть «самостоятельными государствами» и «богами». А к чему приводит толстовская проповедь непротивления злу насилием, мы хорошо знаем по своей стране. Если одного примера мало, вспомним, что было в Индии. Оказалось, ненасилием вполне можно разрушить старый социум, но невозможно создать нового. Сторонники Ганди тысячами погибали под дубинками полицейских, оставаясь верными принципу. Но когда Индия добилась независимости, Неру понял, что принципом нужно поступиться. В социальном смысле непротивление оказывается нулём без палочки. А папочка, оказывается, нам ой как нужна...

Россия — страна, где особенно велик, просто огромен процент людей, у которых проблема с самоопределением. Страна тотального волюнтаризма. Стандартный ответ на любое созидательное предложение: «А пошел ты...» Никто не хочет ограничивать себя до служения хотя бы какому-нибудь делу.

«Никто» — это явное преувеличение. Надо называть хоть какой-то процент, тогда будет трудно придраться. Например, 99% компьютерщиков — отъявленные жлобы. Это так же верно, как то, что 90% школьных учителей — законченные неудачники.

Как всё изложенное относится ко мне?

Надо победить в себе все групповые интересы, кроме интересов СБ, объявляемых интересами общечеловеческими. Как это он сказал — интересы интеллигентов по образованию? Расстаться с ними, а заодно и с идеалами интеллигенции теперь, после Третьей Российской Смуты, мне будет особенно приятно. Проклятая гнилая прослойка.

Что там дальше? Групповые интересы сотрудников ФСБ? А вообще, есть такая служба? Кто-то работает на русскую мафию, кто-то — на американцев, а некоторые даже на чеченцев... Эти уже вообще последние шакалы.

Л. пересказал несколько историй, которые с возмущением поведал ему В. Оказывается, ЦРУ подкармливает нашу контрразведку борзыми щенками. Американцы «сдают» ФСБ ненужных агентов — лохов, которые за гроши готовы продать родную мать и сами идут на вербовку. Они набрали такого дерьма превеликое множество, а некоторых вербуют чисто формально, с одной-единственной целью — чтобы сдать их российским коллегам. Для укрепления дружбы и Мирных отношений. До какого позора Контора докатилась... Причем по собственной воле, у руководства КГБ было в своё время много возможностей всё переиграть. Они не захотели. Испугались третьей мировой войны. Видны ушки, вернее, рожки СБ. Бесы Бесами, но вы-то тоже вроде как должны защищать интересы российского, как любит говорить Л., социума. Ну, теперь вместе со всем народом Контора сосет... гуманитарную помощь.

Российский сосиум.

Борисов возмущен. Летом Ларькин и Ирина привезли из Саратова миллион баксов. В октябре Рубцова сдала шестьсот штук зеленых (наследие Шаттла). В ноябре я отрапортовал, что у нас есть в Лондоне вклад ещё в два лимона капустой того же сорта (всё равно бедняга Расторгуев уже вряд ли сможет ими распорядиться). Итого, в общей сложности три с половиной миллиона неподотчетных долларов. Шеф говорит, что ГРАС превращается в мафиозную контору. Но ни одну сумму он не может сдать начальству, не вызывая при этом вопросов и вполне обоснованных подозрений. Ни за одно из этих дел мы Седьмому не отчитались.

А по-моему, нормально. Нам ведь нужны средства на оперативную работу? Мы же их не на...

Ну, хорошо, за исключением меня, я — несознательный элемент.

Мы же их не на проституток тратим.

Каждый зарабатывает, как умеет.

Насколько я понимаю, интересы СБ и ГРАСа не сильно противоречат друг другу, и мне вряд ли придется действовать во вред товарищам. Не могу себе представить такую ситуацию.

Между прочим, СБ по-своему скромны. Всячески открещиваются от руководящей роли в истории и нарочно не увеличивает численности своего Союза. Чтобы не впасть в соблазн. А при численности в три сотни человек даже с помощью разветвленной структуры братств, сект и герметических кружков они не могут контролировать все процессы. Человечество развивается если не вполне свободно, то во всяком случае самостоятельно. Себе СБ отводит роль группы клеток мозга, отвечающих за инстинкт самосохранения; Понятно, что эта функция должна быть очень мощной, особенно в критических ситуациях. И особенно если учесть, что, по мнению СБ, в отличие от отдельного человека, человечество не имеет права на смерть».

***

В отношениях Ларькина и Большакова с самого начала была доля соперничества. Вероятно, зачинщиком был Илья, который постоянно, вольно или невольно, подначивал Виталия, вызывая его на спор и пытаясь доказать кому-то, что если уж он и не сильнее Ларькина, то во всяком случае, умнее. Большаков привык быть самым умным в школе, в учебной студенческой группе, а вот рядом с Виталием это далеко не всегда получалось.

Поначалу, когда они ещё только познакомились, Илья счёл было Ларькина глуповатым битюгом — надо сказать, эта роль Виталию, с его простоватыми манерами и масштабными физическими данными, всегда хорошо удавалась. Большаков отнесся к прибывшему из управления по борьбе с организованной преступностью капитану снисходительно: «мент он и есть мент, с кем поведешься, оттого и наберешься» — и даже не потрудился скрыть своего отношения. Виталий просек ситуацию с ходу — и чуткий компьютерщик очень быстро ощутил его насмешку: ну-ну, мол, задирай нос, паренек, задирай, посажу я тебя при случае в лужу.

Илья удивился — и ринулся в бой. И потерпел первое поражение, по крайней мере, по части эрудиции. Ларькин оказался более образованным и начитанным, а немалый жизненный опыт позволял ему вести спор увереннее, спокойнее и точнее. От полного разгрома старлея спасло только то, что их основные профессиональные знания лежали в разных отраслях: один царил на просторах химии, биологии и медицины, второй прочно закрепился в бастионе физики и информатики.

