Никита Велиханов

День саранчи

Часть 1

ГОМЕЛЬСКИЙ КРЫСОЛОВ

Глава 1

Когда Витек Королев открыл глаза, ему показалось, что он проснулся в следующий сон. В сон из тех, из давних, детских снов, которых он уже давно не видел и про которые он вообще забыл, какие они бывают. И что они бывают вообще — тоже давно успел забыть. Он лежал на спине на чем-то очень мягком и прохладно-влажном, и мягкость была приятной, а от прохлады и влажности на душе было спокойно и как-то все равно — вымокнет одежда или нет. Впрочем, о том, что на нем вообще есть какая-то одежда, он вспомнил только по случайности — когда скользнул глазами вбок за пробившим наискось древесную крону Солнечным лучом и краем глаза ухватил собственную, откинутую в сторону руку. Рука была одета — вот именно этими словами он и подумал —«рука одета» — в рукав потертой клетчатой рубашки и покоилась на толстой изумрудно-зеленой подушке мха. Такого мха Витек вообще никогда в жизни не видел. Нет, мох-то был привычный, именно такой, каким по весне обрастают в тенистых городских дворах стены старых облупленных домов. Но только здесь он был необычайно яркий и густой, и толщины невероятной — Витек немного надавил рукой вниз, ладонью кверху, и рука почти полностью ушла в плотную губчатую массу. Рубашка, и так уже подмокшая снизу, сразу стала темнеть на манжете, и тыльная сторона ладони тоже ощутила приятный холодок воды.

Витек ослабил руку, и ее тут же мягко выбросило вверх. Он перевел глаза на крону дерева, под которым лежал, вернее, — на кроны, потому что деревьев было много, и лежал он, похоже, в лесу. Потому что никаких других звуков, кроме легкого шелеста листьев где-то высоко и негромкого теньканья какой-то птахи, он не слышал. Если не считать, конечно, смутного и слаженного, ритмично пульсирующего в ушах гула, от которого он, собственно, — Витек подумал об этом только сейчас — и проснулся. Гула, который был не снаружи, а внутри. Как будто работает в голове маленький такой, но мощный гидравлический насос. И откачивает воду. Ту воду, на которой мох. А на мху — рубашка. А на рубашке...Витек почувствовал, что снова проваливается в сон, и открыл глаза по шире. Гул не исчез, он стал немного глуше и отодвинулся в затылок, как-то странно рифмуясь с той немного необычной манерой видеть мир, которой раньше Витек за собой не замечал. Те точки, в которые он смотрел, виделись необычайно четко, как будто увеличенные стеклами бинокля. Дубовый лист, висевший — Витек прикинул на глаз, оценив высоту ствола, — метрах, наверное, в десяти-двенадцати над землей, был виден, как на ладони, со всеми своими прожилками, с поеденным краешком и с крохотной букашкой у самого черешка. Этот лист был как-то особенно красив, самостоятелен, и отчего-то необычайно важен для Витька. Казалось, вот увидел его, и сразу понял много-много: и про лист, и про дуб, на котором он вырос, и про лес, в котором стоит этот дуб, и про себя самого, который в этом лесу. Витек еще раз вздрогнул, едва не провалившись в сон, мотнул головой и перевел взгляд на другой такой же лист, ещё выше на дереве. И столь же ясно видимый, и столь же красивый. Потом на ствол с наплывами корявой дубовой коры, с муравьем, ползущим по длинной извилистой выбоине, влажной от просочившегося из какого-то пореза дубового сока. Муравей был тоже виден как под микроскопом, хотя до него было отсюда никак не меньше восьми-восьми с половиной метров. В то же время по краям все плыло, растворяясь в мутноватой радужной дымке, пульсировавшей в такт непонятному гулу в голове. И в этой радужной мари тоже было что-то очень хорошее и правильное, что отсекало лишнее, и помогало видеть дальше, ярче и четче — а значит, и гул был правильный, и все вообще было просто замечательно.

Потом пришел еще один звук — поначалу негромкий, но постепенно нарастающий монотонный звук, басовитое жужжание, разбитое на почти неприметные такты. И эти такты тоже рифмовались с гулом в голове. Жужжание было отчего-то очень знакомым и родным, и это тоже было хорошо. Откуда-то из сумеречной лесной чащи прилетел огромный жук-олень, похожий в полете на косой темно-коричневый крест с толстыми перекладинками и кремово-желтым облачком там, где бились невидимые крылья. Жук с лету ударился о дуб и повис на стволе, зацепившись за кору острыми черными коготками на сильных членистых лапах. Витек видел, как он, покачиваясь, подбирается к ложбинке с соком, видел пульсирующее членистое брюшко, массивную голову с гладкими, будто полированными рогами и видел каждый коготок — как он впивается, цепляется за шероховатое корье.

Жук был — просто загляденье. Жука хотелось взять в ладонь, почувствовать Пальцем, какой он гладкий и твердый, почувствовать пожатье жестких лапок и легкие уколы коготков. Хотелось сунуть ему промеж рогами палец, чтобы он сжал его тихонько, не больно, — а потом бороться с ним, как будто бы всерьез. Играть, как играют с собакой.

Едва подумав про себя это слово — «собака», — Витек тут же почувствовал, что мир немного изменился. Ритмический гул в голове стал чаще, и в такт ему быстрее начала переливаться радужная марь перед глазами, по краям яркого и четкого поля зрения. И Витек как- то сразу, словно бы это само собой разумелось, понял две вещи. Во-первых, где-то рядом была собака, очень правильная и нужная собака, с которой хорошо играть и которая сможет защитить, если что. А во-вторых, что эта собака каким-то непостижимым образом связана с сидящим высоко над землей, на древесном корявом стволе жуком-оленем; и жук-олень — он вроде бы как ключ к собаке; и если хочешь собаку, то с жуком этим нужно поладить, познакомиться поближе, взять его в руку...

Витек представил себе свою руку, которая сперва оглаживает жука, а потом осторожно берет его за краешки спины и пытается оторвать от коры. Рука получилась какая-то невероятно худая, длинная и с радужным отливом. Жук на дубе шевельнулся, приподнялся на ножках — как будто бы навстречу придуманной Витьком руке, такой невероятно длинной, каких на самом деле не бывает, начал поворачиваться вниз головой. И — посмотрел на Витька. Прямо в глаза, круглыми и черными бусинками выпуклых жучиных глаз. И Витек увидел этот взгляд, а потом увидел СКВОЗЬ этот взгляд — увидел окружающее так, как видит его жук.

Сначала он даже не понял, что произошло. Мир стал другим, перекрасился, потеряв большую часть знакомых цветов, но зато обретя пять-шесть других, которых раньше Витек не видел. И пропорции тоже все изменились. И воздух стал гуще, насыщенней и приобрел какую-то крупчатую текучесть, как не слишком прозрачная вода. А потом сквозь эту воду Витек увидел — сверху вниз — лежащую на каком-то лохматом, как собачья шкуре, светло-сером ковре незнакомую фигуру, до странности мосластую и худую. Какой-то паренек с истошно- белым, как у клоуна, цветом лица и ладоней на раскинутых в стороны руках, одетых в темно-серо-светло-серую клетчатую рубашку.

И тут Витек понял, что видит самого себя. Глазами сидящего в восьми с половиной метрах над землей на дубовом стволе жука.

Он поднял правую руку, до странности тяжелую, и, сквозь незнакомое ощущение ломоты и томления в суставах, пошевелил пальцами. Бело-серый паренек на светло-сером ковре поднял правую руку и пошевелил пальцами. Витек уронил руку. Бело-серый сделал то же самое. Витек подумал было приподнять голову, чтобы посмотреть, как дернется ему навстречу голова бело- серого, но голова была неподъемная, как будто налитая чугуном, и он почти сразу отказался от этой затеи — и так все было ясно.

Самое забавное, что картинки перед глазами у Витька было две — одна своя, цветная, с земли и в небо; другая — жучиная, серо-серая, с дуба и вниз. Причем обе эти картинки не накладывались друг на друга и друг другу не мешали.

Интересно, подумал Витек, — я его вижу и вижу, как он меня видит. Он меня видит и тоже, наверное, видит, как я его вижу. А кто из нас главный?

Он вспомнил, как только что скользил глазами по сторонам и вспомнил, что делал это сам, по собственной воле. С другой стороны, это было еще до того, как прилетел этот жук, и сел на дубе, и стал смотреть вниз.

Витек попробовал сосредоточиться на жучиной точке зрения и сдвинуть ее немного вправо. Волевым усилием. Жук как сидел, так и остался сидеть на прежнем месте. Тогда Витек вспомнил, как у него это вышло в первый раз. Он представил себе длинную-предлинную радужную руку, как она тянется вверх, как она трогает жука за краешки спинки и медленно разворачивает его вправо. Воздух слегка зарябил, как будто под водой в стаю малька врезался шереспер и стал гонять и бить хвостом, не задевая поверхности. Потом жук словно бы нехотя, словно бы через силу сместился чуть вправо, и картинка тоже отъехала. Бело-серый перестал быть центром композиции; центром композиции стал трухлявый, треснувший напополам дубовый пень, поросший по одному краю мхом, а по другую — тесным выводком опят. Собственно, здесь моховой, серый и косматый в жучином восприятии ковер и заканчивался. Дальше начиналась нормальная лесная почва: сплошной слой жухлых и прелых прошлогодних листьев с редкими, торчащими кое-где сквозь них травинками и кручеными в трубочку листьями ландыша.

Здорово! — подумал Витек. — Ничего себе, у меня перископчик. Высоко сижу, далеко гляжу. Интересно, а могу я им еще подвигать? А полетать?

Он стал вертеть жука — небыстро, осторожно — Из стороны в сторону, даже не обращая внимания на то, что открывается жучьему глазу. Важен был сам принцип. Потом попробовал оторвать его от коры. Жук вцепился всеми коготками-лапками и даже челюсти раздвинул от негодования. Что, так нельзя? Летать не будем по моему хотению? И тут Витек заметил, как у жука мерно заходили бока под надкрыльями. Елки-палки, подумал Витек. Да я ведь его чуть не уронил. Чуть не заставил покончить жизнь самоубийством. Ему же моторчик завести надо, он же не муха. Эх, должно быть, он и материт сейчас про себя такое тупое начальство — и правильно делает. Ладно, впредь будем внимательны и осторожны.

Жук накачал а брюшко необходимое количество воздуха, потом — с грохотом — расправил надкрылья и зарябил кремово-желтыми крыльями. Как вертолет на взлете — успел подумать Витек: и ахнул. Потому что такого он не ожидал. Не ожидал полного, захватывающего ощущения полета, свободного скольжения в воздухе в восьми метрах над землей, между корявыми дубовыми стволами и косыми, уходящими куда-то ввысь столбами солнечного света. Витек едва опомнился, едва успел протянуть вслед улетающему жуку свою новую, зыбко видимую радужную руку, и повернуть того назад, и заставить кругами полетать у себя над головой. А потом спикировать вниз, до полного замирания сердца, когда две разных, в разной гамме выдержанных точки зрения едва не столкнулись лоб в лоб. А потом выйти из пике. И опуститься на другом дубовом стволе, чуть дальше. И развернуться головой вниз. И тоже дать отдышаться.

Потому что дышать было нечем. Потому что дух перехватило. Потому что теперь Витек уже на самом деле понял, что варианта два. Либо это сон, и тогда просыпаться не хочется. Либо у него просто съехала крыша, и уж тогда просыпайся ты, не просыпайся — все едино. И дни свои он закончит в маленькой психиатрической лечебнице под бдительным присмотром братьев наших больших. И будет до конца дней своих ловить в палате жучков, паучков и прочую мелкую божью тварь.

Витек сосредоточился, поднял руку и, под бдительным взглядом жука-оленя, изо всех сил ущипнул себя — где ближе пришлось, за бок, сквозь намокшую рубашку. И выругался по матушке, от всей души: потому что больно. И синяк теперь наверняка останется. Но вместе с болью его захлестнуло искристой и переливчатой волной восторга — все взаправду! Ёжкин кот, все же по- настоящему! Он, Витек Королев, на самом деле каким- то неведомым для него самого способом умудрился приручить на расстоянии жука-оленя и при этом обрел способность видеть его, жука, глазами. Не теряя при этом собственной, нормальной, человеческой способности видеть и думать. Да с этакими прибамбасами он теперь сможет такое творить, такое...

Витек торопливо протянул к жуку тощую переливчатую конечность, которая, как ему попутно показалось, обладала способностью гнуться во все стороны, и принялся, теперь уже безо всякой осторожности, вертеть жука туда-сюда. Жук пыхтел, шевелил усами, недовольно разевал и смыкал челюсти, как будто пытаясь прихватить Витька за виртуальный палец, — но слушался. Витек потянул на себя — и жук покорно закачал членистыми боками. Нет-нет, пожалуй, полетов пока хватит, а то совеем чердачок тронется. Витек легонько прихлопнул жука по спине, и тот облегченно перевел дух. А переведя дух, сдвинулся немного влево. А сдвинувшись немного влево, зацепил краем своего жучиного глаза пространство за серо-фиолетовым кустом, который Витек никак не смог бы назвать для -себя правильно по имени, пока не поглядит на него нормальным, человеческим глазом. Но дело было даже не в кусте — в конце концов, какая разница, как называется в лесу тот или иной совершенно случайный куст. И с места Витек подскочил вовсе не для того чтобы рассмотреть этот несчастный пучок палок и листьев поближе. А подскочил он потому, что хотел своими, не насекомыми глазами убедиться в том, что за кустом действительно сидят еще два живых существа — девочка лет четырнадцати-пятнадцати и непонятного цвета собака. И смотрят на Витька и на жука. Умно так смотрят. Осознанно и любопытно. Оба.

Собака в человеческом поле зрения оказалась светло-желтой, короткошерстной дворнягой. А девочка — светлокожей брюнеткой с густыми черными бровями и с яркими круглыми, как пятаки, серо-голубыми глазищами. Когда Витек поднял голову, они оба, и девочка, и собака, одновременно перевели взгляд с жука на него самого. И даже ухмыльнулись как будто совершенно одинаково.

А потом девочка кивнула головой, уверенно и как-то неожиданно утвердительно, как будто только что удостоверилась в чем-то таком, ради чего сюда пришла, и сказала:

— Наигрался?

***

В далеком-далеком и почти совсем уже забытом детстве Витек был радостен и счастлив. По крайней мере, так ему казалось теперь, когда в силу какой-либо случайности он ненароком что-нибудь такое вспоминал. Они с родителями жили тогда в большой татарской деревне неподалеку от узловой станции Чишмы, на берегу реки Демы. Как называлась деревня, Витек уже давно забыл — а вот речку помнил, речка осталась. Отец и мать, оба работали в сельской школе — приехали по распределению после Башкирского госуниверситета. Отец был историк, мать — математик. Школу Витек тоже помнил очень хорошо: новое, из силикатного кирпича здание в два этажа, с большим бетонным козырьком над парадным входом. И двор, заасфальтированный в середине, а по краям обсаженный молоденькими тополями. Асфальт размечен белыми линиями — не то для торжественных линеек, как сейчас понимает Витек, не то для каких-то физкультурных надобностей. Тогда он ничего такого, конечно, не понимал, поскольку в школе еще не учился: но белые линии запомнил четко, потому что проводил мучительно долгие периоды времени — как ему сейчас казалось целые дни — скача по этим линиям, в ожидании, когда же из школы выйдет мама. Отец почему-то всегда был занят больше мамы и домой приходил только поздно вечером. Или это маленькому Витьку казалось, что поздно.

Русских кроме них в деревне не было вообще, и поэтому белоголовый Витек сразу стал всеобщим баловнем — уж больно хорошо заметен. Какие-то темноглазые и темноволосые женщины в ярких кофтах, мягких тапочках и «простых» чулках постоянно зазывали его к себе — и когда он шел по улице с мамой, и когда просто так гулял, сам собой. В домах его гладили по голове, говорили с ним на непонятном языке, только время от времени вставляя нормальные, понятные слова — да и то какие-то не такие — и кормили вкусными вещами. При воспоминании о тогдашнем деревенском бешбармаке у Витька до сих пор текли слюнки и начинало мучительно сосать под ложечкой. Если ему хотелось над собой поиздеваться — скажем, когда жрать было нечего не оттого, что не могло ничего обломиться, а оттого, что сам дурак и проворонил, — он вспоминал татарский бешбармак на Деме. И умирал от глухой и безнадежной ностальгии. Потому что ничего вкуснее он в жизни не едал. А еще ему нравился рассыпчатый медовый чак-чак.

Но еще больше, чем люди, его почему-то всегда любили собаки. Первая его собака была — их дворовая цепная сука по кличке Эльба, вздорная и злобная, когда дело касалось любых других людей, включая даже и Витькиных отца с матерью. Но с Витькой она нянчилась, точно с собственным щенком, облизывала его, играла с ним и ревновала его к людям. Другие деревенские собаки тоже с самого начала словно приняли его в свою стаю. Он, сколько себя помнил, всегда мог совершенно свободно войти в любой здешний двор, не будучи даже облаян — не то, чтобы зубы показать. Собаки доверяли ему, подходили и тыкались мокрыми черными носами ему в ладошку. А у него как-то сама собой усвоилась манера здороваться со всякой, даже с незнакомой собакой, протягивая ей навстречу открытую руку, ладонью кверху. Особенно с незнакомой собакой. И протягивать руку надо было не торопясь, не резко, чтобы это не было похоже на попытку ударить или схватить ее за морду. Вот обнюхает, ткнется, лизнет — тогда хоть за морду хватай, хоть лупи ее, играючи, хоть верхом на ней катайся или, если зимой, привязывай к ней санки.

Зимы ему почему-то почти не запомнились. Были буквально две-три яркие картинки, связанные с огромными сугробами, с темными неосвещенными улицами, по которым метет вьюга, с такой же темной горкой, с которой катаются на деревянных санках татарские мальчишки— и постарше, и такие же маленькие, как и он. Он тоже катится вниз, санки переворачиваются, и он лежит на спине, с лицом, залепленным снегом — а ему что-то кричат со всех сторон на все том же, непонятном языке. И потом дома его раздевает мама, добрая и немножко — в шутку — сердитая на то, что он вымок насквозь, до трусов. И развешивает его вещи на спинках стульев, придвинутых к горячему боку большой чисто выбеленной печи. А из печного устья вкусно пахнет чем-то печеным и жареным, и потом, после того, как его вытирают, переодевают во все сухое и заворачивают в плед, он сидит у окошка, жует пирожок и смотрит на темную заснеженную улицу, где опять заметает поземка и покачивается единственный на весь околоток фонарь с накрытой ржавой жестяной тарелкой лампочкой– грушей.

Зато лето помнилось томительно подробно и полно — с походами в лес за грибами и на Дему за рыбой, с играми во что-то очень интересное, но теперь уже утратившее сюжет и смысл — на деревенских задворках, в оврагах у выгона, поросших по краю кустарником и бурьяновыми кущами.

Потом сказка кончилась. Родители переехали в Уфу, мать устроилась работать в школу, а отец — инструктором в райком партии. Партии, впрочем, почти никакой уже не было, и отец занимался какими-то кооперативами и совместными предприятиями, и стал суетливый и нервный, и часто ругался с мамой. А потом они мирились и пили на кухне водку. Если Витек почему-то никак не мог заснуть, то слышал, как они опять начинали ссориться — шепотом, отчего злые слова звучали еще того злее. А иногда и ночью он просыпался от того, что они кричали друг на друга. Утром, когда Витек просыпался, отца уже не было дома.

Потом отца посадили в тюрьму. За что его посадили, Витек тогда так и не понял, а сейчас ему было не слишком интересно. Скорее всего, хапнул что-нибудь не там, где надо, или не у того, у кого положено. Или его просто подставили — не он в России первый стрелочник, не он же и последний. Сперва отец писал из тюрьмы, и они с матерью даже ездили к нему на свидания, возили передачи. Потом он перестал писать, а мать начала пить. Сперва с подругами, такими же, как она, учителками из школы. Потом одна. Потом Витек пошел в школу, в первый класс. А потом мать уволили из школы и лишили родительских прав — а Витька отдали в детский дом. Мать какое-то время еще приходила к нему, потом перестала приходить. В последний раз она пришла, как обычно, пьяная и сказала, что продала квартиру и поедет в Москву зарабатывать деньги. А когда заработает — приедет обратно, добьется восстановления родительских прав, заберет Витька из детдома, и они будут жить вдвоем хорошо и счастливо в другом городе. Больше он ее не видел.

Учился Витек хорошо — в этом отношении с наследственностью ему повезло. Грамотность у него, похоже, оказалась врожденная — учительница даже приводила как-то раз каких-то людей из районо, и они на засыпку давали ему самые невероятные слова, словосочетания и фразы. Витек писал их как нечто само собой разумеющееся и во всем этом сумасшедшем диктанте сделал всего три ошибки. Причем две из них были спорные — так их обозвали тетки из районо, которые действительно долго спорили между собой по этому поводу, и дошло даже до того, что учительница Витька сбегала за справочником Розенталя. Розенталь принял вполне соломоново решение. В одном из случаев допускалось как одно, так и другое написание. В другом, как выяснилось, Витек просто-напросто следовал устаревшей, досоветской орфографической норме — то есть более классической и, в итоге, более правильной, чем та, которую отстаивала большая часть районовских теток. Норму приняли к сведению, но в вундеркинды Витька записывать не стали — то ли обидевшись, то ли приняв во внимание, что в школе преподают не только русский язык.

Действительно, с математикой у него было не так гладко. Ничего особенного, конечно, твердая четверка, но никакого вундеркиндства тут даже и близко не просматривалось. Твердая четверка в окраинной средней школе — в общем, гордиться особо нечем. Зато природоведение сразу Витька очаровало. Сам по себе учебник с картинками бабочек, листиков, с речными и горными пейзажами, которые, собственно, и составляли для Витька суть этого предмета, уже казался подобием книги судеб. Витек зачастил в библиотеку, где вместо положенных по возрасту сказок, детективов и фантастики читал совсем другие книжки. Сперва Чарушина и Бианки. Потом Акимушкина и Пришвина. Затем Джеральда Даррелла, Гржимека и Конарда Лоренца — а в школе как раз началась биология.

Глядишь, все и сложилось бы для Витька Королева более или менее удачно — окончил бы школу, поступил бы в институт, жизнь как жизнь — если бы он не приволок однажды в детский дом щенка. Щенок был большой, толстый и глупый, с комковатыми лапами и плотной серебристо-серой шерстью, — и Витек размечтался, что из него вырастет среднеазиатская овчарка. Подобрал он его в школьном дворе — кто-то явно подбросил щенка перед самым последним уроком, в расчете на то, что дети заберут. Дети и забрали. Замерзнуть щенок не успел, хотя на улице было под двадцать градусов мороза — шерсть богатая, но Витек всю дорогу до детского дома тащил его за пазухой пальто. Что имело и еще один, дополнительный смысл: Людмила Ивановна, воспитательница и детдомомучительница, никакой живности вообще на дух не переносила. Если щенок окажется в здании незаметно для нее, — есть шанс. Но если заметет на пороге, — шансов нет ровным счетом никаких. А так — объедков на кухне всегда пруд пруди, не то что щенка, целую свору можно при желании прокормить. Поварихи народ сердобольный, со сторожем договориться — раз плюнуть: ему же лучше, если будет серьезный пес. Даже с директрисой в принципе поладить не сложно. Вот только не усекла бы Людмилка.

Людмила Ивановна Осанцева была маленькой и холеной старой девой с фарфорово-румяными щечками и птичьим голоском, который обладал удивительным свойством моментально срываться с воркующе-вкрадчивых нот на резкий пронзительный — почти на взвизге — крик.

Облик ее совершенно не вязался с самим понятием «детский дом», но вот надо же, она проработала здесь практически всю свою жизнь, и даже самые маленькие из ее воспитанников прекрасно понимали, зачем она сюда пришла и почему не уходит. Ей нужна была власть, ощущение полного и безраздельного контроля за вверенными ей человеческими существами. Образования у нее не было никакого, талантов — тоже. Не было ни усердия, ни крепкой задницы, при помощи которой можно было бы сделать партийно-хозяйственную карьеру: по правде говоря, она была патологически ленива. Так что иных способов ощутить и осуществить на практике эту свою жажду власти она не имела. Пробовала она, правда, когда-то, еще по молодости, работать воспитательницей в садике. Но у садиковских детей, в отличие от детей детдомовских, были родители, и родителям те методы, которыми приторно-сладкая со взрослыми, вечно недомогающая и уставшая Людмила Ивановна воспитывала их детей, отчего-то пришлись не по вкусу. За детдомовских же вступиться было некому — тем более, что и сама Людмилка стала умнее и при других сотрудниках, а в особенности при директрисе, превращалась с детьми в заботливую и умильно-радостную наседку. Однако стоило стороннему человеку закрыть за собой дверь, и она превращалась в того, кем на самом-то деле всегда и была: в прирожденную садистку, которая все также ласково улыбаясь, все так же воркуя унижала детей, стравливала их между собой, давила в них все, что только могла задавить, поощряла наушничество — и просто причиняла физическую боль. Впрочем, очень осторожно. Так, чтобы никто не видел, и так, чтобы не оставалось следов.

С Людмилой Ивановной Витьку повезло. Когда он добежал до детдома, ему не пришлось даже пытаться понезаметнее проскользнуть в спальню, чтобы спрятать там — как он собирался это сделать — щенка до поры до времени под кроватью, подстелив ему запасное одеяло, чтобы он пригрелся и уснул, и не вздумал поднять совершенно ненужный шум. Выяснилось, что буквально за час до возвращения детей из школы Людмила Ивановна, как это нередко с ней случалось, почувствовала себя нехорошо и отпросилась домой. Должно быть, снова расшалились почки. На смену ей вышла безотказная Кадрия Таймуразовна — толстая, сонная и добрая, которой, по большому счету, ни до чего не было дела, лишь бы дети вели себя тихо и не слишком пачкали пол и вещи. Шестиногих и восьминогих Кадрия недолюбливала — особенно когда те самым неожиданным образом оказывались у нее на рукаве или на подоле платья. Тогда на визг с подвыванием сбегался весь детский дом, а виновник провокации становился героем дня и по десять раз пересказывал — причем не только детям — все перипетии своего гнусного злодеяния. Но к двуногим с четвероногими Кадрия относилась одинаково спокойно и доброжелательно, с тем чувством, которое позже Витек стал определять словом «пофигизм». И, похоже, вообще не делала большого различия между четвероногими и теми из двуногих, кто ростом был ей не выше плеча. Жила она одна — после того как все ее многочисленные родственники попереженились и разъехались, и ей было совершенно все равно, где дремать — дома на диване перед телевизором или в детдоме перед таким же точно телевизором, но только в кресле. По этой причине Людмила Ивановна беззастенчиво спихивала на нее дежурство за дежурством всякий раз, как ее посещало очередной недомогание — а с ней это бывало через два раза на третий. Кадрия совершенно безропотно собиралась и приходила на работу — дремать в кресле. Так что, если бы она даже и увидела, что один из ее подопечных тащит в дом щенка, она, вероятнее всего, просто не обратила бы на это ровным счетом никакого внимания. Но она этого даже и не заметила. А когда — ближе к вечеру — все-таки обратила внимание на нового постояльца, то приняла его точно так же, как и всех прочих — как предмет обстановки, но только наделенный способностью двигаться и рядом самых элементарных потребностей. А в ее, Кадрим Таймуразовны, обязанности входит все эти элементарные потребности по возможности удовлетворять. А потому щенок, «настоящий азиат», как гордо характеризовал его всем заинтересованным лицам Витек, с общего молчаливого согласия получил временную прописку у него под кроватью. Витек с готовностью согласился с единственным требованием Кадрии Таймуразовны — что убирать за ним, ежели возникнет такая необходимость, он станет сам. На том и порешили. Имени щенку Витек пока придумать не успел. Впрочем — имя дело серьезное, с ним торопиться не стоит. Как вы судно назовёте, так оно и поплывет. Пускай пока характер проявит, а потом будем думать об имени.

Думать об имени ему пришлось недолго. Потому что уже через день, когда настала очередная смена Людмилы Ивановны, она ясно дала понять, что в детдоме никаких собак не было и не будет — пока она здесь работает. Витек пытался искать компромиссы. Пускай щенок только первое время поживет у него под кроватью, пока он маленький и пока на улице зима. Потом, конечно, он вырастет, а настоящему азиату в комнате и самому будет неудобно, ему простор нужен, небо, воздух и все такое. Тогда он сам, своими руками сколотит во дворе будку, и пес станет жить во дворе. Никому он там мешать не будет, а совсем наоборот — одна только польза. Чужие ходить не будут — собака-то серьезная. И Людмилу Ивановну он тоже будет уважать. Витек его научит.

Но переговоры были бесполезны. Людмила Ивановна поняла, что для Витька этот щенок действительно важен. А как только она это поняла, в ее ухоженной головке включились совершенно иные механизмы. И никакие разумные доводы на нее подействовать были уже не в состоянии. Щенок отправился за дверь.

Тогда Витек нашел, как ему показалось, единственный оставшийся в этой ситуации правильный выход. Он пошел к директору. Директриса, против ожидания, выслушала его вполне благосклонно, вышла вместе с ним во двор, посмотрела на щенка и велела Витьку нести его в дом — только не в комнату, а в коридор возле кухни. Затем она уединилась на двадцать минут с Людмилой Ивановной, и та после этой аудиенции вышла белая, как мел, и с плотно — в ниточку — сжатыми губами. Щенку до весны было позволено жить возле кухни. При. условии, что Витек возьмет на себя все заботы о нем. А с весны — пусть строит будку и переселяет свое чудо во двор.

Витек весь день ходил — кум королю. И победно поглядывал на Людмилу Ивановну, которая этих его взглядов словно бы и не замечала; напротив, она стала с ним отменно предупредительна, включив обычную свою медоточивую манеру, принятую для посторонних взрослых. И Витек дал себя обмануть. Он действительно поверил в то, что победил ее. А как же, разве не так? Разве не по его все в конечном счете вышло? Разве за него не вступилось вышестоящее начальство? Разве Людмила Ивановна не обязана выполнять распоряжения директрисы? Вот, пускай теперь и выполняет. А директриса — все-таки классная баба. Зануда, конечно, но что касается дела — тут на нее всегда можно положиться.

Спать он лег в наилучшем расположении духа. Щенка он вечером вымыл с мылом — чтобы ни у кого не возникло сомнений в том, что собака чистая, постелил ему теплую тряпку возле двери на кухню и дал на ночь полную миску щей с накрошенными туда кусочками хлеба. На улице стоял трескучий мороз и заметала вьюга. Когда потушили свет, стали особенно ясно видны в щель между шторой и стеной освещенные фонарем клубы колючего мелкого снега, которые то закручивались вихрем, то перли напролом куда-то в бархатно-черную ночную тьму. И Витьку стало хорошо и спокойно, как давно не бывало. Как в детстве.

А наутро щенок исчез. Никто из детдомовского персонала понятия не имел, куда он мог подеваться. Людмила Ивановна тоже знать ничего не знала. Витек обегал-обыскал весь дом и весь двор. Щенка не было. Под конец, уже уходя в школу, он столкнулся в дверях со сторожем — и его словно черт дернул спросить, не выходил ли кто ночью из детского дома на улицу.

— Как же, Людмила Ивановна выходила, — ответил сторож. — С почками у нее, что ли, какие-то нелады начались, и она домой сходила, за таблетками. Я вызвался было даже проводить ее, но она говорит, что ей идти-то два квартала. Одна нога здесь, другая там. Я и не пошел.

— А вернулась она скоро?

— Скоро. С полчаса, наверное, ходила. А может, и того меньше.

— А у нее ничего с собой не было? — с замиранием сердца спросил Витек.

— Нуда, сумка какая-то была. А в чем дело-то? — сторож был не в курсе утренних витькиных поисков.

Но Витька уже интересовало совсем другое. Он напялил шапку и бегом скатился с детдомовского крыльца — искать своего щенка. Где? Это не играло ровным счетом никакой роли. Далеко она его унести не могла — за полчаса туда и обратно.

В школу он, естественно, идти и не думал. Битых два часа он прослонялся по всем окрестным дворам и подворотням, расспрашивая людей у подъездов и у дверей магазинов — не видел ли кто-нибудь из них сегодня утром такого, знаете, щенка... Никто такого щенка не видел. Через два часа, окончательно отчаявшись, он потащился все-таки к школе, и вот там, возле самого школьного двора, нашел то, что искал.

Прямо к школе спускалась с пригорка неширокая, застроенная частными домами улица. Канализации на этой улице не было, и помои все выливали прямо на дорогу — манера, которая еще со времен основания школы неизменно возмущала школьное и вышестоящее районовское руководство. Руководство жаловалось на вопиющую антисанитарию в непосредственной близости от детского образовательного учреждения, писало петиции коммунальщикам, коммунальщики вежливо отвечали, что при первой же возможности попытаются эту проблему решить, но так, естественно, ничего и не решили.

Единственное, за чем они следили— это чтобы не забивался расположенный у самого окончания улицы, прямо напротив школы, зарешеченный водосток. Иначе весной и после обильных летних ливней мог начаться настоящий потоп.

Вот на этом-то водостоке и лежал большой серебристо-серый щенок. Лежал, свернувшись калачиком, и спал. У Витька словно гора с плеч упала. Нашел-таки, умница, самое теплое место на улице. Где снизу идет иногда пар — рядом, под большой дорогой шла теплотрасса, и вылитые в сток помои замерзали не сразу даже при самых сильных морозах.

Но когда Витек подошел поближе, он понял, что ошибся. Щенок был мертв. Он все делал правильно, он действительно искал самое теплое место на этой стылой улице, куда его принесла незнакомая ему и явно к нему нерасположенная женщина. Он надеялся продержаться у этого источника тепла — пусть тепла весьма относительного — до утра, когда за ним придет его новый хозяин. Но хозяин еще с вечера вымыл его теплой водой, и высохнуть как следует он не успел — с его-то густой и плотной шерстью. А если бы даже и успел, это все равно ничего бы по большому счету не изменило. Потому что сточная решетка оказалась ловушкой. Пар, который из нее поднимался в сильные морозы, не столько грел, сколько нес с собой влагу — и шкура у щенка была теперь ею насквозь пропитана, смерзшаяся снизу в единый ледяной пласт.

Он лежал на самом видном месте, так, что по дороге в школу — если бы он сразу пошел в школу — Витек не смог бы его не заметить. И Витьку показалось, что Людмила Ивановна нарочно принесла и положила его именно сюда, на самое видное место. Чтобы показать, ему, что...

Витек взвыл и бегом помчался обратно в детский дом. Он влетел в холл, не раздеваясь и не обращая внимания на крики нянечки прорвался в кабинет директора и стал бить кулаками по столу и, размазывая по лицу слезы и сопли, пытаться что-то объяснить, потребовать справедливости: чтобы эту садистку немедленно уволили с работы, чтобы ее посадили за жестокое обращение с животными, чтобы... Но голос директрисы мигом остановил его истерику.

— Ты почему не на занятиях? — спросила директриса.

«Ты почему не на занятиях?»

«Ты почему не на занятиях?»

«Ты почему не на занятиях?»

Витек повернулся и вышел, не обращая внимания на то, что она там говорит ему вслед. Он медленно пошел в спальню, выбросил из ранца все, что там было, и стал запихивать туда вещи — какие попались под руку. Потом достал из тайничка под плинтусом деньги. Очень немного денег — все, что ему удавалось выиграть в школе в карты. Он неплохо играл в карты.

Потом он аккуратно оделся, забросил ранец за спину и снова вышел в коридор. В коридоре он повернул не налево, к выходу, а направо, туда, где была воспитательская. В воспитательской сидела Людмила Ивановна, одна, и все так же спокойно, все так же улыбчиво и ласково смотрела на Витька. Улыбчиво и ласково.

Витек, ни слова не говоря, подошел к ней почти вплотную и, коротко и страшно, как в отчаянной уличной драке, ударил ее снизу в кончик носа. Людмила Ивановна, даже не успев удивиться, опрокинулась назад и упала, ударившись головой — правда, не слишком сильно — об угол стола. Витек вытер костяшки правой руки о пальто, развернулся и быстро пошел к выходу. По коридору навстречу ему бежала, растопырив руки, директриса, но он ловко увернулся от нее и выскочил во двор. Во дворе он не стал мешкать, а сразу завернул за угол детдома, перелез через забор и спрыгнул по ту сторону на груду строительного мусора. Пройдя через стройку, он вышел на трассу, сел на автобус и поехал в сторону вокзала. И там же, в автобусе, на четвертой или пятой остановке, он подошел к задней двери и выбросил через закрывающуюся дверь в урну тяжелый свинцовый наладонник.

***

Жизнь, которая началась у Витька с этого февральского дня, жизнью можно было назвать весьма условно. Потому что называлось это иначе — борьбой за выживание. Первая проблема была — где и как достать деньги. Попрошайничать Витек не умел и не хотел даже пробовать, хотя кое-кто из детдомовцев время от времени промышлял этим способом и промышлял неплохо. Для того чтобы устроиться хоть куда-нибудь на работу, нужны были, соответственно, хоть какие-нибудь документы. А документы — свидетельство о рождении и что там еще — остались у директрисы в сейфе. Да если бы даже они и были. Его наверняка станут искать, причем вовсе не для того чтобы погладить по головке. Людмилу он, конечно, не убил, хотя стоило бы. Но сотрясение мозга ей устроил наверняка. Плюс красоту в центре вывески. То есть телесные повреждения — от легких до средней тяжести. А средняя тяжесть — это уже статья. Детдом и окраинная уфимская школа быстро научили его разбираться в подобных вещах. Мимо тюрьмы, с его нынешним образом жизни, он, вероятно, все равно не пройдет. Но уж лучше потом, и уж лучше за что-нибудь другое, а не за эту суку. Впрочем, это все-таки хорошо, что он ее не убил. Тоже все-таки живое существо.

Зарабатывал на жизнь Витек щипачеством. То есть карманными кражами. Началось все по чистой случайности, в Москве, в метро, где в невероятной давке, в самый час пик, прямо перед ним встала дородная дама, одетая в дорогую натуральную шубу. Витек не очень разбирался в мехах, но в том, что эта шуба когда-то бегала на своих четверых, не разобраться было трудно. И дело было даже не в том, что эта дама буквально вмяла Витька в боковушку сиденья. Дело было в том, что вмяла она его левым боком, а на левом плече у нее висел довольно объемистый ридикюльчик, и вот этот самый ридикюльчик пришелся Витьку прямо под правую руку. Застежка на сумочке была самая элементарная, и, как Витек ни колебался, он через пару минут, воспользовавшись очередным толчком поезда, застежку эту расстегнул. И даже сам не услышал щелчка — локомотив выл, вагоны скрежетали, колеса стучали — какие уж тут щелчки. А когда расстегнул, понял, что ему повезло еще раз. Потому что кошелек у дамы лежал прямо тут же, напоказ, поверх косметички и еще каких-то ненужностей. Дама, очевидно очень торопилась на выходе из очередного магазина. А может, просто покупала в кассе наверху жетончик — она явно не каждый день ездит на метро — и автоматически сунула кошелек, куда пришлось.

Витек осторожно, стараясь не делать лишних движений и не менять позы, вытянул кошелек из сумочки, а потом, когда поезд затормозил, подъезжая к станции, защелкнул застежку. Чтобы не хватилась сразу. Он уже собрался было проталкиваться к выходу — сердце стучало так, что, казалось, если бы не стук, не вой и не скрежет, было бы слышно на весь вагон. Но тут дама сама развернулась, еще раз, только теперь уже спиной, вплющив Витька в боковинку, и, словно ледокол, раздвигая и разбрызгивая по сторонам толпу, поплыла к дверям. Двери открылись, постояли открытыми и захлопнулись. Хрипловатый голос в динамике сказал:

— Следующая станция — Добрынинская. Переход на кольцевую линию.