То, что после этой большаковской конфузии их отношения переросли в надежное профессиональное сотрудничество людей, знания которых дополняют друг друга, — заслуга прежде всего Ларькина, сумевшего сделать вид, что ничего не произошло.

А может быть, прав был Виталий, когда говорил, что любой мужчина с здоровой эндокринной системой устроен так, что он постоянно, хотя и не всегда в явной форме, борется с каждым из остальных мужчин за обладание всеми женщинами мира, и что для этого ему вовсе не требуется присутствие какой-то конкретной женщины. Конкретная, появляющаяся в пределах досягаемости самка выполняет лишь роль катализатора в этой борьбе.

Рубцова стала для них мощнейшим катализатором. За полгода её службы в подразделении Борисова отношения Виталия и Ильи превратились в очень напряженные. Порой Илья вёл себя настолько вызывающе, что они, может быть, даже подрались бы, если бы капитану при этом было с кем драться. Даже неделя большаковского отпуска и его охлаждение к Ирине ничего не изменили. Путь из пропасти наверх иногда бывает очень тяжелым.

Впрочем, было бы несправедливо отмечать только физический перевес Виталия и, соответственно, его благородный отказ от использования этого перевеса. К чести Большакова надо сказать, что он ни разу не употребил против капитана своих гипнотических способностей. Наоборот, несколько раз он в ущерб своим отношениям с Рубцовой «дал ей по мозгам» за зомбирование Виталия, так что и она, в конце концов, решила отказаться от этого нечестного приема.

Но всё-таки... Соперник в любви. Да ещё такой, которому отдают предпочтение... Нет, Большаков совершенно не был готов к тому, что Совет Бессмертных выберет именно Виталия в качестве проверочного инструмента для того психологического испытания, которое ему предстояло пройти. Видно, так уж судьба сложилась.

***

Была уже середина февраля, прошли первые оттепели — и вновь; ударил мороз. Но всё равно было очевидно, что зима близится к финалу.

В середине дня Большаков решил уделить полчаса дневнику, законспектировать свои размышления по поводу четвертого из давно прочитанных и стертых текстов Лесника.

Для начала, по ассоциации с темой: «Мировые религии. История форм сознания» — он вспомнил и записал увиденное и услышанное на Арбате. «По Арбату бродит благообразная старушка и кричит страшные слова: «Православная вера — полтора рубля!» Надо же было так назвать газету...»

Илья набрал последнюю фразу и задумался.

Снаружи защелкали клавиши цифрового замка, дверь «бункера» отворилась, и в компьютерном центре появилась голова прапорщика Ахмерова.

— Илюш, объясни, что такое обязательный человек?

— Обязательный человек, — рассеянно, не глядя на Рената, ответил Большаков, — это такой, который, обещав прийти в двенадцать, обязательно припрется в пол-второго.

— Ты серьёзно? — не поверил Ахмеров.

— Извини, Ренат, — Илья оторвал, наконец, взгляд от экрана и посмотрел на друга. — Я пошутил. Обязательный человек приходит вовремя. И всегда выполняет обещания. Как наш майор.

— Ага, я так и подумал, — Ренат исчез.

После его ухода Илья ещё некоторое время отсутствующе смотрел на дверь, потом усмехнулся и напечатал: «Кризис 200 лет — переходный возраст (с этого света на тот)».

Он опустил руки и посидел ещё немного, затем решил: «Нет, надо сосредоточиться. Что-то сегодня мысли всё не о том. Что там интересного было в тексте?» Пальцы его забегали по клавишам, и на экране возникли слова: «Один из СБ, незабвенный Мойша, прожил почти тысячу лет и покончил с собой от разочарования, просто перестал принимать эликсир. Следует ли этот случай отнести к ошибкам? Очевидно, следует».

Большакову сегодня с самого утра было как-то не по себе, работа валилась из рук, сосредоточиться не удавалось, мысли расползались. В результате его бесплодных попыток справиться с собой текст обогатился ещё одной строкой:

«Moodak — человек настроения».

После чего Илья вздохнул и опять отвлекся от своего опуса. На этот раз он задумался так глубоко, что незаметно для себя начал ковырять в носу. ещё через десять минут Большаков опомнился и, сказав себе: «Ладно, осмысливай то, что осмысливается» — стал быстро печатать дальше.

Содержание файла *.txt

Файл записан не был.

«Если разобраться, возможность достичь бессмертия есть у каждого. Причём не одна. Таких возможностей, по крайней мере, три:

1)      биологическое бессмертие — передача генетической информации потомству;

2)      бессмертие в памяти других людей — известность, передача из поколения в поколение информации о тебе лично, о том, какой ты был, твоих поступках и т.д. (запись на другого человека);

3)      творческое бессмертие — самовыражение в научном или художественном творчестве, запись на какой-то материальный объект.

Да, всё это — не то, о чём побуждает нас мечтать инстинкт самосохранения. Но теперь, взглянув с точки зрения СБ на каждую отдельную человеческую жизнь, я не вижу особого смысла в индивидуальном бессмертии. Какой бы яркой ни казалась окружающим судьба иного человека, любой из нас достоин только одного чувства — жалости. Если вообще достоин хотя бы какого-нибудь. Но жалость — не повод для бессмертия.

Дети, слава и творчество. Первая из доступных людям возможностей ближе женщинам, вторая и третья — мужчинам. У них есть три шанса, три пути — так какого черта ещё...»

***

Размышления углубившегося в работу Ильи прервал телефонный звонок.

«Кто бы это мог быть? Свои вроде все дома... А, Ларькина нет. Наверное, он».

Но это оказался Лесник, неизвестным способом узнавший телефон «бункера» — у Большакова он номер не спрашивал.

— Здравствуй, Илья. Хорошо, что ты на месте.

— Да я почти всегда на месте. Здрасьте. Этакий, знаете ли, наместник.

— Хорошо. Было бы обидно, если бы ты именно сейчас куда-нибудь отошёл.

— Что-нибудь случилось?

— Только то, что должно было случиться. Помнишь те старые дома на Стромынке, которыми занимался Ларькин?

— Видел только на фотографии. Местонахождение знаю примерно. А в чем дело? Почему «занимался» — в прошедшем времени?

— Потому что он залез куда не следует и попал, наконец, в ловушку. Я бы рассказал тебе подробности, но у меня очень мало времени на объяснения, — Лесник говорил очень быстро. — А вот у тебя его нет совсем, если ты рассчитываешь спасти коллегу. Сам он уже оттуда не выберется. Связаться с ним ты не сможешь, а через несколько минут его начнут убивать.

— Кто?

— Те, кого он ловил. Вышло так, что поймали они его. Я знаю, о чем ты подумал, Илюша, но майору сообщать бесполезно. Только хуже будет. Из смертных есть только один человек, который имеет шанс спасти Ларькина, — это ты. Так вот, слушай внимательно, потому что я сейчас сформулирую задание Совета Бессмертных, назначенное тебе в качестве испытания. Ты слышишь меня?

— Да.

— Так вот: ты не должен спасать Ларькина, если хочешь стать Бессмертным. Понял?

На несколько секунд Илья онемел, а потом медленно и зло произнес:

— Не ожидал от вас такого гадства... Хотя, казалось бы, всего можно было... Но заманить в ловушку Ларькина...

— Чудак, — торопливо заговорил Лесник. — Отключи эмоции и поверь: никто из нас Виталия в ловушку не заманивал. Просто его судьба так сложилась, понимаешь? Вспомни того нищего, на него тоже никто покушения не организовывал. Я тебе намекнул тогда, как мог — а каким именно будет задание, я не знал. Мне казалось, что ты уже должен был понять за это время... Это обычная судьба, уготованная смертным людям, ты должен научиться воспринимать её спокойно. Кем бы ни был этот смертный. Дошло? Ничего не предпринимай. Это и есть твое задание. Не выдержишь, начнешь суетиться — пеняй потом на себя. Тогда лучше забудь всё, о чём мы с тобой говорили. Учти, твое поведение будет отслеживаться и оцениваться. И последнее, что ты должен знать: исходов может быть не два, а больше. Не просто: смертный Большаков и живой Ларькин или один бессмертный, другой мертвый.,.

— Ясно. У меня может не получиться, и тогда может быть мертвый Ларькин и смертный Большаков.

— Не просто смертный, а тоже мертвый.

— А вот это вы зря сказали.

— Ничего я не сказал зря. Головой думай, стоит ли рисковать, головой, а не чем-то ещё. Всё. Я уложился в отведенное мне время, даже осталось несколько секунд. У тебя есть вопросы?

— Что за дома на Стромынке? Это нечестно, я не...

— Дорогу знает Ахмеров. Всё?

— Кто угрожает Виталию?

— Нет времени объяснять. Как только я положу трубку — твое время пошло. Последний совет: малыш, не глупи, подумай хорошенько. Всё!

Раздались гудки. У Ильи было ещё столько вопросов... Но тестирование уже началось. ещё не успев положить телефонную трубку, Илья начал медленно вставать. Поднявшись с кресла, он задержался на секунду у пульта «Вампира», пытаясь сообразить, не забыл ли чего-нибудь. Он вышел из текстового редактора, не записав начатый файл, а затем бегом бросился к двери.

Принятие решения произошло необычным для него способом. Чаще всего, особенно в последнее время, он пытался логически взвесить альтернативные варианты, просчитать возможные последствия. Теперь было несколько иначе: словно управление перешло от одного Ильи Большакова, у которого ещё не было окончательного решения, который только-только собирался все взвесить, к другому Илье Большакову, у которого решение уже было и обсуждению не подлежало. Позже, вспоминая этот момент, он сравнил его с приёмом револьверной защиты от зомбирования. Выполняя это упражнение, Илья чувствовал себя акробатом внутри стального колеса. Он словно хватался руками и упирался ногами в перекладины и рывком проворачивал это колесо вместе с собой. Неслышно щелкал барабан невидимого револьвера, зомбированный участок сознания уходил в сторону, прочь от управления, а на его место всплывал другой, свежий и самостоятельный.

Нечто похожее произошло и в этот раз, с той разницей, что Большаков не делал никаких сознательных усилий, всё совершилось неожиданно для него самого. Словно изнутри появился какой-то другой, деятельный Илья, о существовании которого Илья-логик и не подозревал, оттолкнул логика в сторону и принял ответственность на себя. Он уже знал, что именно нужно делать, и не собирался размышлять на эту тему. Его интересовал только вопрос: «как?»

Большаков быстрым шагом спустился в мастерскую. Ахмерова там не было, но из-за двери, ведущей в гараж, слышалось негромкое пение. Илья рванулся в ту сторону.

— Ренат, «Победа» на ходу?

— «Победа» всегда на ходу, — ответил Ренат, удивившись такому вопросу.

— Запрягай свой автомобиль, и поехали.

Большакову некогда было объясняться с Ахмеровым, и он сопроводил свои слова волевым импульсом и мысленным приказом: «Не рассуждать. Выполнять приказание». Ренат шагнул к автомобилю. Открывая дверцу, он всё-таки спросил:

— Поехали-то поехали. А куда?

— На Стромынку. Ларькин в опасности.

— А-а... — протянул Ахмеров и больше уже ничего не спрашивал. Илья сел на переднее сиденье. Ренат нажал кнопочку на пульте дистанционного управления. Ворота гаража неторопливо раскрылись — Большакову эти секунды показались самыми томительными. Ему хотелось выскочить из «Победы» и подгонять бесконечно медленно движущуюся стальную дверь пинками. Наконец машина рванулась вперёд.

Но Всемирный Закон Подлости продолжал действовать. Ученые называют его законом Мерфи и формулируют так: «Если какая-нибудь неприятность может случиться — она случается». Не успели грасовцы проехать и двадцати метров, как тут же нашлось препятствие, способное задержать их на несколько драгоценных минут. В тесном и длинном проходном дворе, через который только и можно было выехать из гаража особняка на улицу, опять против всех правил припарковалась опостылевшая «тойота».