***

В том, первом, кошельке сумма была такая, что Витек поначалу просто офонарел. Он вообще не знал, что бывают такие деньги, а если даже и бывают, что их можно носить просто так, с собой, небрежно бросив в сумочку. Впрочем, закон жанра: дуракам везет. Под дураком в данном случае Витек имел в виду исключительно себя. О дородной даме в натуральной шубе он забыл сразу же, как только деньги, в первом же общественном туалете, перекочевали к нему в карманы, а дорогой кожаный кошелек отправился в сортирное ведро.

С деньгами жизнь образовалась как-то сама собой. Витек, в первый же день бродя по городу, обнаружил под одной из многоэтажек совершенно замечательный подвал. Подвал, закрытый — как положено — стальной сварной решеткой на петлях. А на решетке — солидный навесной замок. Вот только замки эти Витек знал в лицо — у них на детдомовском гараже, где стоял разбитый и не подлежащий починке уазик, висел точно такой же. И открывался он — на раз, обычным гвоздем, особенно, если чуть-чуть загнуть кончик.

Витек не стал ковыряться в замке днем, на виду у потенциальных прохожих, которые вполне могли оказаться заинтересованными жильцами этой самой многоэтажки. Он пришел к ночи, часам к двенадцати, замерзший как собака (он проговорил про себя эту фразу, и его прострелило), с заранее припасенным, найденным по дороге гвоздем. Замок, как и следовало ожидать, сковырнулся с первого же поворота. Витек аккуратно открыл решетку, потом дверь, зашел внутрь, закрыл за собой решетку, навесил на нее замок и защелкнул его. И закрыл за собой дверь. Ну, вот мы и дома. Фонарик у него тоже был — свой, еще с Уфы. Подвал оказался высокий и теплый. Витек обследовал его весь, а потом нашел, как ему показалось, оптимальное место — в дальнем конце подвала была какая-то явно заброшенная бендешка, запертая точно таким же замком. Вход в нее был завален ржавыми радиаторами, обрезками труб и гнилыми досками. А прямо через бендешку шли две большие трубы парового отопления. Лучше и не придумаешь. Дворец с бесплатным подогревом. Витек кое-как разгреб проход — но не слишком заметно, чтобы не бросалось в глаза. Внутри бендешка оказалась несколько меньше, чем он ожидал. Однако на то, чтобы поставить топчанчик и пару ящиков места хватит. И ещё останется.

Теперь, с деньгами, все и вовсе встало на свои места. Витек купил себе приличные шмотки — костюм, даже с парой галстуков, два свитера, рубашки, пару брюк, вполне приличный, хоть и китайский, пуховик. И ветровку — на весну. Под это все он припас большие полиэтиленовые пакеты и держал вещи исключительно в них — запах в подвале был весьма специфический, а Витку вовсе не улыбалось, если от него будет вонять на весь троллейбусный салон. Чем приличнее одет, чем меньше привлекаешь к себе внимание, тем лучше. Для подвала он купил себе пару тренировочных костюмов, два одеяла и телогрейку у какого-то синяка на толкучке. Сгодилось также и старое детдомовское пальто.

Топчан он смастерил буквально в первые же два дня, отобрав из валявшихся в подвале досок те, что покрепче. Потом нашел на свалке неподалеку выброшенный кем-то диванчик, откурочил от него спинку, ножки и боковины, а лежанку кое-как доволок до своего логова и прибил к топчану. Через пару недель появился свет (благо, проводка оказалась под боком), а с ним — розетка и плитка с кипятильником. За кипятильником и плиткой сами собой просто обязаны были нарисоваться разные баночки-скляночки. Потом ящики и полки. И даже книги. Витек начал обзаводиться хозяйством,

Два раза в неделю он обязательно ходил в баню. Раз в две недели — относил барахлишко в прачечную. Однако вся эта видимость размеренного существования была всего лишь видимостью. Потому что он, как Буратино в Стране Дураков, совершил три страшных преступления: стал бездомным, беспаспортным, безработным. И, к тому же, он был вором.

Карманное дело давалось ему на удивление легко. Он работал в часы пик — утром, когда народ ехал в переполненных троллейбусах до метро, и вечером, когда он в тех же самых троллейбусах разъезжался от метро по домам. Вставал Витек вынужденно рано — часов в пять утра так, чтобы даже дворники не засекли его ненароком, отпирающего изнутри надежно затворенный подвал. А потому к наступлению часа пик он был обычно уже на другом конце Москвы. В своем районе он не работал никогда: ни один нормальный лис не станет красть кур в том курятнике, под которым вырыл нору.

Дело действительно было нехитрое и требовало только сноровки, знания ситуации и определенных навыков. Во-первых, садиться в троллейбус нужно было самым последним, услужливо пропуская вперед старушек и женщин — но при этом успеть все же вовремя вспрыгнуть на подножку самому. Там, на подножке, в самой давке, и были самые лучшие условия для карманной кражи. Сумки и пакеты стоящих на верхней ступеньке оказывались у Витька как раз на уровне согнутой в локте руки, при том, что пассажиры вообще не имеют обыкновения смотреть на то, что происходит у них под самым носом. Они смотрят в окно, либо в книжку, либо разговаривают друг с другом.

Самыми большими помощниками Витька были кондуктора. Стоило только кондуктору появиться на задней площадке, и товарищи пассажиры тут же начинали дружно доставать кошельки и бумажники, а потом заталкивать их, как придется, на прежние места. И тем обозначали Витьку круг его возможностей. Троллейбус то и дело поворачивал, бросая пассажиров друг другу в объятия, тормозил или, напротив, прибавлял ходу. И каждый такой толчок был для Витька — как подарок свыше. Потому что даже из заднего кармана обтягивающих пассажирскую задницу джинсов, откуда кошелек, по всей видимости, вытащить практически невозможно, поскольку владелец кошелька каждое его малейшее движение чувствует в прямом смысле слова жопой — так вот, даже из заднего кармана обтягивающих джинсов при хорошем толчке вынуть бумажник ничего не стоит. Потому что, когда человек выгибается фертом и пыжится устоять на ногах, мышцы, у него работают совсем иначе, чем, когда он просто стоит себе спокойно на месте. И вот тогда нужно только улучить момент, в который ткань про- слабнет — и кошелек из плотно заткнутого ближе к коже, недоступного для посторонних сокровища превратится в простейший, пустячный «верхачок». На один рывок двумя пальцами. И выскочить на следующей остановке.

Еще Витек любил подсаживать в троллейбус дам и помогать им сойти с последней ступеньки на тротуар. Быстрое полуобъятие — и дама едет с расстегнутой сумочкой дальше, а Витек с кошельком стоит на остановке. Либо же едет Витек, а дамочку участливо окликают сердобольные прохожие, указывая ей на то, что «сумочка у вас расстегнулась».

Мода на рюкзачки и на толстые поясные подсумки привела Витька в полнейший восторг. Теперь можно было совсем не напрягаться — кошельки, косметички и отдельно лежащие пачки денег просто сами прыгали к нему в руку. Резать вещи он не любил, хотя, как и положено порядочному карманнику, заточил до бритвенной остроты пару «писок» из пятидесятикопеечных монет и при случае пользовался и ими — особенно, если кто-нибудь, расплатившись с кондуктором, просто ронял кошелек в полиэтиленовый пакет. Полиэтиленовый пакет — не кожаная сумочка, и порядочной вещью ее Витек не считал. А потому не считал зазорным при случае его и порезать — тем более, что доставать из пакета кошелек каким-либо иным способом крайне неудобно.

Работал он в утренние и вечерние часы пик. После «утренней смены» шел в какую-нибудь забегаловку и завтракал. Впрочем, иногда, особенно летом, он просто покупал себе чего-нибудь в ближайшем гастрономе и сибаритствовал на вольном воздухе. И на вечер оставалось, а иногда и на следующее утро. Днем шел в библиотеку — отсыпаться. Поскольку он был еще несовершеннолетний, то записывали его просто по адресу и номеру класса и школы — липовым, естественно. А уж найти укромный столик и подремать над книжкой никто никому не запрещает. И менты в библиотеки, в отличие от парков и вокзалов, не заглядывают.

Менты, конечно, составляли отдельную проблему. Дело было даже не в том, что Витька могли застукать на месте преступления. С карманниками это не так просто. Ну обнаружил кто-нибудь пропажу. Ну пусть он даже увидел свой кошелек у тебя в руках. Нужно еще доказать, что ты его украл, а не поднял, скажем, с пола специально, чтобы отдать незадачливому соседу. Порезанная сумочка — тоже не доказательство, поскольку выбросить незаметно «писку» — делать нечего. Правда, дошли до Витька слухи — через таких же как он заинтересованных профессионалов — что при МУРе создан особый взвод по борьбе с карманниками. И, как ему показалось, однажды он даже налетел на такого Ваньку- взводного — летом, в девять часов утра, на задней площадке стоял спортивного вида мужик с нарочито торчащим из заднего кармана трико, из-под майки, бумажником. Витек даже близко подходить не стал. Так, прокатился на троллейбусе до конечной. И успел заметить, что мужик сел в обратный рейс.

Самая большая проблема состояла все-таки в буратиньем синдроме, в бездомности, беспаспортности, безработности. Хорошо еще, что внешность у Витька была сугубо славянская, иначе бы вообще проходу не было. Его и так, несмотря на чистенький костюмчик и на совершенно невинную манеру смотреть собеседнику прямо в глаза, пару раз останавливали прямо на улице и начинали выяснять, кто он и откуда. Ссылаться, как в библиотеке, на выдуманный адрес и номер школы было опасно: мент мог оказаться соседом, или, скажем, в этой же самой школе учился его племянник, и вот тогда Витек засыпался бы на первом же провокационном вопросе. Витек поступал умнее. Он говорил, что приехал с родителями из Уфы, что родители сейчас пошли по магазинам, а он гуляет по городу. А где он живет в Уфе? Да почти в самом центре. Ресторан «Алтын балык» знаете? Так вот, в этом самом доме. Ресторана «Алтын балык» менты, по обыкновению, не знали и отпускали Витька с миром. А он напоследок приглашал их в гости, если они окажутся в Уфе. И уходил в противоположную сторону, напевая на ломаном татарском: «Мин бар ущ тулык — Только ек алтын балык, Щики-паба-па- па, Щики-паба-па». У меня есть три желанья. Нету рыбки золотой.

***

Этого клиента Витек приметил сразу. Явный лох. Курточка яркая, но чуть ли не болоньевая. Плюс кожаная шляпа с тремя окантованными металлом дырами в тулье. Сельский, блин, интеллигент. Из окрестностей славного города Дрогобыч. Приметил он его еще на остановке. Автобуса не было долго, и публика лениво переминалась с ноги на ногу, приглядываясь от нечего делать друг к другу. Подошла маленькая лохматая собачонка и тоже стала чуть в стороне. А вот это нам на руку, подумал Витек. Сейчас будем вызывать симпатии окружающих. Чтобы никто не заподозрил в грядущей краже симпатичного паренька, который так душевно общался с беспризорной собачкой. Собаки всегда его слушались. Нужно было только присесть, вытянуть руку и сказать: «Иди сюда». Так он и сделал. Лохматая шавка на коротеньких ножках тут же завиляла хвостом и неторопливо пошла к протянутой руке. Ткнулась носом. Витек дал ей себя обнюхать, а потом стал с ней играть — трепал ее по загривку, хватал за уши. Собака сперва шутливо огрызалась, а потом завалилась на спину — чеши ей пузо. Что ж, Витек почесал ей пузо. А потом, когда подошел автобус, вынул из кармана бутерброде колбасой, отломил половину и положил рядом с шавкиной мордой. Ешь и помни мою доброту.

В автобус он вошел, как и положено, последним и оказался прямо за спиной у сельского интеллигента. В руках у того была черная сумка из кожзаменителя, на молниях, и Витек прикинул, что кошелек, вероятнее всего, именно там. На первом же повороте он расстегнул верхнюю молнию. После первой остановки, как только автобус тронулся, запустил туда руку. И попался. Потому что мужик в попугайском прикиде тут же накрыл его руку своей.

Дергаться смысла не было. Они стояли, плотно прижатые друг к другу в переполненном автобусе, и Витек лихорадочно соображал, что ему делать дальше. Мужик, вероятнее всего, из этого самого МУРовского взвода. Если так, тогда кранты. Наденет на него браслеты, найдет пару свидетелей и прости-прощай славный город Москва. За карманную кражу — учитывая возраст и отсутствие прежних приводов — много ему не дадут. Но вот если они докопаются до истории с Людмилой Ивановной, будет хуже.

Оставалась слабая надежда на то, что мужик — не легавый. А просто попался такой бдительный. И чего- то ему от Витька надо. Иначе давно бы уже шум поднял. А так стоит и ждет следующей остановки, и руку не выпускает. А если так, то нужно только выйти. Потом навернуть ему пинка носком ботинка в голень, и пока он будет чухаться — давай бог ноги. Он даже понять ничего не успеет.

На следующей они действительно вышли, оба. Но мужик не дал Витьку совершить задуманный маневр. Он сразу развернул его лицом к себе и встал близко, очень близко, практически вплотную, так, что ударить как следует не было никакой возможности. А потом, не выпуская руки, сказал:

— У меня к тебе дело.

— Какое еще дело?

— Не шугайся, я не извращенец и к мальчикам в автобусах не пристаю. Вот они ко мне, бывает, сами лезут — не туда, куда надо бы.

— Руку отпустите.

— Обязательно отпущу. Но только после того, как ты мне пообещаешь, что не сделаешь ноги сейчас же. Потому что у меня к тебе действительно есть предложение, от которого ты можешь много выиграть.

— Ладно, не убегу, — сказал Витек, и, к полному своему удивлению, обнаружил, что действительно не собирается никуда бежать. Что ему действительно интересно выслушать то, чем его собирается заинтересовать этот чмо.

Мужичонка был и в самом деле чмо. Невысокий — примерно метр семьдесят — метр семьдесят два. Тощий. С заостренными, птичьими какими-то чертами лица, с торчащими ушами и тонким высоким голосом. С некоторой легкой сипотцой, которая слегка скрадывала высоту тона и не давала ему скатиться в полную женоподобность. Но — прикинул Витек — если этот тип начнет говорить громко, неминуемо сорвется на визг.

— Меня зовут Валентин Иванович. Валентин Иванович Колейник, — сказал мужичок. — Можно просто — Валентин. Так мне привычней.

Нет, все-таки пидор, — подумал Витек. — Ему же лет сорок. А сорокалетний мужик, который предлагает четырнадцатилетнему карманнику звать его просто по имени, никем кроме пидора быть не может. Просто не имеет права.

" —А тебя?

— Витек, — ответил мальчик. И опять удивился. Тому, что сказал ему свое настоящее имя. А потом удивился еще больше, когда услышал, как проговаривает еще и фамилию: — Виктор Королев.

— Вот что, Витек, — сказал Колесник. — Пойдем-ка мы с тобой куда-нибудь посидим. Поговорим по душам. Не на остановке же, в самом-то деле. Не бойся, не бойся. Плачу за все я и в претензии к тебе не буду.

Ага, подумал Витек, начинается.

Но, тем не менее, он пошел за Колесником следом, когда тот довольно быстрым шагом, не оборачиваясь на Витька, двинулся вдоль по улице. И когда вошел в открытый — как ни странно — в этот ранний час ресторанчик «У Бенито». Они сели в кабинке, отделенной от других таких же кабинок вдоль стены обитой гобеленом перегородкой. Колесник заказал салаты, пару антрекотов, кофе и десерт. И пару рюмок коньяку.

— Я не пью, — предупредил Витек.

— Врешь, пьешь, — усмехнулся Колесник. — К тому же эти две первые — мне. А ты потом, со мной за компанию, если захочешь.

Коньяк он выпил под салаты, сперва одну рюмочку, потом перелил в нее коньяк из второй. И пустую подставил Витьку. Колесник вынул из сумки фляжку — тоже, судя по всему коньяку хотя и початую.

Официант, который принес антрекоты, неодобрительно посмотрел на фляжку, хотел было что-то сказать, но потом, встретившись глазами с Колесником, передумал.

Ничего себе, отметил про себя. Витек. А мужичок- то, судя по всему, не такой уж и лох. Несмотря на прикид и общее чмошное впечатление. Халдеям верить можно. Халдей — он за версту чует, для кого правила, а для кого — совсем другие правила.

Колесник между тем весьма рьяно взялся за антрекот с горошком и картошкой фри и разговоры разговаривать, судя по всему, не спешил. «Что ж, — подумал Витек, —посмотрим, что будет дальше. А пока — отчего же плотно не позавтракать на дармовщинку».

Съев половину антрекота, Колесник открутил голову фляжке и, не спрашивая, разлил коньяк по рюмкам. «Ладно, — подумал Витек, — от одной меня не развезет. А человека уважить надо — даже если он и пидор».

Он опрокинул рюмку и тут же потянулся за уже отрезанным кусочком мяса. Но рука сама остановилась. Закусывать ему вдруг расхотелось.

Напиток оказался вовсе не коньяком, а просто был похож на коньяк по цвету. Что-то, наверное, вроде самогона, настоянного на каких-то травках. Пился он на удивление легко, глотки не драл и после него во рту оставалось ощущение приятной свежести — и еще какой-то запах, давно, еще с детства забытый запах, очень нужный и важный.

Витек кивнул и подставил рюмку еще раз. Колесник одобрительно посмотрел на него, но сразу наливать не стал и показал жестом — ешь, мол, закусывай. Все успеется. Витек пожевал еще мяса. Потом они выпили еще по одной. В голове у Витька стало как-то удивительно хорошо и пусто, и мир начал приобретать приятную упругую мягкость, и хотелось всех любить и гладить по головкам.

Колесник посмотрел на него и начал что-то говорить. Витек слушал его, но не слышал. То есть смысл каждого отдельного слова он понимал прекрасно, но все вместе они как-то не складывались — но, впрочем, это было и неважно! Слова были красивы сами по себе, и с каждым из них хотелось играть, как с собакой, гладить его, перекатывать и делать своим: чтобы оно радовалось тебе и виляло хвостиком. Колесник как раз и говорил что-то о собаках, и Витек добродушно с ним соглашался, с этим смешным человечком, таким приятным и милым, который не обиделся на него, карманника, который угостил его прекрасной едой и вот этим самым — великолепным — напитком, а теперь сидит и говорит с ним на равных, как взрослый со взрослым.

Потом они ели десерт и пили кофе. Фляжку Колесник спрятал — еще один жест, который показался Витьку добрым знаком. Он понял, что у меня голова поплыла, и упаивать меня до одурения вовсе не собирается.

Потом они поехали куда-то, сперва на автобусе, потом на метро. Потом было какое-то большое помещение, которого Витек сперва не узнал, а когда узнал, то не очень даже удивился. Белорусский вокзал. Значит, дальше мы едем на поезде. Ну что ж, на поезде, значит на поезде. Где-то в самом дальнем краешке памяти у него вспыхнуло воспоминание — все правильно, так и должно быть. Мы же еще в ресторане договорились, что поедем вдвоем в какое-то место в лесу, где будет много собак и мало людей. А люди все будут — свои в доску. И где не нужно будет тырить по карманам, и они все вместе будут делать что-то очень большое и важное.

Потом был поезд, и Колесник заботливо уложил его на нижней полке, а сам взобрался на верхнюю. И еще Витек запомнил, как Колесник объяснял соседям по купе, что да, сынишка у него неважно себя чувствует. Приехали на пару дней в Москву — в Третьяковку сходить, на Красную площадь и так далее. В первый раз мальчишку в Россию вывез. Ну сами понимаете, масса впечатлений, плюс усталость. Вот его и развезло немного. Ничего, в Минске оклемается.

Что было в Минске, Витек уже не помнил.

Глава 2

Погода в Москве, предупреждали их, переменчивая, захватите плащи. Они захватили. Оказалось, жара, вполне типичная для начала августа, от которой не спасал налетавший порывами ветерок. Лишней обузой показались не только плащи, но и официальные пиджаки, в которые им велено было обрядиться. Они взмокли уже в аэропорту, едва успев сделать несколько шагов. Ни Сивцов, ни Семашко к пиджакам не привыкли.

Капитан Владимир Сивцов, в недавнем прошлом командир взвода специального назначения «Русь», а ныне чиновник службы безопасности и, в сложившейся ситуации, представитель правительства Республики Беларусь, больше привык к неприхотливой, грубой и практичной одежде. Такой, чтобы впитывала пот, не сковывала движений и чтоб помять было не жалко. Парадную форму он не любил. Тем более — сегодняшний роскошный, на заказ шитый пиджак и брюки, в которых страшно было садиться.

По этой причине лицо капитана искажала неприятная гримаса, а крупные и ровные цыганские зубы обнажались в устрашающем оскале, который Сивцов демонстрировал окружающему миру в трудные для себя минуты жизни. Глаза у него были темно-карие, почти черные, короткие волнистые черные волосы, да и в лице помимо смуглой кожи было много характерных черт, говоривших о цыганском происхождении.

Кандидат биологических наук Иван Семашко тоже не привык к официальным встречам. Он также чувствовал себя неловко. Жесткий воротник натирал вспотевшую шею, и Иван с тоской вспоминал старую хлопчатобумажную рубашку, которую он надевал под лабораторный халат. У него волосы тоже были курчавыми, но гораздо светлее и длиннее, чем у Сивцова. Вид, как и полагается ученому, слегка рассеянный, во взгляде причудливым образом смешались невозмутимое спокойствие и такое же непреходящее удивление.

В Москву их пригласили, как было сказано, «для консультации». Непонятным оставалось, кто кого будет консультировать, белорусы москвичей или наоборот. Скорее всего, наоборот, поскольку речь шла о событиях, происходящих в приграничных с Украиной районах Беларуси. Вероятно, непостоянный и взбалмошный «большой брат» имел сказать по поводу этих событий что-нибудь важное.

Осложняло ситуацию то, что руководитель их маленькой делегации депутат парламента Сергей Иванюк вынужден был в последний момент отказаться от поездки и остаться в Минске. Обострилась не прекращавшаяся в верхних эшелонах власти закулисная политическая борьба, да и последние резкие заявления Президента дали о себе знать. Руководство, поколебавшись, назначило старшим Сивцова, лететь пришлось вдвоем.

Сомнения вызывал характер Владимира Денисовича (больше привыкшего к обращению «Володька»), главным образом, его приверженность к силовым методам решения всех вопросов. Очевидно давало о себе знать детство, проведенное в спортивной школе. Спортивная юность не только отточила его фигуру: узкая талия, широкие мускулистые плечи, атлетическая грудь, которую не мог замаскировать никакой пиджак, — но и помогла окончательно сформироваться культу силы в его душе. Человек, не способный за себя постоять, по мнению Сивцова, был недостоин не то что уважения, но и права на существование. Он просто обязан был уступить место под солнцем сильному и беспощадному.

Напарник-биолог вызывал у Володьки не презрение, а скорее сожаление. Мужик он был здоровый и высокий, выше самого капитана, передвигался хорошо: уверенно и по-кошачьи мягко, но какой-то был весь распущенный, несобранный, неокультуренный физически. Заниматься Иван занимался, но, с точки зрения Сивцова, ерундой: историческим фехтованием. Конечно, в этом виде спорта были свои интересные приемчики, которыми запросто можно противнику кости сломать, но уж очень путь извилистый, блажь все это... Переубедить Володьку было трудно, его аргументами были результаты многолетних занятий штангой, классической борьбой, дзюдо и боевым самбо. В общей сложности спорту он отдал больше двадцати лет из недавно исполнившихся тридцати пяти.

В самолете они с Иваном почти не разговаривали, несмотря на то, что сидели рядом. О чем мог говорить с Володькой Сивцовым биолог— поклонник Толкиена и Стругацких, знаток античной поэзии и современной зарубежной драмы, получивший среди знакомых прозвище Руматы Эсторского? Они были друг для друга пришельцами из разных миров, каждый со своей устоявшейся системой ценностей, почти зеркально противоположной взглядам другого.

Общее порученце давало достаточно пищи для размышлений, но обсуждать его большого смысла не имело. Слишком разным был у них подход к событиям, из ряда вон выходящим. Семашко полагал, что явление необходимо сперва изучить. Сивцов предпочитал сразу загнать событие в тот ряд, откуда оно вышло, а потом уже разбираться. Точек соприкосновения и здесь не находилось.

Хлопотное дело было связано с теми районами на юге Беларуси, которые больше всего пострадали от Чернобыльской аварии. Минуло пятнадцать лет после той ужасной весны, по нескольку раз проводилась дезактивация в населенных пунктах и в доступных участках местности, кое-где сняли и захоронили поглубже верхний слой почвы... Да только все леса и болота Беларуси не дезактивируешь. До сих пор большие участки леса вдоль рек Горынь и Уборть были ограждены колючей проволокой, на которой висели грозные предупреждения. Штормовой ветер и весенние половодья разносили из этих зон радиоактивные изотопы: пятнадцать лет — слишком небольшой срок, чтобы излучение многих из них, например, стронция-90 или цезия-137, всерьез ослабло. И теперь еще в полях можно было встретить неприметный кустик или деревце, вблизи которых счетчик вдруг оживал и показывал запредельные величины, хотя в пятидесяти шагах от них можно было находиться без опасности для жизни.

Большинство оцепленных районов были плохо исследованы из-за своей труднопроходимости: заболоченные или удаленные участки леса. О том, что там творилось, ходили страшные байки: о деревьях со светящейся в кромешной тьме листвой, о радиоактивных полянах, где ягоды клюквы вымахивали размером с яблоко, об огромных диких пчелах-мутантах, нежизнеспособных двух- и трехголовых змеях и шестилапых зайцах. Источником этих слухов служили местные жители, нет-нет, да и забредавшие в опасную зону. Находились и безумцы — любители опасностей, приезжавшие сюда издалека в поисках неизвестно каких приключений. Их ловили, объясняли в доступной форме, чем они рискуют, шастая по зараженной местности, но находились новые. Не поставишь же за каждым деревом по часовому.

Совсем недавно, нынешним летом, зоны радиоактивного заражения напомнили о себе по-новому. Стали странно вести себя обычные животные, собирающиеся в сообщества и стаи: крысы, одичавшие собаки, пчелы и другие насекомые. Поведение их стало странным и необычно агрессивным по отношению к человеку, вплоть до открытого нападения. Специально организованная комиссия при Президенте Белоруссии изучила эти немногочисленные пока, но многообещающие факты и едва только собралась принять волевое решение, как поступило приглашение в Москву.

У встречавшего их в аэропорту субъекта половина лица была закрыта темными очками. Назвался он тоже неразборчиво, однако Сивцов уловил-таки отчество: «Габдуллаевич» — и определил в нем татарина. Габдуллаевич проводил их до черной «Волги», помог устроиться и кивнул шоферу: «Поехали». В салоне было прохладно;1-машина была оборудована кондиционером, однако по пути в ней гости успели так пропотеть, что представлять себе, как они будут вставать и отклеивать брюки от седалища, было все равно неприятно.

Миновав Кольцевую дорогу, «Волга» взяла курс на центр столицы. Их везли явно не к Белому дому. Как выяснилось позже, и не в Кремль. Москвичи решили по- свойски побеседовать с белорусской делегацией прямо на Лубянке.

***

Генерал ФСБ Владимир Константинович Яковлев был невысокого роста, крепкий и широкий в плечах мужчина, в повадках его угадывались долгие и усердные занятия борьбой. Кроме него и встречавшего их в аэропорту татарина, в кабинете находился еще один человек: рослый верзила под стать Шварценеггеру, одетый в штатское. Генерал представил его так:

— Капитан Грибов, ваш коллега.

У Владимира Сивцова и Ивана Семашко были очень разные и далёкие друг от друга виды деятельности, что оставалось только гадать, чей же именно коллега означенный Грибов: оперативного работника госбезопасности или ученого-биолога? Если судить по комплекции, то все-таки первое.

С точки зрения Сивцова, и плечистый Владимир Константинович, и здоровенный облом-капитан были людьми, достойными уважения. Принял-то его и Семашко все ж таки генерал... Раздражение, вызванное тем, что встречать их поручили, как он теперь разобрался, какому-то прапорщику, стало понемногу утихать. Хотя белорусская сторона сама подкачала, оставив в Минске самого представительного члена делегации. Ладно, тут все свои, давайте работать.

— Будьте так добры, проинформируйте нас, как обстоят дела в зоне к юго-западу и западу от Гомеля? Что там творится в последнее время в закрытых районах?

Насколько вы контролируете ситуацию? — любезным тоном попросил Яковлев, усевшись в свое кресло и глядя как гостям наливают чай с лимоном. Улыбка у него была учтивая и приветливая, но несколько отдельная от лица, словно приклеенная.

Сивцов не был хорошим рассказчиком. Более-менее складно у него получались рассказы только о драках и сексуальных похождениях. В общем, кто кого чем трахнул. В школе по устным предметам у него были неважные отметки, хотя с математикой, например, проблем не было. Поэтому право рассказывать он уступил Ивану, вставляя время от времени короткие пояснительные замечания, чтобы москвичи не подумали, чего доброго, что он, волею судеб руководитель делегации, совсем не в курсе событий.

4 июня 2000 года с жителем деревни Дергачи пчеловодом Михаилом Чеботарем произошел странный случай. С утра он вышел осматривать пасеку, находившуюся в шести километрах от ближайшей закрытой зоны. Пасека у него была небольшая, всего десять ульев, но семьи сильные, пчелы в том году хорошо перезимовали и облетались. Михаил уже брал у них майский мед, но и летний взяток обещал быть богатым, донник и луговые травы в тех местах цвели буйно. Об опасности получить зараженный продукт Чеботарь помнил и регулярно сдавал образцы меда на радиологический анализ, но до сих пор все обходилось благополучно, и ничто не предвещало неприятных неожиданностей. Да и вообще, пчелы радиации не любят. Дохнут.

Но в то утро пчеловод заметил, что одна из больших семей, размещенных в хорошем трехэтажном улье, не приступила к работе. Снаружи у летка пчел было мало, не сновали полосатые и черные работницы, не махали крыльями живые вентиляторы-проветривальщицы. Только несколько сторожей — и все. Пчелы беспокойно гудели. Судя по звуку, случилось что-то нехорошее, и Михаил тоже переполошился. Стоило ему отлепить и снять приклеенную прополисом крышку, как пчелы стали покидать улей. Самое странное было в том, что роиться эта семья, по наблюдениям пчеловода, не собиралась. Действительно, жилище покинула не отроившаяся группа пчел, а все насекомые. Большое бесформенное облако из тысяч пчел покружилось над полянкой и удалилось в сторону чуть западнее закрытой зоны. По трупам ослабших пчел и трутней удалось определить, что позже, описав широкую дугу, огромный рой направился все-таки к колючей проволоке.

Такое поведение насекомых было, по меньшей мере, нехарактерным. Ни одна пчела не осталась сторожить запасы перги и меда, выкармливать приплод, не говоря уже о рабочих— сборщицах нектара и пыльцы. Исчезла и пчелиная матка. Чеботарь два дня бродил по лесу — дошел до колючей проволоки, но не дальше нее, как он уверял — искал рой. Но так ничего и не нашел, а через день с пасеки исчезла другая семья. Еще через день — третья. Поиски пропавших пчел оставались безрезультатными, и Михаил не стал ждать продолжения. Съездил в деревню, позвал родных и друзей и перевез оставшиеся ульи на другое место, после чего исчезновения пчелиных семей прекратились.

Это был не единственный такой случай, подобных происшествий в тех местах было зафиксировано, по крайней мере, еще два. Всего отправились в лес на поиски приключений — а точнее, на верную гибель — десять многотысячных семей.

Если домашние пчелы, одичав, просто игнорировали своих бывших хозяев, то другие животные, например, крысы и бродячие собаки, стали, наоборот, обращать на людей излишнее внимание. Брошенные псы из окрестностей Гомеля и из других крупных городов мигрировали на юг, в те районы, откуда было спешно вывезено население, и соединились с потомками тех собак, которые были оставлены хозяевами в 1985 году. Люди постепенно возвращались, оттесняя одичавших собак в леса, где те, иногда скрещиваясь с волками, иногда изгоняя их, жили теперь огромными хорошо организованными стаями. До поры до времени они еще боялись людей и прятались от них, кормились охотой, хотя их вылазки и нападения на домашний скот становились все более дерзкими. Теперь, похоже; ситуация изменилась.

12 июня пастух частного стада из совхоза «Красный Рассвет» подвергся нападению диких собак. Он находился в это время в десяти километрах от центральной усадьбы, стадо спускалось к реке по редколесью. Звери действовали удивительно умело: в то время как небольшая группа собак напугала коров и привлекла внимание пастуха, огромная стая из нескольких десятков крупных псов налетела на человека сзади, свалила его с лошади и искусала до полусмерти. Странно, что не до смерти. Пастух, ставший жертвой нападения, прекрасно помнил, что никто не мешал зверям прикончить его тут же. Собаки держали его за руки и за ноги острыми клыками, рычали, кусали, рвали на нем одежду, но потом, словно по команде, отпустили все разом — это было последнее, что удержалось в его померкшем сознании. Пастуха нашли односельчане, поспешившие на помощь после того, как его обезумевшая лошадь промчалась по деревне, и не дали ему истечь кровью.

Обычно дикие собаки или полуволки так себя не ведут, полагал Иван. Они, действительно, не так опасаются человека, как волки. Прекрасно знают повадки двуногого царя природы и очень агрессивны, и умны. Но если уж взялись рвать на части, то не останавливаются. Тем более, что им никто не мешал. А домашних животных — так просто режут налево и направо, гораздо больше, чем нужно им для еды. А в тот раз селяне, побегав по лесу, собрали-Таки большую часть стада. Хотя много буренок было убито и съедено, да еще трех так и не досчитались. Видимо, те забежали слишком далеко в лес, заблудились и стали добычей хищников.

Что-то здесь не так, считал ученый. В этом с ним соглашался капитан Грибов, оказавшийся все-таки биологом. Сивцов был рад хотя бы тому, что окружавшие его «ботаники» были похожи на настоящих мужиков, а главное, не таскали на носу ненавистных стеклышек. На очки Володька вообще реагировал как бык на красную тряпку.

Немного позже и на несколько километров севернее, ближе к Гомелю, собаки даже напали на небольшое село под названием Волок и два дня держали его в осаде. Причем это нападение они предприняли совместно с крысами. Огромные стаи собак заполнили улицы села, не выпуская жителей из домов. О том, чтобы сходить в магазин или отправить детей в школу, не могло быть и речи. Поначалу с некоторой опаской еще можно было выходить в огород, но позже собаки подкопали огороды и стены сараев, стали резать и угонять скотину. Жители села были неплохо вооружены тем, что находили в лесах после войны они и их отцы. Началась настоящая война, убитые и раненые были с обеих сторон. Но собаки не старались загрызть человека насмерть, а, в первую очередь, обезоруживали и, как бы это выразиться... наказывали. У двух мужиков отгрызли руки, поднявшие оружие, один из них умер от потери крови, второму была вовремя оказана медицинская помощь.

На полях сражений — в основном, на огородах — осталось полдюжины мертвых псов. Остальные отделались легкими ранениями или остались невредимыми благодаря своей поразительной и наводящей ужас организованности. Похозяйничав на улицах села два дня, собаки ушли сами, все до единой, убив или прихватив с собой всех дворовых сторожевых псов. Это произошло ровно за двадцать минут до прибытия в Волок воинского подразделения во главе с Сивцовым.

Сражаясь с четвероногими оккупантами, многие жители слышали доносившиеся из погребов писк и возню, но обращали на них мало внимания. Не до того было. Большинство селян обнаружили, что результаты нападения крыс едва ли не превосходили ущерб, нанесенный собаками, только на третий день. Были уничтожены все продовольственные запасы — подчистую. Съедено было столько, что самая большая орава крыс должна была просто обожраться, и тем не менее грызуны испортили всю деревянную тару, все бочки, кадушки и ящики, в которых хранились продукты. Подвалы и схроны были завалены грудами осколков от разбитых банок с соленьями и вареньями. Было очевидно, что животные задались целью не столько поесть, сколько нагадить — и эта цель была достигнута.

По окончании нашествия обнаружились и другие неприятные факты. Погрызаны были не только бочки, но и стены деревянных домов и сараев. А когда солдаты пытались войти в один из нежилых домов, он просто-напросто развалился. Спецназовцы едва успели отскочить в сторону, чтобы не попасть под обломки. При осмотре развалин выяснилось, что стыки бревен были так изгрызены крысами, что недоставало только легкого толчка, чтобы здание превратилось в груду дров. Жители со страхом представили себе следующее нашествие грызунов и диких собак, когда уже негде будет укрыться, — и стали покидать село. Сейчас в нем осталось уже меньше половины прежнего населения, да и те, за исключением редких смельчаков, собираются уезжать.

Наконец, совсем недавно, в июле, отдаленно напоминающее волокский случай комбинированное нападение на населенный пункт предприняли комары и муравьи. Они атаковали глухую деревеньку Трясиничи и тоже не давали житья людям и домашним животным в течение двух дней. На этот раз на открытом пространстве властвовали комары, а в кладовых и амбарах — муравьи, причем те и другие скопились полчищами. Трясиничи, находившиеся среди лесов на мшистой заболоченной почве, и раньше не могли пожаловаться на недостаток насекомых. Но теперь комары и муравьи собрались просто в невероятных количествах.

Репелленты и ядохимикаты не помогали, борьба с агрессивно настроенной мелюзгой стала напоминать старую восточную шутку насчет порошка от клопов: «Поймай клопа и насыпь ему в правое ухо — сразу умрет». Больших разрушений и погибших не было, но комариными укусами были покрыты все жители деревни. Кое-кто собрался уезжать и из Трясиничей. Среди жителей поползли нехорошие слухи о грядущем конце света.

Амбал Грибов вначале просто слушал, делая пометки у себя в блокноте, потом начал задавать уточняющие вопросы. Какой конкретно подвид муравьев? Удаленность от мест радиоактивного заражения — по каждой деревне? Не проводились ли белорусскими учеными в последнее время какие-либо биохимические опыты в данных районах?

Записи его были неплохо видны капитану Сивцову, но тот смог разобрать только одну, сделанную во время рассказа о происшествии в деревне Волок: «Гомельский крысолов?» — в кавычках и с вопросительным знаком. Почерк у Грибова был по-медицински неразборчивым, к тому же читать приходилось вверх ногами. Запись напоминала Сивцову что-то, услышанное давно и случайно, но что именно — он так и не смог вспомнить.

Генерал и прапорщик в разговор не вмешивались. Иван Семашко отвечал на вопросы уверенно и спокойно, удивляться он начал чуть позже, когда разговор зашел о мутациях животных в районе катастрофы. Многие факты были известны практически одному только Ивану, материалы о них он еще никому не показывал. Впрочем, это же все-таки ФСБ, подумал он потом с уважением.

— Нежизнеспособные монстры нас не интересуют, — негромко говорил Грибов. — Двухголовые птицы и заплетающиеся в ногах зайцы живут недолго и потомства не дают. Нас интересуют животные, устойчивые к радиации, живущие сообществами и способные передать мутацию по наследству. Не это ли мы наблюдаем? А может быть, что-то другое? Несколько явлений сразу? Такое тоже вполне допустимо.

Семашко пробормотал в ответ что-то неразборчивое, но, судя по интонациям, утвердительное.

— Заметную и устойчивую мутацию мы наблюдаем у пауков-крестовиков вдоль берегов Уборти, — продолжал Грибов, подражая интонациями телеведущему Дроздову. — Эти милые существа вымахали в последнее время настолько, что длина одного лишь брюшка у отдельных особей достигает пятнадцати сантиметров, так что они имеют возможность не ограничиваться насекомоядной диетой, а разнообразить свой рацион мелкими птицами и грызунами. Но это все-таки не то, что нас интересует. Впадающие в спячку кошки-альбиносы — тоже не страшно, хотя и интересно. Все-таки удивительные существа.

— Как и все семейство кошачьих в целом, — кивнул Иван.