Ее хозяин, любвеобильный бизнесмен, уже однажды пригодился грасовцам, невольно выполнив для них роль прикрытия. Поэтому майор Борисов не разрешал своим гипнотизерам внушить любителю японских машин и русских женщин, чтобы он забыл дорогу в их проходной двор. «Авось, ещё когда-нибудь пригодится». Теперь он не пригодился, а совсем наоборот. Иногда мимо «тойоты» ещё можно было проехать, но именно сегодня автомобиль был оставлен особенно небрежно. Илья на секунду откинулся на спинку сиденья и выругался, готовясь выпрыгнуть из машины и бежать разбираться с бизнесменом.

— Спокойно, — сказал Ренат. — У нас лошадей хватит.

«Победа» уткнулась в бампер «тойоты», взревела двигателем и вытолкала её впереди себя из подворотни. Ренат чуть пошевелил рулем, и последние пять метров серебристая машина впереди них пробороздила задним крылом по кирпичной стене. Впредь будет дураку наука. Весь этот процесс происходил очень шумно ещё и потому, что на «тойоте» немедленно включилась сигнализация. Отпихнув в более просторном дворике препятствие вбок, они выехали на улицу.

В этот момент на приборной доске загорелась сигнальная лампочка, мелодично просигналил зуммер. Очевидно, майор Борисов обнаружил пропажу сотрудников и решил узнать, куда это они нацелились. Он мог просто увидеть, как они выехали: окно его кабинета выходило в первый, глухой дворик как раз над дверью гаража.

Большаков взял телефонную трубку и услышал голос Борисова, в котором только сдержанным пунктиром было обозначено беспокойство.

— Илюш, куда это вы направились?

— На Стромынку. Виталию грозит смерть.

Майор за два года совместной работы научился не спрашивать, откуда Илья получает информацию.

— Ты уверен, что вы справитесь без меня?

— Я ни в чём не уверен, Юрий Николаевич, — сознался Большаков. — Но если не справлюсь я, то не справится никто.

— Вот как, — констатировал майор. — Пусть кто-нибудь из вас будет на связи. Держите меня в курсе.

От «Победы» в ахмеровском броневике остался только кузов, да и тот был обшит изнутри подкладкой из легких, но прочных сплавов. Начинка была современной и мощной, так что до Стромынки они домчались без проблем. По дороге Большаков несколько раз пытался вызвать Ларькина по рации, но капитан на связь не выходил.

Свернули во двор, увидели ряд громоздких старомодных пятиэтажек, которые были знакомы Илье по фотографиям.

— Тормози! — крикнул Илья Ренату, включая установленный на машине небольшой, но очень мощный локатор. Каждый из них, уходя на задание, брал с собой радиомаячок, на случай непредвиденных обстоятельств. По его сигналам Илья надеялся определить местонахождение Виталия. Но сигналов маяка на нужной частоте не оказалось. Илья переключился, на всякий случай, на резервную: и там царило молчание.

— Может, он выключил маяк? — предположил Ренат и сам себе ответил. — Да нет, с какого это вдруг перепуга... Он же не дурак.

— Не дурак, — машинально подтвердил Илья.

— А может, его там нет? С чего ты взял, что он здесь?

Большаков пристально посмотрел на дома и подумал.

— Он там, — уверенно сказал он и вышел из машины. — Черт с ним, с локатором.

Направляясь к ближайшему из заброшенных домов, он снял защитный экран и сосредоточился. Когда Илья это сделал, ему показалось, что зловещие дома едва заметно переменили свой облик. Размеры, количество этажей, окраска в целом остались прежними… Впрочем, нет. В некоторых местах наведенный из астома слой прикрывал огромные куски стены с отвалившейся штукатуркой, из-под которой выглядывала темная, похожая на черный гранит поверхность.

«Что за чертовщина? — подумал Илья. — Словно где-то рядом сидит мастер внушения и делает этим развалюхам макияж из астома. А вот и целое окно на втором этаже нарисовано. На самом-то деле нет там никакого окна».

Он сосредоточился на образе и индивидуальности Ларькина, пытаясь нащупать хотя бы слабые всплески его биополя. Поначалу Большаков ничего не ощущал, но потом откуда-то со стороны центрального из трех домов донесся знакомый сигнал. Илья подавил все свои мысли — он прекрасно умел «не думать о белой обезьяне», — чтобы не мешать мозгу настроиться на нужную волну. Он смог воспринять и расшифровать неуверенные, сбивчивые сигналы психики Ларькина — и содрогнулся.

Виталий был, как принято говорить, без сознания. Но эта расхожая фраза может ввести в заблуждение, если понимать её буквально. Это не означает, что Ларькин не испытывал и не излучал никаких эмоций. Его мозг ещё жил и, как мог, работал. Потом, придя в себя, человек не вспоминает эти переживания, они остаются в подсознании.

В клетках ларькинского мозга, ответственных за дыхание, билась тревожная информация о нехватке кислорода, сердце капитана работало с перебоями. Что-то смертельно опасное угнетало и давило его, высасывая жизнь из сильного тела Виталия. Его органы восприятия были отключены, и в разноголосье излучений не координируемых больше участков мозга Большаков уловил слабые сигналы ларькинского «Я».

Ослепшее и оглохшее, оно словно металось по темному лабиринту, пытаясь найти выход к свету. Это был уже не сильный, уверенный в себе великан, а заблудившийся в лесу маленький мальчик, замученный вдобавок смертельной тоской и мечтающий только об одном: чтобы его выпустили из мрака — или уже дали умереть спокойно. Если бы он только мог сбросить навалившуюся на него убийственную тяжесть, которая насильно, жуткими неотвратимыми ударами загоняла его в небытие!

Илья побежал к среднему дому. Приблизившись к нему, он увидел на двери единственного подъезда тяжелый навесной замок. Он остановился, а затем быстрым шагом стал обходить дом, разыскивая тот путь, которым проник внутрь Виталий. Скорее всего, это было полуподвальное окно с выдавленным стеклом.

Большаков спустился к окну, залез в него, осмотрелся, близоруко щурясь, в темном подвале и спрыгнул с подоконника в чавкнувшую под ногами грязь. В ту же секунду у него по всему телу пробежали мурашки от густого нечеловеческого рева, раздавшегося из темного угла неподалеку. Он обернулся — и увидел, как оттуда на него с фантастической скоростью надвинулась совершенно жуткая светящаяся харя. Она чем-то напоминала львиную морду, но состояла из фосфоресцирующих пятен, вместо глаз были какие-то бельма, а растопыренная дыбом грива закрывала остальное тело... Если оно вообще было.

Успей психика Ильи вовремя отреагировать на это нападение, он бы, наверное, умер на месте от разрыва сердца. Но Большаков никогда не отличался хорошей реакцией. Он не успел ни испугаться, ни предпринять какого-нибудь ответного действия. А когда адреналин всё-таки хлынул в его кровь, дыхание перехватило, а волосы на голове зашевелились — критик в мозгу, отвечавший за проверку информации, поступающей от органов чувств, успел доложить ему, что жуткая харя, зависшая в полуметре от его лица, есть не что иное, как наведенный из астома глюк. Поэтому Большаков не умер, а успокоил участившееся дыхание, непроизвольно пригладил волосы и, повернувшись спиной к продолжавшей утробно хохотать роже, двинулся прочь, нащупывая дорогу в грязи.

Пол подвала был залит, очевидно, канализационными стоками. Ильей вдруг овладела дикая злоба и обида на Бессмертных. Он совершенно забыл, что они не сделали ему ничего плохого, наоборот, предупредили, дали возможность спасти товарища. Большакову казалось, что они и только они виноваты в том, что ему пришлось покинуть теплый, светлый, сухой и уютный компьютерный центр и переместиться в вонючее сырое подземелье. Учитывая то, что ему открытым текстом предложено было остаться в «бункере», Илья был вдвойне несправедлив к Бессмертным.

От горьких мыслей и обид его отвлекло новое нападение. Оно пришло не с какой-то одной стороны. Оно пришло отовсюду — и ниоткуда, снаружи и изнутри одновременно. Стены подвала дрогнули, и сквозь них на Большакова обрушилось что-то невидимое и неслышимое, то самое, которым несколькими этажами выше убивали и никак не могли убить Виталия Ларькина. Но если могучий организм капитана был в состоянии несколько минут сопротивляться смерти, то хрупкое тело Большакова не выдержало. Один удар, второй... После третьей волны гибельного излучения сердце Ильи остановилось.

За эти короткие секунды Большаков смог сориентироваться и придумать способ защиты. Остановка сердца озаботила его, но страха он не испытал. Однажды, в пору усиленных занятий йогой, он и сам остановил себе сердце — а потом запустил вновь. Всего один раз, просто для того, чтобы проверить, насколько он властен над своим организмом.

Илья вспомнил технику запуска сердца и послал ему мысленный приказ — бережно и ласково, словно толкнул маятник хрупких часов. Механизм послушно заработал, циркуляция крови возобновилась. Но на будущее следовало обезопасить себя от неожиданностей, и Илья выделил часть сознания для того, чтобы регулярно посылать сердцу нужные импульсы — своеобразный кардиостимулятор.

Гибельные волны продолжали давить на психику: то появлялось желание покончить с собой, то хотелось убежать куда глаза глядят. Но Большаков многому научился за последние три месяца, и такие мелочи ему уже были не страшны. Теперь его беспокоило только одно: не заперта ли дверь, ведущая из подвала в подъезд.

Оказалось, не только не заперта, но и вовсе не существует. Переход из подвала в подъезд был основательно разворочен. Илья без особого труда преодолел это препятствие: по скалам и кирпичным стенам, не говоря уже о балконах, он умел лазить очень хорошо.

Очередной сюрприз ждал его на площадке между первым и вторым этажами. Лестница шла спиралью, опоясывая ничем не огражденное, уходящее в подвал пустое пространство, в котором вполне мог разместиться лифт. Но лифта не было. Каждую пару этажей разделяли три лестничных пролета и две промежуточные площадки — надо полагать, потолки в помещениях здания были очень высокими. Начав подниматься на второй этаж, Большаков увидел на первой же промежуточной площадке новое чудовище.

Оно было совершенно реальным, массивным и мерзким, оно шумно сопело и отбрасывало тень на ступеньки. Длинный нос чудовища, покрытый роговыми пластинками, был задран вверх, а из-под него виднелась пасть, напоминавшая присоску пиявки. Вся голова монстра была покрыта многочисленными рогами, а между ними на палочках, как у рака, шевелились глаза — черные шарики без зрачков. Туловище его было массивным и толстым, чудовище прочно стояло на двух ногах, толстых, как колонны, а рук с неуместно толстыми и длинными пальцами было четыре: по две с каждой стороны. Покрытая чешуей кожа блестела, облитая чем-то неприятным, словно противник Ильи только что вылез из того же самого подвала.

Большакову чудовище почему-то показалось слишком надуманным. Критик в его сознании запросил подтверждения своей догадки у того участка мозга, который отвечал за восприятие изображения в астоме. Нет. Ещё раз! Нет. Ещё раз!! Да. Всё-таки астом. Это было похоже на пробуждение от кошмарного сна. Всё-таки это была плотная, старательно наведенная из астома галлюцинация. Большаков ещё раз проверил себя, чтобы убедиться, что под прикрытием чудовища на площадке не прячется какой-нибудь фейреныш с ножиком — но лестница была действительно пуста.

«Ага, опять тот же приемчик? Ду ю спик астом? Врешь, сволочь, таких акулов не бывает», — мелькнуло в голове у Ильи, когда он бросился вперед и пробежал прямо сквозь заслонявшее дорогу мерзкое чудовище. Поднявшись на один пролет, он обернулся: монстр исчез.