— Как и все семейство. Иные кошки выдерживают излучение в 7 грей. Смертельная доза для лошади или коровы, стопроцентная гарантия. А кошка может выдержать. Но заниматься придется, к сожалению, не ими, а, например, саранчой. Вы ведь знаете, что она появилась в верховьях Припяти в больших количествах, а сейчас мигрирует по вашим южным районам?

— Знаем.

— Мы тоже в курсе. Довольно странное явление, учитывая характер миграции. Что хотелось бы сделать? Определить источник тех событий, о которых вы рассказали. Возможно, он один. Судя по всему, мы имеем дело с каким-то крупномасштабным аномальным явлением. Мы хотели бы помочь вам в его исследовании, установлении причин и, если понадобится, — в ликвидации последствий.

— Установление причин — это потом, — неприятно оскалив зубы, сказал Сивцов. — Вначале нужно ликвидировать последствия. А это уже наше дело. Что вы имеете в виду под словом «помощь»?

— Помощь. В том числе и экономическую, — ответил генерал. — Но для этого наши наблюдатели должны непременно присутствовать на месте событий и видеть все своими глазами.

— Наблюдатели так наблюдатели, — снисходительно согласился Сивцов. — Мы ничего не имеем против. Много будет ваших наблюдателей?

— Учитывая масштабы предстоящих операций, ограничимся тремя, — сказал Владимир Константинович. — Прошу белорусскую сторону учесть, что все наши люди— специалисты по расследованию аномальных ситуаций и в случае необходимости советую к ним обращаться.

— Сами справимся, — сказал Володька. — У нас все готово. Люди и техника на местах, ждут только сигнала. К началу сентября не будет там никакой аномалии.

***

Начальник Группы по Расследованию Аномальных Ситуаций Борисов сидел за пультом компьютерной системы «Вампир» и внимательно смотрел на экран. Илюша Большаков вывел изображение, передававшееся с Лубянки, на центральный большой монитор, а сам отъехал в сторону со своим креслом и заправлялся крепким кофе. Веки его после бессонной ночи были красными. Впрочем, это воспаление не проходило уже лет пятнадцать,

Телекамера была установлена где-то за спиной Яковлева и настолько выше его головы, что от генерала попала в экран только лысеющая макушка. Заместитель Борисова капитан Ларькин и прапорщик Ахмеров едва виднелись слева, у самого края. Зато белорусских гостей было видно очень хорошо. Настороженно поблескивал черными глазами и презрительно оттопыривал большие губы Сивцов, слушая рассказ своего спутника о захолустных чудесах. Ученый говорил с едва заметной иронией, очевидно стараясь изложить факты по возможности объективно.

Кроме того, майор видел на экране еще одного человека, которого не видел никто из присутствовавших в кабинете — лейтенанта Рубцову. Хотя, нет, Виталий Ларькин уже научился побеждать ее астоматическое внушение, да и Ренат, наверное, угадывал порой в пространстве ее контуры — когда, как сейчас, гипнотическая программа не была адресована ему лично. Ирина сидела за столом напротив генерала Яковлева и внимательно рассматривала белорусов, порой поглядывая на Виталия. Она помогала Ларькину вести беседу, сканируя мысли приехавших и передавая их капитану в виде текста. Самого текста, естественно, майор уже не видел.

«Где же у них там телекамера? — между делом подумал Юрий Николаевич. — Там только портрет Путина висит... За портретом, не иначе. Всевидящее око. А наш генерал юморист. То-то он Большакова так любит».

Илья прихлебывал кофе и противно хихикал, слушая рассказ Ивана. Юрий Николаевич ждал, что он вот-вот выдаст какой-нибудь хулиганский комментарий по поводу услышанного. Но Илья с несвойственным ему терпением досмотрел передачу до конца и, только когда гости скрылись за дверями генеральского кабинета, произнес:

— Все это напоминает мне один анекдот. Приходит мужик к соседским воротам и стучит. Никто не отвечает, он стучит сильнее. Тогда к воротам выходит собака и тихо так говорит: «Мужик, не стучи, дома никого нет». Тот бряк в обморок. Потом приходит в себя и спрашивает у собаки: «Ты чего, гавкать не умеешь?» Собака отвечает: «Умею, но не хотела тебя пугать!»

— Так, — не рассмеявшись, сказал Борисов. — Все?

— Все.

— А если серьезно?

— Да и так все ясно, Юрий Николаевич. В каком-то смысле. Судя по всему, дело наше. Надо ехать, разбираться. И заниматься этим придется не мне.

— Да я тебя в Новгородскую губернию неделю отпрашивал, а тут как-никак другое государство. Могут не пустить.

— Сами с Виталием поедете?

— Нет. У меня здесь есть дела. Пусть едут Ренат с Ириной. Рубцовой нужно опыта набираться.

— Правильно. К тому же, у нее с комарами хорошо получается. В смысле, без них, Она же умеет как-то от них защищаться по методике снежных людей. Вот и пускай. А по Белоруссии я спец небольшой, — Большаков оттолкнулся ногами от пола, прокатился в кресле по комнате, как в тележке. — Первое воспоминание о белорусах осталось с седьмого класса. У нас в селе вечная нехватка учителей была. Вот, помнится, училка по русскому языку ушла в декретный отпуск и возвращаться из него не собиралась. Дите, корова, все такое. Присылали бог знает кого, никто дольше двух месяцев не держался. В числе прочих была и эта, из Белоруссии, Наталья Александровна. Эх мы ее и мучили. Хорошая тетка, молодая, только ударения в словах иногда путала. А мы ее всем классом с наслаждением поправляли. До того зашугали, что, когда она читала как- то раз Некрасова: «то бурлаки идут бечевой» — сказала, как положено, бурлаки. А там авторское ударение на втором слоге.

— А вы ее, конечно же, опять поправили? — спросил майор.

— А как же! С большим удовольствием, — подтвердил Илюша.

— Фашисты, — покачал головой Юрий Николаевич. — Зверье. Правильно говорят, что дети ближе к природе.

Они на такое скотство порой способны, что ни один взрослый не додумается. По делу, значит, нет больше соображений?

— Вы ж знаете, Юрий Николаевич, я в генетике не очень-то, — развел руками Большаков. — У меня на эту тему только одно есть соображение, насчет снежных людей.

Борисов смотрел на него вопросительно и с подозрением:

-Ну?

— Помните, Виталик говорил, что при скрещивании йети с земными женщинами на свет появляются дауны? Так вот, я знаю, почему так происходит. У йети есть лишняя «й-хромосома».

— Про лишнюю хромосому я слышал. Но почему она — «й»? От слова «йети», что ли?

— От другого слова, товарищ майор. У нормального мужика, знаете, есть «икс»-хромосома, есть «игрек», а у этих вот еще одна, третья.

— Так я и думал, — Борисов покивал головой и повертел пальцем у виска. — Больной.

Илья задумчиво потер лоб:

— Да, сыровата шутка. Надо будет отшлифовать и опробовать на Виталике.

Глава 3

— А ты кто такая? — не слишком вежливо поинтересовался Витек. В девочке этой было что-то странное, что-то не совсем так, как положено — даже если отвлечься от этой ее собаки, которая вела себя совсем уже неправильно. Так, как будто она была вовсе и не собака. Так, словно она вот-вот заговорит. Но показывать вид, что он чего-то опасается, Витек отучился еще в уфимском детском доме. Чем более независимо ты себя держишь, тем уважительнее отнесутся к тебе окружающие. Каким покажешься, таким тебя и примут. А если дашь слабину, если хотя бы намекнешь, что чего-то боишься — в особенности в тех случаях, когда действительно есть чего бояться, — тогда пиши пропало. Вот тогда тебе действительно будет чего бояться. Атак, глядишь, проскочим. Глядишь, за своего примут.

— Я Валя, — просто сказала девочка. — Валя Одинцова.

Час от часу не легче. С одним Валентином он недавно уже познакомился, и вот на тебе — оказался хрен знает где — и он же знает каким образом. Валентин, твою мать, и Валентина. И пса, небось, тоже как-нибудь в рифму зовут.

— А пес? — спросил Витек, сам не зная, почему спросил именно про пса. Так, разговор поддержать.

— А это Князь, — сказала Валя. — Это твой пес. Это ты. Я тебе его привела.

В голове у Витька все смешалось. Видел он по-прежнему очень странно — ни резкость приближения, ни радужная пелена по краям никуда не ушли. Не ушла и вторая, жучиная точка зрения: жук сидел сейчас на дубе и, тихо пошевеливая усиками, наблюдал всю эту сцену с высоты. Значит, точно не сон. Значит, я теперь всегда так буду. По крайней мере, какое-то время.

— Что значит — мой? — снова спросил Витек, чувствуя себя полным идиотом. — Что значит — это я? Что значит — ты мне его привела?

— Я, твоя напарница, Витя. Витя Королев, — начала объяснять девочка.

Так, подумал Витек, она уже знает меня по имени. Вряд ли я ей представился в бессознательном состоянии. Значит, Колесник сказал.

— Тебя Колесник послал?

— Почему послал? Я сама пришла. Мы же напарники. Только я здесь дольше, я больше знаю. А ты пока даже сам с собой не знаком. Вот я тебе Князя привела и жука. С жуком ты уже познакомился, теперь знакомься с Князем.

Витек наконец сел. Рубашка на спине и штаны на заднице действительно отмокли в никуда, но его это, как ни странно, совсем не беспокоило. Не мешало. И было даже приятно. Он заметил, что и на Валиных штанах — нечто вроде комбинезона, светло-брезентового цвета: может быть, просто выгорели — были большие влажные пятна. На коленях, потом от колен и ниже. И курточка на ней тоже была не везде сухая.

— Как это — ты привела жука? — спросил Витек.

— Очень просто. Сказала ему, чтобы шел домой. А дом у него — это ты.

Так, подумал Витек. У кого-то из нас точно едет крыша. А может быть, и у обоих.

. — Я понимаю, — сказала Валя, — тебе пока трудно во всем этом разобраться. Но это ничего. Ты разберешься. Иначе Колесник бы тебя сюда не привез.

— Князь! — обернулась она к желтому псу. — Ну что ты елозишь. Никто про тебя не забыл. Ну ладно, иди, все в порядке, иди домой — иди!

Пес двинулся с места, наклонил голову почти к самой земле и пошел к Витьку. Витек приподнялся и сел на корточки. Потом вытянул перед собой руку. Князь поднял голову, и вот тут-то Витек и встретился с ним глазами. И поплыл. Потому что мало ему было двух точек зрения, своей и жучиной. Теперь он видел сразу тремя парами глаз — добавились еще и карие внимательные глаза Князя. Было от чего ошалеть. Он видел, в цвете и с радужной дымкой по краям, подходящую к нему собаку и девочку, которая стоит у собаки за спиной. Он видел, в зеленовато-сером каком-то свете, себя самого, сидящего на коленях и, кажется, даже чуял свой запах — словно издалека, но необычайно четко. И он же сидя в скольких-то там метрах над землей, видел всю эту сцену сверху. Но самым поразительным было чувство, которое он при этом испытывал. Чувство невероятной радости. Радости оттого, что вот они, наконец-то, все встретились: Витек, Князь и жук. И так это было хорошо, так правильно, что Витек просто задохнулся от восторга и завилял хвостом.

«Так, стоп — пронеслось у него в голове. — Каким еще таким хвостом?» Но вопрос был лишний, потому что каким же еще, как не хвостом Князя. Потому что теперь это, собачье тело, тоже стало частью Витька, и он чувствовал, как подается у него под лапами мягкая лесная почва, и слышал уйму звуков, осмысленных звуков, которых раньше он не слышал и не понимал. И чуял уйму столь же осмысленных запахов. Потом он овладел еще одним телом, твердым и одновременно легким: телом, наделенным способностью летать. Тогда он взлетел, описал широкую дугу и приземлился сам к себе на плечо — на человеческое свое плечо. А потом положил человеческую руку на свой же собачий загривок. И наконец, сумел сфокусировать все свои глаза на Вале — и увидеть ее всю. Вали тоже было три. Рядом с ней, там, где только что стоял Князь, сидела теперь матерая серая волчица. А на дубовый сук над ее головой буквально только что опустился ворон, большой и черный, с хищно загнутым клювом. И они, все втроем, смотрели на Витька.

— Это Кира, — указала на волчицу Валя. — Но, если ты назовешь ее моим именем, она тоже поймет и откликнется. То есть пойму и откликнусь я — ты ведь понял уже, да? А это — Хугин. Тоже я. Мои глаза наверху. Как у тебя — жук.

— А как зовут моего жука?

— Никак не зовут. Жуков, муравьев и прочих насекомых не зовут никак. И он у тебя может быть разный, Их может быть много. Любой жук-олень в этом лесу — это ты. Только тебе надо научиться себя чувствовать. Тогда ты сможешь быть ими всеми, и быть везде сразу.

— Брр! — сказал Витек.

Ему и трех-то тел одновременно было многовато. А уж представить себе, что все жуки во всем лесу... Хотя, конечно, прикольно. Видеть сразу все, что происходит во всем этом отнюдь не маленьком лесу. Быть одновременно в сотне мест, многие из которых отстоят друг от друга не на один километр. Это же — сдохнуть, что это такое.

— А ты уверена, что все жуки...?

— Пф! — фыркнула Валя, а волчица с вороном одновременно положили головы на левое плечо и насмешливо уставились на Витька. — У тебя — хоть жуки. Их не так много. А у кого муравьи или пчелы — представляешь? Вот где круто. Мне-то проще, одна волчица, один ворон, одна Валя Одинцова.

— А с другими волками и воронами ты не можешь так?

— ТАК не могу. Но могу проще. Я с ними могу договариваться — или приказывать, не знаю, как тебе объяснить. Хотя, это тоже по-разному, с разными волками. Кому-то можно и приказать, а с кем-то нужно договариваться. Хотя — они все свои. Они всегда — за.

— За что?

— За то, что мы делаем.

— А что вы делаете?

— Не вы, а мы. Но ты не торопись, напарник. Всему свое время. Сам все постепенно поймешь, когда освоишься.

— А я тоже, так смогу?

— Что сможешь?

— Ну приказывать, договариваться?

— Конечно. Только у тебя не волки, а собаки. То есть с волками у тебя тоже получится, но не так хорошо, как! у меня. Волки — мои. А у меня, с другой стороны, с собаками посложнее. Хотя тоже получается. Но уж больно они хитренькие, твои собаки. Волки — они надежнее и проще. А насекомых я вообще не очень люблю. Хотя — жуки, они все-таки куда приятнее, чем, скажем, комары или гусеницы.

— А что, и такое есть?

— Конечно есть. Как не быть. Сейчас, оклемаешься немножко, пойдем, все и посмотрим.

Витек, который совсем уже почти успел освоиться с множественностью своих теперешних тел и точек зрения, вспомнил об исходной точке своего нынешнего утра.

— Да, кстати, — сказал он. — А от чего я, собственно, должен оклемываться?

— От мха. Ты же на мху лежал — готовился, духом подпитывался. И от браги, конечно. Колесник тебя ведь брагой поил?

— Чем-то поил, коричневым, травками пахло.

— Поил, — утвердительно сказала Валя. — А брага, она с непривычки сильно действует. И долго. Она дух пробуждает, мох только после нее хорошо идет. Но, с непривычки, опять же, может голова кружиться, гул такой в ушах...

— Ага, — сказал Витек, — в ушах гудит.

— Ничего, это у тебя скоро пройдет. Отоспишься, и пройдет.

Витек неловко поднял свое человеческое тело на ноги. Тут же и Князь пружинисто подскочил с моховой подстилки, и Витек с благодарностью почувствовал, как из сильного собачьего тела в вялое и заторможенное человеческое переливаются бодрость и энергия. Жук тоже сорвался с места и загудел, закружил у Витька над головой.

Витек сделал пару пробных шагов и почувствовал, что все не так уж и плохо с его человеческим телом. В крови закипала собачья бесшабашная радость. А руки, ноги и спина как будто полнились понемногу каменной крепостью жучиных лап и надкрыльев. Между деревьями загудел еще один жук, Витек едва успел обратить на него внимание, и тут же к трем полям зрения присоединилось четвертое, уже знакомое по цветовому регистру и способу виденья. Витек едва успел подумать, что неплохо бы... — и тут же второй жук изменил траекторию полета и присоединился к первому, кружившему у Витька над головой. Ощущения были непередаваемые. Витек медленно шел вперед, привычно ощущая свое человеческое тело; не слишком привычно — свое же собачье; и в то же время видел все, что происходило у него за спиной и вокруг него: двумя парами немигающих жучиных глаз.

Валя стояла и ждала его, пока он не подошел со-: всем близко. Потом развернулась и пошла с ним рядом: и он тут же почувствовал ее близость, физически, не совсем так, как чувствовал Князя или жуков, но ощущение было похожее. Только более отдаленное и мягкое. Она была... Она была — как сестра. У Витька никогда не было сестры или брата, а мать за те последние годы, которые они прожили вместе, успела испортить; испакостить все его детские радостные о ней воспоминания. Но вот теперь плеснуло чем-то очень простым и славным.

— Ага — сказала Валя. — Вот это и называется — напарники. У меня раньше не было напарника. Колесник специально ездил, тебя искал. Он умеет людей искать так, чтобы они сцеплялись вот так. — Она сплела пальцы обеих рук вместе. — И между собой, и с животными.

Они, шли теперь вместе, вдвоем, хотя тел было куда больше. Ощущение близости не пропадало, а напротив, становилось все прочнее и проще.

— Валя — позвал Витек.

Она тут же обернулась, всеми тремя своими головами — девичьей, вороновой и волчьей.

— Что?

— А где все другие люди?

— Вот туда и идем.

— А другие собаки и волки?

— Спят сейчас. Ночью задание было. Хотя не все спят. И вообще, пора им уже и просыпаться. Цербер наверняка уже на ногах. Сейчас придем, познакомишься с Цербером. Он у твоих, у собак, главный был. Пока тебя не было. Мне с ним приходилось договариваться. Не так просто. Он хитрый. Волки его не очень любят — и он их тоже. Но с тобой все будет по-другому. Князь теперь — ты. А Князь был у них вожак. Цербер — вроде как патриарх, или волхв. Они его слушаются. А Князь — вожак, полководец. Они ему подчиняются, когда надо на дело идти. И волки его любят.

Витек почувствовал, как при этих ее словах между его собачьим телом, то есть между бегущим с ним бок о бок Князем, и волчьим телом Вали, то есть бегущей рядом с ней Кирой, натянулась какая-то особая, не очень ему пока понятная нить. Ладно, всему свое время — вот уж воистину. Потом разберемся. И без того голова идет кругом.

— А что за задание?

— Не торопись. Придем — все тебе расскажут и покажут. Ты теперь — всем здесь свой. Почти напарник.

Она обернулась и плеснула на него из полуоборота серебристо-серой влагой глаз.

Витек улыбнулся. Он уже начал понемногу привыкать к этой странноватой ее манере общения: отрывистые, быстрым голосом произнесенные фразы, быстрые взгляды, по-волчьи, искоса. А это, насчет напарника, наверняка была шутка. Это мы так шутим. Ну что ж, менее близкой она не стала — оттого что чувство юмора у нее тоже как будто не совсем человеческое.

— Далеко еще? — спросил он.

— Да нет, уже почти пришли.

***

Над ухом у Витька звякнул комар, потом другой — и оба заплясали у него перед самым лицом. Он поднял руку и изготовился пришлепнуть гадов.

— Стой, стой — упредила его Валя. — Ты что? Это же свои, наши. Это же Дима Аятов. Они тебя что — укусили?

— Да вроде нет пока.

— И не укусят. Это Димка разведчиков выслал. Смотрит на тебя. Хотя — он редко их далеко от себя отправляет. Ленится. Значит, сам где-то рядом.

За деревьями вдруг надсадно замычала корова.

— Ага — сказала Валя. — Ну точно. Он самый. Кормит своих кровопийцев.

Они свернули направо, продрались через кусты и вышли на большую поляну, окаймленную с трех сторон молодым осинником. С дальней стороны начиналось обширное моховое болото с тускло поблескивающими на солнышке бочагами ржавой воды, над которой, несмотря на ясный солнечный день и на небольшой ветерок, тучами вилась мошкара. Впрочем, не это на поляне было самое интересное. Самое интересное Витек увидел еще издалека, еще из-за деревьев — попросту послав вперед свою авиацию. Жуков, кстати, пока Витек с Валей шли лесом, стало уже четверо. Считай, маленькая эскадрилья.

На поляне издыхала корова. Издыхала мучительно, привязанная за шею к большому сухому дереву. То мычание, которое услышали из-за деревьев Валя с Витьком, было, похоже, предсмертным. Вся коровья морда, уши и прочие места, где шкура была не слишком толстой, были сплошь облеплены комарами — так, что за плотной комариной массой даже очертания коровьей головы казались не вполне определимыми. Новое Витькино зрение делало это зрелище даже еще более ужасным — ибо он одновременно видел и общую картину, издалека, и, приглядевшись, отдельных комаров с раздувшимися от темной крови брюшками: да еще в такой стереоскопии, отовсюду сразу. Комары, кстати, тоже показались ему необычными — огромные, как мухи, и очень юркие.

Хотя, может быть, он еще просто не в достаточной степени освоился со своим одновременно стереоскопическим и телескопическим зрением. Надо будет потом приглядеться поближе. Корова, похоже, билась в агонии.

— Господи, кто же ее так? — Витек рванулся было вперед, отвязывать веревку, но вовремя остановился, поняв, что ничего поправить уже невозможно.

— Как — так? — удивленно спросила Валя.

— Но это же... Это же... — не находил слов Витек.

— Это совершенно нормально — послышался голос из ближайших зарослей, и на поляну вышел невысокий толстый мальчик лет двенадцати, следом за которым сквозь густую траву пробирался, пыхтя и топоча, крупный серо-бурый ежик.

— А — сказала Валя. — Димка, привет.

Она остановилась, и тут же рядом с ней остановилась и села, высунув язык, Кира. Черный мрачный Хугин вынырнул откуда-то сбоку и опустился на тоненькую осинку. Осинка прогнулась под его массивным мускулистым телом. Хугин переступил с ноги на ногу, покачался и нашел наконец точку равновесия.

— Привет, — отозвался толстый мальчик. — Что, напарника прогуливаешь?

— Да, первое, так сказать, знакомство.

— И начать решила, понятное дело, с меня. Чтобы новенькому мало не показалось. Садисткой ты, Валька, была, садисткой и осталась.

— Ничего подобного. Просто сюда же сейчас наши все придут. Цербер придет. Заодно и познакомятся.

— Ты только не удивляйся ничему с порога, ладно? — обратился к Витьку толстый Дима Аятов. Мальчик он, похоже, был начитанный и весьма рассудительный. — И не пытайся все это мерить человеческими мерками. Матушке-природе на наши мерки плевать с высокого дерева. С самого высокого. И, кстати, пока мы, все из себя такие высоко моральные не начали навязывать ей свой правила игры, она ничего, как-то справлялась. А вот с нами — задыхается. С чего бы это? Может, от излишней моральности? А, как ты думаешь?

Витек никак не думал. Но привязывать животное; чтобы оно не могло даже защититься, даже убежать от этих тварей...

— Ну насчет тварей, ты это поосторожней. Потому что эти твари — тоже Дима Аятов. А кровь им нужна для того чтобы отложить яички. А без яичек их никак не: столько, сколько нам нужно, чтобы как следует за матушку-природу постоять.

Последней фразы Витек не понял, но решил пока не уточнять. Пусть говорит.

— Да, кстати — продолжил Аятов. — Ты-то сам мясо ешь?

— Ем.

— И говядиной не брезгуешь?

— И говядиной не брезгую. Но тех коров, которых я за свою жизнь съел, убивали на мясокомбинате и убивали быстро. Чтобы они не мучились.

— А те яйца, которые ты съел, были снесены курами, посаженными в железные ящики, курами, которые мучаются не час и не два, а всю свою куриную жизнь. Где грань-то, а? Между тем, что морально, и тем, что противоречит всей и всяческой гуманности. Вот сейчас придут твои друзья и будут рады разделить с моими эту скромную трапезу.

— О ком это он, — обернулся к Вале Витек.

— А ты глянь-ка вон туда, — ткнул коротким пальцем в дальний угол поляны Дима.

Там как раз зашевелилась молодая осиновая поросль по опушке, и на поляну вышли волки. Целая стая. Небольшая, голов в двадцать. Прирожденный биолог в Витьке просто встал на дыбы. Стая волков летом? Такого просто быть не может. Потому что не может быть никогда. Потому что волки в стаи сбиваются только на зиму. А летом живут семейными парами и выращивают к зиме щенков.

Краем глаза, сквозь радужное марево, он заметил какое-то движение. Он повернул голову. Валя, широко улыбаясь, подняла тонкую руку. Кира у ее бедра вытянулась в струнку, готовая рвануть к своим. Волки, словно по команде, остановились, потом изменили направление движения и, вместо того, чтобы кинуться к теплой коровьей туше, неторопливой трусцой побежали к ним. Витек ощутил было неприятный холодок, пробежавший от лопаток вниз по спине. Но тут же пришло едва ли не с полдюжины совершенно одинаковых сигналов: не волнуйся, все в порядке, это свои. Сигналы шли от Вали — во всех ее ипостасях, сигналы шли от стоящего рядом Димы, которого, как ни странно, Витек тоже чувствовал довольно хорошо, хотя минуту назад голову бы дал на отсечение, что этот аморалист и кровопивец ему неприятен. Сигналы шли и изнутри, от самого себя. Витек опустил взгляд вниз и встретился глазами с Князем. И понял, что все действительно хорошо, что опасаться нечего, что волки — они, конечно, народ специфический, но свой в доску. А потом такой же точно сигнал пришел и от самой приближающейся волчьей стаи.

Волки подошли и окружили их со всех сторон. Никакой агрессивности в их поведении не наблюдалось, но и играть они тоже были не намерены. Они просто стояли и смотрели, и Витек вдруг едва ли не с ужасом понял, что смотрят они на него.

— Поговори с ними, — тихо сказала ему Валя.

— Как?

— Ну не словами, конечно. Сам подумай. Они теперь — твоя стая. И ты в этой стае — не последний волк. Они пришли с тобой знакомиться.

Витек попытался отключиться от всего лишнего, от своей, человеческой точки зрения — и тут же почувствовал, как откуда-то с периферии сознания накатывает тугая волна слитного и могучего чувства, которое иначе, чем сказала Валя, он назвать, наверное, и не смог бы. Стая. Чувство стаи. Чувство было радостным и одновременно похожим на гордость: гордость силой, осознание собственной значимости и защищенности, понимание того, что за тобой стоит стая.

Всплеснула радость, но Витек решил, что поддаваться ей не стоит — все-таки первое знакомство. Он неторопливо сделал шаг вперед, присел на корточки и вытянул руки — вперед и в стороны. И тут же все переменилось. Радость всплеснула еще раз, только теперь это была радость общая — Витькина, Валина, всех душ и тел стаи. Волки ринулись на Витька со всех сторон, опрокинули его навзничь, осторожно, игриво прихватывая страшными челюстями за руки, за бока, за уши, тычась мокрыми носами в ладони и в лицо. Витек поднялся и принялся трепать за буровато-серые гривы тех, кто оказался ближе к нему, и ощущение было, как от долгожданной встречи со старыми друзьями. Тут же перед ним нарисовалась удивительно знакомая волчья морда, совсем не похожая на все остальные — и он мигом признал ее и хотел сказать: «Кира», но получилось: «Валя» — и моментально под другую руку попалась сухая и прохладная Валина ладонь. А еще он был псом по имени не то Князь, не то Витек и тоже барахтался в общей свалке — пес, принятый волками в стаю. А еще он был четверкой жуков-оленей, деловито барражирующих над этой кучей малой; и видел, как его человеческое и его собачье тело радуются жизни.

— Совсем, теплокровные, с ума посходили, — послышался голос откуда-то сбоку. Витек обернулся и увидел скептически ухмыляющегося Диму-комарятника. И понял, что это так, маска. А на самом деле ему тоже хорошо.

Потом чувство бурлящей, искрящейся радости быть вместе начало понемногу отступать, хотя так и не ушло совсем. Общая свалка распалась, волки, отряхиваясь и зевая во всю пасть, разошлись по поляне. И тут по стае прошла дрожь, и Витек почувствовал, как у него сама собой напряглась на затылке кожа. Все волки повернули головы в одну сторону.

Сбоку на поляну выходили собаки. Их было много, значительно больше, чем волков-- наверное, не меньше сотни, а из кустов выбирались еще и еще. Собаки были здесь самые разные. Большинство составляли деревенские дворяне всевозможных разновидностей: крупные, желтовато-серые, гладкошерстные, как Князь; черные, лохматые, с козлиными бородками и густой, как у терьеров, челкой; и самые многочисленные — низкорослые, коротколапые, с острыми мордами, с густой пегой шерстью и роскошными «штанами» на задних лапах, вид сзади. Было с полдюжины овчарок, в основном восточноевропейских и немецких. Были два-три добермана и несколько догов. Были даже два бассета и такса. Мастиф. Три борзые, четверо крокодилообразных стаффордширов. И еще несколько индивидов явно породистых — вот только породы Витек навскидку определить не смог.

Все это разношерстное — в прямом и в переносном смысле — воинство, выйдя на поляну, также не стало подходить к коровьей туше. Собаки выстроились широким полукругом и словно сделали равнение налево. Они явно чего-то или кого-то ждали. Волки тоже смотрели туда, куда были направлены теперь все собачьи взгляды, смотрели — а Витек чувствовал, необычайно остро (оттого, что стоял теперь в самом центре волчьей стаи?), все то, что они испытывали к собакам. Неприязнь. Презрение. Легкую толику опасения (их слишком много, хоть и слабаки. Впрочем, слабаки там далеко не все...). Ощущение близкого — ближе не бывает — родства и одновременно соперничества. Коровья туша виделась теперь в несколько ином свете. Она была не только едой. Она была еще и спорной территорией, Которую можно, конечно, поделить и мирно. Но если придется...

И тут кусты зашевелились — именно там, куда смотрели обе стаи, — и на поляне появилось нечто. Огромный пес, ростом едва ли не в самом деле с теленка, с широкой, как у лошади-тяжеловоза, грудью и с мощными лапами, которые не ступали по земле: они ее попирали. Но самое поразительное было в другом. У Цербера — а Витек сразу понял, что перед ним именно Цербер — действительно было три головы.

Центральная голова — массивная, с тяжелым бугристым лбом и квадратной челюстью, с короткими стоячими ушами, глядела прямо перед собой, мрачновато, исподлобья, угрюмо. Две боковые смотрели на сторону, каждая на свою, и похожи были на центральную, как бывают похожи между собой родные братья. Но не близнецы. Обе они были несколько меньше центральной, поуже и поострее, и различались в основном выражением «лиц». Правая — с устало приспущенными уголками черных резных губ, со вздернутой бровью — маска философа-скептика. Левая — та же вздернутая бровь, но щенячье-нахальное выражение в глазах и стервозная, почти приблатненная ухмылка.

Цербер вышел перед собачьим строем, а потом развернулся и лениво потрусил к волчьей стае. Ни одна из собак не тронулась за ним следом. Ни один из волков не сделал движения навстречу. Цербер неторопливо подошел. Волки расступились и дали ему дорогу — и Витек вдруг остро почувствовал, что вот Цербера они по-настоящему уважают и боятся. Даже не как опасного потенциального противника, заклятого друга-врага. Как нечто непонятное и стоящее на голову выше их. Боятся и уважают едва ли не сильнее, чем всю человеческую стаю вместе взятую. Свои люди, конечно, не в счет.

Цербер подошел к Витьку и внимательно, всеми тремя парами глаз, посмотрел на него снизу-вверх. Витек ответил взглядом на взгляд и, наверное, впервые в жизни, не стал метаться, не стал выбирать, в которые именно глаза ему смотреть. Какая разница, в которые. Он теперь прекрасно понимал этого необычного пса, понимал — каково это, всегда иметь на все три разных точки зрения. И распределять ответственность. И сотрудничать на благо общего тела.

Витек еще раз присел и вытянул руки вперед. Его собачье тело тут же оказалось рядом. Цербер внимательно посмотрел на Витька, потом тоже сделал шаг. Все три его морды - он теперь был выше Витька сидящего — ткнулись каждая в свою цель. Правая — в руку, левая — морда к морде Князя, а центральная — Витьку в лицо. И лизнула шершавым влажным языком. Витьку не нужно было даже прислушиваться к внутренним ощущениям. Чувство спокойного приятия, уверенности в том, что это — свой, было всеобъемлющим. Но вот, что забавно: в исходившей от Цербера волне Витек четко выделил три составляющих. Одна была — провокационная и лихая, подталкивающая на какое-нибудь противоправное и несовместимое с высоким статусом встречи в верхах деяние. Другая — только что не говорила словами, и Витьку даже показалось, что он уловил некую связанную между собой, осмысленную цепочку образов, которая была адресована Цербером ему. Но обе эти составляющие были оттеснены на периферию главной, мощной и стабильной, явно принадлежавшей центральной Церберовой голове — и здесь была просто беседа равного с равным.

— Ну — сказала рядом Валя, — всё в порядке. Теперь рули.

— Чем рулить? — не понял Витек.

— Обедом, чем же еще.

Витек встал и оглянулся вокруг себя. Обе стаи явно чего-то ждали и ждали — от них с Валей. И тут до него дошло. Собаки и волки ждали, когда люди разделят добычу.

Витек передернул плечами и пошел к туше. По дороге его словно кто-то надоумил поднять с земли сухую ветку. Подойдя к давно уже переставшей дергаться корове, он прикинул на глаз число едоков в обеих стаях и «престижность» кусков. А затем разделил ее, проведя кончиком ветки по коровьему брюху и по одной из задних ног. Потом обернулся и ткнул веткой в волчью стаю, Следующее действие было очевидным. Он охватил единым движением ветки всю корову целиком и ткнул в сторону собак. А когда сделал это, ему показалось, что правая Церберова голова одобрительно кивнула.

Собаки остались стоять, где стояли, а волки, не спеша, с достоинством потрусили к добыче и принялись терзать ее именно там, где указал им Витек. Витек облегченно выдохнул и вернулся туда, где стояли Валя, Цербер и Дима Аятов.

— Слушай, Диман, — сказал он, — а почему это твои маленькие друзья корову бедную обожрали до смерти — а ни нас, ни собак, ни волков даже не тронули, а?

— А зачем мне вас трогать? — вопросом на вопрос ответил Аятов. — Они у меня наученные. Теперь мне даже установку им давать не надо — ни одного человека, ни одной собаки и ни одного волка ни за что не тронут. И ежиков вот, тоже.

Он наклонился и провел рукой по колючкам пристроившегося у самых его ног поспать ежа.

— Совсем?

— Ну если я скажу, что нужно тронуть, тогда не совсем. Тогда очень даже не совсем. А так... К тому же это не в наших интересах — я сейчас даже не об общих наших интересах, а о наших в узком смысле, о комариных. Коров-то кто сюда гоняет?

— -Кто?

— Валя с Цербером и гоняют. А теперь вот ты тоже гонять станешь. Песикам вашим с кровью оно, конечно, вкуснее, но и просто мясо они тоже очень уважают. А моим зюзюнам зато летать далеко не надо. Все под боком, кушать подано. И волки сыты, и комарам хватает.

— Слушай, а у тебя напарник есть?

— Конечно, есть.

— А кто?

— Олежек Кузнецов. У него — саранча. Мы с ним оба по насекомым специализируемся. Саранча и лиса, по прозвищу, естественно, Патрикеевна. Хитрая, стерва. Кстати, ты ведь тоже наш. В смысле, по специальности. У тебя не как у Вальки — одни теплокровные. У тебя — вон какие ребята.

И он показал рукой в утомившихся и присевших на ближайшую осину передохнуть жуков.

***

За первые две-три недели, проведенные в этом заколдованном лесу, Витек успел познакомиться со всеми братьями и сестрами. С Валей у него отношения наладились сразу. Но они стали чем-то большим, чем напарники. Их сближала не просто необходимость все время быть вместе и «пасти волков», как говорила Валя.

«Насекомый» блок кроме Димы Аятова и долговязого и мрачного Олежки Кузнецова составляли еще две пары. Одна интернациональная: грек из Мариуполя Дима Мелитис и еврейка из Орла Дина Ваксман занимались пчелами. Между «домашними», пасечными роями и роями дикими, в которых Витек еще не успел как следует разобраться, были какие-то странные отношения. Да и не сказать, чтобы эти ребята посвящали в свои внутренние дела посторонних. Необычным было и то, что у ДД, как звали их в лагере, не было своих «вторых» индивидуальных зверей. Зато они оба в равной мере свободно командовали при случае любыми другими двукрылыми: осами, шмелями, оводами, слепнями, мухами... За исключением муравьев. Это была епархия Арифа Мирмитова — коренастого выходца с Северного Кавказа, который ухаживал за своими муравейниками, как за любимыми детьми. В качестве «второго тела» при нем состоял взрывной и вздорный кабан Прошка. В напарницах у Арифа ходила Светка Белявская — со всевозможными разновидностями бабочек и с юркой вертлявой выдрой по кличке Коза.

В «теплокровную» секцию кроме Витька и Вали входили еще Славик Пацюк — специалист по грызунам, и Натаха Сорокина — главный местный птицевод, имевшая особое пристрастие к воробьям, воронам и галкам. Витек сразу обратил внимание на то, что фамилии у тех, кто здесь жил, чаще всего напрямую связаны со «специальностью» — наверняка у Колесника были на это какие-то свои особые резоны: Он прикинул про себя, что должна означать в этом контексте его собственная фамилия — и возгордился. И собачье его тело зовут Князем. Еще он обратил внимание на то, что взрослых здесь, за исключением самого Колесника, не было. Дине Ваксман, самой маленькой, было лет девять. Витек с Валей были здесь, наверное, старшими. Да еще Костик Раков, занимавший промежуточную позицию между «теплокровными» и «насекомыми». Его подопечные скелет имели, по большей части, внутренний, но кровь — холодную, и жили в воде и в земле. Рыбы, раки, лягушки, жабы, змеи. Не самая приятная компания.

Еще были Лена Полянская и Ксана Ковтун — эти занимались неподвижными формами жизни. Так сказать, огородницы. У Витька глаза на лоб полезли, когда Валя в первый раз привела его во владения этих двух маленьких колдуний. Шли они со стороны леса, и еще там, в глубокой лесной чаще, им начали попадаться не совсем обычные вещи. Началось все с невероятных, невозможных в природе шапок яркого зеленого мха — вроде той, на которой проснулся недавно и сам Витек. Но только там такая шапка была одна, и занимала она от силы три-четыре квадратных метра. Здесь же изумрудные, тускло мерцающие в древесной полутьме наплывы мха покрывали — огромными, в десятки квадратных метров — пятнами все вокруг, насколько хватало глаз. Кое-где во мху были продолговатые вмятины, по форме похожие на отпечатки человеческих тел. Было такое впечатление, что совсем недавно здесь кто-то лежал, причем лежал долго, не час и не два. Мох стлался по земле, заполняя в ней малейшую впадинку. Мох карабкался на деревья, и вот тогда становилось особенно заметно, насколько толстым слоем он растет — не менее полуметра, а кое-где и метр. Мшаные травинки были необычайно длинными и издавали приятный терпковатый запах, который Витек уловил еще издалека — не человеческим, естественно, носом. Как ни странно, особенно чутким на этот запах оказался не Князь. Жуки просто с ума посходили и начали выписывать такие пируэты, что у Витька — именно здесь — закружилась голова, и он вынужден был волевым усилием на время посадить разгулявшихся летунов себе на плечо. Они тяжело и явно нехотя опустились (сегодня их было трое) и повисли на ткани, вцепившись в нее негнущимися черными коготками.