Но на смену ему пришла другая опасность: смертоносные вибрации усилились, словно невидимый противник торопился убить Виталия. Вдобавок к ним присоединился вполне различимый ухом гул и скрежет строительных конструкций. Сверху потекла струйка пыли и мелких камешков. Большаков бросился вперед и едва успел выбежать на лестничную площадку, как весь верхний пролет рухнул нате ступеньки, на которых он только что стоял.

Этим дело не кончилось, скрежет и треск нарастали, вся лестничная клетка стала раскачиваться, готовясь обрушиться. А до того этажа, на котором, как казалось Илье, находился Ларькин, оставалось ещё два.

«Оно убьёт его, — на грани отчаянья подумал Большаков. — Я не успею!»

Внезапно его осенило. Он вспомнил знак, который показывал Лесник в Сясь-озере, отчетливо представил себе его в объемном виде, перевел в астом и передал в пространство, адресуя той неведомой твари, которая сейчас наблюдала за ним, посылая гибельные волны.

Ответом ему была прорвавшаяся откуда-то со всех сторон потрясающая по своей силе волна смертельной ненависти и дикого страха. Противник словно потерял самообладание, перестал прятаться, осознав свою обреченность и повинуясь вспышке нечеловеческой злобы, готов был уничтожить Илью и всех ему подобных, всех, кто попадется, сейчас, немедленно, столько, сколько он успеет убить, убить, убить...

Большакова всегда было очень легко напугать по причине впечатлительности натуры. Но при этом каждый раз срабатывала парадоксальная реакция: он зверел от страха. «Не будите во мне зверя, особенно зайца», — любил он повторять старую шутку. Так случилось и в этот раз. Обрушившийся на него поток чужой ненависти не подавил его, а вызвал в нем лавину собственного бешенства. Ему чудилось, что он нащупал где-то в пространстве над собой адресата — ему-то он и отправил услужливо подсказанное памятью семиэтажное флотское ахмеровское ругательство, запечатленное в астоме со всей силой и яркостью большаковского воображения. Было там и про сексуальные наклонности самого адресата, и про чрево, его породившее, и про более далеких предков... Там всё было. В обычном своём состоянии Илья даже не пытался представить его зрительно во всей полноте. Стеснялся. А сейчас выдал, как говорится, от души.

Неожиданно битва волн прекратилась. Затихли убийственные колебания. Илья не стал гадать о причине, забрался на перила и, ухватившись за стальные прутья лестничного ограждения верхнего этажа, быстро подтянулся, — и очутился на третьем, затем на четвертом этаже.

Бегом по ступенькам он не смог бы подняться быстрее. Перевалившись через перила четвертого этажа, он встал на ноги и попытался сориентироваться.

Чувство — седьмое, восьмое — сколько их ещё было у Ильи? — говорило ему, что Ларькин находится в комнате за второй дверью налево. Но дверь была заперта, а Виталий... Виталий был мертв. Его сознание угасло, как светло-зелёная точка на экране выключенного осциллографа.

Все пошло прахом. Он не успел. Он всё-таки не успел, хотя был так близок к победе. Неужели все было напрасно? Илью охватило знакомое чувство — бессильная горечь от того, что жизнь — всё-таки не такая игра, которую можно переиграть...

За спиной, у самого затылка Ильи раздалось тихое шипение. Видимо, от отчаяния у него помутился разум, потому что ему вдруг показалось, что он стремительно вываливается куда-то, прочь из своей реальности... но куда?

— Небольшая поправка, — произнес чей-то тихий, не самый приятный голос. Интонации сильно напоминали Лесника, но это был не он. — Ты вполне можешь довести этот вариант до победного конца. Малыш, ты же почти всё прошел — а в эндшпиле сплоховал. Нервишки слабоваты... Своё сердце запускать ты можешь, в чужой мозг возбуждающий импульс посылать умеешь... Уловил?

— Уловил, — ошарашенно произнес Илья, поняв, наконец, что обратившийся к нему голос принадлежит ему самому.

Секунду, от силы полторы, в сознании Большакова сосуществовали два «Я», похожих, но разных. Различие было хотя бы в том, что один из них был Бессмертным. Он напомнил смертному Илье те центры мозга, которые нужно было активизировать, чтобы Ларькин быстрее очнулся. Затем кто-то из них — а может, оба сразу, синхронным усилием, — запустил сердце Виталия. После этого за затылком старлея раздалось тихое шипение, и смертный Большаков остался один. Но он помнил всё, что успел узнать за эту мимолетную секунду сосуществования двух его «Я», связанных тысячами подсознательных и десятками сознательных каналов...

«Реальность дискретна, малыш, также, как пространство и время...»

«Хакер — он всегда хакер...»

«Ох, и вставят мне Бесы, когда узнают...»

«Хотелось немного подправить этот файл...»

«Ты уж дожми этот вариант, ладно?»

«Главное — чтобы ты меня не осуждал...»

— Что ты, старик, какое тут осуждение... Да я же лох по сравнению с тобой, — пробормотал Илья — и обнаружил, что разговаривает сам с собой в пустом коридоре. Он узнал его: это был Илья-логик, который, оказывается, в ином раскладе совладал с собой, просчитал варианты, остался — и прошел все ступени посвящения, чтобы воспользоваться громадными возможностями Бессмертных и подстраховать его, дурака. В памяти мелькнули картины нескольких уходящих в невообразимую даль жизней, сообщающихся между собой, переплетенных — и надо всем этим морем реальностей свободно парил Бессмертный Илья Большаков. А может быть, это было временное помрачение рассудка, и протянувший руку из параллельного пространства «альтер эго» ему только пригрезился? В любом случае нужно было доводить дело до конца, «дожимать вариант».

— Виталик! Ларькин, ты жив?! — заорал Большаков.

Ему пришлось крикнуть ещё раз, прежде чем он услышал слабый отклик. Но капитан был жив и быстро приходил в сознание.

— Ты цел? — крикнул Большаков.

— Да. — Илья из-за стены чувствовал, как возвращаются к Виталию силы и способность ориентироваться в обстановке. — Я хотел выбить стекло и выпрыгнуть, но они здесь бронированные, что ли...

— Ломай дверь к чертовой матери, она деревянная! — закричал Илья. Ему казалось, что в себя приходит не только Виталий, но и их невидимый противник.

Секунда тишины, негромкие ускоряющиеся шаги, затем страшный удар, треск ломаемого дерева — и дверь отлетела в сторону. Замок был усилен металлическими полосами вдоль края двери, но шурупы, которыми эти полосы крепились к дереву, не удержались в гнездах. Полувывернутый замок остался болтаться на каких-то щепочках. Девяносто шесть ларькинских килограммов вылетели в коридор, капитан выставил вниз ногу, подстраховался руками и мягко приземлился. Через долю секунды он был уже на ногах. Тело Виталия было натренированным орудием убийства себе подобных, и будь его противником человек или даже несколько людей, им бы не поздоровилось. Но его противником был не человек.

Ларькин вопросительно посмотрел на Илью.

— Бежим! — крикнул тот и помчался по коридору. Ему почему-то не хотелось отступать по полуразрушенной лестнице. Ну совершенно не хотелось. Подойти близко было противно даже и думать.

Все выходившие в этот коридор двери были на замке. Илья присмотрел одну, показавшуюся ему не очень прочной, и попытался её открыть. Так и есть: заперто.

— Сюда! — приказал он подбежавшему Виталию и отпрыгнул в сторону.

Двумя мощными ударами ноги по выступавшему над поверхностью дерева гнезду для ключа капитан расшатал и этот замок, а затем рванул на себя дверь. Она с треском распахнулась, и грасовцы забежали в маленькую комнатку, заваленную старой изломанной мебелью. Уже невозможно было сказать, как это помещение использовалось раньше. Окна комнаты выходили во двор.

— Бронированные, говоришь? А ну-ка, проверим! — Илья решительно бросился к окну, на бегу подхватив один из поломанных стульев. Он ловко вскинул громоздкую, потемневшую от времени деревяшку над головой и остановился, метнув её вперед. Стул, продолжая движение, пробил оба стекла, потерял накопленную инерцию, упал отвесно вниз, задержался ненадолго на карнизе и тихонько опрокинулся во двор. Ларькин и Большаков подбежали к окну, выбили локтями и ногами оставшиеся осколки.

Снег во дворе, как назло, уже убрали, на сугроб рассчитывать не приходилось. В нескольких шагах от стены рос старый вяз. Многие ветки у него были отпилены, но под углом к стене в их сторону протянулась одна, на вид подходящая.

— Далековато, — с сомнением посмотрел на программиста Виталий. — Прыгай!

— Ты первый.

— Ладно, я буду тебя ловить.

— Пошёл ты на фиг, смотри не вздумай! Я как-нибудь сам — а то здесь останусь!

— Тогда прыгай первый! — разозлился капитан. Он хорошо знал, каким упрямым и вредным иногда бывает Большаков. Чего доброго, действительно здесь останется.

Илья сел на карниз, уперся ногами в стену и, скользнув вниз, изо всех сил оттолкнулся ими, пытаясь допрыгнуть до ветки. Ему не хватило до цели сантиметров пятнадцать. Цепляясь за ломающиеся мелкие веточки и одновременно пытаясь прикрыть от их хлестких ударов лицо, Илья пролетел сквозь хрупкое кружево тонких прутиков и рухнул на утоптанный заледенелый снег. Он приземлился на ноги, сложился от удара оземь в три погибели, упал и перекатился на бок.

Как у большинства поступков и слов Ильи, у этого действия было несколько смыслов. Во-первых, он пытался хотя бы частично погасить огромную инерцию падения. Во-вторых, освобождал посадочную площадку для Виталия. В-третьих, после удара ступнями о лед ему больше всего на свете хотелось откатиться подальше в сторонку и полежать вот так, на боку, проклиная ту минуту, когда он появился на свет божий...

Ларькин оттолкнулся от стены, наметив себе ту точку на ветке, где нужно было ухватиться руками. Он допрыгнул и ухватился, но для него ветка оказалась недостаточно толстой. Или вяз был уже трухлявым. Так или иначе, ветка отломилась, и Виталий продолжил падение, потеряв, однако, значительную часть инерции, с веткой в руках — отбрасывать её капитан не стал, боялся задеть Большакова. Приземлился, спружинив ногами, мягко, по-кошачьи. Вернее, учитывая размеры, по-тигриному. Отбросил ветку и поспешил к Илье.

— Ну, что?! Цел? Как ноги?

Ответа не последовало, и он, склонившись над Большаковым, принялся было профессионально быстро обследовать ноги Ильи, чтобы проверить, не сломаны ли они. Его остановил знакомый ехидный голос программиста:

— Не лапай меня, противный!

Облегченно вздохнув, Ларькин выпрямился: с Большаковым явно было всё в порядке. Илья, кряхтя, сел на лед и потер ступни. Дыхание у него перехватывало от боли, и следующую фразу, оправдываясь, он буквально пропыхтел:

— И ведь вроде бы сгруппировался...

— Видел я, как ты группировался, — заметил Виталий, с умилением глядя на Большакова. — Одной рукой за очки держался, другой морду от веток защищал. Снять их надо было и мне отдать.

— Тогда б я вообще убился, — возразил Илья, осматриваясь. — Мимо дерева прыгнул бы. Зато очки целы... Почти...

Очки с него слетели в последний момент, когда он приземлился, и теперь лежали невдалеке на льду. Одно стекло у них всё-таки треснуло.

— Ну вот, теперь я точно как Фагот, — с гордостью сказал, надевая их, Большаков.

Ларькин тоже осмотрелся, задержав взгляд на зловещем доме.