Между шапками мха росли такие же огромные папоротники, а дальше, за мхом и папоротником, начиналось грибное царство. Такого количества грибов Витек в жизни не видал — хотя в далеком детстве на Деме они с родителями ходили по тамошним лесам и набредали иногда на поляны, где шагу нельзя было ступить, не раздавив грибной шляпки. Самое поразительное было то, что грибы росли здесь строго по сортам — как будто высаженные специально. Впрочем, до Витька довольно быстро дошло, что так оно и есть: это действительно грибная плантация. Никто не умеет, а здесь умеют. Здесь вообще много чего такого умеют.

Сперва шли ровные поляны, сплошь усеянные лисичками; потом начались груздятники, а уж затем пошли боровики, поддубники и прочая крепкая братия. Но больше всего Витька удивило то, что среди этих прекрасных во всех отношениях грибов он заметил немало — и не маленьких по размеру — делянок мухоморов. Он спросил об этом Валю и услышал в ответ:

— А как ты думаешь, с чего это брага тебя так взяла? И с чего потом ты стал видеть так, как никогда раньше не умел? Тут мухоморы — главный компонент.

Угу, кивнул Витек. Мускарин. Все-таки наркотик. Но вот, что странно — никакого эффекта привыкания. Мне этой браги больше не хочется. Во всяком случае — пока не хочется. Но только каким же таким наркотиком можно научить видеть глазами псов и жуков. Вот на этот вопрос Витек ответить не смог, и задавать его не стал, а просто пошел себе дальше, следом за Валей.

Дальше начались бесконечные плантации каких-то трав, между которыми постепенно стали попадаться то тыквы, то огурцы, то кабачки. И тут Витек почувствовал себя Незнайкой в Солнечном городе. Потому что огурцы здесь были — как кабачки. Кабачки — размером с крупную тыкву, только куда длиннее, а с чем. сравнить тыкву, он сразу и не придумал. Разве что с автобусом. Проделай дырочку, выскреби серединку и живи себе с миром. Причем на вкусе продукта размеры никак не сказывались. А если сказывались — то исключительно в лучшую сторону.

Огородницы Лена и Ксана оказались худенькими блёклыми девочками лет десяти-двенадцати, с веснушчатыми загорелыми лицами. Но руки у них вовсе не были загрубелыми, да и не пользовались они никакими тяпкам и мотыжками.

— А зачем? — удивилась Ксана. — Мы с растениями просто договариваемся, любим их и просим делать то, что нам нужно. Сорняки? А разве такое бывает? Нет на свете сорняков. Есть просто растение, которое выросло не на своем месте — с нашей точки зрения. И оттого становится «неправильным». И мешает «правильным». А неправильных растений не бывает. Бывают неправильно понятые. А если их понять, если с ними договориться, то они не мешать друг другу станут, а помогать. А кто не может помогать соседям, того мы просто отселяем в другое место, где ему будет удобнее.

— То есть как отселяете? Договариваетесь и предлагаете переехать с вещами?

— Да, договариваемся. И переносим. Они сами-то не могут. То есть пока не все могут. Но мы стараемся. Мы их учим, и сами учимся с ними вместе. Вот смотри.

Ксана подошла к дереву, по которому карабкался молодой побег вьюнка, и принялась внимательно на вьюнок смотреть. Тот дрогнул, потом стал потихоньку распутываться и отлепляться от древесного ствола. Потом изогнулся — и вдруг упал прямо Ксане на плечо и тут же заплелся, заметелился вкруг ее руки. Ксана сделала шаг в сторону. Стебель вьюнка напрягся, и тут Витек едва ли не с ужасом увидел, как вьюнок сам, безо всякого усилия с ее стороны, вытягивает из земли корни. А вытянув — переносит их на новое место и ищет в земле, где удобнее будет внедриться.

— Вьюнки с плющами у нас молодцы. Они, считай, уже бегом бегают. С травами сложнее. Даже с деревьями лучше получается. Особенно с некоторыми, которые попонятливей. Особенно с вязами. К нам ведь сюда почему никто не забредает, даже нечаянно? Лес не пускает. С этим лесом вообще проблем никаких нет. Если нам нужно — он любого чужого человека не то что отпугнет или пройти не даст. Он его и усыпит, и похоронит — так что никто и следов-то его не найдет. Особенно, если начнет искать, ну, скажем, с собакой. Хотя, тогда, наверное, мы для гарантии вас позовем.

Ксана лукаво посмотрела на Валю с Витьком, потом обернулась на молча стоявшую все это время рядом улыбавшуюся Лену, и они обе почему-то прыснули со смеха.

***

Стая — а именно так называли себя члены этой группы — обитала на небольшом острове в самом центре огромной моховой топи, через которую было несколько троп, известных всем здешним людям и зверям. На острове, очевидно еще со времен войны, осталось несколько землянок, уже успевших сгнить почти до основания, но к моменту появления в стае Витька уже починенных и вполне пригодных для жизни. В землянках было мокро, но он, к немалому своему удивлению, понял, что это ему даже нравится. Ему стала приятна вода во всех ее видах, и к тому, что ему теперь постоянно приходилось ходить в сырой, а то и вовсе мокрой одежде, он начал не без удовольствия привыкать. Собственно, и одежда-то была особо не к чему. Он стал замечать за собой, что даже в сырой вечерней прохладе — а лето выдалось не сказать чтобы сухое и теплое: по ночам едва было десять градусов выше нуля — ему вполне комфортно и безо всякой одежды. Тело даже радовалось холоду — хотя и в теплые дни он отнюдь не изнывал от зноя. Что-то странное со мной происходит, приходила ему несколько раз в голову мысль, но он списывал все это на привычку, на адаптивные способности организма. К тому же дел ото дня ко дню становилось все больше, и некогда было думать о всякой всячине. По появившейся у него здесь привычке, он все не относящиеся к делу раздумья откладывал на потом.

Отсюда, с безымянного островка на болоте, называемого между своими просто «Базой», они контролировали достаточно большую не только по топографическим, но и по географическим понятиям территорию — между рекой Горынью на западе и речкой Уборть на востоке. Южная граница их территории более или менее соотносилась с государственной границей между Украиной и Белоруссией — хотя в этих, сплошь покрытых заболоченными лесами местах такое понятие, как государственная граница между двумя бывшими республиками Советского Союза, было весьма условным, оно существовало в основном там, где проходили более или менее пригодные для езды дороги. Там же, где дорог отродясь не бывало, не было и границы. Северной границей служила Припять. Колесник говорил, что база такая у них не одна, что такая же стая уже начинает действовать на украинской стороне, еще две готовятся где-то в России, и одна — в Восточном Казахстане.

Закон, по которому они здесь жили, был основан на учении, называемом биолектикой, словом, производным от биологии и диалектики. Колесник ни разу не сказал прямо, что автором этого учения является он сам, но потому, как он говорил и как себя вел, становилось ясно, что автором был именно он. С точки зрения биолектики, человечество, сделав ставку на научно-технический прогресс, связанный с культом потребления и наживы, сбилось с торной дороги эволюции и поставило среду, в которой сформировалось и выросло — природу на грань уничтожения. Даже биологическая природа самого человека давно уже спит, а если и пробуждается, то в уродливых и неестественных формах. Первой задачей каждого из членов стаи было пробудить в себе биологическую природу в ее гармоническом, исконном виде, совместимом с естественной средой обитания, с биоценозом.

Для этого Колесник разработал ряд уникальных препаратов, состоящих исключительно из естественных природных компонентов — настои трав и грибов, отвары, цветочная пыльца и так далее. Подпитка шла и естественная, помимо всяких препаратов — через пищу, через воду, особенно болотную, в которой тоже было огромное количество биологически активных веществ; через воздух, через контакт с животными и растениями.

Объяснения Колесника скорее напоминали проповедь — растянутые, ритмически организованные, навевающие приятное полудремотное состояние. После них оставалась не связанная логически выстроенная картина, а куда более полное и всеобъемлющее ощущение правильности всего происходящего здесь, в этих лесах и болотах, ощущение, замешанное на постоянном чувстве тихой радости. Радости, которая проистекала от самой возможности быть здесь и от возможности быть причастным к большому общему делу.

С этим общим делом — воистину большим, огромным, рассчитанным на изменение истории человечества во всемирном масштабе — Витек только начал разбираться, только начал что-то важное для себя понимать, когда в первый раз впал в спячку. Сперва он несколько дней ходил квелый и отчего-то очень много ел. Валя понимающе поглядывала на него и работой особенно не перегружала. А потом он просто понял, что нужно найти моховую перину поудобней, лечь на нее и поспать подольше. Он отправился к Лене с Ксаной, туда, где было много мха. Выбрал место под большим раскидистым дубом, как в первый день, и лег. А как только лег, сразу провалился в глубокий колодец сна.

Глава 4

Обратно решено было ехать на поезде — прямо на место событий, сперва до Гомеля по железной дороге, а затем до Волока на вертолете или на машине — смотря что дадут. Всего одни сутки Сивцов и Семашко пробыли в столице России, а в середине следующего дня они уже помогали грасовцам грузить коробки с аппаратурой на Белорусском вокзале.

Коробок было всего пять, и они просторно разместились на полках одного из двух полностью закупленных купе. Аппаратуру мужчины, переглянувшись, единодушно поручили охранять Ирине, а сами заняли соседнее купе.

— А кто же будет охранять меня? — капризно спросила лейтенант Рубцова. Ее вместе с аппаратурой вызвался охранять Ренат, и ему не было в этом отказано, но позже выяснилось, что Ирина имела в виду черноглазого красавца Сивцова. Вначале Володьке польстило ее внимание. Потом он сообразил, что она, очевидно выполняет задание начальства. Разговор шел все больше о предстоящем деле, все о причинах да следствиях. Прощупывает, приличнее не скажешь. Это был, кстати, неплохой повод для сближения — ведь Ирина могла рассчитывать, что если она будет благосклоннее, то он будет разговорчивее. Но мешало присутствие прапорщика. А потом Сивцов понял, что и присутствие прапорщика не случайно, что его разыгрывают вслепую, пытаются расколоть, как мальчика.

Он насторожился, даже хотел обидеться и замолчать. Настолько его зацепила симпатичная агентка, что он, оказалось, способен на вполне личные чувства. Но Володька почему-то не смог не только обидеться, но и прекратить разговор, и когда Ирина вновь заговорила о том, как ещё можно объяснить поведение животных, он вдруг выложил свою, сокровенную версию, которую до сих пор держал в тайне:

— Ерунда это все — мутации, радиация. Это специально выведенные и натасканные насекомые, доставленные в контейнерах натовскими диверсантами. Как когда-то пакеты с колорадскими жуками плыли по Балтийскому морю, так теперь это. Только сейчас через границу легче стало переправлять, особенно с юга, из Украины. Вот мы и прошляпили. Бомбить Минск, как Белград, они пока не могут — решили другим способом нас извести.

— У вас есть какие-нибудь доказательства? — очень серьезно спросила Рубцова.

— Нет, — хмуро ответил Сивцов. — Но мы их найдем. Надо только хорошенько поискать.

Ахмеров так и задремал на соседней полке под их разговоры. А они все шушукались, периодически выходя покурить. Володька неожиданно для себя рассказал Ирине о своем недавнем — позднем и недолгом — браке, который разрушился, не продлившись и двух месяцев. Жена не выдержала сивцовского крутого характера. Ну стукнул он ее разок, сама напросилась, так что с того? Можно подумать, конец света. Капитан сам не мог понять, зачем он все это рассказывает.

Но за всю дорогу Сивцов так и не осмелился по-мужски проявить инициативу. Раздраженный и недовольный своей откровенностью и нерешительностью, он ушел спать в соседнее купе. Там заканчивали свой научный спор Грибов и Семашко. Оказалось, оба специализировались в биохимии, и им было о чем поговорить, кроме как просто «за жизнь». Когда они наконец угомонились и уснули, Володька еще долго ворочался, невольно прислушиваясь. Но в соседнем купе было тихо.

Сивцову было невдомек, что Рубцова управляла его эмоциональным состоянием во время разговора, как кранами с горячей и холодной водой, то возбуждая интерес к своей персоне, то перебивая его импульсами страха и робости. Она просто-напросто тренировалась, раньше ей не доводилось играть чувствами мужчины такого склада и темперамента. Любопытство Ирины было похоже на интерес гонщика к новой машине: как она слушается руля, насколько удобна коробка передач и надежны тормоза. Рубцова уснула, довольная, что ей удалось справиться с Сивцовым и, в каком-то смысле, с собой. Потому что, как известно любой ведьме, ничто так не возбуждает, как процесс управления дикими, необузданными силами мужской души.

На следующий день поезд прибыл в Гомель. Ящики уложили в тележку, с которыми ездят, развозя по вагонам почту и грузы, электрокары, и одна из таких тихоходных машин повлекла тележку в сторону пассажирского депо. Там поклажа переместилась в полугрузовой, напоминающий катафалк, автобус, который доставил их на взлетно-посадочную площадку для вертолетов, расположенную на территории большой воинской части. Вместительный воздушный грузовик забрал все: грасовцев, их груз и провожатых, плюс снаряжение, которое приготовлено было в Гомеле для отправки в Волок.

***

...Над головой стрекотали винты, а внизу проплывали желтые прямоугольники полей и пушистые зеленые клочки лесов. Затем участки леса сомкнулись, закрыв землю цельным плотным покрывалом. Кое-где его прорезали ровные прямые строчки дорог. Через два часа линия горизонта немного наклонилась вправо, вертолет сделал полукруг и пошел на посадку. Приземлился он не возле промелькнувшей внизу деревни, а в стороне, прямо на грунтовой дороге.

Здесь была довольно широкая, пятьдесят на пятьдесят метров, площадка с покрытием из сцепленных друг с другом металлических дырчатых полос, применяемых для этой цели в авиации. По обе стороны от площадки продолжалась грунтовка. Вдоль нее, наполовину скрываясь в зарослях, длинной полоской стояли окрашенные в защитный цвет грузовые автомобили с какими-то специализированными будками вместо кузовов. При ближайшем рассмотрении оказалось, что это были автомобили аэродромного обслуживания, десятки лет простоявшие в расформированных ныне воинских частях. Техника, установленная на них, давным-давно устарела и была разворована, вероятно, еще при Брежневе. Впоследствии грузовикам подновили ходовую часть и стали использовать их как вагончики для житья в лагерях на воинских сборах. Сейчас часть машин была загружена снаряжением, в остальных обитали спецназовцы.

Прибывших встретили, помогли разместиться. Им был выделен такой же грузовичок, один на четверых — Сивцов обитал отдельно, у него было свое законное место где-то еще.

Пока Иван ходил расспрашивать старожилов лагеря о происшествиях, Ирина прислушалась к мыслям окружающих, которые она воспринимала как свои внутренние ощущения, и передала Ларькину текстом, пробежавшим крупным черным шрифтом по зеленому борту их машины: «Они опасаются чего-то из леса. Думают о крысах. А еще о муравьях».

Семашко подтвердил: на лагерь участились нападения крыс. Крадут оставленное обмундирование, портят вещи, прогрызают шины грузовиков. Кроме того, по крайней мере, у одной машины в сутки бак с горючим оказывается забит муравьями. Как они туда проникают — непонятно. После всего того, что творилось в деревнях в последнее время, эти досадные мелочи выглядели очень зловеще и действовали бойцам на нервы.

— Вас ждет полковник Румачик, руководитель операции, — сказал Сивцов. — Желает с вами познакомиться.

Грасовцы быстро собрались и пошли вслед за Сивцовым по лесной дороге, сопровождаемые любопытными взглядами солдат.

Александр Андреевич Румачик оказался невысоким светловолосым человеком, лет сорока пяти или чуть больше на вид. Внешне он чем-то напоминал артиста Кононова. Прямой заостренный нос, падающая на лоб белесая челка, небольшие с прищуром глаза. Было в его облике еще что-то лисье. Если полковник и был недоволен присутствием российских наблюдателей при проведении необычной операции, он этого ничем не показал. Румачик накормил гостей ужином, во время которого дружелюбно побеседовал с ними о ничего не значащих пустяках. С мужчинами он обращался сдержанно и уважительно, с Рубцовой пытался даже быть галантным.

Обитал он в штабной палатке, местами заштопанной— крысы побывали и здесь. В ответ на вопрос о дальнейших планах Руманчик, дождавшись, пока прислуживающий им за столом сержант уберет посуду, расстелил карту местности и сказал:

— Намечаем разведку боем, если можно так выразиться в нашем положении. Вот здесь приборы и дозорные группы зафиксировали постоянное место пребывания большой стаи собак. Голов сто, не меньше...

Александр Андреевич показал, как из лагеря, змеей вытянувшиеся вдоль дороги, различными маршрутами будут выходить разведгруппы, одни — веером рассыпаясь по лесу, другие — с двух сторон беря деревню в клещи.

Роща, которую он чуть позже назвал местом дислокации противника, протянулась по вершине невысокого пологого холма километрах в шести от деревни. На карте она выглядела неровным треугольником, отделенным от основного лесного массива узенькой проселочной дорогой. С двух других сторон вокруг рощи простирались поле и луг. Деревню из этой рощицы было видно как на ладони.

— Вот вдоль этой дороги мы поставим заслон и развесим сетки. Кроме обычного вооружения, бойцы получат гранаты с усыпляющим газом. Ветра в лесу нет, газ будет держаться хорошо. Сколько вам нужно скотины для исследований, столько и наберем. Первая группа загонщиков высадится с вертолета на лугу. Вот здесь, за рощей, ближе к северу. Вертолет будет продолжать маневры над лугом и рощей, чтобы распугать животных и направить их в ловушки. Вторая группа выйдет цепью из Волока. Остатки пшеницы между деревней и рощей нужно будет поджечь.

— Может быть, лучше убрать? — спросил хозяйственный Ренат. — Днем раньше, днем позже.

— Да нечего там уже убирать, — махнул рукой полковник. — Такое нашествие грызунов недавно было, что одна солома осталась. Да и некому — хозяева в бегах, в деревне почти никого не осталось. Хотя это не проблема, конечно. Сельхозтехника есть. Я бы поручил бойцам, но... нет смысла. Все сожрали. Подпалим, чтобы собачки в Волок не прорвались. Ну как?

— На бумаге, вроде бы, все гладко, — ответил ему Ларькин.

— Лучше бы вы дали нам возможность предварительно изучить их поближе, — вздохнула Ирина.

Румачик вначале принял строгий вид, заложил руки за спину, но потом смягчился и сказал:

— Так мы не договаривались. Наловим вам песиков — и изучайте, сколько душе угодно. — Он повернулся к Ларькину: — Где бы вы хотели находиться во время проведения операции?

Виталий переглянулся с товарищами:

— Наверное, имеет смысл разделиться, чтобы в каждой группе был наш наблюдатель. Я, пожалуй, высажусь с первой группой загонщиков. — Он посмотрел на Рубцову и нерешительно сказал: — В засаде все-таки разумнее будет находиться Ренату.

— Ну Виталик... — взмолилась Ирина, нечаянно рассекретив его настоящее имя. Ларькин бросил на нее убийственный взгляд.

— Да ладно, все свои, — усмехнулся капитан Сивцов. — Так как вас теперь называть?

— Ладно, зовите Виталий Юрьевич, — махнул рукой Ларькин и спросил у Рубцовой. — Приключений ищешь?

— Работа у меня такая, — возразила та, притворно смутившись.

— Черт с тобой, ступай в лес, к партизанам... Значит, Ренат — в деревне.

— Начало операции — завтра в семь утра, — объявил Румачик, поняв, что разборка между российскими наблюдателями закончилась. — Засадная группа выходит в три тридцать...

Виталий, мстительно улыбаясь, посмотрел на Рубцову.

Ирина обожала поспать с утра.

— Командир группы — капитан Сивцов...— продолжил полковник.

Ирина Рубцова взглянула на Сивцова чарующим взором своих карих очей. Тот отвел взгляд.

— Сигналом для второй группы загонщиков служит пролет вертолета над рощей, — закончил Румачик. — Вопросы есть?

— Есть, — сказал Ренат. — Вы можете доставить в Волок нашу аппаратуру?

— Конечно.

— Произведу замеры, чтобы времени зря не терять, — объяснил прапорщик Виталию. — Что я собак в жизни не видел или горящей соломы?

— Валяй, — пожал плечами Ларькин.

...Вечером Рубцова, виновато потупившись, прижалась к Виталию и попросила прощение за то, что забылась и назвала его настоящим именем. Повод лишний раз прислониться у нее был законный — так было удобнее шептаться, ведь в их допотопном железном фургоне белорусские коллеги наверняка установили подслушивающую аппаратуру.

— Ну хочешь, я им всем опять внушу, что тебя зовут Сергеем Тимофеевичем? — прошептала она ему на ухо.

— Нет, хватит, а то я сам скоро забуду, как меня зовут на самом деле, — раздраженно отмахнулся Виталий.

— А я правильно сделала, что не заставила полковника изменить план операции в наших интересах?

— Совершенно правильно, — тихо подтвердил Ларькин. — Он и так человек подневольный, план наверняка согласован, не надо вносить лишнюю путаницу в их дела.

— Ну хорошо. Хоть что-то я сделала правильно, — успокоено вздохнула она, устроившись поуютнее у него подмышкой. — Разбудишь меня в три, ладно?

— Попытаюсь. Если только ты спросонок не пошлешь меня куда-нибудь... к псам.

***

«Вертушка» зависла в десяти метрах над землей, и спецназовцы один за другим десантировались по веревке на просторный луг. Виталий был предпоследним, как только его ноги коснулись земли, он отскочил в сторону, давая место спрыгнувшему за ним усатому капитану, который по-щегольски носил под камуфляжем тельняшку с черными полосками. Бывший морпех. Двадцати загонщиков, считая самого Ларькина, развернулись цепью и, волей-неволей поднимая повыше ноги и широко шагая, двинулись к роще.

Солнце уже вышло из-за горизонта и висело над кромкой леса. В легкой утренней дымке оно казалось ярким расплывчатым пятном. Над спецназовцами пролетел жаворонок, коротко и неуверенно прозвенел что-то, словно робко поздоровался. «Вертушка» прошла низко над деревьями, а меньше чем через минуту из-за рощи стал подниматься черный негустой дым. Ветер сносил его в сторону, за спину сидевшей в засаде группе, но выглядела завеса достаточно угрожающе.

До опушки леса оставалось около километра, когда Ларькин увидел собак. Увидел — и тут же потерял из виду, словно они ему померещились. Цепь прошла вперед несколько шагов и остановилась, повинуясь команде капитана. Впереди вновь промелькнули и скрылись за кустами собаки. Они не метались, а умело и умно прятались, Усатый морпех приказал открыть огонь на поражение. Перед вылетом оговорено было, что если случится стрелять, то целить нужно кучнее к центру рощи, чтобы не задеть бойцов из других групп. Теперь Виталий с досадой заметил, что одичавшие собаки; судя по всему, смещаются к правому флангу: возникала опасность, что под огонь ненароком попадут свои, сидевшие в засаде спецназовцы.

Вертолет опять прострекотал над рощей, повисел и улетел в сторону деревни. Усатый капитан прижал к уху рацию, выслушал и скомандовал:

— Ориентир — две высоких березы! Гранатами по опушке огонь!

Полдюжины осколочных гранат разорвалось на краю луга, и оттуда послышался отчаянный визг. Люди приготовились стрелять из автоматов и винтовок по разбегающейся стае, но ни одно животное не поднялось из травы. После второго залпа визг прекратился. Когда отгремел третий залп и над-рощей в очередной раз прошла «вертушка», командир прокричал в рацию:

— Где — передо мной?! Я ничего не вижу. А где все остальные? Да и люди, и звери — где все? Так ждать или продвигаться? Есть на сто метров... — Он повернулся к Виталию, находившемуся от него в десяти шагах: — Говорят, десяток шавок перед нами, прячутся в траве. Подойти разрешают только на сто метров. Вторая группа задерживается, из-за огня, велено подождать. В засаде, говорят, еще никого не поймали.

«Не боятся они, что ли? — подумал Ларькин. — Нормальная звериная стая уже попала бы в силки за дорогой. А эти ждут, когда загонщики подойдут и перебьют их».

И тут он увидел собак. Две светленьких маленьких дворняжки вскочили в разных концах луга и быстро-быстро помчались прямо на загонщиков. Но раньше, чем те успели прицелиться, животные уже бухнулись на землю, с лету перекувыркнувшись несколько раз вперед и вбок — и исчезли в траве. Ахнуло несколько автоматных и винтовочных выстрелов, но с запозданием. Хитрые твари остались невредимы. Капитан открыл было рот, собираясь отдать новую команду, но в этот раз на дальнем конце луга поднялась еще одна пара собак. На этот раз — большая рыжая дворняга и вполне породистая восточноевропейская овчарка. Несколько спецназовцев выстрелили чисто машинально, не успев сообразить, что происходит, но тоже промахнулись.

Собаки мчались еще несколько метров, а стоило им исчезнуть в траве, совершенно в других местах появлялись другие псы. Люди стреляли редко: половина спецназовцев, в том числе командир, ошалело наблюдали за происходящий.

Четвероногие использовали хорошо известную двуногим тактику приближения к вражеской позиции: «перебежками слева-справа по одному». Против нее тоже были отработаны методы защиты, но сам факт, что звери применяют человеческую тактику, изобретенную исторически не так давно, в эпоху автоматического стрелкового оружия, заставил солдат на какое-то время потерять самоконтроль. В это трудно было поверить, зрелище было жутким и завораживающим.

А затем вдруг весь луг зашевелился и ожил: десятки псов с оскаленными зубами появились из-за небольших бугорков, мелких ямок, просто из травы и стремительно бросились на спецназовцев. Самое плохое было то, что все они — а их оказалось не десять, а больше сотни — сосредоточились на правом фланге десантников. Передние — так вообще совсем близко, в нескольких десятках метров. Оставалось только гадать, как они сумели подкрасться так незаметно. Те, кто подальше, поддерживали авангард многоголосым бешеным лаем.

Виталий находился в середине цепи, основной удар нападающих животных пришелся правее. Возможностей помочь товарищам у него было не очень много: стрелять по чуть отставшим тварям нужно было аккуратно — где-то как раз за ними располагался левый фланг засады. А по передовым собакам стрелять тем более было опасно, потому что они уже приблизились к спецназовцам. Бойцы находились на одной линии в нескольких десятках метров друг от друга, и на каждого уже приходилось по пять-шесть осатаневших псов, не считая тех, что мчались сзади.

Ларькин дал несколько очередей по тем собакам, по которым еще можно было стрелять, не опасаясь задеть людей, а затем бросился бегом туда, где двуногие солдаты сцепились врукопашную с четвероногими, откуда доносились рычанье, визг и крики боли, треск раздираемого обмундирования и — этот звук Виталий ни с каким не мог спутать — вспарываемой плоти.

...В это время Ирина со всех ног бежала по лесной дороге, перепрыгивая через вспучивавшие утоптанную почву корни деревьев. Над ее головой то и дело пролетали шальные пули, сшибая ветви деревьев. Не все спецназовцы-загонщики тщательно прицеливались, нервы у многих сдали, и из-за их стрельбы бежать по лесу было довольно опасно.

— Стой! Убьют! — кричал сзади капитан Сивцов. Он передал командование засадным отрядом заместителю-старшине и погнался за Ириной. Он терялся в догадках: испугалась? Что-то услышала, узнала такое, чего он не знает? Куда она бежит под пули? Если бы испугалась, должна была бежать в другую сторону...

— Там опасно! — крикнул он, поравнявшись с Рубцовой и пытаясь схватить ее за плечи. Но руки почему- то перестали его слушаться, повисли безвольными плетями вдоль тела. Так бежать было неудобно, он сделал еще несколько шагов и остановился. Остановилась и Ирина.

— Я должна... войти в зону контакта... должна... — задыхаясь, проговорила она, посмотрела Володьке в глаза, повернулась и устало побежала дальше.

— Черт с тобой, — махнул рукой капитан и стал осматривать свои ладони и предплечья. Руки слушались, шевелились, но еще несколько секунд были словно не свои. Потом это прошло. Раньше с ним такого не было. Сивцов все еще вертел руками перед лицом, когда впереди, совсем близко, взорвалась шальная граната. До луга оставалось уже немного. Капитан встрепенулся и побежал догонять Ирину...

Держа автомат, как дубину, Ларькин поравнялся с усатым морпехом, который успешно отмахивался от трех больших собак. Вернее, уже от двух. Лохматый большой пес был почти перерезан пополам автоматной очередью, но еще пытался ползти, захлебываясь визгливым от боли рыком. Капитан, впрочем, тоже был серьезно ободран: обе штанины висели клочьями и были все в крови. Он кружил на месте, держа перед собой автомат, не давая огромному черному мастиффу вцепиться в его руку. Другого пса, поменьше, он время от времени встречал точным ударом ноги, и тот, злобно рыча, каждый раз отлетал метров на пять и неизменно возвращался. На помощь этим двум спешили еще два: бульдог и высокая тощая дворняга. Коротконогого бульдога Виталий пристрелил, а дворняга бросилась наутек.

...Краем глаза Ларькин заметил, что нападавшие на усатого командира псы оставили его в покое и последовали за дворнягой. Он подумал было, что причина в переменившемся соотношении сил — сзади подбегали остальные спецназовцы с левого фланга — но потом посмотрел вперед и понял, что дело не в этом. Впереди творилось то же самое: все собаки, как по команде, бросились удирать. Но то, что на первый взгляд напоминало беспорядочное бегство, на самом деле было умным, хотя и стремительным отступлением. Все псы убегали вдоль шеренги Спецназовцев, затрудняя их товарищам с левого фланга стрельбу. Девять же бойцов правого фланга, как тут же выяснилось, уже не могли открыть огонь. Один лежал на траве с прокушенным горлом. У остальных что-то случилось с руками, потому что никто из них уже не мог правильно взять автомат. Попытка одного из них, метрах в восьмидесяти впереди Виталия, стрелять левой рукой окончилась плохо. Стрелявший сам находился в шоковом состоянии и плохо соображал, что делает. После очереди, пущенной им вдогонку псам, второй слева боец в шеренге рухнул в траву как подкошенный.

У солдат помятого правого фланга были покалечены руки, у большинства правая кисть и пальцы. Указательный в трех случаях вовсе отсутствовал. У всех девяти кисти были изгрызаны так, что стрелять они больше не могли, по крайней мере, эффективно. Ларькин привычно схватился за аптечку. Пробегая от одного раненого к другому, наскоро оказывая необходимую помощь, Виталий пытался рассмотреть, куда делись их четвероногие враги.

До края леса справа оставалось меньше полукилометра, и собаки преодолели это расстояние меньше чем за минуту. Они оставили на поле боя около тридцати убитых или тяжело раненных псов. Почти сотня ушла в лес — далеко за спинами сидевших вдоль дороги в засаде спецназовцев. Когда последние серые, коричневые с белым и черные спины собак исчезли в зарослях, Ларькин увидел на опушке леса Рубцову. Ирина стояла неподвижно, безотрывно глядя вслед убегавшей стае, словно вся погрузилась в процесс наблюдения. Неподалеку Сивцов, подгоняя выскакивавших из леса солдат, пытался организовать погоню. Но в этот момент у него и у усатого-полосатого морпеха заработали рации. Погоню пришлось отменить: поступило сообщение, что на лагерь спецназовцев, где оставалась небольшая охрана; напали волки.

***

Через пару дней после того, как Ларькин, Рубцова и Ахмеров выехали в Белоруссию, майору Борисову позвонил его шеф, генерал Яковлев:

— Тут с тобой хочет встретиться старый товарищ, Тимашов Вячеслав Никитич. Есть у него для тебя секретные материалы, шифровки какие-то, так он их жаждет тебе передать.

Борисов неопределенно промычал нечто вроде «да неужто». Встреча с Тимашовым обычно ничего хорошего не сулила. А ведь когда-то вместе воевали.

— Ему позвонить? — спросил Юрий Николаевич.

— Нет, он почему-то предпочел назначить рандеву через меня. Хитрит, старый коршун. День и район определил он: «Арбат, где-нибудь недалеко от тебя, сегодня». А точное время и место ты сам назови. Мы так договорились. Я передам.

— Тогда где-нибудь на углу Староконюшенного. В три, — сказал, немного удивившись, майор.

День был солнечный и теплый. Борисов решил надеть цветастую, с короткими рукавами, рубашку навыпуск, темными очками он прикрыл глаза со слишком характерным прищуром. Арбатские витрины отражали крепкого пожилого человека с изрядной проседью, неторопливо пробивавшего себе дорогу через гомонящую толпу. -Мимоходом оглядев свое отражение в одной из, витрин, он мысленно обозвал себя ряженым.

Ровно в три, когда секундная стрелка, завершая круг, торопливо отщелкивала последние секунды, Борисов подходил к тому месту, где в Арбат упирается Староконюшенный переулок. Он шел почти посередине пешеходной зоны и, скользнув взглядом по толпе, заметил, что навстречу ему движется такой же широкоплечий квадратный мужчина, правда, чуть выше ростом. Полковник Тимашов был одет в такую же яркую рубашку и широкие, не стесняющие движений, летние брюки. И тоже был в черных очках.

«Два старых клоуна», — желчно подумал майор. В чем-то он был прав, потому что в отдельности ни одеждой, ни очками, ни какими-то другими внешними признаками ни он, ни Тимашов не выделялись из окружающей толпы. В чем-то прав, потому что два пожилых квадрата в темных очках все-таки привлекали внимание. Их руки сомкнулись в пожатии, когда часы на запястьях показывали ровно три, а обе секундные стрелки только-только начали отсчитывать первые мгновения четвертого часа. Но им не было нужды смотреть на часы.

— Чем порадуешь? — сразу же спросил Борисов.

Вместо ответа тот хохотнул и добродушно сказал:

— Тебя трудно порадовать, Николаич, я же тебя давно знаю.

Юрий Николаевич тоже знал Тимашова давно, но только в последние годы понял, какой холодный и беспощадный человек скрывается за этой маской показного дружелюбия. Поэтому он на улыбку полковника не ответил, а продолжал смотреть вопросительно. Вячеслав Никитич — из его имени и отчества когда-то была составлена служебная кличка полковника — Вятич — сделал коротенький шаг назад и приглашающий жест рукой, и они пошли дальше в сторону Смоленской и Бородинского моста, рассматривая выставленные для продажи яркие пейзажики и обходя танцующих на тротуаре кришнаитов.

— Что ты такой странный способ встречи выбрал? В кабинете нельзя было? — спросил майор. Он хотел еще добавить: «Сам позвонить не мог?» Борисова удержало легкое, мимолетное, но явно неслучайное прикосновение пальцев полковника к его кисти. Юрий Николаевич замолчал, а Тимашов беззаботно ответил:

— Не мог. Служебного телефона твоего я не знаю, не положено нам, смертным. А по-домашнему это надо до вечера ждать, да и то ещё неизвестно, застану ли. Поэтому пришлось по команде тебя вызывать, как полагается. Дело срочное, с вашими анимальными аномалиями связано, не хотелось время терять.

Насчет телефона — это все был детский лепет. Можно было оставить сообщение на автоответчике. Холостяк Борисов, действительно, по несколько дней мог не появляться дома, ночуя на службе, но автоответчик время от времени пересылал на «Вампир» информацию, и компьютер предоставлял майору полный отчет о том, кто ему звонил. Юрий Николаевич понял, что на его вопрос Вятич ответит в свое время, а пока лучше говорить о чем-то другом.

Борисов присмотрелся к скрипачу, сидевшему на скамейке и мастерски игравшему на заказ разные мелодии, и сказал:

— Я как-то раз шел мимо него вечером. Дело зимой было, мороз. А он тут пилит. Кому «Семь сорок», кому что, а какой-то глупышке «Голубой вагон» за пятьдесят копеек. Мамаша, видно, на большее не раскошелилась. Я подошел и тоже дал ему полтинник, только бумажный, синенький. А он тут же собрался и ушел. Надеюсь, он не обиделся.

— Вряд ли. Когда ему ничего не заказывают, музыкант играет то, что хочет, — заметил Тимешов.

— Ясно. Он сыграл то, что хотел.

Они свернули направо и пошли по направлению к Тверскому бульвару. В одном из переулков, как оказалось, полковника ждал «мерседес» последней модели. Несмотря на свой квасной патриотизм, Вятич любил комфорт. Тимашов сел за руль, однако двигатель заводить не стал, объяснив:

— Можно было бы, конечно, и покататься, да уж больно хорошо сидим. — Он откинулся на спинку сиденья и продолжил: — Значит, спрашиваешь, почему так сложно? А мне стало известно, что твой начальник решил за тобой по-свойски этак присмотреть. Отеческое внимание, не более того. Отследить, что за дела в последнее время вокруг тебя творятся. Почему ты так часто становишься участником операций, проводимых соседними и сопредельными отделами.

— А порой и запредельными. Такими, как твой, — добавил Борисов.

— Говори уж сразу: беспредельными. Ты не это имел в виду? — усмехнулся Вятич.

— Владимира Константиновича можно понять.

— Ну вот, поэтому и пришлось действовать через него. По-товарищески, честно и открыто. Зачем ему лишний раз убеждаться в том, что я знаю телефонный номер твоего хуторка в Хлебниковом? Да и в кабинете ты мог брякнуть что-нибудь лишнее, со своей комсомольской прямотой. Мог начать выяснять отношения. А он мне там дополнительный жучок впендюрил — и к стационарной телекамере подключил втихаря. Думает, что я не знаю. Знаю — это и еще кое-что, но тебе не скажу, учитывая твою честность и любовь к субординации.

— Про любовь к субординации — это ты загнул. Обижаешь. Просто Яковлев на редкость порядочный начальник, — ответил майор. — Так что ты хотел мне сообщить?

— Сообщить чего-то конкретного могу не очень много, скорее, поделиться соображениями. Да вот листочки эти хочу тебе вручить, -- Тимашов вынул из-за сиденья три плотных листка, судя по виду фотокопии каких- то шифровок, и протянул Борисову. — Наши люди добыли это на Украине в девяносто шестом, Судя по всему, содержание этих текстов как-то связано с тем делом, которым ты, сейчас занялся.

— Откуда ты всегда знаешь, чем я занят? — тихо, без особого интереса проворчал Юрий Николаевич.

— Как говорит один наш общий знакомый, мы тоже не траву кушаем.

— Что просишь? — Борисов взвесил на руке листочки.

— Безвозмездно, то есть даром. Не веришь? Мы просто не смогли расшифровать эту грамоту. Может, твои соколы сумеют. Или птахи. А если сумеют — ты уж не забудь, где взял эти листочки.

— Ключевые слова?

— Думаю, «Украина» будет обязательно. Не знаю только, на каком языке. Возможно, «Белоруссия» и «Россия». Что-нибудь из Апокалипсиса. «Звезда Полынь», например. В общем, Чернобыль.

— Дозволено будет малограмотному узнать обстоятельства перехвата?

— Наш человек скопировал депешу, которая пришла в городок Стрый одному украинцу от одного, условно говоря, американца — сам понимаешь, какой национальности. Той самой, которую я больше всего не люблю. Украинец передал ее дальше, в Киев. Мы смогли расшифровать только небольшой кусок, в самом начале. Дальше идут инструкции, написанные, сам видишь, каким алфавитом. Иврит — не иврит, арабский — не арабский, черт знает, что такое. Может, Большакову это по зубам окажется. Хотя, и ему тоже навряд ли.

Юрий Николаевич пробежал глазами прилагавшуюся к листкам карточку с раскодировкой первого абзаца послания. Писавший, который именовал себя в первом лице множественного числа — «мы», после краткого приветствия и пожелания успехов в деле национального освобождения Украины, сообщал о том, что пришла пора переходить ко второму этапу. Для чего предлагалось передать, чтобы некий Скорпион дал свободу действий агенту по кличке Джинн, каковой, по замыслу автора, должен был начать поиск и вербовку агентов, отвечающих необходимым требованиям и способных выполнить те планы, которые Джинн вынашивает. Второй; этап назывался «Днем Саранчи». Велено было начинать его не на востоке, а на севере, именно там, где, по имевшимся у автора данным, сложились наиболее благоприятные условия. Указывались приблизительные сроки прибытия груза лекарств: первая партия должна была прибыть в октябре по известному адресату каналу в Одессу. Более точные сроки автор письма обещал назвать позже. Нижеследующее письмо предлагалось довести до сведения товарищей.

— Ты думаешь, это письмо связано с содержанием записки?

— Не обязательно, — сказал Тимашов.

— Каким был, по-твоему, первый этап их операции?

— Ты правда такой наивный или прикидываешься? Взрыв Чернобыльской электростанции.

— Серьезно? Какой маньяк мог на такое решиться? Ты же, вроде бы, не шутишь такими вещами? — забеспокоился Борисов.

— Все к тому сходится, хотя прямых доказательств у нас до сих пор нет. Ловко было проделано. Но есть перехваченные шифровки вроде этой, которые указывают, что взрыв готовили наши братья-крестоносцы на Западе. Они его назвали «Звезда Полынь» и специально выбрали атомную станцию с таким названием, чтобы переводилось соответственно.

— Да зачем и кому это нужно было? Осадки ведь по всему миру выпали.

— Тебя, наверное, контузило в Афгане? Медленно включаешься. Они не ожидали таких последствий. А может, и ожидали. Во всяком случае, учли направление ветра: оправдание своей националистической совести. Следы хорошо замели. Средства пропаганды подготовили, хай начали сразу, как взорвалось. Это с самого начала была пропагандистская акция, антихрист де грядет, вступайте в лоно правильной церкви. Например, католической. Хотели на психику надавить, об экономических последствиях думали во вторую очередь. Не исключено, что, увидев масштабы катастрофы, они и сами в штаны наложили. А все-таки использовали ситуацию на всю катушку. Всерьез на захват власти на Украине они тогда не рассчитывали, действовали по принципу: «хай у моей тещи зять кривой будэ» — не гнушались диверсиями, ох, не гнушались. Ты-то в Афгане остался «духов» мочить, а меня аккурат в восемьдесят шестом на Украину перекинули. Насмотрелся я на них. Пока наши их вязали пачками и отправляли на Крайний Север, они еще остерегались. И страна целой оставалась. Больше на психику давили, чужие дела для понта себе приписывали. Например, убийство Мазурова. Внутрипартийная разработка, Романову не понравилось, что белорус стал слишком популярным... А эти сразу: видали, как мы можем? Бойтесь.

— Но насчет Чернобыля, думаю, это просто твоя версия. Такое сотворить ради пропагандистской акции...

— Чудак, — раздраженно сказал полковник. Разговор явно задевал его за живое. — Да только ради того, чтобы добить коммунистический атеизм, расчистить дорогу западной идеологии, западной религии. Ты как будто не понимаешь, что самым необходимым условием для того чтобы социум осуществлял экспансию вовне или хотя бы сохранял свои позиции, является наличие общенациональной идеи. Почему так расперло по всей Земле англосаксов? Потому что они со средних веков несут миру идею справедливости, в смысле, юстиции. Каждая уважающая себя нация должна помнить, за что именно она себя уважает, и, если уж ее солдаты погибают вдали от Родины, они знают, что погибают не за ту шайку проходимцев, которая обогащается за счет войны в данный момент, а за что-то еще. До конца восьмидесятых у России была своя общенациональная идея, как бы убого она у нас не воплощалась. А без идеи – мы Все видели, как оно бывает. Родина начинает уменьшаться до размеров твоей обуви. Могу тебе рассказать, как это было. Как западэнцы расползались по всей Украине. Как приезжали в район шайками, покупали дома — ни дня в жизни не проработав, на цэрэушные бабки — устраивались в хозяйства, на предприятия и сменяли или запугивали руководителей: .«Скоро наши, придут! Не будешь слушаться — вообще убьем».

— Что же вы их не вязали?

— При Горбачеве-то и Кравчуке? Попробовали б мы только... Предателей таких масштабов, как тогдашние наши отцы-командиры, история еще не знала. Но теперь знает, того, сего и еще одного. Ты ему тоже верил?

— Нет. Не люблю подкаблучников, — ответил Борисов.

Вятич нехорошо, злобно посмеялся. Все добродушие его давным-давно улетучилось, тон стал холодным и жестким.

— Да уж, постаралась пятая колонна... Отрубили крестоносцы одну голову двуглавому орлу, оттяпали.

Борисов, подумав, сказал:

— Мой зам говорит, что это был нежизнеспособный монстр.

— Знаем, знаем про твоего зама. Демократ с биологическим уклоном. Хорошо хоть образование не позволяет ему слишком в эмпирики заноситься. Ну а ты, что думаешь, историк?

— Жалко, конечно. Пока Украина отдельно, с Россией не будут считаться на мировой арене.

— С Украиной тоже, между прочим. Придется руховцам харчи отработать. Бо крестоносцы просто так гринами не швыряются.

Юрий Николаевич пожал плечами.

— И все-таки насчет Чернобыля — это еще надо доказать.

— Не веришь. Лично мне не веришь, я вижу. На что обиделся? Я не говорю про убеждения сейчас, — Тимашов пытался поймать взгляд майора, но тот если и смотрел ему в лицо, то упирался взглядом куда-то ниже полковничьего носа. — На что? Девяносто восьмой? Тунгусское дело?

— Твоя все-таки работа? — усмехнулся Борисов.

— Моя отчасти, я и не отрицаю. Но все же обошлось, мы же вас как-никак вытащили в последний момент, а если не Тунгуска, тогда что? Прошлогодняя Оренбургская история? Прости, недоглядел, чуть было тебя не шлепнули без моего ведома. Очень было бы обидно.

— Что без тебя управились? — съязвил Юрий Николаевич.

— Грубый ты мужик, Николаич. Но хороший. Несмотря на все твои недостатки. Нет, было бы жаль, честное слово. Но ты опять выкрутился. Я поручился за тебя в Братстве, заметь. И даже где-то как-то прикрыл немного позже. Ведь это ты тогда похерил девастатор?

— А вы его все-таки заполучили? — удивился майор. — Нет, не я.

— А кто же его тогда взорвал?

— Может, он в конце концов сам взорвался?

— Ой, как мы из себя невинную овечку строим. С твоей рожей только в актеры. Тоже мне, Костолевский нашелся. Заметь, я тебя и тогда отстоял. Можно сказать, спас.

— Чем же я тебя так купил? — раздраженно спросил Борисов. — Что ты обо мне все печешься?

— Обаянием, наверное, — гоготнул Вячеслав Никитич. — Помнишь того негра в Афгане, которого ты отпустил? Сомалийца, кажется?

— А, старого знакомого? Помню. Я его в Анголе в первый раз встретил. А что, героя из себя парень не строил, борца за идею. Выложил все, что знал. Насмешил он нас тогда глупостью какой-то, я уж не помню. На войне свое чувство юмора. Командир говорит: а фиг с ним, пусть катится на все четыре х.... Кто же знал, что этот негр еще и в Афган наймется.

— Почему же ты его на второй раз не шлепнул?

— Ну как же, разве непонятно. Обаятельный человек. Неохота было.

— Так на что же ты все-таки обиделся?

Майор помолчал.

— Если у тебя такие большие связи, товарищ каменщик, — сказал он наконец — почему же ты позволил отстранить меня от оперативной работы? По сути дела, от службы? Чтобы меня из «Сигмы» поперли сразу же после ее создания? В этот чертов ГРАС засунули?

— А что, ты жалеешь? Неужели тебе скучно? — с иронией спросил Тимашов.

— Теперь уже нет... — произнес Борисов и, внимательно поглядев на полковника, осекся. — Издеваешься? Ещё и издевается, козел старый!

Он вылез из «мерседеса», постаравшись от души хлопнуть дверцей, но гибкие пружины смягчили удар. Бумаги Тимашова Юрий Николаевич, однако прихватил с собой. Через несколько шагов он остановился, прикидывая, куда их пристроить. Видимо, придется свернуть трубочкой и нести в руке. «Мерседес», как пантера, догнал майора ленивым изящным броском.

— Юрий, это не ты оставил? — из окна машины показалась красивая черная папка.

— Не я, — ответил Юрий Николаевич, но принял и папку.

— Деловой, старый хрен, — одобрительно сказал Вятич и укатил вперед.

Идентичность первой части шифровки и раскодированного текста Большаков подтвердил, добавив, что шифровка была первоначально написана на английском языке, а в нем слово «агент» имеет много значений. Остальная часть текста была записана какой-то сложной азбукой, в которой часть букв были русскими, часть — из армянского, латинского и греческого алфавитов. Многочисленные апострофы и умляуты указывали, скорее всего, на пропущенные буквы, вероятно гласные. Многообразие букв и малая длина слов указывали на то, что многие буквы обозначают целые слоги. Все это добро было беспорядочно перемешано. Осталось невыясненным, на каком все-таки языке было написано само письмо, и подобрать ключ к шифру Илье тоже так и не удалось.

Глава 5

Итоги, подведенные ближе к вечеру, были далеко не утешительными. Погибли два человека. Того, кому собаки разорвали глотку, все-таки не удалось спасти. Еще один боец — из тех, что оставались кашеварить в лагере — был убит волком, который бросился на него сверху, с крыши фургона. В тяжелом состоянии четверо — трое из числа оставшихся в лагере плюс один с простреленным боком и бедром. Да еще семеро с забинтованными руками — бойцы из них были уже никакие. По крайней мере четверым из них суждено было остаться инвалидами. Общее число потерь составило почти пятую часть отряда, и командирам групп, а также и российским наблюдателям, собравшимся на совещание у полковника Румачика, было о чем подумать. Прежде всего — о фантастически осмысленном поведении животных, использовавших приемы и уловки человеческих разведывательно-диверсионных групп. Признать их разумными? В сознании не укладывалось. Но как иначе можно было объяснить все, случившееся утром? Некоторую ясность внес Виталий:

— Для справки. У нас есть основания считать, что данная стая собак, да и, вероятно, стая волков, напавших на лагерь, были управляемыми. Их действиями руководило некое разумное существо... или несколько существ, находившихся в лесу в пределах четырех-пяти километров от мест событий.

— Что это за разумные существа? С чего вы взяли? — недоверчиво спросил полковник.

— Отвечу вначале на второй вопрос, — спокойно сказал Виталий. — Лично я это взял со слов лейтенанта Рубцовой, которой имею все основания доверять. Дело в том, что она обладает способностью ощущать тонкие биоэнергетические взаимодействия между организмами. Если угодно, можете назвать это телепатическим воздействием — хотя это не совсем точное слово.

Капитан Сивцов посмотрел на Ирину с опаской и перевел взгляд на свои руки, непроизвольно напряг и расслабил их, словно проверяя, насколько они еще действуют. Больше он на Рубцову старался не глядеть.

— По ее словам, вся стая собак была окружена как бы тончайшим облаком, которое она называет смысловым полем, — продолжил Ларькин. — Источник этого поля находился в лесу, за пределами видимости...

— Дело даже не в этом, — вмешалась Ирина. — Я бы могла установить, что это или кто это такой, не видя самого источника. Но он был слишком далеко.

— Все говорит о том, что это был очень мощный источник, — сказал Виталий. — В общем, нет никаких оснований считать собак разумными. Они подчинялись мысленным приказам этого существа. Или существ.

— Что же это за существо? — не удержался Румачик. — У вас есть хотя бы какие-нибудь предположения?

— От предположений вслух мы воздержимся, — ответил Ларькин, переглянувшись с Ириной, — пока не выясним чего-то более определенного.

— Знаем мы, что это за существа... — проворчал Сивцов. Все посмотрели на него.

— Объяснитесь, капитан, — предложил Румачик.

Виталий ждал, что последует какой-нибудь фольклор на тему местной нечистой силы. Фольклор, однако оказался иного плана.

— Если это не специально обученные, а управляемые звери, значит, они заброшены сюда вместе с людьми-диверсантами. А может, только диверсанты и заброшены, а собаки местные. Все равно это — рука НАТО или ЦРУ.

Офицеры переглянулись. Усатый морпех, носивший, как выяснилось, простую фамилию Козлович, пожал плечами.

— Кем бы они ни были, неплохо бы их взять, — сказал полковник. — У кого есть предложения?

— Группа захвата на вертолете, — немедленно среагировал Сивцов. — Крепкий аванпост для привлечения внимания. Организовать поиск и преследование собак, пока еще не поздно. Такую большую стаю разведчики легко смогут найти по следам.

Посовещавшись, решили, что групп захвата должно быть две. Командовать одной поручили Сивцову, второй — Козловичу. Авангардом, который, по общему мнению, нужно было усилить, взялся руководить сам Румачик. Наблюдатели пытались напроситься в группы захвата, но им было вежливо отказано. «Прут на рожон, как танки, — с неудовольствием подумал Ларькин. — Дали бы нам возможность поработать — вместо того, чтобы самим шеи под клыки подставлять. Глядишь, у нас что-нибудь и получилось бы...»

— А как ваши измерения? — спросил у него полковник в конце совещания. Виталий взглядом переадресовал вопрос Ренату.

— Ничего особенного, — ответил тот. — Радиационный фон в некоторых местах немного повышенный, но в пределах допустимой нормы. Состав почвы типичный для этих мест.

— Значит, вся необычность заключается в явлениях невещественных, правильно я вас понял?

Ренат замешкался с ответом, и Ларькин пришел ему на помощь, сказав, что выводы еще делать рано. «А может, и хорошо, что мы на этот раз все вместе будем? —продолжал размышлять он. — Даже не знаю, чего я больше хотел бы: чтобы Ирина оказалась в самой горячей точке в нужное время — или в самой безопасной. Пусть окажется в нужный момент в нужном месте, но останется жива и здорова».

Через день группа полковника Румачика была усилена двумя взводами ОМОНа. Полковник решил больше полагаться на химические средства ведения войны и приказал доставить баллоны и шашки со слабо- и сред- неядовитыми отравляющими веществами (от хлорпикрина до ДДТ). Однако их пришлось оставить в грузовиках на краю болота, через которое, по словам разведчиков, вел след убегавшей стаи. Взяли лишь самые необходимые грузы, солдаты стали пробираться через трясину, местами сооружая гати, а кое-где просто прыгая с кочки на кочку. Над болотами вились тучи комаров, и хотя лейтенант Рубцова уверяла, что это комары простые, неуправляемые, кусали они так же больно и донимали людей нещадно.

Заночевал отряд на относительно сухом островке, разложив вокруг отряда охапки хвороста и приготовив канистры с бензином. Многие ждали, что звери нападут ночью, поэтому почти никто не спал. В случае атаки часовые должны были поджечь заготовленные горючие материалы, окружив лагерь огненным кольцом. В лесу и на болоте страшно ухали ночные птицы, но к рассвету все были целы, невредимы, а кое-кто даже умудрился отдохнуть. К числу последних относился невозмутимый Ларькин.

Через три часа после того, как отряд вновь двинулся вперед, дозорные доложили о том, что путь преграждает колючая проволока: они подошли к зоне радиоактивного заражения. Этого момента ждали. Граница запретной зоны была обозначена на спецкарте, имевшейся у Румачика. А кроме того, это был повод сделать привал. Пока бойцы отдыхали, Ренат поколдовал над своими приборами и сказал, что ионизирующее излучение в пределах нормы. Если, конечно, учесть, что норма — понятие растяжимое. А вот химический состав воздуха ему не понравился: болото выделяло вредные для здоровья газы. Ядовитые соединения были не слишком стойкие и к тому же постоянно развеивались ветром, так что концентрация их в воздухе была небольшой, но все же часть времени Ларькин, переговорив с прапорщиком, посоветовал проводить в противогазах.

— Что, пойдем за проволоку? — спросил Виталий у полковника.

— Пойдем. Право такое у нас есть, а другого пути, похоже, нет, — кивнул Румачик.

Колючая проволока была перерезана. Впустив группу, отрядные сапёры вновь аккуратно залатали проход. Полковник отдал приказ надеть противогазы, и дальнейший путь по редкому заболоченному лесу проходил в молчании. Только иногда слышалась невнятная, похожая на мычание, ругань. Доставалось болоту, комарам, матушке-природе и еще, кажется, Ренату, — за то, что слишком умный.

Потом стало посуше, болото осталось позади, а лес сгустился. К половине третьего отряд вышел на большую поляну. Румачик велел снять противогазы, отдохнуть и пообедать. Несмотря на то что полянка располагалась на некотором удалении от болота, комаров и здесь хватало. Они вились над спецназовцами, едва сдерживаемые парами репеллентов, садились на пищу, проверяли на прочность одежду и даже обувь. Когда люди уже заканчивали обед, Ирина настороженно подняла голову и стала пристально вглядываться вверх и по сторонам. Ей почудилось, будто поляну покрыла легкая дымка, сгущавшаяся к югу. Прозрачное облачко налетело, в одно мгновение заполнив окружающее пространство, и поведение комаров сразу же изменилось. Никаких отпугивающих средств словно не было и в помине. Комары облепили лица и все открытые участки тела людей и начали кусать нещадно. Стоило их стряхнуть, насекомые возвращались на место, впиваясь в кожу с лету, как пули. Вокруг слышались стоны и ругань, солдаты уже по собственной воле нацепили противогазы. Они обминали на головах резину, хлопали руками по очкам, стремясь прикончить последних попавших под маску комаров. Они не сразу заметили, как между деревьями замелькала черная, рыжая, бурая собачья шерсть… А заметив, построились в круг, оставив в центре Румачика, радиста, обвешанного аппаратурой Рената и Ирину. Несколько коротких очередей отбили лишь клочки коры с деревьев. Звери хоронились за стволами, как опытные вояки, и не торопились нападать. Они словно оставили людей на растерзание насекомым, которые впивались в пальцы рук и забирались под обмундирование, норовя укусить побольнее.

Дымовых и отравляющих шашек спецназовцы несли с собой не очень много, полагаясь на то, что в случае необходимости они будут доставлены вертолетом. Не желая быть съеденными заживо, люди решили все же воспользоваться тем, что было, и раскидали вокруг себя шашки. Поляну заволокли клубы черного и сизого полупрозрачного белесого дыма, и через минуту все живое, не защищенное воздушными фильтрами противогазовых коробок, скрылось из виду. Собаки отступили вглубь леса, а комары то ли улетели, то ли попадали замертво.

С самого начала Ирина поставила вокруг себя астоматическую защиту от комаров, но с удивлением заметила, что это не очень-то ей помогает. Тогда она применила технику «отведения глаз»: направила в окружающее пространство гипнотическую программу «ты-меня-не-видишь». Только тогда она смогла окончательно избавиться от садившихся на лицо крылатых тварей, и до того момента, когда солдаты раскидали отравляющие шашки, противогаз ей был не нужен. Но потом и ей пришлось надеть маску. Она прекратила внушение, решив экономить силы — ведь это было очень утомительное занятие — и на досуге подумать, «что означало это новое». Рядом бубнили два искаженных переговорными устройствами голоса: полковник отдавал приказы, а радист передавал часть его указаний в базовый лагерь. Судя по всему, там готовились к отправке десантных групп.

Рубцова отыскала среди слоноподобных чудовищ знакомую фигуру Виталия и пустила перед очками его противогаза бегущую строку. «Ну хватит уже!!! -- гласил текст. — Пора приступать к работе! Тебе не кажется, что время наблюдений прошло?» «Как знаешь, — подумал Ларькин — Ирина слышала его мысли. — Поступай, как считаешь нужным. Но будь осторожна». Тогда она снова «стала невидимой», тихонько поднялась и крадучись, беззвучно, как ее учили когда-то в английском тренировочном центре, прошла через ощетинившееся автоматными стволами кольцо людей и направилась к лесу. Одно неосторожное движение могло стать последним в жизни, но Рубцова смогла уйти бесшумно...

Румачик уверял, что его отряд продержится самостоятельно, велел группам захвата Сивцова и Козловича не отвлекаться, а лететь сразу к местам десантирования — километров за восемь-девять по обе стороны от той полянки, где засел окруженный авангард. Но Володька, из самых лучших побуждений, все-таки проявил самоуправство. По пути к точке назначения его вертолет все-таки появился над поляной Румачика, и капитан по рации сообщил полковнику, что готов сбросить возле них баллоны с отравой. Полковник ругнулся, но ответил, мол, раз уж прилетел, то хрен с тобой, бомби. Дым от шашек к тому времени уже развеялся, и химическая защита была очень кстати. С «вертушки» упало несколько емкостей с отравляющими веществами. Сизое густое облако вновь заволокло лес, а Сивцов со своей группой полетел дальше.

Скорее всего, тогда-то их и засекли. Видимо, именно этот поступок очень дорого обошелся капитану Сивцову. Через десять минут после высадки связь с его группой прервалась. Как положено, у спецназовцев было несколько раций и две запасных частоты для выхода в эфир, помимо основной. Но запасные частоты молчали, а основная выдавала непонятные звуки, напоминающие скрежет, затем кто-то из бойцов сообщил, что отряд атакован крупной саранчой, и связь тут же прекратилась окончательно.

Румачик к тому времени уже отдал приказ вертолету возвращаться, отправив в нем на подмогу Сивцову нескольких своих бойцов во главе с Ларькиным. Виталий не без колебаний садился в вертолет: с одной стороны, ему не хотелось оставлять Ирину «на съедение», с другой стороны, не мешало посмотреть, что случилось с группой захвата. В конце концов, их прислали сюда наблюдать и собрать как можно больше информации.

Они сориентировались по столбу сигнального дыма. «Вертушка» зависла над вершинами деревьев. Ларькин оставил двух бойцов наверху, а сам с одним из спецназовцев спустился на землю по веревке. Он никак не ожидал увидеть то, что предстало перед его взором. Люди Сивцова стояли в лохмотьях, некоторые почти в чем мать родила. При этом все тело у каждого из них было покрыто волдырями и вспухло, так что узнать их можно было с большим трудом. Глаза у многих заплыли, уши и губы напоминали жуткие красные оладьи. А то голое человеческое тело, лежавшее на траве, которое солдаты поливали из фляжек, счищая с него ножами шевелящуюся омерзительную черно-желтую массу, вообще можно было узнать только по судорожно оскаленным зубам...

Бездыханного Сивцова подняли на борт вертолета первым, затем погрузились остальные бойцы. Продолжать выполнение задания в таком виде и таком состоянии не имело никакого смысла. По дороге бойцы в подробностях рассказали Ларькину, что с ними случилось.

Метрах в ста впереди находилась та самая прогалина, на которую они тогда вышли. Вначале спецназовцы даже не поняли, что такое у них перед глазами. Все кроны деревьев, казалось, шевелились, но не от ветра, а сами по себе. Потом, когда все буро-зеленые большие листья, которыми были осыпаны осины и тополя, вдруг со стрекотанием поднялись в воздух и тучей ринулись на людей, они поняли, что это была не листва, а огромная, просто устрашающих размеров саранча. Виталий прихватил с собой несколько полураздавленных экземпляров: жесткий, как консервная банка, хитиновый покров, челюсти, острые как бритвы. Они были такими крупными, что казались фантастическими созданиями. Эти чудовища умудрились даже испортить рации, не говоря уже об одежде, ремнях, подсумках. Обмундирование вмиг превратилось в лохмотья раньше, чем люди успели отступить с полянки. Бойцы были уже искусаны саранчой до крови, когда откуда ни возьмись полетели пчелы — и отступление превратилось в повальное бегство. Вокруг каждого из десяти бойцов вилось по несколько сотен пчел, и на несколько минут люди забыли обо всем, не замечая даже, что их командир превратился в огромный катающийся по земле, кишащий пчелами клубок... А затем весь этот ад прекратился так же неожиданно, как и начался. Основная масса насекомых умчалась неведомо куда, осталось несколько десятков сбитых с толку пчел и саранчуков, которых окончательно смело потоком воздуха от «вертушки».

Капитан Сивцов выжил — богатырское здоровье не подкачало — но несколько недель пролежал в госпитале. Первые двое суток он даже не приходил в сознание. Но врачи спасли его жизнь, Володька постепенно поправился, и единственным последствием страшного приключения стало то, что он больше никогда в жизни не ел меда, просто смотреть на него не мог.

...Ирина не сразу поняла, что серые мохнатые пятна, сливавшиеся с серо-зеленым мхом, — это уже не мох, а шкуры, принадлежащие живым и здоровым, очень здоровым зверюгам. Волки лежали на земле, уткнув носы в мох, до того неподвижно, что она их поначалу не заметила. А заметив, не испугалась — лейтенанта Рубцову давно уже было почти невозможно напугать чем-нибудь, — а осторожно приблизилась к животным и стала их разглядывать. Ирине казалось даже, что сейчас, с противогазом на лице, она сама могла напугать кого угодно, и человека, и зверя.

Вряд ли шесть огромных волков, пять темно-серых и один буроватый, могли чувствовать ее запах. Уж очень старательно они закопали свои морды, пытаясь отфильтровать из воздуха разлитую в нем ядовитую вонючую дрянь. МО животные и не видели Рубцову, причем одновременно как бы и видели, но отказывались верить глазам. Ирину так заинтересовал механизм этого психического взаимодействия, что она простояла еще минут десять, проводя у животных рукой перед глазами и вслушиваясь в доминировавшие в их психике сигналы.

Наконец, не сразу, но она все-таки разобрала, что со зрением у волков все в порядке, просто им приказано не видеть ее. Но этот приказ идет не от нее самой напрямую, а поступает, исходя от нее, через какого-то посредника... или даже двух. Она тихонько отошла в сторону и опустилась на траву, пытаясь настроиться на тот необычный, новый для нее сигнал, который вот-вот, казалось, сложится в осмысленную мыслепередачу.

Несколько минут потребовалось на то, чтобы настроиться. Окутывавшее волков смысловое поле шло откуда-то из глубины защитной зоны, оттуда, где, если Ирина правильно помнила карту, должно было находиться еще одно обширное болото. Но источник поля явно ее не видел и находился от нее так далеко, что ни увидеть, в свою очередь, ни «достать» его астомом она не могла. Но все-таки она чувствовала, что уже вступила с тем неизвестным, который правил местной живностью, в какой-то едва ощутимый контакт — словно взялась за один край пушинки, а он — за другой. Почти ничего... легкие движения эфира.

Тут она вдруг увидела себя — причем буквально... со стороны. Со стороны старого корявого клена. Ирина еще не успела ни удивиться этому впечатлению, ни осмыслить его, а за ним уже пришло другое — она вдруг почувствовала, что не верит себе, своему сознанию, своему зрению, что ей нельзя это видеть, что этого нет на самом деле! Ощущение запретности, преступленного табу нарастало как снежный ком — пока она вдруг не осознала, что это ее собственный запрет. Вот так так — попасть под свой же гипноз! Надо будет попробовать перед зеркалом... Но с обратной стороны зеркала нет и не может быть другого «я». Никто на тебя не смотрит, не воспринимает тебя, просто отражаются световые лучи, а не волевой импульс, как теперь.

Кто-то видел ее. Кто-то, находившийся совсем рядом. Возле клена. Причем сам по себе невидимый, хотя бы потому, что там просто-напросто никого нет. Кто- то, получающий неслышимый приказ от ее сознания и повинующийся этому приказу. Кто же он? Или он тоже умудряется отвести ей глаза? Кто он — тот, с кем она несколько секунд назад «законтачила» на подсознательном уровне? Кто???

...Она терялась в догадках, пока не увидела большого рогатого жука, каких десятки миллионов. Но ощущение найденной истины тут же накрыло ее волной, даже мурашки по коже побежали. Эврика. Ирина подошла поближе и сосредоточила внимание на рогаче, пытаясь «просканировать» его. Жук сидел, поворачиваясь из стороны в сторону, как телекамера внутренней охраны здания. Обычного сканирования не получалось, в его «душе» были огромные пробелы и «полосы молчания», но потом вдруг Ирина натыкалась на вполне человеческие эмоции — только еще более яркие, острые, непосредственные. Когда обида — это смертельно, это конец света. Когда дружба — на века, и только друг по эту сторону баррикады, а весь мир — по другую. Когда мир огромен и просторен, а жизнь впереди бесконечна. Как в детстве.

Рубцова так и начала воспринимать его — черненького, задорного мальчишку, озорно шевелящего рожками, сидя высоко на ветке старого клена. Она попыталась увидеть мир его глазами — и небо опрокинулось на нее всей своей бездонной высью.

Она лежала на спине на лужайке, а перед глазами проплывали облака. Проклятые облака. Нет, не эти белые, а те сизые, что плавают между стволами и грозят угробить животных раньше, чем они выполнят свою задачу. Там, вверху, ветер. А между деревьями ветра нет, и газ будет стоять еще долго. Все равно. Бой, в принципе, закончен. Надо уходить на место сбора. Туда, где соберутся другие...

Ирина смутно увидела лица. Девочка... Мальчик... Еще один мальчик. Но пора было идти. Идти на место сбора, хотя жук так устал, а здесь, на лужайке, было так хорошо лежать...

Тогда ей в голову пришла озорная мысль. «Ну и лежи, — мысленно велела она жуку. — Спи. Отдохни. Ведь ты так устал. Твои товарищи тебя подождут немного. Спи...»

Тут, как назло, заверещала рация, о которой Ирина давно забыла. Волки подскочили от неожиданности, постояли, оторопело озираясь. Затем дружно, едва ли не хором, чихнули и, продолжая непрестанно чихать, бросились в чащу.

Жук замахал крыльями, как заводная игрушка, поднялся в воздух и медленно полетел за волками, огибая стволы и ветки и держась повыше — подальше от ядовитых паров. Пробираться за ними в лес человеку без топора нечего было и думать.

Рубцова выключила зуммер рации, чтобы он не мешал, и попыталась еще раз сосредоточиться, убедить жука уснуть. Он шарахнулся в сторону, но не упал, а продолжал лететь и вскоре скрылся между деревьями. Ирина еще несколько секунд удерживала на нем внимание, а потом, отчаявшись, махнула рукой и включила рацию.

Ее вызывал Ренат: авангард возвращался в лагерь, ее искали. Бой, действительно, окончился.

***

Неудача группы Сивцова так обескуражила полковника Румачика, что он решил свернуть операцию. У него было ощущение, что его собственный отряд спасают от разгрома только пары отравляющих веществ, рассеянные в воздухе. Но стоит концентрации ослабнуть... Александр Андреевич прикидывал скорость полета пчел, направление ветра и расстояние от места растерзания насекомыми группы захвата до его полянки. Получалось, всего ничего. Но нельзя же вечно сидеть и ждать, пока придут враги.

С другой стороны, после выброса десантов техника в лагере опять осталась с очень небольшой охраной. Терять даже допотопные грузовики было жаль, но самое главное, это означало бы дважды наступить на одни и те же грабли. Было бы обидно... Правда, теперь лагерь был усилен группой Ларькина и несколькими уцелевшими людьми Сивцова — остальных Виталий, оказав медицинскую помощь, предложил тут же отправить в госпиталь, что и было сделано, — и это немного успокаивало. Некоторое время полковник колебался, не решаясь что-либо предпринять, а затем все-таки отдал приказ эвакуироваться.

Вертолет у них теперь остался только один, но, потеснившись, весь отряд Румачика сумел в нем улететь. Козлович по рации настоятельно просил пока не забирать его группу, разрешить продолжить свободный поиск. Он уверял, что вокруг все тихо, группа в безопасности. Единственное, что внушало ему некоторые опасения — показания счетчика Гейгера, но пока уровень радиации был все-таки допустимым.

Полковник, размышляя, смотрел на москвичей — они отошли чуть в сторону, Рубцова оживленно рассказывала товарищам о своем походе в лес. Не хотелось терять людей. Выждав еще полчаса, Румачик лично связался по рации с Козловичем и сказал: «Готовьтесь, высылаю «вертушку». А еще через пять минут Козлович вновь вышел на связь и передал, что группа обнаружила на очередной полянке спящего парнишку.

Новость, что и говорить, была странная. Местный житель? Да какое тут жилье, в запретной зоне, где уровень радиации только-только снизился до допустимых пределов, да и то не везде? Тогда кто он и зачем сюда забрел?

Разбудить мальчика спецназовцы так и не смогли до самого прибытия вертолета —так и занесли на руках в кабину. Узнав об этом, полковник даже представил себе, что паренек, возможно, пролежал так в летаргическом сне с самого Чернобыля... Конечно, это была чушь. Здравый смысл быстро нашел разумное объяснение. Мальчишка забежал в глухую чащу, спасаясь от одичавших собак. Крепко спит от усталости и пережитого нервного потрясения. Хорошо, что группа Козловича наткнулась на этого малыша. Что бы он тут без них делал?

Солнце клонилось к закату, когда спецназовцы бережно перенесли паренька из вертолета в палатку Румачика. Медики принялись за обследование. Щупая пульс, рассматривая зрачки неподвижно лежащего мальчика, они время от времени многозначительно переглядывались, покачивая головами.

— Ну что? — спросил полковник, когда ему надоело наблюдать за их священнодействием.

— Это не простой сон, — произнес Виталий.

— Понятное дело, — с иронией ответил Румачик. — До этого даже я додумался.

— Точнее можно будет сказать после анализа крови, — Ларькин был, как всегда, невозмутим.

Парнишка не проснулся и тогда, когда у него брали кровь на анализ. Пока Виталий колдовал с разноцветными трубочками и пробирками, Рубцова присела рядом с найденышем на складную походную кровать и тоже взяла его за руку. Посидела несколько минут, вслушиваясь в сигналы мозга, и покачала головой:

— Ах, мальчик, мальчик... Ну ты и жук.

— Выглядит довольно изможденным, — произнес за ее спиной военврач.

Рубцова почувствовала, что оба медика и полковник собрались возле койки и смотрят на паренька через ее плечо. Результаты анализа крови она тоже уже знала: многие вещи в ее присутствии уже не имело смысла произносить вслух. Ларькин все же объяснил — хотя бы для полковника — что в крови у мальчика обнаружены наркотические вещества, по принципу действия, напоминающие ЛСД. По части наркотиков Виталий, бывший эксперт-аналитик из Управления по борьбе с организованной преступностью, был большой дока. Ирина, впрочем, тоже в этом кое-что понимала. Но только совсем по другой причине.

— Его зовут Витек, — заговорила она, не отрывая взгляда от мальчика. — Это он управляет собаками. Есть еще девочка, она управляет волками. Есть у них в группе и другие дети, которые управляют насекомыми, мышами, крысами...

Лицо у Румачика вытянулось, он недоверчиво взглянул на Ларькина. Тот кивнул, мол, все нормально, раз говорит, значит, так оно и есть, можно верить. Полковник на время утратил дар речи.

— Где же... они живут? — выговорил он наконец.

— В лесу. Место их сборов и исполнения ритуалов я хорошо вижу, но плохо представляю, как туда добраться. Так... теперь знаю место, куда он должен был прийти после сегодняшней операции. Теперь я примерно знаю, как до них добраться. Что вас еще интересует? Спрашивайте, пока я с ним в подсознательном контакте.

— Это... что же, они сами такое затеяли... баловство? — спросил Румачик.

— Нет. У них есть взрослый наставник. Он их учит, что человек стал злокачественной опухолью на теле Земли, он постепенно разрушает всякий связанный с ним биоценоз. Дальнейшее существование и развитие цивилизации грозит гибелью всему живому на планете. Я Планета должна сопротивляться, но самые лучшие дети вида Homo sapiens должны направить этот процесс. Принять участие в общей борьбе в роли полевых командиров. Да, так он себе и представляет: полевые командиры... Они даже изучают тактику современного боя.

— Кто наставник? Имя? Координаты.

— Я его вижу... Довольно невзрачный мужчинка. Дрянной. Точно. Он их зомбирует. Это он их накачивает наркотиками. Плюс какие-то специфические особенности личности, о которых мальчик имеет смутное представление. Внешность вижу, а речевой центр пассивен, – имя не всплывает в освещенный участок. Мне надо будет с ним поговорить, когда он проснется.

— Думаете, он вам скажет? — усмехнулся полковник.

— Это вовсе не обязательно. Главное — чтобы словесно-логический центр бодрствовал. Совершенно неважно, о чем мы будем с ним говорить. Впрочем, за полноту информации не ручаюсь. Подсознание переполнено всякими глюками. Частично это плоды его собственного воображения. Часть — апокалиптические ужасы, внушенные наставником.

— Какие же у них дальнейшие цели?

— Время от времени в их колонии появляются новые дети. Их привозит наставник, где-то их находит и проводит курсы спецподготовки. Вербует из беспризорников, как, например, этого. Наверное, они планируют экспансию. Будут выдавливать жителей из окрестноетей... А что потом, я, честно говоря, не поняла.

— Та-ак... — протянул Румачик. — И что же нам теперь с ними делать прикажете?

— Вам нужен совет? А что обычно делает госбезопасность с беспризорниками? Перевоспитывает и берет на службу. Идеальные сотрудники. Рекомендую. — Рубцова наконец отпустила руку Витька и повернулась к мужчинам лицом.

— Обмозговать надо как следует. Доложить обстановку наверх, — сказал полковник.

— Кстати, было бы неплохо, если бы вы доверили нам... — Ирина запнулась, и Виталий закончил за нее:

— ...нейтрализацию этой колонии. Неужели вы будете воевать с детьми?

Румачик насупился:

— Поговорите об этом с генералом Антосевичем. Может, он вас послушает.

Грасовцы обменялись взглядами, и Ирина едва заметно улыбнулась. Потом Ларькин сказал:

— Нет. Ты нужна здесь.

— Да, — кивнула Ирина. — Я должна поработать с мальчиком. Возможно, он еще не совсем пропащий. Вначале подсознательно: я покажу ему как бы со стороны то, что с ним делал наставник, добьюсь эмоциональной реакции, посею сомнение. Хоть немножко. Потом мы приведем его в сознание, если он к тому времени сам не проснется, и я с ним поговорю.

— Думаете, он вам поверит? — усомнился полковник.

— Поверит, — ответила Ирина. — Или я в нем ничего не поняла.

Румачик отошел к рации, где за столом сидел шифровальщик, и стал сочинять донесение начальству. Ирина ласково провела рукой по бледному лицу спящего мальчика.

— Подросток... Прыщики вон на лбу маленькие. Возрастное, — она улыбнулась. — Пройдет. У одной моей подруги было гораздо больше, все лицо усыпано. А врач ей сказал; замуж выйдешь — все пройдет. И действительно! Замуж она, правда, не вышла... но у нее прошло.

Виталий рассмеялся, восхитившись забавной нелогичностью этого «и действительно».

— Так, все, я отдохнула, — объявила Рубцова. — Сейчас я им займусь, не мешайте мне сосредоточиться.

Она сидела возле Витька два часа, просматривая его воспоминания и впечатления о жизни в детдоме и припятских лесах. Она как бы доставала с полки эпизод за эпизодом, просматривала их — и клала обратно, временами кое-что добавляя. Воспоминания почти не менялись, события и действующие лица оставались прежними. Менялось освещение. Добавлялось иное видение: сочувственная, но чуть более критичная и мудрая точка зрения человека, прожившего на свете немного дольше и видящего ситуацию со стороны.

Багровое солнце уже скрылось за лесом, когда Рубцова вышла из палатки, позвала Виталия, вручила ему фонарик, и они после этого долго бродили по лесу и лужайке у болота, отыскивая травы, отваром из которых Лесник когда-то выводил Ирину из наркозависимости. Это было давно, так давно — кажется, что в другой жизни.

***

Проснувшись, Витек не сразу поверил, что наконец-то проснулся полностью, по-настоящему. Напоследок ему пригрезился знакомый глюк с многократным пробуждением: просыпаешься, встаешь, идешь куда-то, общаешься с кем-то, но в окружающем мире с каждой минутой нарастают оттенки какой-то нереальности, недействительности и когда это жутковатое чувство становится нестерпимым, ты просыпаешься снова — и все повторяется опять. И так много раз.

Но теперь ему было на что опереться: когда он с трудом поднялся и сел, осматривая незнакомое помещение, он встретился взглядом с женщиной, сидевшей напротив. Витек сразу понял, что она настоящая. И хорошая. У нее были такие добрые глаза, одновременно мудрые и по-детски наивные. А еще ему сразу показалось, что ой ее где-то раньше встречал.