— Пошли отсюда, — сказал он. — Тут опасно. Ты не представляешь себе, что это такое. Идти можешь?

Он протянул Илье руку. Тот вначале гордо отказался, но потом вынужден был принять помощь, потому что без неё подняться всё-таки не смог. Большаков шёл, тихо матерясь, ойкая и с болезненным шипением втягивая в себя воздух. Ларькин поддерживал его за локоть. Проходя мимо стены, капитан подобрал и сунул в карман один из осколков выбитого ими стекла.

— Брось меня, комиссар, ползи один, — бормотал в промежутках между стонами неугомонный Илья. — Почему, собственно, я не представляю себе, что это такое? А если честно, то не представляю. Ух-х... А ты представляешь?

— Теперь представляю. И даже точно знаю.

— Ну ни хрена себе. Надеюсь, расскажешь?

— Расскажу, конечно.

— Но только потом. Сейчас мне не до полтергейстов.

Они отошли ещё немного и повернулись к зловещему зданию. Хмурая пятиэтажка стояла неподвижно. Никто ничего больше не излучал, не пугал жуткими глюками и не обрушивал лестничных маршей. Тем не менее друзьям показалось, что опустевший дом словно нерешительно топчется на месте, раздумывая, не броситься ли ему в погоню за беглецами.

— Бр-р-р, — суммировал свои ощущения Илья.

— Забыл спросить, — сказал Виталий. — Как же тебе удалось меня вытащить?

— Мне помог великий и могучий.

— Не понял.

— Ну, тот, к кому мы обращаемся во дни сомнений и тягостных раздумий. Короче, послал я эту тварь по матушке.

— Вслух, что ли?

— Не-а, в астоме.

Ларькин расхохотался, недоумевая, как же нужно было приложить их могучего противника, чтобы ошеломить его вот так, на несколько минут. Спросить он не успел: сзади послышалось урчание мотора. Большаков вздрогнул от неожиданности, но это была всего лишь ахмеровская «Победа». Ренат высунулся в приоткрытую дверцу и сказал:

— Хорошо, что оба целы. Только что-то я не пойму, кто из вас кого спасал.

— Неважно, — скромно сказал Большаков.

— Но если бы не Илюшка, я бы сейчас уже началу остывать, — добавил Виталий.

— А почему он хромает?

— Не совсем удачно спрыгнул с четвертого этажа — сказал Ларькин, помогая Илье забраться в машину.

— Ого, — Большаков показал ему лежавший на заднем сиденье «Победы» ручной гранатомет. — Ренатик, никак ты ехал нас выручать?

— Ладно, погнали, — сказал капитан, усевшись рядом с Ренатом.

— Просто беру с собой иногда, — ответил прапорщик, выруливая из середины квартала на Стромынку. — А вы не знали? Хотел опробовать. Дома все равно под снос. Погодите смеяться, не сбивайте меня с мысли. Я насчет Ильи какую-то пословицу хотел вспомнить. Русскую... Черт, забыл. Борисову доложи. Старик беспокоится.

Ларькин взял трубку.

— Юрий Николаевич, мы возвращаемся. Да, всё в порядке. Нет, — капитан покосился на Большакова, — никто не ранен. Приедем — я всё расскажу.

— Не забудь меня позвать, когда будешь рассказывать, — попросил прапорщик. — Я в первый раз в жизни видел, чтобы Илья на такой скорости добровольно выскочил из «бункера» и побежал не в туалет, а куда-то ещё. Интересно, что вы там нашли.

— В двух словах не перескажешь, это история долгая, — сказал Ларькин и повернулся к Илье. — Я смотрю, твоя интуиция вообще осечек не дает.

Тот шутливо-гордо напыжился.

— Так как же ты послал супостата? — поинтересовался капитан.

— А помнишь, Ренат нам пересказывал флотское напутствие?

Виталий недоуменно покачал головой, а прапорщик догадался:

— «От семи говен рожденный», что ли?

— Ага.

— Как же ты его умудрился вообразить и передать в астоме? — удивился Ларькин. — Там же семь частей, по крайней мере...

— У меня как раз была минута вдохновения.

Ренат сделал восхищенное лицо, долго держал паузу, а потом одобрительно произнес: «Малай...»

— Я даже не помню, как там дальше, — продолжал капитан. — Якорь что-то там в корму... Помню, что заканчивается «с присвистом».

Он увидел, что Ренат и Илья дружно набрали полные легкие воздуха, чтобы напомнить ему все ругательство, и замахал руками:

— Не надо. Это уже ненужные подробности.

— А я такие подробности записываю, — сообщил Большаков.

— Вспомнил! — легонько хлопнул ладонью по рулю Ренат.

— Что вспомнил?

— Пословицу! «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней».

— За рака ответишь, — откликнулся Илья.

— За коня — тоже, — подхватил Виталий. — Схлопочешь копытом в лоб. И вообще, мы с Илюхой — скорпионы. И ты, если б в свое время не тормознул, а подсуетился, тоже мог бы быть в нашей компании. Мне одна дама говорила, Скорпион — классный знак.

— А мне так даже и не одна, — похвастался Большаков.

— Ничего, — равнодушно сказал Ахмеров. — Мне и в стрельцах неплохо служится.

«Победа», удивляя водителей и прохожих своим неказистым видом, мчалась по Краснопрудной по направлению к Садовому кольцу.

***

Когда Илья Большаков вернулся в компьютерный центр, он обнаружил, что на одном из мониторов «Вампира» его дожидается давно поступившее через сеть сообщение. Послание было очень коротким, всего два слова:

ОЧЕНЬ ЖАЛЬ.

Content

Велиханов Никита Цена бессмертия

Глава 1 YES/NO-ВИДЯЩИЙ

Глава 2 ИР-РАЦИОННАЛЬНОСТЬ

Глава 3 КТО Ж ТАКИ В ЛЕСУ ХОЗЯИН?

Глава 4 ТЕСТИРОВАНИЕ