— Проснулся, Витек? — улыбнулась женщина. Она была очень молодая и такая красивая, что парнишка сразу смутился. А женщина протянула ему большую фарфоровую кружку и сказала: — Попей, ты наверняка хочешь пить. Так всегда бывает после долгого сна. А ты очень долго спал. Пей, это очень хороший чай, с травами.

Витек сделал несколько глотков. Чай был несладкий, но очень вкусный и ароматный, немного терпкий. Он был довольно горячим, но в меру, настолько, чтобы не обжечься.

— Где я? — спросил Витек, озираясь. Они сидели в каком-то фургончике, оборудованном как купе вагона, на обтянутых искусственной кожей нарах.

— У друзей, — улыбнулась женщина. На этот раз улыбка получилась грустной. — Только ты почему-то считал нас своими врагами. Надеюсь, ты понимаешь, что это недоразумение? Ошибка?

Витек начал кое-что понимать. Страшная, необычная усталость после того, как они несколько часов держали в осаде спецназ. Потом — провал, долгие лабиринты мрачных снов. Его взяли сонного. Он в плену.

Почему-то эта мысль не испугала его. Даже, кажется, доставила некоторое облегчение: «ну вот наконец и все». Колесник обойдется без него.

— Что со мной сделают? — спросил он без особого интереса.

Женщина удивленно расширила глаза, пожала плечами:

— Как это — что сделают? С тобой будет только то, что ты сам с собой сделаешь. Ты должен сам сделать выбор.

— Между чем и чем?

— Как обычно. Между своей и чужой волей, — она помолчала. — Ты знаешь, я тоже росла без родителей...

Витек встретился с ней глазами — и вдруг понял и почувствовал, что она не врет, что у них на самом деле очень много общего. Что именно поэтому ей можно доверять. Как-то одновременно в глазах у обоих появились слезы...

— В какой-то момент я осталась совсем одна, — сказала женщина. — Хотела умереть. А вместо этого — нашла учителя и наставника. Но только у меня был очень хороший наставник. Мне повезло. Ты ни в чем не виноват. Просто тебе немножко не повезло, в том числе с наставником. Подумай сам — и ты поймешь. Не буду мешать.

Она вышла из машины, оставив его одного. Витек выглянул наружу. Если его и сторожили, то это делалось незаметно. Но ему не хотелось бежать в лес, хотя... оставаться здесь? Будущее, которое ждало его с этими людьми, его страшило. Больше всего ему хотелось опять уснуть и ни о чем не думать. Но уснуть Витек уже не мог, и его уделом на ближайшие часы стали нелегкие, тревожные думы о том, как же ему теперь быть...

***

Виталий и Ирина встретились возле штабной палатки.

— Фамилия наставника — Колесник. Свою бредовую теорию он называет биолектикой, — внешность Колесника Рубцова еще раньше показывала коллегам с помощью астома.

— Своя ли теория? — подумав, возразил Виталий. — Постулаты биолектики мы обсуждать не будем. А вот диалектика истории учит нас, что создатель теории и практик-реализатор — это, чаще всего, разные люди. Очень разные. Маркс и Ленин, например. Кропоткин и батька Махно. Пример поближе, из жизни ученых и нашей работы: Осокин и Шаттл. Один создавал средство, способное посылать сигналы в другие галактики, а другой превратил его в оружие. Похоже, надо бы съездить в Минск.

— Заодно убедим белорусское руководство, чтобы дали возможность действовать самостоятельно. Хватит ненужных жертв.

— Нет, — сказал Ларькин. —Я поеду один. Ты все-таки нужнее здесь. Именно потому, что хватит ненужных жертв.

В ту же ночь отряд был поднят по тревоге: на лагерь напали собаки. Они отвлекли внимание часовых, следивших за тем автомобилем, где содержался Витек, напали на них, и какое-то время до мальчика никому не было дела. По просьбе Рубцовой, пленного не запирали, чтобы продемонстрировать ему свои добрые намерения. Похоже, Витек все-таки не поверил, потому что в последний раз его видели бегущим вместе с группой собак к опушке леса. У самого края он перешел на шаг и несколько раз обернулся. Выражения лица его не было видно. В лес он вошел бок о бок со встречавшей его огромной трехголовой собакой.

Вернувшись в лагерь, они поняли, что, даже заперев мальчика на замок, они бы все равно его не удержали. В днище вагончика была прогрызена — явно не собаками — огромная овальная дыра с совершенно ровными краями.

— Крысы — сплюнув на землю, сказал Румачик. — Только сколько же они их сюда понагнали, чтобы за какие-то пять минут сделать такую дыру?

— А может, крысы были не совсем обычные, — ответил Ларькин.

— Н-да, успокоил, — Румачик задумчиво потрогал края овальной дыры пальцем, выругался, извинился перед Ириной и сплюнул еще раз.

Часть 2

БИОЛЕКТИКА

Глава 6

Гомельский поезд немного запаздывал. Виталий оглядывал из окошка купе окраины Минска, застроенные я вперемежку массивами многоэтажек и обширными промзонами, с цехами, ангарами, складами и прочей прозаической атрибутикой заводского производства. Город, разрушенный когда-то до основания и отстроенный заново в деловито-безликой советской манере, казалось, только сейчас, в постсоветском безвременье, начал приобретать некую благородную патину большого обжитого места. Пусть безалаберностью своей, неуклюжим размахом и архитектурной невнятицей он и напоминал помпезно-раздолбайскую Москву — не Москву Арбата, бульваров и Замоскворечья, а ту, что начинается сразу за пределами Садового кольца — но было в этом городе что-то неуловимо местечковое, родное и приятное, как у витебского еврея-портного, который сорок лет назад перебрался в столицу, устроился с помощью связей и интриг в престижный дом мод, знается с великими и работает по их заказам, но домой едет в досадном драповом пальтишке, и пьет дома чай из электрического самовара, и любит певицу Валентину Толкунову.

На вокзале Ларькина, как и договаривались, встречали местные коллеги, которые сразу, какими-то задними дворами провели его в примыкающий к вокзалу двор, застроенный со всех сторон кирпичными пакгаузами, и усадили в белую «Волгу». Ребята были незнакомые, но Ларькина они узнали в толпе сразу, безо всяких лишних отмашек и бортовых огней. Машина тронулась с места, лихо развернулась на минимальном пространстве и выехала на улицу.

В управление местной службы безопасности они, опять же по предварительной договоренности, ехать не стали. Белорусы по-прежнему отрабатывали версию Сивцова, и неведомый враг, натравивший на южные границы республики всякую тварь, не должен был лишний раз отслеживать маршруты военного советника из дружественной во всех отношениях державы.

Машина с полчаса кружила по городу, выписывая порой замысловатые фигуры, пока наконец не вырулила на радиальное шоссе, ведущее практически строго на восток. Еще минут через пятнадцать — водитель по дороге время от времени поглядывал в зеркальце заднего вида — они свернули направо, потом налево, потом началась залитая хорошим и ровным асфальтом бетонка, которая вывела их к сосновой рощице, внутри которой угадывался вполне приличный позднесоветский особнячок — как будто Ле Корбюзье заказали проект помпезного детского сада. Кто-то невидимый предупредительно открыл перед ними ворота, и «Волга» под бдительным оком камер наружного наблюдения прошуршала по усыпанной красной гранитной крошкой дорожке прямо к высокому крыльцу с перилами из светло-желтого металла-

С крыльца навстречу им уже спускался подтянутый молодой человек, на котором сшитый по фигуре двубортный пиджачок сидел как влитой. Даже слишком хорошо сидел. До тех пор, пока молодой человек не начинал двигаться. А как только он начинал двигаться, становилось ясно, что «штатская» одежда была ему привычной примерно так же, как, например, купальник бикини.

— Добро пожаловать, Виталий Юрьевич — вежливо улыбнулся молодой человек, и Ларькин едва подавил в себе желание козырнуть в ответ на американский манер — с вывернутой пятерней и выставленным, как флюгер, локтем. — Генерал ждет вас.

Провожатые замешкались у машины. Их генерал явно не ждал. Виталий поднялся по ступенькам крыльца, а предупредительный молодой человек, опередивший его ровно на два шага, открыл перед ним тяжелую, резную, никак не вяжущуюся с обликом здания дверь.

«С собой, что ли, ее генерал сюда привез?» — подумал Ларькин. — «Снял на прежнем месте работы с петель и привез. И стоит теперь бывшая приемная Белорусского РУ КГБ, сиротливо зияя проемом».

Внутри, естественно, были ковровые дорожки — красные с зеленовато-желтой полосой по краю, и дубовый паркет. Служивый бойко пошел впереди, указывая дорогу. Кабинет оказался совсем недалеко от входа — обширный, со стенами, обшитыми в треть высоты дубовой панелью. Тяжелые шторы на окнах, массивная дубовая мебель, черная кожа... Н-да, новизна внешних форм не гарантирует обновленного содержимого вашего корейского телевизора. Тот самый случай, когда старое вино вполне комфортно чувствует себя в новых мехах. Хотя — если разобраться — новыми эти меха были во времена товарища Андропова. Видать, не одну только дверь здешний хозяин прихватил с собой с прежнего места работы. А может, это хорошо подогнанный новодел. Может, просто вкусы у людей меняются реже, чем политические, культурные и прочие системы. По крайней мере, у некоторых людей.

Из-за мастодонтообразного стола на толстых резных ножках поднялся столь же мастодонтообразный человек без шеи, с красным лицом, тяжелыми брылями у квадратного подбородка и с седым бобриком на продолговатом черепе.

— Здравствуйте, капитан — сказал он и протянул через стол широкую мужицкую ладонь. — Генерал-майор Антосевич Павел Леонидович.

Виталий подошел к столу и пожал протянутую руку.

— Садитесь, — генерал указал на черное кожаное кресло, развернутое боком к столу так, чтобы сидящий в нем мог видеть и генерала, и еще двоих расположившихся у противоположной стены в точно таких же креслах людей.

— С Иваном Андреевичем Семашко вы уже знакомы. А это полковник Радзяховский Степан Васильевич, наш ответственный за крыс и мышей. А также за всякую прочую божью тварь, которую можно разглядеть вооруженным или невооруженным глазом.

— Вооруженным, оно завсегда лутше — пошутил Радзяховский, налегая на чисто белорусское «тш» и, в надежде на одобрение, глянул на генерала. Генерал полковничьего юмора явно не оценил и даже реагировать никак не стал — отчего Виталий не мог не почувствовать к нему определенной симпатии. Однако и одергивать полковника он также не собирался, блюдя заданный, неформальный тон беседы.

— Ну что ж, капитан, — генерал опустился обратно в кресло, достал сигарету и принялся разминать ее мясистыми красными пальцами. — Сразу к делу — или перекусите сперва с дороги?

— Лучше сразу к делу. Я не слишком голоден. К тому же, если разговор у нас затянется, наверное, можно будет чего-нибудь спроворить прямо между этим самым делом?

Он вопросительно посмотрел на генерала.

Антосевич одобрительно усмехнулся, нажал на селекторе кнопку и сказал, глядя в угол комнаты:

— Миша, будь добр, через пол часика обеспечь нас чайком. Чтобы, все как полагается. Добро.

Потом он откинулся на спинку кресла, прикурил от спички и помахал в воздухе рукой, привычным жестом разгоняя дым.

«А жена у генерала строгая, — подумал про себя Виталий. — И не любит, когда он курит дома».

— Так что у вас там такое произошло, в наших припятских лесах? — щурясь, спросил генерал.

Эк, акценты с порога расставил, оценил Виталий солдатскую непосредственность дипломатического маневра. Произошло у вас, но в лесах — в наших.

— Если вы имеете в виду действия белорусского спецназа и приданных ему...

— Нет, не имею. С действиями белорусского спецназа и приданных ему сейчас разбирается специально созданная комиссия. Меня интересует то, что было после. После того, как вы взялись обрабатывать этого — э- э... военнопленного. Я ведь правильно понял рапорт? Это был не просто колхозный пастушок, который уснул в лесу, да так крепко, что нести его в деревню пришлось на руках? И вы и ваши люди сочли, что он имеет самое непосредственное отношение к этим — э-э...

— Аномальным явлениям, — услужливо подсказал Радзяховский и потянулся за спичечным коробком. -Разрешите?

Генерал дал в его сторону благословляющую отмашку и продолжил, глядя на Виталия в упор.

— К этим аномальным явлениям. К этим взбесившимся собакам, крысам, муравьям и я не знаю, кто там еще на Припяти взбесился. Что вам удалось узнать, каким образом мальчику удалось сбежать из запертого и охраняемого помещения, и что вы обо всем этом думаете?

Генерал облокотился на стол и, по-прежнему слегка щурясь, уставился на Ларькина.

***

Изложение осторожно скорректированной Виталием грасовской версии происходящего южнее Припяти, вместе с последовавшей дискуссией, заняло порядка трех часов. Полковник Радзяховский, поначалу пытавшийся задавать «шибко умные» вопросы, постепенно смолк совсем и только что-то все время записывал. Семашко тоже в основном молчал и лишь время от времени уточнял конкретные детали: было видно, что он уже успел подробно ознакомиться со всеми материалами, присланными белорусской стороной, что они далеко не все показались ему адекватными сложившейся ситуации и что теперь он просто-напросто пользовался шансом выстроить для себя более полную и непротиворечивую картину происходящего. Основным участником обсуждения был, как и следовало ожидать, генерал Антосевич. Он горячился, кричал: «Чушь собачья!», но после ответов Виталия, выдержанных в том духе, что чушь, действительно собачья, а временами также волчья, пчелиная и комариная — однако против очевидности не попрёшь, а единственной версией, которая позволяет свести воедино все эти совершенно разноречивые факторы, остается предложенная им, Виталием. А поскольку она таковой остается, он и настаивает на предложенном варианте дальнейшего развития сценария совместных действий по изучению и вероятной ликвидации возникшей аномалии.

— Значит, взять вот так, и всех наших людей оттуда вывести? — кричал, багровея, Антосевич. — И милицию вывести, и службу дератизации? А может, еще и приступить к эвакуации местного населения?

— Местное население и без того уже весьма активно оттуда эвакуируется, — парировал Ларькин. — Вполне самостоятельно и безо всяких указаний свыше. Пока — из мелких деревень, подвергшихся прямой и массированной атаке. Хорошо спланированной, позволю себе заметить. Но если события и дальше будут развиваться тем же порядком, боюсь, что скоро дело дойдет и до более крупных населенных пунктов. В Лелечицах, к примеру, слухи циркулируют — согласно вашим же данным — совершенно панические. Мы там, конечно, всякого уже понавидались, но такого, как рассказывают в Лелечицах...

— Мало ли, что треплют на базаре, — пыхнул дымом генерал.

— Да бросьте вы, Павел Леонидович, — Ларькин тоже давно уже перестал церемониться с чинами и званиями. Неформальное обсуждение, так неформальное обсуждение. Эксперты, значит эксперты. — Мы с вами под одной крышей выросли, и не объясняйте мне, ради бога, что панические слухи на лелечинском базаре не доставляют вам ровным счетом никакого беспокойства. Тем более, что циркулируют эти слухи наверняка давно уже не только в Лелечицах. И что аномальная активность подобная Припятской — по моим данным — либо уже проявляется в крупных городах страны, либо в скором времени должна в них обнаружиться. Не в таких масштабных формах поначалу, но тоже мало не покажется. -I

Генерал перевел взгляд на Радзяховского и поднял бровь. Радзяховский поспешно кивнул.

— Так точно, товарищ генерал. Уже обнаружилась — если можно так выразиться. По крайней мере, есть основания так полагать. В Гомеле и в южной части Минска. Одна и та же ситуация. Повальное нашествие тараканов и городского комара. Этого, мелкого, подвального, который по десять раз кусает. Оно, конечно, и раньше случалось, но чтобы в таких масштабах. В отдельных домах люди буквально воем воют. Причем никакие отпугивающие средства не помогают — в смысле, от комаров. От тараканов-то они никогда и не помогали. Хоть рапторы, хоть три раза рапторы — а они лезут, и все. Мы вчера выезжали на дезинсекцию, все подвалы в доме обработали, да так, что сами чуть не сдохли — даже в противогазах. Квартиры обработали. Смесь — убойная. Но там даже до вечера ждать не нужно было, чтобы понять, чем дело кончится. Обычно как: пшикнешь разок за радиатор, и они оттуда как прыснут во все стороны, и половина тут же дохнет, а вторая половина — не добежав до ближайшей стенки. А тут... То есть они, конечно, выходят. Вроде посмотреть, чем мы тут занимаемся. А некоторые даже будто дохнут. Но полежат немного — и опять встают. А уж про комаров я и вовсе не говорю. До сих пор чешусь, как пес шелудивый.

— Н-да, — потерялся Антосевич.

Потом хмуро, исподлобья, посмотрел на Виталия.

— И вы хотите сказать, что в том случае, если мы отведем все наши силы, двое ваших коллег сделают то, что мы сделать не в силах. Придут лейтенант с прапорщиком и усмирят взбесившуюся матушку-природу. Причем лейтенант — еще и женщина.

— Мы можем, по крайней мере, попробовать, — ответил Ларькин. — Вы уже попробовали, своими силами и средствами. У вас ничего не вышло, и вы потеряли людей и средства. Причем средства, насколько я понимаю, немалые и не лишние. У нас— своя версия происходящего и свои методы решения проблем. А насчет лейтенанта Рубцовой — так вы ее просто никогда не видели в деле. Эта девочка умеет такое, что вполне в состоянии потягаться хоть с чертом, хоть со взбесившейся матушкой-природой. И с головой у нее тоже все в порядке. Давайте подождем?

— Давайте подождем принимать решения, — проворчал генерал. — Давайте сперва перекусим. Подумаем. А потом расставим все положенные точки во всех положенных местах.

— Я не против, — согласился Виталий.

***

Обедали в столовой, блюда были вкусные и сытные, немного выпили. После обеда Антосевич с Радзяховским, сославшись на то, что им нужно покурить в отдельном кабинете, удалились. Оно и понятно, генералу нужно созвониться с кем положено: принимать решение единолично он не хочет, да, по большому счету, и не имеет права.

Семашко тоже засобирался, у него в Минске были какие-то неотложные дела, а он и без того уже тут изрядно засиделся. Виталию он оставил свой минский телефон и просил звонить в любое время дня и ночи, если появится хоть какая-нибудь новая информация. А потом попросил проводить его до дверей.

Выйдя коридором в небольшой квадратный холл, из которого начинался другой, короткий коридор до парадного, Семашко остановился и обернулся к Виталию.

— Знаете, Виталий Юрьевич, я хотел сказать вам еще одну, немаловажную вещь. Видите ли, это имя, которое вы упомянули, — Колесник, Валентин Колесник, оно мне знакомо, причем знакомо давно. Он ведь по образованию биохимик, и мы с ним когда-то виделись пару раз на конференциях и семинарах. Не скажу, чтобы он произвел тогда на меня какое-то особенное впечатление как ученый, но вот как диссидент... Диссидент с этаким, знаете ли, эколого-утопическим уклоном. В те времена он достаточно плотно общался с одним из бывших лидеров нашей нынешней оппозиции. Бывших не потому, что батька Лукашенко его куда-то задвинул. Задвинули его сами оппозиционеры. Там девяносто две партии, в каждой по сорок шесть лидеров, и все тянут одеяло на себя. А он не вписался. Но не это главное. Главное — что уж больно завиральные у него идеи, с точки зрения и батьки, и оппозиционеров. Так что он сейчас не у дел. Вот, возьмите, адрес я заранее вам на карточке написал. Олесь Шершневич, Олесь Адамович Шершневич. Он историк. Правда свихнулся на этих своих идеях. Если будет такая возможность — вы бы побеседовали с ним о Колеснике. Они наверняка давно уже не виделись — Шершневич человек довольно сложный, а уж Колесник и вовсе вздорный тип. Всегда был таким. Взрывной психопат с маленькой такой манией величия. И вроде бы лет пять-шесть тому назад они крупно поссорились. Но до того момента это был такой, я вам скажу, тандем. Они только что под ручку не ходили. И делали загадочные намеки. Так что вы поговорите с Шершневичем, если выпадет такая возможность.

— А почему вы всего этого не сказали там, в кабинете, — спросил его Виталий.

— Ну что вы, в самом деле, — укоризненно посмотрел на него Семашко. — Я ученый, а не стукач. Проконсультировать — это я могу. А вот подводить под монастырь человека, пусть даже не слишком мне приятного — нет уж, увольте. У нашего КГБ лапки цепкие...

Он поднял глаза на Виталия и спохватился.

— Ой, извините, я как-то не принял во внимание, что вы тоже из точно такой же структуры. Как-то; знаете, автоматически вижу в вас коллегу-ученого...

— Ничего страшного, — успокоил его Виталий. — И ничего обидного в том, что вы во мне увидели коллегу- ученого, право слово, нет. Спасибо вам. За хорошую информацию — спасибо.

— Да не за что, — Семашко как-то вдруг засуетился и начал спешно двигаться к выходу. — Всегда рад помочь. Звоните; если что. Удачи вам. До свидания.

Договаривал он уже на ходу.

— До свидания, — вслед ему сказал Виталий, посмотрел на каллиграфически выведенный на карточке адрес, а потом со вздохом огляделся вокруг. Ну так и есть. В раму большого овального зеркала вделан простенький, зато весьма чувствительный жучок. Лажовщики они, наши младшие братья. Даже заштукатурить как следует не могли. Для не тренированного глаза — это просто маленькое утолщение. Но рассчитывать-то надо на тренированный глаз. Всегда рассчитывать, и на очень хорошо тренированный.

Итак, интеллигентские откровения Семашко были всего лишь проверкой со стороны господина генерала. На каких семинарах Семашко встречался с Колесником — дело темное. А вот откуда он может знать о тесных отношениях между историком и диссидентом Шершневичем и одержимым утопиями биохимиком Колесником ясно. От братьев по разуму из белорусского КГБ, откуда же еще. Шиты белыми нитками ваши, товарищ генерал, подставы. Я-то от вас ожидал чего-нибудь посолидней. Хотя, впрочем, нормальная проверка. Если русский капитан начнет стенать о том, что он не видел столицы дружественного государства и хочет в одиночестве погулять по Минску, тогда генералу Антосевичу нет никакого смысла доверять и той информации, которую в качестве рабочей гипотезы этот капитан задвинул ему часом раньше. Потому что он, в таком случае, работает не на общее дело, а только на себя. То есть вынюхивает и высматривает. И вреда от него, при таком раскладе, больше чем пользы. И людей с Припяти нужно не только не уводить: их нужно усилить кем-нибудь, кто будет бдительно присматривать за дружественными наблюдателями. А вот если он поделится полученной информацией с коллегами, тогда совсем другое дело. Тогда он работает не только на себя, хотя и на себя ему, конечно, работать никто не запрещает. Тогда ему кое в чем можно умеренно доверять и кое-когда и кое о чем с ним осторожно договариваться.

Виталий засвистел сквозь зубы «Тореадор, смелее в бой» и направился обратно в столовую.

Через несколько минут пришли и Антосевич с Радзяховским. Покалякав для порядку о том о сем, Виталий задал генералу вопрос:

— Павел Леонидович, разрешите поинтересоваться одним вашим бывшим подопечным?

Генерал поднял бровь.

— А это имеет какое-то отношение к основной теме нашей беседы?

— Возможно, что имеет. Причем самое непосредственное.

Генерал переглянулся с Радзяховским. Ага, подумал Виталий, актеры из вас, ребята, тоже так себе.

— Ну и кто же вас интересует?

— Интересует меня некий гражданин Шершневич Олесь Адамович, историк и диссидент.

Генерал с полковником переглянулись еще раз.

— А что с ним такое?

— Надеюсь, что пока ничего особенного. Потому что мне очень бы хотелось с ним побеседовать. Есть у меня информация о том, что он может быть в курсе если не последних событий, то, по крайней мере, тех причин, которые к ним привели.

— Источником этой информации вы, понятное дело, делиться с нами не слишком хотите.

— Пусть это останется моей маленькой тайной. Но о результатах этой беседы я непременно вам доложу. Во всех подробностях.

— Ну что ж, — генерал Антосевич потер затылок и откинул голову назад, хрустнув шейными позвонками (остеохондроз — автоматически поставил диагноз Виталий), — пожалуй, я склонен положительно ответить на оба ваши предложения. Во-первых, мы отзовем своих людей, причем немедленно. Пусть ваши коллеги работают спокойно и делают все, что сочтут нужным. А если им удастся выйти на этого самого Колесника и обезвредить его, то нам после этого останется только развести руками и в ноги вам поклониться.

— Если я правильно вас понял, вы даете добро на любые меры, вплоть до ликвидации.

— Вы абсолютно правильно меня поняли.

— А во-вторых?

— А во-вторых, адрес Шершневича у вас есть?

— Есть.

— Ну и замечательно. Машину мы вам предоставим. Неброскую. Как предпочитаете --с водителем или без?

— Если можно — я бы и сам справился. Если, конечно, это не идет вразрез с интересами безопасности государства.

— Не идет. Аппаратура какая-нибудь вам будет нужна?

— Да нет, пожалуй. Я не хотел бы, чтобы у этого человека были потом какие-то проблемы. А нет документа — нет проблемы. Результатами беседы я, как уже сказал, искренне с вами поделюсь. Но в строго конфиденциальном порядке. На благо общего дела. А так, чем меньше шансов вызвать хоть какие-то подозрения, тем лучше. Вдруг у меня в самый критический момент микрофончик зафонит?

— Ладно, ладно. Верю. Мне тоже чертовски интересно разобраться во всей этой пакостной ситуации. И в причинах ее возникновения. И в том, на что она изначально была нацелена — даже если сейчас она вышла из-под контроля. Просто чертовски интересно.

Вот это мне нравится, подумал Виталий. Се человек.

***

Олесь Адамович Шершневич оказался массивным лысым стариком с редким седым пушком за ушами и на затылке, и с длинными висячими усами — под Тараса Бульбу. Ларькина он впустил к себе в квартиру не сразу, несколько раз переспросив, кто он такой, и что ему нужно. Потом, в прихожей, потребовал предъявить служебное удостоверение — каковое, на имя, естественно, капитана Грибова, было тут же ему и представлено в наилучшем виде. Как относиться к визиту эмиссара из российского ФСБ Шершневич, похоже, не знал. С одной стороны, пишем ФСБ, читаем КГБ. С другой — его главными противниками были теперь белорусские службы безопасности и нынешние лидеры оппозиции, причем кто из этих противников главнее, было до конца не ясно. Российская же ФСБ была структурой посторонней, и сам ее интерес к скромной персоне отставного диссидента не мог последнего не заинтриговать.

— Честно говоря, никак не ожидал, — проговорил наконец Шершневич, решив-таки дилемму принимать- не принимать положительно и жестом пригласив Виталия в комнату. — Уж кого-кого, а капитана российской госбезопасности, да еще чтобы он таковым и представился...

Они прошли в захламленную, заваленную немыслимым количеством каких-то книг и бумаг комнату, которая в Прежние времена звалась бы, наверное, гостиной, но в советское время обрела монументальное имя зала. На стене висел портрет какого-то исторического белоруса в пиджаке и рубахе с вышитым воротом. Белорус глядел сурово.

— Прошу садиться, — подвинул Виталию стул Шершневич.

Виталий сел.

— Так — чем, собственно, обязан?

Виталий с самого начала решил быть предельно откровенным. Конечно, если Шершневич общался в свое время с товарищами из советского КГБ, он должен знать и этот нехитрый прием — задушевную беседу с последующими оргвыводами. Если бы здесь была Рубцова, она измыслила бы какую-нибудь астоматическую отмычку и тихо покопалась бы в голове у старого диссидента под неспешный разговор о былых временах и о погоде. Но Рубцовой тут не было. А потому приходилось импровизировать на ходу. И самое лучшее, что смог придумать Виталий, — это открыть карты. По-настоящему. Без дураков. Тоже, между прочим, не самая худшая наживка.

— Видите ли, Олесь Адамович, на нас вышли сотрудники вашей госбезопасности...

Старик сделал протестующий жест.

— Ну не вашей, конечно, лично. Скажем, на нас вышли белорусские спецслужбы, которым потребовалась экстренная если не помощь, то, по крайней мере, квалифицированная консультация. Относительно ряда аномальных явлений, которые в последнее время удивительно часто и системно происходят южнее Припяти, в районе Белорусско-Украинской границы. А я как раз представляю маленькую такую, но весьма специфическую группу, которая в российском ФСБ именно такими явлениями и занимается. Вы догадываетесь, о чем конкретно я говорю.

— Ну информацией я нынче владею уже не настолько подробной и полной, как в былые времена, однако кое-что все-таки слышал; Есть еще в этой богом забытой стране люди, которые помнят старика и держат его в курсе дел.

— А вы в курсе, что белорусские спецслужбы уже пытались — буквально только что — воздействовать на эту ситуацию силовыми, так сказать, методами?

— Нет, не в курсе, — оживился Шершневич. — Ну и какой у нас счет?

— Разгромный — кивнул головой Виталий, понимая, что именно такого результата его собеседник и ждал. — Совершенно разгромный. Более того, скажу вам честно, есть у меня подозрение, что если бы они заранее не предполагали возможности именно такого результата, они бы к нам обращаться не стали. А я бы, соответственно, не докопался бы до вас.

— А, кстати, как вы до меня докопались?

— Ваши гэбэшники допустили утечку информации. Целенаправленную утечку. Проверяли в первую очередь меня — откровенно ли я с ними работаю, или так, понюхать приехал. Но я решил воспользоваться случаем и все-таки с вами поговорить.

— Ас чего, собственно, вы — или, если в порядке очередности, — они взяли, что я имею ко всему этому какое-то отношение?

— Вы ведь знакомы с Валентином Колесником?

— А как они узнали, что за этим всем стоит Колесник?

— Забавная у нас с вами получается беседа, — сказал Виталий. — Вполне в традициях черты оседлости. Я задаю вам вопрос, а в ответ вопрос задаете вы, я вам отвечаю на него вопросом же, вместо ответа на который получаю очередной вопрос. Я, пожалуй, нарушу этот порочный круг и отвечу первым. Про Колесника узнали не они. Про Колесника первыми узнали мы, поймав одного из его подопытных и покопавшись у него в голове.

Шершневич удивленно поднял глаза.

— Нет-нет, не беспокойтесь, в гестапо мы играть не обучены. И таблетками правды детей не кормим. Просто есть у нас одна такая ведьма, которая в состоянии общаться с людьми — и не только с людьми — в системе, в чем-то очень похожей на телепатию, как ее обычно представляют в фантастических романах. Только все гораздо сложнее и интереснее, чем там обычно представляют. А особенно легко у нее это получается, если человек, скажем, спит или введен в наркотический транс. А мальчик, которого по случайности обнаружили в лесу, находился именно в трансе, или, по крайней мере, в состоянии, близко напоминающем транс. Если в то время, пока человек в трансе, на него оказывается какое-либо психическое влияние, то те техники, которыми владеет моя коллега, позволяют очень четко зоны такого влияния определить и вскрыть. И даже отчасти нейтрализовать — с тем, чтобы можно было с человеком пообщаться более или менее прямо, без посторонних вмешательств, и чтобы он, очнувшись, контролировал собственную психику непосредственно, а не через фильтры наведенных состояний.

— Интересно рассказываете, — заметил Шершневич. — А где сейчас этот мальчик?

— Колесник выкрал его обратно. При помощи своих четвероногих и членистоногих друзей. Охрана там, сами понимаете, была белорусская. Мы же все-таки гости и военные советники, а военнопленных берет основная действующая армия. Ну вот он над действующей армией еще разок и покуражился.

— Н-да. — Шершневич покусал длинный седой ус, а потом задал очередной вопрос:

— Ну и чем я, собственно, мог бы вам помочь? В том случае, если я вообще захочу вам помочь, конечно. Я хочу сказать, как вы представляете себе нашу с вами дальнейшую беседу?

— На вашу помощь я очень рассчитываю, — ответил ему Виталий. — Есть у нас основания полагать, что далеко не до всего, что Колесник устроил там, на Припяти, он додумался сам. И есть у меня основания полагать, что базовые идеи и техники изначально принадлежали вовсе не ему, он их у кого-то позаимствовал. И, позаимствовав, интерпретировал их, во-первых, в не совсем должном свете, а во-вторых, исключительно к собственной выгоде. Все это мы с коллегой — с той самой дамой, которая общалась с мальчиком, — поняли еще там, на Припяти. А когда генерал Антосевич подкинул мне в качестве проверки ваш адрес, я и подумал, что все сходится. Что изначально автором всего этого сюжета были вы. Вот я к вам как к автору и обращаюсь. Мы могли бы раскрутить цепочку и самостоятельно, однако на это ушло бы гораздо больше времени, и еще: при этом могут погибнуть люди. Вполне реальные, ни в чем не повинные люди —как те, кого зомбировал Колесник, так и те, на кого он свое воинство натравливает. Вот поэтому я и у вас. А дальше — решайте сами.

Шершневич вдруг погрустнел и на несколько минут погрузился в глубокую задумчивость. Потом встал, прошелся туда-сюда по комнате и снова сел на прежнее место.

— А знаете, — начал он, ухватив себя рукой за подбородок, — я вам, наверное, действительно все расскажу. Потому что вы, сдается мне, действительно способны самостоятельно до всего докопаться. Уж лучше я сам. Покаюсь, так сказать, и облегчу душу. А там — доложите вы об этом Антосевичу или нет...

— Доложу, но выборочно, — перебил его Виталий. — Мне совершенно незачем подставлять под здешнюю госбезопасность вас или кого-то еще, кого вся эта история может коснуться. Меня эта проблема интересует в первую очередь, потому, что она может затронуть и мою страну. Да и эту страну я, честно говоря, чужой не считаю. А насчет Антосевича — мне так или иначе придется поделиться с ним частью информации — хотя бы чисто технической ее частью. Впрочем, я уже добился того, чтобы он убрал своих людей с Припяти. Операцию по нейтрализации Колесника будем проводить мы. Что толку палить из пушек по воробьям? Мы эту несчастную землю ДДТ заливать не станем. Мы — хирурги.

— Да? А сколько вас там, если, конечно, не секрет?

— В данный момент двое. Когда вернусь я, станет трое.

— И вы втроем надеетесь справиться со всем тамошним управляемым биоценозом?

— Мы надеемся разрушить систему управления. А пока она будет рушиться — проконтролировать ее так, чтобы этот биоценоз не уничтожил сам себя и соседствующие с ним биоценозы.

— Одно из двух, — заинтересованно посмотрел на Ларькина Шершневич. — Или вы просто невероятно самонадеянный молодой человек, или ваша группа действительно умеет что-то такое, что позволяет вам рассчитывать на успех в этом, на мой взгляд, совершенно безнадежном деле.

— Давайте считать, что наша группа все-таки что-то такое умеет, — предложил Виталий. — Поскольку в противном случае всякий смысл предметного разговора автоматически сводится к нулю.

— Даже если вы что-то такое и умеете, то в самонадеянности вам все равно не откажешь, — улыбнулся Шершневич. Глаза у него явно потеплели. — Если угодно, считайте это комплиментом.

— Благодарю.

— Хорошо, тогда давайте к делу.

— Давайте.

— Дело в том, что много лет тому назад... Я не стану уточнять, ладно? Тем более, что это теперь не имеет никакого значения. Так вот, много лет назад в моей голове начала оформляться теория, которую я сам для себя окрестил биолектикой. Я не стану вдаваться в подробности, а опишу только общую картину, так, как я в свое время знакомил с ней некоторых своих знакомых — и в том числе юного Валю Колесника, когда он мало в чем еще был способен разобраться самостоятельно.

Так вот. Представьте себе на минуту, что вся земля -- это единый живой организм. Я знаю, идея не новая и давным-давно скомпрометированная. Но — посмотрите на вещи чуть шире. Представьте ее себе не организмом в том виде, в котором мы привыкли видеть собственный организм или те организмы, которые так или иначе с нами соприкасаются. Представьте себе — ну, скажем, невероятно сложно организованный организм колониально-симбиотического типа, способный вырабатывать программу собственного развития. При том, что каждый из мириадов составляющих эту колонию отдельных видов никакого понятия и представления об этой программе не имеет. И при том, что никакого единого руководящего центра, единого мозга попросту не существует. Как не существует его, скажем, в муравейнике. Ведь и муравейник по-своему разумен, чего не скажешь об отдельных составляющих его муравьях, включая и матку, которая, конечно, — центр и смысл его жизни, но она всего-навсего автомат по производству яичек. За которыми ухаживает, кстати, не она, а муравейник.

Представили? А теперь представьте, что это само-программирование происходит одновременно на уровне всего этого макроорганизма, причем происходит оно методом частных проб и ошибок которые осуществляются на уровне отдельных видов и биоценозов. В случае достижения более или менее приемлемых результатов биоценоз на некоторое время закрепляется, а информация записывается на структурном уровне — ну, скажем, на уровне ДНК всех составляющих данный биоценоз организмов. Или на уровне кристаллических решеток— если бы были возможны небелковые формы жизни,

(Знал бы он, как он прав — подумал про себя Виталий, но вслух ничего лишнего говорить не стал.)

В тех же случаях, когда эксперимент оказывается неудачным — а таких случаев, я думаю, должно быть много больше — «провинившийся» биоценоз просто- на просто уничтожается, а информация стирается как лишняя, или, скорее, разлагается на составные элементы, на строительный материал для дальнейшего развития. Происходит, скажем, какой-нибудь глобальный катаклизм — климатический, геологический, эпизоотический или какой-либо иной. Ну вот, к примеру, как вымерли динозавры. Оказались попросту далее не перспективны в качестве основной ветви эволюции. Последние миллионы лет их существования и тот дух безудержного генетического экспериментирования, который в ту эпоху царил, — лишнее тому подтверждение. Все возможные варианты, и сразу. Вплоть до откровенно нежизнеспособных монстров, которые вынуждены были отращивать себе промежуточный мозг для того чтобы нервы смогли доставлять более или менее адекватные сигналы от мозга к кончику хвоста, при расстоянии между ними в тридцать и более метров. Явственные признаки тупика. Паника. Агония. Судорожные метания перед смертью. Комплекс сформированных на основе пресмыкающихся биоценозов отчаянно пытался доказать общему организму, что он еще на что-то способен. Не помогло. Вымерли все в одночасье. Отчего и почему вымерли — то есть от какой конкретной причины — не столь важно. Изобрели за полмиллиона лет атомную бомбу и самоуничтожились.

Потом появился вариант с теплокровными, который нам, с нашей временной перспективы, не может не казаться куда более удачным. Кстати, динозаврам их собственный мир тоже, по идее, должен был казаться вполне гармонично устроенным. Новый вариант существенно отличался от прежнего — гораздо большей автономизацией каждого конкретного организма от условий окружающей среды. Пришлось, кстати, матушке-природе ради этого нарочно поиграть с климатом. Наслать пару ледниковых периодов, чтобы научились приспосабливаться.

И главное — вариант с иным подходом к передаче наследственной информации. К попытке соединить на уровне отдельного вида сразу несколько выигрышных технологий. Во-первых, рождается скорее не тело, которое в процессе роста отращивает мозг и овладевает навыками высшей нервной деятельности как производными от навыков низшей, телесной; а рождается мозг, который в процессе роста отращивает себе тело и овладевает навыками выживания и добывания пищи как производными от высшей нервной деятельности.

Однако — мозг формируется гораздо дольше, чем тело, и процесс это более тонкий. И грузить его информацией приходится много дольше и целенаправленней. Отсюда логический вывод — срок беременности у самок становится все дольше и дольше, и рожают они не по десятку отпрысков, а по одному, максимум по два. А потом не бросают их, едва выкормив за полгода, на произвол судьбы, а выращивают и учат — практически до взрослого состояния. И чем дальше, тем виды становятся все умнее и умнее.

Но — вот проблема. Если устрица выплевывает за один присест полмиллиона икринок, то факторы случайностные ее очень мало волнуют. Пускай погибнет 99,9% — оставшаяся одна десятая процента вполне обеспечит более чем достаточное воспроизводство. Но если вы шимпанзе и рожаете одного детеныша раз в шесть лет, то есть за всю свою жизнь никак не можете произвести на свет более четырех-пяти детенышей, то потеря даже 70% потомства от случайных факторов вас никак не может устраивать. Иначе вы просто вымрете, и всё. Что, кстати, и происходит сейчас со всеми высшими приматами, за исключением — хочется на это надеяться — человека.

Вот тут возникает во-вторых. Во-вторых, которое отчасти гасит фактор случайности и повышает уровень защищенности каждого отдельного существа. Это коллективный способ существования вида. То есть единицей вида является не отдельный экземпляр, а стая, которая выращивает потомство и вырабатывает собственные правила поведения — как во внутренней политике, так и во внешней. Этот вариант уже отрабатывался на насекомых — и небезуспешно, если судить по тому, что муравьи и пчелы до сих пор живут на земле, при том, что динозавров, которые появились много позже них, давно уже и след простыл.

— Ну ладно, — перебил его Виталий. Шершневич явно сел на своего любимого конька и мог на эту тему говорить хоть до утра. Однако Ларькину, который пока не услышал ничего сколь-нибудь полезного в данной конкретной ситуации или просто нового, это начинало понемногу надоедать. — Ближе к делу. А какое отношение все это имеет к тому, что сейчас творится на юге?

— Самое непосредственное. Представьте себе, что человеческий разум — это всего лишь очередной эволюционный ход очередного частного биоценоза в попытке доказать общему организму, что он способен к дальнейшему развитию. И ход весьма перспективный. В ретроспективе. А потом понемногу ситуация начинает складываться таким образом, что этот новый и перспективный вид, на который возлагалось столько надежд и который действительно пошел вперед семимильными шагами, вырастает в смертельную угрозу не только для самого себя, но и для всего макроорганизма. Что агрессивность и склонность к самоуничтожению — которые долгое время выступали в роли прекрасного средства саморегуляции численности вида — больше не регулируют численность вида. Что, с одной стороны, этот вид растет невероятными темпами, и уже грозит уничтожить все остальные биоценозы кроме своего собственного (а вы прекрасно понимаете, что это означало бы пересмотр всей базисной стратегии развития макроорганизма); а с другой — он овладел такими опасными игрушками и настолько неумело ими пользуется, что, того и гляди, самоуничтожится вместе со всей планетой, просто по глупости. А это уж и вовсе недопустимо. Мы превратились в нечто вроде болезнетворной палочки, которая заразила собой весь организм и против которой самое время применить антибиотики. Самое время.

Ну так и вот. Когда я обо всем этом задумался и прокрутил еще раз для себя историю человечества, мне показалось, что самым лучшим для нас вариантом дальнейшего развития сюжета будет попытка вернуться к разумному сосуществованию с породившим нас биоценозом, а не к навязыванию ему своих правил игры. Игры, в которой мы до сих пор поняли только два-три первоначальных хода, да и в тех путаемся. Я стал собирать вокруг себя людей и проповедовать отказ от технологического пути развития, возврат к природе — ну и прочую прекраснодушную чушь, какой довольно-таки много проповедуется по всему нашему шарику. Но все это были слова, хорошие слова, но не имеющие совершенно никакого отношения к реальности. Можно было, конечно, организовать очередное движение зеленых и отрабатывать, прикрываясь природоохранными лозунгами, заказы одних заинтересованных промышленных групп против других, не менее заинтересованных. Ну скажем, пропагандировать отказ от баллончиков с аэрозолью, которая попадает в атмосферу и расширяет озоновую дыру, — с тем, чтобы производители роликовых дезодорантов заклевали на рынке производителей дезодорантов в баллончиках.

Но потом произошло событие, которое перевернуло все мои тогдашние представления о том, что и как надо делать, чтобы спасти нашу расу — а с ней и весь связанный с нами биоценоз — от тотального самоуничтожения. А вернее, как раз и сформировало представления о том, что и как нужно делать.

Случилось это лет через шесть после аварии на Чернобыльской АЭС. Меня, сами понимаете, в первую очередь интересовали те процессы, которые будут происходить в тамошних биоценозах после столь мощного и жесткого воздействия на них со стороны человека. По моим представлениям, природа, подвергнутая такому насилию по вине одного-единственного, окончательно зарвавшегося вида, должна начать вырабатывать методы борьбы с внутренним врагом. Антибиотики. Я понимал, что поездка туда представляет собой определенную опасность лично для меня. И не столько потому, что зона отселения охраняется, и человек, лезущий туда ради собственного любопытства, вызывает вполне законные подозрения — хотя бы в том, не мародер ли он. Но это — на уровне постовых милиционеров. А если брать уровнем выше, то мне, с моим диссидентским прошлым, рисоваться лишний раз совсем не хотелось.

Главную опасность могла представлять сама по себе моя видовая принадлежность. Растревоженному биоценозу — если он вдруг решит, что нужно бороться с человеком, как с причиной катаклизма — не объяснишь, что я совсем другое дерево. Что я приехал не ломать и мучить, а изучать и искать способы исправить сложившуюся ситуацию. У природы методы простые и на удивление близкие методам любого прирожденного убийцы — от кавказского абрека или стрелка с американского Дикого Запада до нашего старого НКВД. Сперва замочим, а потом начнем разбираться.

И тем не менее я поехал. Патрульным службам я очень не хотел попасться — и не попался, что, собственно говоря, в тамошней местности не так уж и сложно. Туда за стройматериалом на тракторах ездят — в заброшенные деревни — умудряясь мимо всех постов проскочить безо всяких взяток и договоренностей. А уж один-то человек с рюкзачком — как не проскочить. Проскочил. И начал искать. Что искать? Я и сам тогда не очень это понимал. Что-то такое, чем здешняя природа должна кардинально отличаться от природы обычной — если не считать зашкаливающего радиационного фона, конечно.

Бродил я долго, не один день. Видел тоже всякое, но ничего такого, что свидетельствовало бы о каких-то существенных отклонениях от нормы — если, конечно, считать нормой наличие определенных генетических сдвигов в биоценозе, подвергнутом жесткому и долговременному радиоактивному воздействию. Потом однажды вечером, сильно утомившись, выбрел на чудесное такое местечко. Представляете, целая поляна сплошного мха — ярко-зеленого, толстыми такими подушками. Вот я там и заночевал. Мох был сыроват, но я на него постелил полиэтилен, а уже сверху — спальный; мешок.

Утром проснулся, как будто с похмелья. Не то, чтобы с сильного, но есть. Голова гудит, шум какой-то в ушах, вроде гула такого ритмичного. И вообще некоторая раскоординация движений. Встал, развел костерок, поел, опрокинул на всякий случай сто граммов — вроде, полегчало. В смысле, гул поутих. Но как-то меня резко с этих ста граммов взяло, как будто не сто выпил, а все триста. Марево такое радужное по сторонам, и настроение отличное — полная эйфория. Ну думаю, сейчас с полчасика полежу, голова на место встанет, и пойду себе с богом. Вот я и лег обратно на этот самый мох. Лежу, пою себе какие-то идиотские песенки и вдруг вижу — летит бабочка. И так она мне понравилась, эта бабочка, что никак я ее не хотел из поля зрения упускать. Летает, порхает, крылышками машет, с солнечными зайчиками играет. Следил я за ней, следил, и вдруг до меня доходит, что лежу я тут уже, наверное, битый час, а бабочка эта все так у меня над головой и кружится. Стал я внимательнее за ней наблюдать. А потом понял, что наблюдать-то нужно не за ней, а за собой. Потому что как только долетала эта бабочка до края моего поля виденья, до радужной этой самой зоны, тут я ее практически усилием воли разворачивал — невольно—и заставлял лететь обратно. Вот так и гонял ее, бедную, битый час.

Отпустил я ее с миром и пошел себе дальше. А потом меня мысль заела — а что бы мне еще на ком-нибудь не попробовать. А вдруг, родилось во мне какое- то необыкновенное умение, а? Ну высмотрел я вверху, в ветвях птичку маленькую — не знаю какую, я в них не разбираюсь. И говорю ей — иди сюда. Она смотрит на меня и знай себе по веткам скачет. Ах так, говорю. И ну ее глазами есть, и тянул ее на себя, тянул... Она еще посидела немного, а потом как вспорхнет — и прямо ко мне и зависла прямо у меня перед лицом, крыльями бьет, а сама пищит — напугал я ее страшно. Потом отпустил и ее.

И вот так развлекался я в тот день до вечера. То муху прицеплю, то комара, то гусеницу заставлю ползать взад-вперед по веточке, да еще и команды ей отдаю: напра-о! нале-о! Вот бы кто на меня тогда посмотрел, на старого дурака. Но радости было! Как будто вчера родился. И мир такой ласковый, и всякая тварь мне сама навстречу спешит, и я им всем рад. Вот, думаю, оно, настоящее счастье. Вот как, думаю, должен по совести жить человек. Вот чему должен я учить тех, кто согласится меня слушать. Вот он — выход из тупика.

Заночевал я где-то у ручейка, где пришлось. А утром просыпаюсь — и как рукой все мои новые умения сняло. Пыжусь, глаза пучу, а муравей как бежал себе по дереву, так и бежит. И на меня — ноль внимания. Тогда я стал восстанавливать все то, что было у меня в предшествующий день и — естественно — дошел в конце концов до этого волшебного мха на поляне. И следующую ночь я провел все там же, во мху. И наутро, как по мановению волшебной палочки, снова ко мне все вернулось.

Я запомнил место — и даже составил свою карту, чтобы не забыть. Наши все карты неточные, особенно те, которые хотя бы краем касаются Чернобыльской зоны. Потом выбрался из зоны и поехал обратно в Минск. А пока ехал, меня посетила еще одна мысль. А что, если это не я при помощи мха открыл в себе эти способности? А что если тамошний кризисный биоценоз распознал их во мне и первым пошел со мной на контакт? А что, если это рука, протянутая макроорганизмом микроорганизму? Рука, которая предлагает помощь и возможность вместе выжить, не убивая и не калеча друг друга?

Однако первым делом нужно было разобраться с биологической и с биохимической природой того, что со мной там в лесу произошло. То, что это было подобно воздействию какого-нибудь психотропного наркотика, я понял почти сразу. Так что оставалась вероятность того, что все мои игры в мага и волшебника были просто наркотическим бредом. Нужен был специалист, и нужен был контрольный эксперимент. Причем специалист нужен был в доску свой, чтобы никому не проболтался. И тут, как ни крути, все сходилось на Вале Колеснике. Он и биохимик, он и человечек свой, да и идеи мои ему, судя по всему, были достаточно близки.

Буквально через неделю отправились мы туда уже с ним вдвоем. Место нашли безо всяких проблем — мох тот же и полянка та же. И принялись экспериментировать. В первый день лег спать во мху, а Валя, для контроля, ушел километра на два в сторону. Утром встретились. Как, говорю, себя чувствуешь? Он говорит — нормально. А вы? И я нормально. Гул есть, радужная пленка есть. Давай пробовать? Давайте. Он достал видеокамеру — но я снимать ему запретил. Пленка — уже документ, а мы с ним оба в республике люди подозрительные. Засадят в психушку, да еще наркотики к делу пришьют.

Короче говоря — все сошлось. Не было это никаким бредом, а было вполне взаправду. На следующую ночь Колесник во мху заночевал, а я ушел на его вчерашнюю стоянку. И знаете, у него все получилось даже лучше, чем у меня. Значительно лучше. Мне даже завидно стало и немного обидно. Первооткрыватель-то все-таки я. Но Валя — он еще в юности какими-то странными техниками занимался, прежде чём удариться в этот мой диссидентствующий экологизм. Йогой, гипнозом — да, бог его знает, чем ещё. Наверное, одно на другое и наложилось.

На третий день мы оба с ним спать легли во мху. А утром просыпаюсь и вижу— стоит надо мной огромный такой лось. А на спине у него, как на лошади, сидит Валя Колесник. Доброе утро, говорит, Олесь Адамович. А я, говорит, тут приятеля нашел, прошу любить и жаловать.

В общем, наобщались мы там с природой вволю. Потом поехали обратно в Минск обдумывать все это и переваривать, Колесник взял массу каких-то проб: мха этого самого, почвы, всяких травок. Даже муравьев насобирал. До конца лета он еще несколько раз туда ездил. За образцами и материалами, так он мне говорил. Один ездил — я что-то разболелся после всего этого.

Он тоже едва на ногах стоял, но он — моторный. Если за что взялся, его не остановишь. Возил этот мох целыми охапками. Мухоморы тамошние — тоже помногу. И еще всякое разное.

Потом мы с ним сошлись и — загудели на всю зиму. Реформировали биолектику. А вернее, создавали ее заново. Я с исторической и антропологической точки зрения, он — с биохимической. А потом он пропал. Надолго пропал, практически на год с лишним. А когда снова появился, вид у него был совсем другой, и говорил он уже по-другому.

Во-первых, многое он сказал по делу. Сказал, что закончил биохимические анализы образцов и разобрался с биофизикой всего, что с человеком там происходит. Действительно, это нечто вроде наркотика. Он мне долго что-то такое объяснял, сыпал кучей всяких терминов, но для меня это — темный лес. Пустое сотрясение воздуха. Наркотик — значит наркотик. Кстати, именно поэтому я потом и болел так долго. Вроде как ломка была. И его так долго не было по той же самой причине. Валялся, говорит, чуть не помер. Что-то, говорит, было с ним страшное.

Но зато он за это время успел, оказывается, провести ряд экспериментов — отчасти на себе, отчасти на других. И благодаря им выяснил ряд особенностей испытанного нами воздействия. И создал несколько препаратов, варьирующих силу этого воздействия. Оказалось, что взрослые и дети — вплоть до окончания пубертатного периода — реагируют на него совершенно по-разному. Если подобный психосоматический опыт впервые приходит, скажем, к сорокалетнему человеку, то он вызывает ряд нежелательных побочных явлений, связанных с его физическим самочувствием. Ослабевает иммунная система, происходят разного рода функциональные расстройства органов внутренней секреции и так далее. Но зато нет эффекта привыкания, и ни к каким структурным перестройкам на уровне организма в целом это не приводит.

Другое дело —, с детьми. Они, с одной стороны, переносят все это гораздо легче, и их «прямое» общение с природой не осложняется практически никакими неприятными ощущениями. С другой стороны, для них воздействие сильных «зонных» препаратов, основанных на вытяжках из мхов и грибов, практически равнозначно воздействию сильного галлюциногенного препарата, обладающего выраженным эффектом привыкания и связанного с определенными личностными и физиологическими изменениями.

На психическом уровне они становятся гораздо более внушаемыми, ориентированными на групповые формы поведения, на создание своего рода «муравейника», объединенного какой-либо общей идеей, которой каждый член группы должен быть фанатически предан. На физиологическом — это весьма существенное повышение болевого порога, гораздо более высокая адаптивность к окружающей среде — неплохо, правда? Но при этом — необходимость впадать в своего рода спячку примерно раз в месяц дней на шесть, на восемь. А в перспективе — полное бесплодие, причем как мужское, так и женское. Кстати, именно в период спячки, которая, кстати, в холодное время года наступает чаще и на более продолжительные сроки, чем в теплое, внушаемость подвергнутых воздействию «зональных» препаратов детей и подростков резко возрастает. Этакое обучение во сне. Однако именно дети и подростки (или, возможно, те, кто начал подвергаться воздействию «зоны» в раннем возрасте,) обретают ряд совершенно уникальных способностей, по сравнению с которыми наш с Колесником опыт — так, семечки. Они, скажем, могут «рулить» не отдельной мухой или муравьем, но целыми полчищами насекомых, находящихся при этом на достаточно большом расстоянии друг от друга. И могут — как бы это поточнее выразиться — «видеть» глазами этих насекомых. Сразу всех. Да и не только насекомых. Речь идет практически о любых формах жизни — от растительной и до высших млекопитающих. Причем существует странная такая закономерность: чем более склонен тот или иной вид к коллективному образу жизни, а в идеале — к стайному, тем органичнее выстраивается такое вот воздействие. Практически, несовершеннолетний «маг» становится в таком случае своего рода душой стаи, ее руководящим и направляющим началом. Даже не вожаком. Выше. И еще — он, предположительно, может влиять на «прокреативную политику» своей стаи. То есть популяция его подопечных может резко увеличиваться в течение ничтожно малых сроков.

И вот тут-то наши с Колесником дороги разошлись. Я считал, что это явление нужно тщательно и осторожно исследовать с биолектических позиций и вписать его в логику развития жизни на Земле вообще и истории взаимоотношений между природой и человеком в частности. Нужно по сто девяносто два раза проверять и перепроверять каждый полученный нами результат, а когда картина будет более или менее ясна, сделать наши исследования достоянием гласности. И тут наши научные и всякие иные перспективы станут совершенно безграничными. Вплоть до Нобелевской премии и создания самостоятельных международных исследовательских структур, работающих по программам самого широкого профиля.

Я, помню, так воодушевился, рисуя все эти заоблачные, с моей тогдашней точки зрения, перспективы, что не сразу заметил, как скептически слушает меня Колесник. А потом стал говорить он, и вот тут-то мне показалось, что я никогда раньше не был знаком с этим человеком.

Начал он с того, что назвал все нарисованные мной прожекты полной чушью. Это все равно, сказал он, как если бы некий человек, живущий в Древней Греции и ставший вдруг обладателем танковой дивизии с бесконечным запасом топлива и боекомплектом, решил, что по этому поводу нужно созвать Дельфийскую амфектеонию и посоветоваться с общественностью, куда девать весь этот металл.

Мы — маги, сказал он. Природа, ужаснувшись преступлениями человека против нее и против себя самого, сделала ставку на нас. Мы — создатели будущего человечества. Мы — создатели расы господ, которой суждено управлять Человеческим биоценозом в согласии с идеями Великой Биолектики. Мы — наследники великих традиций, утраченных когда-то человечеством, погнавшимся за призраком материального благополучия и бытового комфорта. Кем, по-вашему — то есть по-моему — был Моисей, наславший на египтян, никак не желавших отпустить на свободу избранный народ, мух, и жаб, и болезнетворных микробов? Моисей, который позже в пустыне, когда его народ стал страдать от голода, вызвал тучи саранчи — вполне съедобного насекомого, спасшего тогда евреям жизнь? Он был точно таким же магом, овладевшим тайной взаимопонимания с природными биологическими комплексами. Кем были кельтские друиды, которые, заманив римский легион в лес, убедили этот лес своими силами расправиться с захватчиками? Кем были древнерусские волхвы, умевшие говорить по-волчьи? Кем был Вольга, умевший превращаться в волка и всю свою дружину превращать в волков?

Они хранили традицию. Они хранили послание, адресованное нам — на тот случай, если человечество забудет, кто оно такое и откуда взялось, и если придется призвать его к ответу. И вот это время настало. Время, когда судьба человечества решается здесь и сейчас. Нужно создать несколько базовых зон и подготовить там «стаи», состоящие из детей и подростков, инкорпорированных в те или иные животные или растительные сообщества в качестве «моторов». Нужно, чтобы все эти растительные и животные сообщества под руководством нового сословия друидов соединили усилия в борьбе с главным врагом — человеком. С тем человеком, который обременяет собой и загрязняет матушку-землю.

Друидов нужно будет на первом этапе не так уж и много, главное — создать прецедент. Главное, чтобы молодежь сама пошла в зону, туда, где будут стоять друидические школы, проповедующие новую, биолектическую веру. И новые, биолектические практики и ритуалы посвящения. Правительства падут, поскольку ни одна армия на свете будет не в состоянии сражаться со взбунтовавшейся природой. А если они осмелятся пару раз применить ядерное оружие — тем лучше. Тем больше возникнет — стихийно возникнет, безо всякой нашей сознательной работы — кризисных биоценозов, готовых к биолектической перестройке.

Друиды и друидессы, понятное дело, будут бесплодны: но такова их священническая доля, доля магов и носителей знания. Понятное дело, человечество должно размножаться — хотя бы для того чтобы ряды друидов не редели. Проблема эта решается достаточно просто. Рядовое население — вернее, то, что от него останется после противоборства с природой — нужно будет загнать в особые заказники и дать им там волю плодиться и размножаться. Под бдительным контролем со стороны правящей касты. Пусть человек снова станет диким природным видом наравне с остальными дикими природными видами. Пусть наконец осуществит свою вековую мечту и вернется в естественное состояние. И нужен строжайший контроль, чтобы никакая техническая мысль, ни дай бог, не пробилась наружу. Лучше бы, чтобы люди вообще разучились даже говорить. Естественность, значит естественность. А наиболее здоровых и перспективных детей нужно выбирать сразу после рождения и воспитывать в зонах — и делать из них друидов.

На этом я его прервал. Я не выдержал. Я стал кричать, я обозвал его фашистом и еще наговорил кучу всяких разных слов. Обидных слов. Но он выслушал меня совершенно спокойно — было такое впечатление, словно он заранее рассчитывал именно на такую реакцию с моей стороны. А потом он ушел. И сказал, уже в дверях, что, плохо это или хорошо, но уже не в моих силах что бы то ни было изменить. Потому что процесс уже запущен. Потому что первую базу он уже создал, где-то на болотах к югу от Припяти — не совсем в том месте, где я впервые нашел мох. И что первые друиды уже работают там, выращивая новый, массивный и агрессивный биоценоз. Он так и сказал — «массивный и агрессивный». Не все идет гладко. Одного из привезенных им туда юношей разорвали собаки, его же собственная стая. Но мальчик сам виноват, допустил ошибку, дал слабину. А в стае слабину давать нельзя. Стаей нужно быть, и жить по ее правилам. И тогда она станет твоим новым телом — послушным, могучим и боеспособным. А меня он не тронет. Во-первых, потому, что всегда будет относиться ко мне, как к своему учителю и как к отцу-основателю биолектики. Который состарился и скурвился — но дело свое сделал. А во-вторых, потому, что никакого вреда он от меня все равно не видит. Потому что, если я даже захочу причинить вред его делу — ну и что я тогда, скажите на милость, стану делать? Пойду в приемную к Антосевичу и скажу, что некто Колесник забрался в Чернобыльскую-зону и собирается при помощи дюжины подростков перевернуть историю человечества? Тут меня, старого диссидента, уж точно возьмут под белы руки, препроводят в соответствующее заведение и с чистой совестью сдадут мое личное дело в архив на вечное хранение. А когда начнется настоящая работа, и они дозреют до того, что выживший из ума старик Шершневич говорил правду, будет уже поздно.

Вот, я и дожил до того дня, — закончил свое повествование Шершневич, — когда ко мне, к старому маразматику, пришел человек из госбезопасности, который действительно понимает, что дело швах. Так что вы мне скажете, молодой человек, — Колесник был тогда прав? Теперь уже поздно что-нибудь изменить?

---Надеюсь, что нет, — ответил Виталий. — Очень надеюсь, что нет.

Глава 7

Ранним утром белорусский спецназ свернул лагерь. Команда об отходе поступила еще вчера, и Ирина узнала об этом от полковника Румачика ближе к вечеру — но поскольку до утра они с Ренатом все равно ничего предпринимать не собирались, она милостиво сообщила белорусам, что до семи ноль-ноль московского времени те им здесь ничуть не помешают. Ровно в семь ноль-ноль — Ирина как раз начинала выплывать из приятной утренней дремы — раздался слаженный рев моторов: машины выруливали на проселок и, выстроившись в колонну, уходили в сторону Волока и дальше — на север.

Рената в домике уже не было — наверное, провожал белорусов. Ирина быстро оделась и спустилась по металлической откидной лестнице вниз. Солнце сияло вовсю.

По проселку, пыля, уходили хвостовые машины. Ренат, повиснув на оборудованном спецназовцами за время стоянки турнике, крутил «солнце». Ирина постояла, полюбовалась его коренастой, но ладной фигурой и тем, как легко и мастерски он выполнял упражнения и пошла умываться. Надо бы тоже телу спуску не давать. А то за пару лет обрастешь жирком, ни мускулов, ни реакции. Станешь, так сказать, противна соратникам и друзьям. Астоматические методы борьбы с потенциальным противником — это, конечно, здорово. Но и о бренном теле забывать не стоит. Кормить его, холить, лелеять и тренировать, как любимую собаку — чтобы всегда было готово выполнить любую команду.

Кстати, о собаках. Ирина оторвалась от умывальника и внимательно окинула взглядом недалекий, очерченный лесными массивами горизонт. Наверняка ведь, сволочи, уже в курсе, что спецназ ушел и что нас тут всего двое.

А Ренатик даже без оружия, знай себе, радуется жизни на турнике, при том, что его астоматическое прикрытие дрыхнет себе без задних ног в штабном купе. Нехорошо, дорогой товарищ. Утрата бдительности чревата неприятными последствиями.

Впрочем, когда она вернулась ко входу в свой домик на колесах, умытая, свежая, утираясь на ходу полотенцем, Ренат уже шел от турника к ней, и на плече у него висел «Калашников». Значит, просто не заметила в траве у турника. Значит, прапорщик Ахмеров вовсе не утерял бдительность.

— Доброе утро, мадмуазель ротмистр, — тон у Рената был издевательски-заискивающий. — Как вы почивали? Мухи вас не беспокоили?

— Вашими молитвами, господин прапорщик, — в тон ему ответила Рубцова. — А насчет мух вы зря беспокоитесь. Я-то от мух отобьюсь. А вот ежели мне по чистой случайности, ну то есть совершенно нечаянно, придется во время нашей сегодняшней экспедиции ненароком отвлечься и забыть держать постоянный астом не только на себя, но и на идущего рядом флотского парня, то вот ему-то как раз, боюсь, и не поздоровится. От мух, комаров и прочих маленьких, не очень маленьких, а также совсем больших, но в равной мере нерасположенных к стервозным экс-мичманам краснознаменного тихоокеанского флота, а ныне прапорщикам ФСБ лесных зверушек.

В астоме Ирина с удовольствием наблюдала за тем, как мечется в поисках адекватного ответа малоподвижная мужская мысль, но вдруг заметила, что от бледно- розового астоматического Рената куда-то вверх тянутся на удивление знакомые астоматические же волокна. «Кто-то им управляет?» — пронеслось у нее в мозгу. — «Но кто? И откуда? Почему именно сверху? Или все-таки это он сам научился...»

Додумать до конца она так и не успела, потому что в этот самый момент на голову ей упала крупная капля. Она подняла голову. Посреди совершенно ясного неба парил одинокий коршун.

— Ай-яй, какая неприятность, — совершенно искренне засуетился Ренат. — Хотя, с другой стороны, есть, кажется, у вас, у русских, такая примета. Насчет того, что это к счастью. Или к удаче? Вы, товарищ лейтенант, часом не помните?

— Ах ты... — начала было Ирина, уже на бегу обратно к умывальнику. Но там уже, отмывая под тонкой струйкой теплой воды пахнущую рыбьими костями кашицу, не выдержала и рассмеялась. Вот ведь засранец. Надо будет к нему повнимательнее присмотреться. Вечно в тени «господ офицеров», вечный этакий мальчик на побегушках. Или, если точнее, на починюшках и поездушках.

В астоме зарябило, и на зеленой стене времянки проступили выведенные вязью буквы: «На потаскушках».

— В смысле там, подай, принеси, — раздался из-за вагончика голос Рената. — Поди туда, не знаю куда, достань то, не знаю что...

— Ах, ты... — опять задохнулась праведным гневом Ирина, выскакивая из-за вагончика и замахиваясь на пакостника полотенцем. — Ах ты, снайпер хренов! Ах ты, засекреченное татарское подполье!

Ренат вытянулся по стойке смирно и стоически принял шлепок наотмашь мокрым полотенцем по чему придется. Пришлось пониже спины.

— Телесные наказания в русской армии... — начал он.

— Телесные наказания будут тебе в лесу. Сам будешь астом держать, раз такой умелый. Нет, ну надо же...

— Астом держать — не нашего ума дело. Звездочки не в том порядке на погонах. Мы пока только на мелкие пакости. А насчет крупных — пусть начальство думает. Ну а если серьезно, — дурашливая интонация в голосе у Рената пропала совершенно, то при наших с тобой раскладах лишнее астоматическое поле никак не повредит. Мало ли, придется нам там заночевать. Ты ночью его тоже держишь, я проверял...

«Ну вот, выпустила джина из бутылки», — подумала Ирина. Ренат очень часто общается с Илюшей Большаковым. И если учесть его въедливость, то остается только удивляться, как это она раньше за ним ничего такого не заметила. Собственно, потому и не заметила, что просто-напросто не принимала его в расчет. И зря, как выясняется, не принимала. А он тем временем прикидывался, по обыкновению, веником и давал ей сканировать себя. А стоило ей отвлечься, сканировал точно так же ее саму. Давно бы следовало ей усвоить эту его манеру. Так что нечего возмущаться. Баш на баш. А в том, что лишний источник астома никак не повредит, он действительно совершенно прав. Держать постоянное поле, да еще сильное, с «отведением глаз» всем потенциальным человеческим и нечеловеческим наблюдателям, больше суток она никак не сможет. Вымотается до последней крайности и угаснет. А вот если работать в смену, тогда, конечно, другое дело. Пусть у него астом слабее, пусть из каждых пяти часов ей придется работать четыре, а Ренату — час. Ей этого часа как раз хватит, чтобы восстановиться.

— Можно даже больше, — вмешался все также невозмутимо стоявший рядом Ренат.

— Что — больше? — встрепенулась Ирина.

— Больше часа. Извини, я опять за тобой подглядывал. И в самом деле, не все же тебе одной в чужие башки лазить. Я пока могу держать астом подряд часа три-четыре. Получалось и больше, но три часа — с гарантией. Это если тебе нужно будет поспать, как следует. А если в смену, то удобнее, окажем, так — три часа ты, час я. Потом опять твои три часа. Идет?

— Договорились.

Они переглянулись — слова были уже не обязательны — и пошли собираться.

***

Через сорок минут, подготовив как следует все необходимое снаряжение, они вышли на проселок и двинулись на юг, к лесу, туда, где, предположительно, должна была находиться база Колесника. Или одна из баз. В восемь тридцать, как и договаривались, на связь из Минска вышел Виталий и вкратце рассказал о результатах своего визита сперва к генералу Антосевичу, потом к патриарху отечественной биолектики, Олесю Шершневичу. Виталий предложил дождаться его и идти уже всем втроем. Но по здравому размышлению, приняв во внимание открывшиеся способности Рената, которые, кстати, Ларькина привели в не меньшее удивление, чем Ирину, решено было оставить Виталия в качестве группы тылового прикрытия. На всякий случай. Пусть едет, не торопясь, и сидит в лагере. И держит связь одновременно и с ними, и, если понадобится, с Москвой, с Борисовым.

Едва успев выйти из лагеря, Ирина поставила астом — полный, на «отвод глаз». И, как выяснилось, своевременно, потому что весть об уходе спецназа, похоже, дошла до Колесника и его присных практически мгновенно, и он принял первые адекватные меры. Грасовцы успели пройти не более двухсот метров, когда Ренат тронул Ирину за плечо и указал ей назад. Над единственной оставшейся машиной кружил многоцветный вихрь бабочек.

— Вовремя вышли, — написал Ирине Ренат все той же прихотливой, на арабскую похожей вязью. — А то пришлось бы полдороги отплевываться.

— И не только отплевываться, — Ирина почему-то выбрала готический шрифт, очевидно из чувства противоречия. И уложила буквы кирпичиками поперек дороги. — Слева сильное поле. Кроме того, которое идет от рощицы и контролирует бабочек. Кто-то гонит сюда более крупных животных. Похоже, собак.

Буквально тут же в астоме появилась маленькая Ирина Рубцова, которая пристально всматривалась в лужицу чистой, отражающей ясное небо воды. «Как в воду глядела» — перевела ребус Ирина, заодно оценив тонкость, с которой Ренат между делом поиграл с исконными автоматическими, от йети унаследованными смыслами образов воды и неба. Ренат снова тронул ее за плечо и указал на ближайшую лесную опушку. Оттуда к грунтовке неслась уже знакомая собачья стая.

— Стой спокойно, — тихо шепнула Ренату Ирина. — Они нас заметить не должны.

И действительно, добежав до дороги, собаки начали бестолково тыкаться в нее носами, носясь взад-вперед и поднимая пыль. Некоторые из них рванули было по следам, но потом, словно услышав беззвучную команду, резко развернулись и прибились к основной стае. Стая сгруппировалась и потрусила по дороге прямо на грасовцев.

— Стой спокойно, — еще раз повторила Ирина, заметив, как рука Рената словно бы сама собой чуть подвинула из-под локтя вперед ствол Калашникова.

Ренат усилием воли расслабил мышцы и постарался не вглядываться в кипевшее вокруг астоматическое марево. Он принялся вглядываться в глаза идущим прямо на них с Ириной собакам и успокоился окончательно. Потому что собаки их не видели. Они не смотрели нарочно в сторону, как притворно смотрит в сторону обходящая противника собака, только и выжидающая удобного момента, чтобы кинуться и схватить его за глотку. Они смотрели сквозь них. А подойдя вплотную, как-то сами собой обтекли их по периметру, не подойдя ближе чем на полтора метра.

Едва они отошли метров на двадцать, Ирина сказала:

— Ходу.

И быстрым шагом двинулась за ними вслед. Ренат поудобнее перехватил автомат и постарался не отставать—так, чтобы никоим образом не выбиться за пределы этого, очерченного псами, полутораметрового радиуса.

— Они получили команду возвращаться в исходную точку, — вполголоса говорила на ходу Ирина. — Тот человек, который их сейчас ведет, не Витек. Скорее всего, его напарница. Она контролирует их тоже через ретранслятор, через какое-нибудь летающее насекомое или через птицу — но это не Витькин жук. Я бы почувствовала.

Какое-то время они шли молча, потом Ирина заговорила опять.

— Будем надеяться, что с лагеря они теперь наблюдение снимут. По крайней мере — пристальное и пристрастное. А то, когда приедет Виталик, ему может не поздоровиться. Впрочем — он будет один. Они могут не придать ему особого значения.

— А мы за ними — куда? — спросил Ренат.

— Если будем идти за ними, они сами выведут на на базу. Похоже, что тот, кто их ведет, сам туда направляется. Очень может статься, что они поверили, что уехали все. И не заметили нас.

— Или заметили, но не придали нашему исчезновению значения, — отозвался Ренат. — Два человека, пусть даже два хорошо вооруженных человека — для них не противник.

— Если это действительно так, — сказала Ирина, — то первую партию на этом турнире мы, считай; выиграли. Сделали ставку не на силу, а на отсутствие силы.

— Нужно быть маленьким и незаметным, — процитировал Ренат.

— Так точно. Маленьким и незаметным. И тогда лешие и колдуны сами приведут тебя в свое логово. Сказка про Машу и медведя.

— Вся разница в том, что медведь, насколько я помню ваши русские сказки, девочку нес все-таки не из деревни в логово, а как раз из логова в деревню.

— Ну ладно, не ворчи. Суть дела от направления движения все-таки не меняется.

— Очень женская точка зрения. Но я, с моим неразворотливым мужским умишком, могу привести мильон примеров, когда меняется, и даже очень.

— Разговорчики, товарищ прапорщик!

Разговоры действительно пришлось оставить, потому что собаки сошли с грунтовки и углубились в лес. Шли они достаточно споро, и если на утоптанной и наезженной дороге Ренату с Ириной не нужно было слишком трудить ноги, чтобы за ними поспевать, то на пересеченной местности преимущества четвероногого способа передвижения перед двуногим начали довольно быстро оказываться.

Изрядно мешала и необходимость постоянно держаться вместе.

— Вот уже, действительно, скованные одной цепью, — отдувался на бегу Ренат. — И зачем это наши предки научились ходить на двух ногах?

— Из чистого любопытства, — отозвалась Ирина. — Все пытались повнимательнее рассмотреть, что там происходит впереди по курсу. А в передних лапах волокли то, чем впереди идущего ударить.

— И насчет передних лап — это они тоже зря. — Ренат перед выходом по-джентльменски взвалил на себя все самое тяжелое из «общего» багажа, и в итоге его ноша весила теперь раза в два больше, чем рубцовская. — Сидел бы сейчас себе на ветке и трескал бананы, вместо того, чтобы гоняться по лесу с полной выкладкой за компанией свихнувшихся дворняг.

Минут через двадцать такого марафона они окончательно потеряли собак из вида.

— И что теперь? — спросил Ренат.

— А ничего теперь. Все то же самое. Мне не обязательно их видеть, чтобы «вести».

— Так какого же лешего...

— Но особо отрываться нам тоже не стоит. Я веду не столько их, сколько источник поля. Но если они уйдут слишком далеко, я не смогу достаточно четко идентифицировать направление, в котором он движутся, и то, из которого исходят команды.

Они прошли заросли колючего кустарника, в которых, как выяснилось, было достаточно проходов. «На кабанов, что ли, рассчитано? — удивился про себя Ренат. — Только кабанов нам тут не хватало».

Потом началась знакомая Ирине заболоченная территория. Собаки уводили их за собой все глубже и глубже, но двигаться стали теперь несколько менее проворно — так что минут через пятнадцать они с Ренатом смогли увидеть за деревьями спины и хвосты собачьего арьергарда. Стая вытянулась в цепочку и шла какой- то невидимой человеческому глазу тропой между подозрительно густой травой и не менее подозрительными мшаниками по бокам. Грасовцы старались не отставать и идти точно там, где только что ступали собачьи лапы.

— Как нам с проводниками-то подвезло, — шепнула, обернувшись, Ирина Ренату.

— Что-то больно уж гладко все у нас пока получается. Не нравится мне, когда с самого начала все получается слишком гладко.

— Да ты пессимист.

— Реалист я Иришка, реалист. Лезем к черту в зубы, и ведет нас туда собачья свора.

— Ладно, поживем — увидим.

— Ни против первого, ни против второго ничего не имею, — подытожил Ренат.

Еще километра через три сплошной заболоченной низины появились небольшие холмики, поросшие ельником и березняком. Затем снова начались болота, на этот раз уже настоящая топь, в которой словно нарочно оставлены были длинные хрящеватые «грядки» с чахлым осинником по хребту, и довольно просторные острова, этими грядками между собой соединенные. Здесь для того чтобы не ухнуть с головой, особого проводника не требовалось.

Но вот для того чтобы выдержать нужное направление...

Собаки не кружили, и если отклонялись от прямого курса, то потом неизменно на него возвращались. Ирина вспомнила, что еще в английских тренировочных лагерях инструктор, маленький пружинистый ирландец с длинным шрамом через весь лоб, говорил им, что в джунглях и горах прямая — отнюдь не самое кратчайшее расстояние между двумя точками.

А потом случилось нечто странное. Собаки вывели их на небольшой островок, стоявший, очевидно уже у самого края топи и весь по контуру обросший камышом, — и внезапно бросились врассыпную, мигом растворившись в камышовых зарослях.

Ирина успела зафиксировать последний импульс, последнее отданное стае приказание. Он исходил откуда-то спереди, из небольшой дубравы, к которой вела очередная хрящеватая грядка, чьи очертания четко угадывались сквозь камыш.

— Ренат, — обернулась она, — тот, кто их вел, сейчас метрах в ста пятидесяти от нас. Прямо по курсу. Он — или она — видеть нас не может и не должен. И, судя по всему, стоит или сидит на месте. Астом он делать не умеет и с подопечными своими связывается на несколько другом уровне — так что мне трудно на него воздействовать непосредственно, не видя его и не чувствуя. Вот если бы был прямой, направленный на нас импульс, тогда бы я, конечно...

Но импульса нет.

— А если мы подойдем ближе?

— Тогда другое дело. Витька же я усыпила. И с этим — или с этой — тоже справлюсь легко. Попробую перевести под свой контроль. А там — покопаюсь у него в голове, и будем решать, что делать дальше.

— Значит, вперед!

Они быстрым шагом перемахнули остров, уже не соблюдая особой осторожности. Где-то невдалеке в камышах возились отставшие псы, жужжали несметные комариные полчища, как и положено, не обращавшие на них никакого внимания.

Ирина вдруг обратила внимание на то, что они уже давно идут по сплошной грибной поляне, причем грибы все — как на подбор: одни и те же аккуратные, кругленькие, странного фиолетового оттенка грибочки, которые, когда на них наступишь, выпускают облачко густого фиолетово-черного невесомого порошка. И что ноги вплоть до самых коленей у них уже покрыты этим порошком. И что в голове у нее как-то странно шумит...

Она обернулась к Ренату и увидела, что тот, с видом совершенно обалдевшим, смотрит на собственные, вытянутые перед собой руки.

— Ренат, — позвала она.

— Иришка, — вяло откликнулся тот, — я ничего не вижу. Представляешь, рук своих не вижу. Я никогда бы не...

И тут глаза у него сами собой закрылись, и он упал на землю. Ирина сделала шаг назад, вытянула руки перед собой, пытаясь нащупать Рената в быстро сгущающихся сумерках— она еще никогда не видела, чтобы сумерки сгущались настолько быстро. Но Ренат куда-то пропал, а перед глазами все плыло, и тьма со всех сторон все наползала и наползала, быстро смыкаясь к центру. Ирина еще успела поставить постоянный астом — чтобы их, потерявших сознание, не заели болотные твари—и отключилась окончательно.

***

Еще не успев как следует очнуться, она уже почувствовала чье-то присутствие.

Это был человек, причем человек, наделенный определенными психическими навыками — не вполне астоматическими, поскольку создать связного сообщения в поле он явно был не в состоянии и даже не в состоянии был определить в нем свой собственный образ и присутствовал лишь в виде некоего смутно- сизого облака, запятнавшего собой один из углов наведенного Ириной постоянного астоматического поля. Но он был и обладал несомненной силой даже и в таком, неясном и неявном виде. Сила его заключалась в умении оказывать давление на других — давление сугубо эмоциональное, вплоть до, вероятнее всего, умения перевести человека — или животное — под свой контроль. Это явно был не один из детей — у тех контакт с животными строился в большей степени на обратной связи и на обоюдной зависимости — пусть тоже по большей части чисто эмоциональной. Здесь же никакой заинтересованности- в объекте давления не предполагалось изначально. Здесь было голое желание подчинить и попользоваться. «Вот так мы и встретились, господин Колесник», — подумала Ирина (на всякий случай не обычным человеческим способом), а вдруг он все-таки уловит эмоциональную составляющую мысли? — а написав эту фразу в окружающей ее темноте большими фосфоресцирующими буквами. Если мыслеобразами не владеет — не только не прочтет, но и не почувствует.

Она «прозвонила» собственное тело, убедилась в том, что руки-ноги на месте и нигде не болит, и только после этого приоткрыла глаза. Кругом было темно, пахло дымом, и только время от времени на неясных окружающих предметах вспыхивали тусклые отблески. Должно быть, у меня за головой костер, или очаг, подумала Ирина, а в костре угли, и по ним иногда пробегает язычок пламени.

В голове гудело, как с хорошего бодуна. Ощущение было давно забытое, но до того аутентичное, что вспомнилось моментально. Воздух был сырой и не слишком свежий. «Значит, — подумала Ирина, — это не ночь. То есть не обязательно ночь. Значит, я лежу в каком-то помещении, где не слишком хорошая вентиляция. И судя по тому, как затекли мышцы, лежу уже давно. Но, по крайней мере, ни руки, ни ноги у меня не связаны».

Сбоку в темноте кто-то завозился, а потом оттуда выплыла не слишком высокая мужская фигура, смутно подсвеченная очагом. Фигура повернулась к Ирине лицом и села на что-то вроде табурета у нее в изножьи.

— Ну что, очнулись? — спросил человек.

Голос у него был неожиданно высоким и пронзительным.

— А вы, значит, и есть Колесник? — вопросом на вопрос ответила Ирина.

— Знаете, как принято говорить в боевиках и детективах? Вопросы здесь задавать буду я.

Ирина наскоро попыталась прощупать его в астоме, но тут же увязла в болоте настолько густом и непролазном, что поспешила выбраться обратно. Н-да, сил у нее, похоже, здорово за это время поубавилось. Какие-то защиты у него стоят, но не настолько сложные, чтобы она в нормальном рабочем состоянии не смогла через них пробиться. Надо будет просто отдохнуть.

— Что, не по зубам? — хихикнул Колесник. — Я старался. Долгие, знаете ли, годы тренировок. Плюс хорошо рассчитанное медикаментозное воздействие. Плох тот боец, который умеет только нападать, а вот защите не обучен. Я, как видите, обучен еще и защите. А относительно уровня атаки, я думаю, вы сами имели возможность убедиться. На собственной шкуре. Ну если не на собственной, то на шкуре своих товарищей.

«Мели Емеля, твоя неделя, — подумала Ирина. — Дай мне только с силами собраться. Я все твои подкрепленные медикаментозным воздействием долгие годы тренировок в такой распыл пущу — маму не узнаешь.

— Кстати, о медикаментозном воздействии, — Колесник говорил не торопясь, смакуя каждое слово, и явно сам себе нравился. — Вы, надеюсь, оценили тот изящный способ, которым мы, не видя и не ощущая вас из-за этих ваших специфических техник, сумели все-таки вас заманить в нужное место и привести в нужное нам состояние.

— Оценила, — ответила Ирина. — Только жаль, сразу не сообразила надеть противогаз. А не то бы мы с вами сейчас чуть иначе беседовали.

— Отнюдь, — протянул Колесник. — Обижаете. Эти грибные споры действуют не только через верхние дыхательные пути. И даже не столько. Они действуют через кожу и обладают замечательным свойством въедаться в любую ткань. А если бы на вас были прорезиненные костюмы химзащиты, то мы бы и тогда нашли, как с вами справиться. Наслали бы на вас саранчу. Или пчел. Или просто завели бы вас в наш замечательный терновник. А уж потом — грибочками, грибочками...

— Ну положим, с саранчой и с пчелами мы бы справились, — внимательно следя за собственным состоянием и пытаясь выиграть время, начала Ирина, — это вам не дуболомов из спецназа травить.

— А вот как раз ради этого мы и не стали вас сразу убивать. Потому что, честно говоря то, что вы умеете, для меня было полной неожиданностью. С дуболомами — как вы изволили выразиться — из спецназа я бы справился одной левой. С минимальными потерями. Я даже и собак с волками не хотел подставлять — а потом решил: пусть потренируются. Армия, которая не воюет, многого ли стоит, а, как вы считаете?

Ирина не ответила.

— Молчите? Что ж, я так и думал, что вы станете молчать. Что общаться со мной в такой ситуации вам будет несколько некомфортно. Вам было бы куда комфортнее побеседовать со мной где-нибудь на Лубянке, не правда ли? Переломав мне для начала пару ребер — просто, чтобы облегчить взаимопонимание, ведь так? И вот тогда вы были бы вполне в своей тарелке.

Он встал и сделал пару шагов туда-сюда по землянке. Ирина уже поняла, что это была именно землянка.

— Только дудки, — Колесник явно начал заводиться. — На ваших условиях никогда и никакой игры больше не будет. Я и без ваших техник смог бы выполнить всю свою программу, и в достаточно сжатые сроки. На Белоруссию — два месяца. На Украину — еще полгода. Потом за пару лет мы бы вполне управились с Россией — масштабы великоваты, но и мы ведь не стоим на месте. Затем, конечно, пришлось бы повозиться с Америкой. Просто потому, что далековато. И на одно только внедрение и разработку территории ушло бы несколько лет. Но и там тоже никаких особенных сложностей я не предвидел. А уж теперь... Теперь, когда вы сами принесли мне в руки такие психотические техники, о которых я даже и не мечтал, работа существенно упрощается. Да, кстати, а откуда вы их, собственно, взяли? По моим данным — а у меня, заметьте, были неплохие возможности понаблюдать за белорусскими и российскими (а также и за некоторыми другими) спецслужбами в естественных, так сказать, условиях, — еще год назад ни у кого в мире ничего подобного не было. Я начал первый этап операции, рассчитывая на закономерный и быстрый успех — вы, кстати, в курсе, что инфильтрация пошла уже и в Гомеле, и в Минске?

Ирина пристально на него смотрела.

-- Вот только не надо. Не надо меня гипнотизировать. Я сам кого хочешь загипнотизирую. Мне кажется, что вы должны быть в курсе. Если с вами успел связаться ваш товарищ, который поехал в Минск. И благодаря которому, насколько я понимаю, отсюда отозвали это пушечное мясо. То есть не пушечное, конечно. Хотя, честно говоря, превращать в людоедов не только собак, но и волков мне не хочется. Но — они ведь, как вы знаете, сами напросились. В смысле, местный спецназ. Однако вернемся к сути дела. Откуда вы узнали эти техники? Где вы этому научились?

Ирина молча попыталась сконцентрироваться и саккумулировать более или менее внятный и мощный астоматический импульс.

— Ой-ой, уже боюсь, — всплеснул руками Колесник. — Сейчас она будет гасить меня телепатически. Не выйдет, стерва ты гэбэшная, дудки.

Он наклонился к ней вплотную и зашипел ей прямо в лицо.

— Я даже руки тебе связывать не стал, поняла? Потому что я тебя не боюсь. Со всеми твоими техниками. Потому что ты теперь — как раздавленный червяк. Можешь извиваться, сколько хочешь, потому что кусать тебе — нечем. Медикаментозные способы воздействия — ты поняла меня, сучка? Можем усиливать психотические способности, а можем и глушить. Как рыбу. Насмерть. Ты подергайся, подергайся. От физиологии никуда не уйдешь. И ты у меня подергаешься, а потом смирненькая будешь, как овечка. И все-все мне расскажешь.

Ирина попыталась сконцентрироваться еще раз, и с ужасом поняла, что Колесник прав. Если не на сто процентов, то, по крайней мере, на девяносто. Все ее астоматические метания заканчивались практически ничем – на пути у энергии, которая должна была концентрироваться и свободно перетекать из формы в форму, из импульса в импульс, стояли какие-то невнятные клочья сизого тумана — точно такого же, каким в астоме виделся сам Колесник. Кое-что ей удалось собрать, в дальних, резервных, так сказать, областях психики. Но этого кое-что было слишком мало. Хватит, чтобы подержать астом. Хватит, чтобы не заели комары, если им с Ренатом удастся-таки отсюда вырваться. Но вот на то, чтобы скрутить этого монстра и приложить его мордой об косяк уже не хватит. Не говоря уже о том, чтобы перевести его полностью под свой контроль. «Нечего сказать, влипла, – подумала она. — Да кстати, почему влипла? Влипли. Где-то здесь он держит еще и Рената. Если не прошло уже слишком много времени, и если он не успел взять еще и Виталика».

— А где мой напарник? — спросила она.

— Вот это дело, — вдруг обрадовался Колесник. — Вот это уже начинает напоминать здравый переговорный процесс. Здесь он, здесь. Никуда он не делся. Жив и здоров. Пока, позволю себе заметить.

— Что значит — пока?

— А то и значит, что срок его жизни и состояние его здоровья будут теперь напрямую зависеть от вас, голубушка.

Ирина, с трудом продираясь сквозь густые клубы сизого дыма, раскопала у него в голове смутный образ Рената, лежащего на чем-то вроде соломы. Ренат, в отличие от нее, был связан и без сознания. По крайней мере, Колесник представлял его себе таковым.

Она огляделась в астоме и поняла, что этой ее вылазки Колесник все-таки не заметил. И то хорошо.

— Что вы имеете в виду?

Время! Время! Ей нужно время, чтобы прийти в себя. Хотя бы настолько, чтобы подглядывать за тем, что творится в голове у этого маньяка.

— Что я имею в виду? Ну что ж, пойдемте, посмотрим на то, что я имею в виду. Вставайте, вставайте! Ходить вы можете, хотя бег трусцой по пересеченной местности, боюсь, у вас сегодня не получится. Да и завтра тоже навряд ли. А мы, в свою очередь, постараемся сделать так, чтобы вам не слишком хотелось расходовать свои и без того не бог весть какие физические и психические силы. Очень постараемся.

Ирина поднялась с лежанки. «Что-то вроде деревянного, грубо сколоченного из неоструганных досок топчана, — заметила она для себя. — Заборы они, что ли, в окрестных деревнях разбирали?» Тело было вялым и слабым, и идти никуда не хотело. А хотело оно лежать и приходить в себя. Но Ирина рывком подняла себя с топчана и пошла к выходу из землянки, на который жестом указал ей Колесник. И порадовалась еще раз: впереди он идти явно не хочет. «Не хочет, чтобы я оставалась у него за спиной. Значит, что бы он ни говорил, меня он все-таки опасается».

Они вышли на неширокую, залитую утренним солнышком полянку. «Интересно, — подумала Ирина, — это утро следующего дня, или я тут у них провалялась несколько дней? Впрочем, судя по тому, что Колесник пока ничего не знает о возвращении Виталика, это все-таки утро следующего дня. В противном случае он знал бы о возвращении Виталика».

Колесник вывел ее на берег небольшого озера с на удивление чистой водой — а ведь судя по карте, здесь на десятки километров болота. «Должно быть, родники», — подумала Ирина. Под кочковатым берегом начинался слой сухого лежалого камыша, следы весенних половодий. И вот там-то, на этом камыше — а вовсе не на соломе, как ей показалось на астоматической картинке — она увидела Рената. Тот действительно был без сознания и лежал в тени, под стволом корявой осины. Руки у него были туго привязаны к древесному стволу. Ноги расставлены, и каждая притянута веревкой к глубоко вбитому в глинистый берег колу. Кроме того, на многочисленные колышки были натянуты и обхватившие его тело вдоль и поперек веревки. Так что очнувшись, Ренат никак не смог бы пошевельнуться.

— Гулливер в стране лилипутов, — елейно улыбнулся Ирине Колесник, – Здесь, на ярком солнечном свете, он показался Ирине и вовсе омерзительным. Тощий мелкотравчатый субъект с преждевременно сморщившимся востроносым личиком и какими-то мелкими, суетливыми движениями. «Как-то, кажется, называется этот симптом, — припомнила Ирина. — Был бы Виталик, он бы наверняка подсказал. Н-да. Был бы Виталик».

— Осмелюсь заметить, пришит он к нашей белорусской матушке-земле накрепко. Москаль-захватчик. Хотя, кажется, он не совсем москаль — если судить по фенотипу. И, знаете, какая выходит неприятность. Мои девочки, которые занимаются высшими растениями — а мы, как вы уже, наверное, успели понять, занимаемся отнюдь не только животными и насекомыми — так вот, вбили себе в голову поставить эксперимент по скоростному росту. Сразу двух растений: рогоза, в просторе- чьи именуемого камышом, и этой вот, давно уже нами прирученной осины. Вернее, не всей осины, а только ее корневой системы. Причем решили они этим заняться почему-то именно на этой крошечной площадочке, на которой сейчас отдыхает ваш друг. Говоря, что эта осина — наш друг, я ничуть не преувеличиваю. Как не склонен преувеличивать и способностей моих маленьких помощниц. Вы знаете, еще год назад это дерево росло почти в двадцати метрах отсюда. И, заметьте, никто его не выкапывал и сюда не пересаживал. Да у нас, собственно, и нет тяжелой землеройной техники. Просто девочки, скажем так, убедили эту осину в том, что почва здесь несколько лучше, чем в месте ее предыдущего обитания, и в том, что она может самостоятельно перемещаться. И вот результат.

Ирина прикидывала, хватит ли у нее сейчас сил выключить этого придурка простым и действенным ударом сбоку в основание черепа. А потом отвязать Рената, поставить вдвоем хоть какой-нибудь порядочный астом и сделать отсюда ноги. А потом вернуться и разнести всю эту халабуду с ползающими по болотам осинами вдребезги.

И тут же, словно бы в ответ на ее мысли, на пригорке показались четыре волка. Четыре крупных матерых зверя о лобастыми тяжелыми головами и неприятно тлеющими из-под надбровных дуг непроницаемыми угольками глаз. В астоме ее захлестнуло густой волной неприязни и подозрительности, и еще какого-то, на омерзение и физическое отторжение похожего чувства, источником которого явно были не сами звери. Причем источник этот приближался. А потом обнаружился и сам и оказался невысокой худенькой черноволосой девочкой с пронзительно-серыми глазами.

— Это, так сказать, почетный эскорт, — обернулся к ней Колесник. — Для вашей и нашей безопасности. А то вдруг вам, несмотря на упадок сил, придет в голову меня убить. Вдруг вы помимо неведомых мне — пока! — психотических техник владеете еще и всякими разными мерзкими приемами убийства себе подобных голыми руками. Так вот, предупреждаю, эта четверка — проверенные бойцы. И если вы только дернетесь лишний раз не так, как вам положено дергаться, если вы, не дай бог, попытаетесь поднять на меня руку или, скажем, ногу — прошу прощения за не слишком удачный каламбур: слишком много, видите ли, общаюсь о четвероногими нашими братьями, — то вы рискуете остаться без руки. Или без ноги. А с медикаментами у нас тут беда. И заражение крови вам, вероятнее всего, гарантировано. Чтобы смерть в таком случае не казалась вам слишком легкой.

— Ладно, — сказала Ирина, — воля ваша. Я, собственно, ногами едва шевелю, куда мне кулаками махать.

Проговаривая фразы, она параллельно пыталась прощупать, чем забита голова у этой девочки. Колесниковского туману там было, хоть отбавляй. А то, что попадалось на относительно чистых участках, не оставляло практически никакой надежды зацепиться. Боль, задавленное и старательно вытесненное из памяти страдание, переросшее, очевидно со временем в озлобленность и в культ силы. И в качестве доминирующего мотива — стайные рефлексы. Да, именно так. Именно на этом, дочеловеческом уровне, рефлексы. Н-да, нечего сказать, умеет Колесник подбирать себе кадры, нужно отдать ему должное. И оч-чень здорово их потом обрабатывает. Дрессировщиком бы вам в цирке работать с такими-то талантами, а вы вон куда подались — в биолектические диктаторы.

— Ну так вот, — Колесник глядел на Ирину водянисто-серыми глазками и улыбался одними уголками тонких губ. — Я не знаю, что у вас на уме — не могу пробиться, черный ящик. Хорошая у вас защита. Но что бы там ни было, процесс уже запущен. Сейчас под спиной у вашего приятеля, а также и под другими частями его потенциально многострадального тела, прорастает три десятка побегов рогоза. Они только с виду кажутся ломкими и хрупкими. Зато пробивная сила у них такая, что бетон вскроют. Наша селекция. Рекомендую. А кроме них к поверхности примерно в тех местах, где у человека находятся основные болевые центры, пробивается полтора десятка корней нашей старой подружки осины. Расти они станут не слишком быстро. По сантиметру, по полтора сантиметра в сутки. Мы могли бы, конечно, сделать так, чтобы это было быстрее, но тогда он слишком быстро умрет. От потери крови. Мы постараемся свести потерю крови к минимуму. Так, чтобы отверстия не затрагивали основных, жизненно важных сосудов. А там, где это возможно, корни и вовсе станут проникать в тело вашего друга через естественные отверстия. Только расти они станут заметно быстрее. Пять сантиметров в сутки. Семь. А то и десять. Смею вас уверить, мучиться он будет страшно. А вы тем временем будете учить меня вашим супертехникам. Под бдительным присмотром нашего эскорта. На всякий случай. Если успеете вспомнить все, что знаете и вбить в мою не слишком понятливую старую голову, то у вас есть шанс снять вашего приятеля с этого экспериментального поля. Если нет — что ж. Тогда после того, как он перестанет сперва кричать, потом стонать, а потом и дышать — очередь ваша. Решайте. Я вас не тороплю. До следующего утра у вас есть время. Но только вспоминайте иногда, что мои девочки уже отдали росткам и корешкам соответствующие команды. И те уже принялись отрабатывать программу. Ночью он очнется. И почувствует, что кроме пары чувствительных укусов и ушибов — он, видите ли, в отличие от вас, и в бессознательном состоянии пытался сопротивляться, пришлось его слегка поучить, — у него есть еще около полусотни очагов болевых ощущений. А утром мы придем сюда снова.

Колесник повернулся к Ирине спиной и не спеша пошел вглубь острова. Девочка и волки остались.

***

До ночи Ирину никто не беспокоил. Ночью ее препроводили в ту же землянку и заперли дверь. Где-то ближе к полуночи караул у землянки, очевидно сменился. Сопровождающая сероглазую девочку волна отторжения и ненависти сменилась на что-то непонятное, но куда более приемлемое, и Ирина, успокоившись и перенастроив собственный эмоциональный фон, уже совсем было собралась приказать душе сбросить с себя все нужное и ненужное и просто отключиться, поспать перед завтрашним испытанием, покопить силы — и вдруг какая-то незначащая малость в тихо сочившемся извне поле сменившегося караульщика, ласково и привычно перетекающем в простенькие и незамысловатые поля его четвероногих помощников, подбросила Ирину на ее неуютном деревянном топчане. Витек! Валькирию с волками сменил Витек!

Ирина собралась с силами и послала наружу простой и внятный эмоциональный импульс, основанный на том теплом чувстве, которым она «оттаивала» мальчика в спецназовском лагере у Волока. И удивилась, когда пришел ответ: не менее простой и не менее внятный. Витек не умел говорить на астоме, но для того чтобы понять смысл его послания, это и не требовалось. Он знает, что она здесь. Он не хочет, чтобы ей причиняли боль. Он хочет ей помочь. И единственное, о чем он ее просит — это подождать, не торопиться.

Часа через два дверь отворили снаружи. Темно было — хоть глаз коли, что снаружи, что внутри, но Ирина поняла, что на пороге стоит Витек.

— Вы не спите? — шепотом спросил он.

— Нет, конечно. Что ты придумал?

— Я хочу вас отсюда вывести. И сам уйду.

— У меня еще напарник, на берегу.

— Да, знаю. В общем-то, я из-за него и решился. Из-за того, как Колесник с ним... Если он сейчас так, то что будет, если он и в самом деле — ну, выполнит все то, что обещает. Это же будет похуже фашизма.

— Ну слава богу, протрезвел.

— Да уж. Протрезвел. До сих пор голова болит.

— А почему нужно было ждать?

— Колесник затевает что-то. Большое. Не то на утро, не то чуть позже — не знаю. Но вечером пришли другие группы, с других баз. С украинской стороны, и еще откуда-то. Кажется, тоже с нашей стороны, только с запада.

Много. И людей немало, а животных просто уйма. Они пока все успокоились — время и прошло. Тем более, сейчас уходить лучше. Луна взойдет через час, не раньше.

— Хорошо. А как мы в темноте найдем дорогу через болота?

— Найдем. Я же не один ухожу.

Он обернулся и подтолкнул в землянку довольно большого пса.

— Это Князь. То есть это тоже я. Как бы мое собачье тело. Все, что будет видеть и чуять Князь, я тоже буду видеть и чуять. Так что с дороги мы не собьемся.

— Это замечательно. Спасибо тебе. Тогда план такой: отвязываем Рената — кстати, может так случиться, что его придется нести на себе — и пытаемся дойти до прежнего спецназовского лагеря. Там уже должен быть наш человек. Виталий, ты его помнишь. А уже там будем решать, что делать дальше. Виталий, я и ты. И Ренат, если он, конечно, будет в состоянии что-нибудь решать.

— Хорошо.

Они вышли в темноте на берег. У Витька с собой оказался нож, которым они и перерезали стягивающие Рената веревки. Спина у того была уже вся в крови, но, вопреки уверениям Колесника, он по-прежнему был без сознания. По крайней мере, до тех пор, пока они не начали поднимать его на ноги. Значит, подумала Ирина, он должен был очнуться уже под утро. Когда побеги уже как следует в него вопьются. Ну сволочь, доберусь я до тебя.

Ренат тихо постанывал и даже пытался стоять сам, но идти не мог.

— Ага -- сказал Витек. — Понятно. Надо делать волокушу.

— Что делать?

— Волокушу. Мы всегда так поступаем, если кто-нибудь заболел или ранен, и его нужно доставить на базу. Колес тут нет, да и не проедешь по лесу и по болотам на колесах. А волокуша — то, что нужно.

Он обернулся через плечо и по-собачьи отрывисто тявкнул. Из темноты тут же вышли еще две детские фигурки.

— Кто это? — спросила Ирина.

— Дина с Димой. Наши пасечники. Пчелами занимаются. Они тоже с нами.

Н-да, подумала Ирина. Привет товарищу Сивцову. Надо будет его с ними познакомить — при случае.

Подростки; все трое, принялись вязать срезанными с Рената веревками тут же появившиеся откуда-то жерди.

— А как мы все это потащим? — спросила Ирина.

— Собаки потащат.

— Какие собаки?

— Мои собаки.

— Те самые?

— А какие же еще? Но вы не бойтесь. Они на вас нападали только потому, что я им так велел. И Цербер.

— Это огромный такой трехголовый мутант?

— Он самый. Он у них вроде как за папу римского.

— А он тебя тоже слушается?

— Ну. Не то, чтобы слушается... Но мы с ним сегодня долго говорили, с Цербером. Он не против, чтобы мы ушли. И собак на то, чтобы дотащить волокушу, тоже даст. Плюс еще Князь. Да мы и сами, если что, поможем.

Волокуша была готова буквально за десять минут. Рената положили на нее, на спину — и тут же рядом с ними оказался десяток собак: крепких, коренастых дворняг, глядя на которых можно было и впрямь поверить, что они в состоянии уволочь с этого острова не только Рената, но и Ирину с детьми заодно.

Тронулись сразу, как только собак удалось запрячь в более или менее правильном порядке. Так, чтобы силы распределялись поровну, и чтобы никто никому не мешал. Вперед ушел Князь, за ним Дима с Диной и Ирина. За ними — волокуша. Замыкал колонну Витек с двумя резервными, как он сказал, псами. Вот только эти псы были совсем не похожи на тех, упряжных. Ирина оценила в темноте челюсти одного из них, когда он нечаянно, мимоходом, ткнулся ей в бедро. Такой дворняжке хребет перекусит за раз. Настоящий волкодав.

— Витек, — позвала Ирина.

— Что?

— А та девочка, которая с волками, — она ведь у тебя вроде напарницы?

— Да, она и есть мой напарник.

— А она — не с нами?

— Нет. Она не с нами. Она совсем не с нами. Она, можно сказать, с точностью до наоборот.

Ясно, подумала Ирина. Теперь мне ясно, зачем у нас в арьергарде два волкодава. На всякий случай. И мне на всякий случай тоже нужно быть поосторожней.

Астома она ставить не стала — все равно еще не было сил охватить сразу всю колонну. Но комары, против ожидания, не свирепствовали. Должно быть, Дима с Диной, бортники и пасечники, были специалистами не только по пчелам. Или, по крайней мере, не только пчелами умели управлять.

Минут через двадцать пути вышла луна. Идти стало легче, и группа как-то сразу сбилась теснее. Они долго шли по болотной тропе, потом вышли на знакомые гряды между топями. Потом наконец впереди замаячила большая земля. Добравшись до нее, устроили короткий привал — собакам нужно было передохнуть. Да и не только собакам.

Когда они совсем уже было собрались трогаться дальше, зарябило в астоме. Что-то было не так. Причем надвигалось это «не так» отнюдь не со стороны болота—а именно с той стороны, куда они шли.

Витек и Князь тоже одновременно подняли головы и переглянулись. Потом с высокого дуба над их головами раздалось басовитое гудение. В лунном свете Ирина успела заметить знакомого жука-рогача, который сделал над ними круг почета и улетел куда-то вперед, на север.

Через пару минут Витек повернулся к Ирине и сказал ей:

— Все, приехали. Колесник нас перехитрил. Там, впереди всё его войско. Валька с волками. Все наши. Все пришлые — волки, кабаны. И главное — собаки. Не мои. Моих почему-то нет. Но тех, которые пришли, их там не меньше двух-трех сотен.

— Колесник с ними?

— С ними. Он их как раз сейчас расставляет полукругом. Чтобы мы никуда не делись. Но мы и так никуда не денемся. Разорвут.

— А если назад?

— Бессмысленно, — поморщился Витек. — У них, в смысле, у пришлых, есть один такой Вадик Гадецкий. Фамилия соответствует. Он — по змеям и прочей такой же пакости. И там, где мы прошли, сейчас уже кишмя кишит. Обложили.

***

То, что было дальше, Ирина помнила, как во сне. Во-первых, сказывалось, конечно, отравление неведомыми психотропными ядами, которыми ее и Рената от души попотчевали колесниковские грибочки. Во-вторых, она пыталась драться, как могла: а лучше всего она могла драться в астоме — даже притом, что сил было очень мало.

Первую атаку колесниковского воинства она отбила практически в одиночку. Просто спутала им все карты и натравила друг на друга идущие с разных сторон стаи. Волчья стая, сцепившаяся посреди залитой лунным светом поляны с плотным кабаньим клином — такое разве что в кошмарном сне привидится.

Но сил у нее хватило только на этот, первый выплеск. На то, чтобы перепутать и захлестнуть между собой астоматические нити, идущие от невидимых в темноте «толкачей» к звериным стаям и сворам. Чтобы направить один клуб ядовито-сизого дыма на другой такой же.

Впрочем, Колесник и его подопечные довольно быстро на эти ее партизанские действия среагировали. Стаи отступили на исходные позиции. И там с ними начала происходить какая-то накачка — ритмическая пульсация сизой мари по всему охватывающему их с трех сторон полукругу. Колесник явно пытался привести все свое зверье в резонанс — чтобы шли и били как единое тело, кулаком, а не расставленными пальцами.

Потом послышался уже знакомый хрусткий шелест. Ночью? Неужто, они и до такого уже дошли — с ужасом подумала Ирина.

Витек обернулся к двоим сидящим в сторонке чернявым подросткам.

— Динка! Димка! Олежек саранчу гонит! Сможете своих поднять?

— О чем речь? — носатый Дима поднялся с земли и принялся водить из стороны в сторону головой. А потом пустился в какой-то странный танец, поворачиваясь вокруг своей оси, подскакивая на месте и подергивая время от времени руками и ногами. Что мне это напоминает? — подумала Ирина. И тут же вспомнила. Когда-то в далеком детстве она видела научно- популярный фильм о пчелах, о том, как прилетевшая со взятком пчела сообщает собравшимся в кучку товаркам, куда лететь и где искать то самое перспективное поле.

Саранча едва успела зависнуть над дубовой опушкой, где сбилась в кучу приготовившаяся дать последний бой маленькая человечье-собачья стая, как вдруг откуда-то со стороны пришел другой, не менее знакомый звук: слитное гудение огромного пчелиного роя. Две плотные массы насекомых сшиблись вверху, метрах в двадцати над землей, и тут же в ближнюю топь посыпался дождь искалеченных, дергающихся хитиновых телец. Хорошо, что не прямо над нами — пронеслось у Ирины в голове.

Воздушный бой длился недолго. Держать в воздухе, да еще и мотивировать на ночной бой две такие крупные стаи сугубо дневных насекомых было, очевидно не под силу ни той, ни другой стороне. Но дело было сделано. Убийственной атаки с воздуха у Колесника не получилось.

Впрочем, за время воздушного боя он тоже не сидел сложа руки. Ирина прислушалась в астоме к окружающей среде и ужаснулась. Такой монолитной и мощной волны ненависти она еще ни разу, наверное, не встречала. Атака будет короткой и страшной. И пережить ее не суждено никому из беглецов. Даже если Колеснику захочется теперь оставить ее в живых, чтобы выпытать из нее необходимые ему техники, он свою свору остановить уже не сможет. Слишком раскочегарил. Ну что ж. Может, оно и к лучшему. Виталий уже наверняка во всем разобрался. И сообщил по инстанции. Так или иначе, Колеснику крышка. Не сегодня, так через неделю, когда Борисов успеет развернуться на чуть более высоком уровне.

Потом у нее в памяти всплывали только отдельные разрозненные куски, одинаково окрашенные все в те же призрачные лунные тона. Движение слитной звериной массы, со всех сторон сразу. Визг, рев и вой, и хищение звериных тел, в самом центре которого она оказалась и тоже наносит удары невесть откуда взявшейся в руке дубинкой. И рядом с ней орудует точно такой же дубинкой окровавленный Ренат с совершенно безумными глазами и с оскаленным ртом.

Потом — удивление, что она еще жива и бой еще продолжается. Собаки дерутся с собаками, кабанами и волками: это понятно. Но непонятно, почему они дерутся так долго. Ту дюжину псов, которая пришла с ними и которую Витек выстроил перед боем в ощетинившийся ненавистью полукруг, давно уже должны были смять и раздавить. Потом до нее доходит, что псов, которые бьются к ней спиной и прикрывают ее со всех сторон; не десять и даже не двадцать, а много больше. А потом она замечает выплывающий откуда-то сбоку плотный — на сей раз собачий — клин, на острие которого клацает направо и налево страшными челюстями могучая трехголовая собака. Вот, значит, как — проносится у нее в голове. Ум хорошо, а три — хуже. Слишком самостоятельно думают. И принимают гибельные для себя решения. Потому что волна ненависти вокруг не ослабевает. Потому что даже при том, что Цербер привел им на помощь всю свою стаю, на каждую «нашу» собаку приходится по две, по три чужих. Не считая волков. Не считая кабанов, крыс — и кто там у него еще в запасе.

Потом она услышала где-то на севере взрывы гранат— один, другой, третий. Потом, с перерывом, еще три. И следом заработал автомат. И тут у нее навернулись слезы. Потому что автомат был один. Значит, полез-таки. Один полез. Отзвонился Борисову, сбросил все данные, экипировался по полной и пошел умирать за компанию. Идиот чертов...

Последнее, что она еще помнила — как выдавливает глаза впившемуся ей в ногу волку, и как падает на другого волка Ренат, вцепившись одной рукой ему в горло, а другой заталкивает — чуть не по локоть — в пасть перехваченный у корня волчий язык. И как звучат где- то, совсем неподалеку, одиночные пистолетные выстрелы. Еще звучат...

***

— Так как же тебе все-таки удалось нас вытащить?

— А мне и не удалось. Вернее, удалось, но не мне.

— А кому?

— Да, понимаешь, я, когда уже все передал и совсем собрался, решил попробовать поставить астом — вдруг, думаю, до тебя докричусь. Или хотя бы нащупаю, где вы есть.

— И как, удачно?

— Как выяснилось, даже слишком. Поставил это я астом и вдруг вижу там что-то знакомое. Чуть не за ближайшим кустом. А я уже в это время в лес бежал, кстати. С выкладкой настолько полной, что, наверное, на всех колесниковских друзей хватило бы, если экономно распределять.

— И что такое ты там увидел?

— Не что, а кого. Знаешь, большую такую белую обезьяну...

— Врешь!

— Зуб даю. Я сам чуть на месте не рухнул. Думаю, эх ни фига ж себе! Если Колесник и с этими договорился, то все, кранты. Тогда и Борисов ничего не сможет. И никто ничего не сможет. Потому что они, конечно, Колесника используют, чтобы нам хребет сломать. А потом раздавят и Колесника со всем его вшивым воинством. Но — сама понимаешь, думаю я все это не вслух. Буквами думаю, чтобы йеть не прочел.

— А он?

— А он, как выясняется, и не думал от меня прятаться. И тут же начинает со мной в этом моем астоме переговариваться. И выясняется, Иришка, что им эта ситуация тоже давно не нравится. Местным, в смысле, йетям. Потому что тут, как оказалось, живет довольно крупная община болотников. Так вот, она им не нравится настолько, что они уже связались по этому поводу со всей своей братвой. Фэйри в это дело впутывать почему-то не стали. Он мне пытался объяснить, но ты же знаешь, как у меня с астомом. Короче говоря, они решили так: то, что делает Колесник, это нечто вроде раковой опухоли. Когда нормальные с виду клетки начинают размножаться с невероятной скоростью и приобретают при этом несколько иные, отличные от обычных качества. И угрожают существованию всего организма в целом. Этакая биолектика наоборот. Колесник за что боролся, на то и напоролся. И кроме него оказались у природы ревнители. Которым захотелось защитить ее от излишне рьяных защитников. — Так вот, кроме того, что они давно уже планировали акцию против Колесника и его партизанской братии, они еще и снабжали всех заинтересованных участников процесса — своих, разумеется, — оперативной информацией. И когда Колесник взял в плен лейтенанта Ирину Рубцову и задумал над ней надругаться, слух об этом прошел по всей Руси великой. И узнал об этом всяк сущий в ней йетюк. А дальше — угадай с трех раз, в которой из колоний йети этой новостью заинтересовались сильнее всего?

— Угадала с первого.

— Я почему-то так и думал. Так вот, они попросили у братьев-фэйри разрешения воспользоваться их, фэйрячими, телепортерами. И прислали сюда целую зондеркоманду. Это если не считать той, которая была уже к этому времени сформирована в местном обезьяннике. А этот придорожный йети как раз и был послан, чтобы меня перехватить. Чтобы я не пер поперед батьки в пекло, не лез на рожон — ну и так далее.

— Но, судя по тому, что я слышала...

— Ну, да, конечно. Стану я слушать какую-то инопланетную мартышку. Голова-то умная. Два верхних образования, не считая всякой прочей мелочи. Ну я и рванул. А когда ввязался, поздно уже было лазаря петь. Да, к тому же, у меня поначалу не так уж и плохо получалось. Я ведь к ним в тыл вышел, где они меня совсем не ждали. И кабанятника их, мальчонка такой белобрысенький, вырубил так, что он, наверное, до сих пор в сознание не пришел, бедолага. Очень я, понимаешь, злой был.

— А потом?

— А потом мне, конечно, туго пришлось. Порвали слегка. Но тут как раз подоспели йети. Они сперва пытались рассеять всю эту пакость в астоме, но зверье уже настолько осатанело, что хоть астом, хоть три раза артом — им по барабану. Тогда они двинули в рукопашную. Ну я тебе скажу, посмотрел я на них в действии. Хорошо, что тогда, на Волге, они все-таки были на нашей стороне. И хорошо, что все обошлось более или менее тихо. Потому-что больше на такое даже я смотреть не хочу.

— А дети?

— Нет, детей они не трогали. Они же умные. Они все понимают. Усыпляли, и все. Потом сдали мне. Без расписки.

— А Колесник?

— Вот тут промашка вышла. Его они тоже усыпили. Как нарочно, прямо у меня на глазах. Я только последний патрон из «магнума» выпустил, только за тесак схватился — гляжу, бежит через поляну этакий очкарик. И хорошо бежит. Будто на золотой значок ГТО. А за ним выскакивает с другой стороны той же самой поляны знакомая такая обезьяна. Я ему кричу — в смысле, не очкарику: «Ом! Не убивай его! Нам надо с ним...» Ну вот, собственно, и все, что я успел прокричать. Потому что другу твоему косматому на то, чтобы перемахнуть через поляну понадобилось ровно два прыжка — на всех четырех. Он, наверное, свой ГТО давно уже выполнил и перевыполнил. А через секунду мозги господина Колесника, ныне покойного, уже стекали по березе. Ох, я тебе доложу, и звук, когда с этакой силищей раскалывается черепная коробка. И — очки блестят вверху, на веточке...

— А что с Витьком? А Ренат? А эти двое, Дина и Дима? А Князь? А Цербер?

— Не слишком ли ты много, голубушка, вопросов задаешь? Тебе сейчас лежать надо. И отдыхать. А напрягаться — как раз не нужно. Да не волнуйся ты, все в порядке. От Ренатика тебе привет. Он, собственно, здесь же, за стенкой. И еще куча всяких приветов. Человеческих и нечеловеческих. А теперь спи. Выздоравливай. Завтра Борисов зайдет. Ругаться будет. Так что силы тебе очень даже понадобятся.

Content

Никита Велиханов День саранчи

Часть 1 ГОМЕЛЬСКИЙ КРЫСОЛОВ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть 2 БИОЛЕКТИКА

Глава 6

Глава 7