Наталия Басовская

Главные тираны и злодеи истории

Серия «История с Наталией Басовской»

Дизайн серии Александра Воробьева

© Басовская Н.И., текст, 2021

© Издательство АСТ, 2021

* * *

Древний мир

Эхнатон

Фараон – вероотступник

Эхнатон – фараон-загадка, фараон-легенда. Реформатор, еретик. Еще бы! Замахнулся на святая святых – религию! Бесстрашно вознамерился изменить ритуал. Даже сегодня, когда перемены сыплются как из рога изобилия, мы понимаем, что это был за поступок. И потому со времени появления египтологии ученые без устали спорят об Эхнатоне и не могут прийти к единому мнению.

Два года назад (Статья от 7 апреля 2002 года. – Здесь и далее прим. ред.) испанская газета «Эль Паис»[1] опубликовала огромную статью, которая называлась «Эхнатон – деспотичный фараон-еретик, предтеча Сталина». Новые открытия, говорилось в ней, ставят Эхнатона, считавшегося прежде неким мистическим пацифистом, на одну ступень с такими преступниками, как Гитлер и Сталин. Со Сталиным сравнил его известный британский историк-египтолог Николас Ривс, написавший в 2001 году книгу «Эхнатон – ложный пророк Египта». Но есть и другая крайность. Так, другой известный египтолог Артур Вейгалл, идеализируя Эхнатона, пишет следующее: «Уже 3000 лет он дает нам пример того, каким должен быть супруг, отец, честный человек. Он показал, что должен чувствовать поэт, в чем наставлять проповедник, чего добиваться художник, во что должен верить ученый и что должен думать философ».

А вот полярная оценка его деяний: «Увы, его собственная жизнь доказала, до какой степени его принципы были нежизненны». И это естественно – слишком велика, экстраординарна фигура! На самом деле споры вокруг Эхнатона будут продолжаться еще и потому, что с его именем связаны серьезнейшие и многолетние археологические изыскания, раскопки, расшифровка текстов. Появляются новые данные, возникают оттенки в воззрениях и суждениях – так или иначе фигура Эхнатона – одна из главных, наиболее привлекательных и значительных в египтологии.

Сразу после смерти Эхнатона преемники вычеркнули его имя из списка фараонов – еретику не место среди правителей страны! Он был тайно похоронен, место его захоронения неизвестно до сих пор. Но поистине «нам не дано предугадать, как слово наше отзовется». Чем ожесточеннее были попытки вытравить память о нем, тем более значимым и нужным становился он для истории. Результат оказался прямо противоположным. Мало о ком мы знаем сегодня так много, как об этом «еретике».

Его имя при рождении было Аменхотеп IV, он был преемником великого правителя Аменхотепа III[2], занимавшего престол более 60 лет. Эхнатоном он стал при проведении своей знаменитой религиозной реформы.

Это была середина XIV века до н. э. Подумать только! Прошло столько времени, но и сегодня эта фигура волнует воображение людей. Почему? Больше трех тысяч лет назад Эхнатон попытался совершить духовный и политический переворот в великой, можно даже сказать мировой, державе того времени. Египет, достигший в те времена пределов Евфрата[3] на севере и четвертого порога Нила на юге, захвативший Сирию, Палестину, Нубию, то есть расположившийся на двух континентах, был громадным образованием, которое удерживать тогдашними силами было очень трудно. Одной из главных проблем Эхнатона было сохранить это великое сооружение. Но как это сделать? Возможно, он видел выход в реформе, которую ввел. Поклонение диску Солнца, единому богу Атону, быть может, виделось ему актом единения, сплочения народа, актом укрепления и усиления государства?

Однако известно, что нет ничего более стабильного и консервативного, чем религиозные воззрения, которые коренятся в самых глубинных пластах сознания. Человек может принять другую религию под влиянием обстоятельств или собственных внутренних убеждений – народы отказываются от нее только в результате завоеваний, но тогда перестают быть теми, кем были раньше. После крещения Руси славяне еще столетия оставались язычниками. Самые кровавые и жестокие войны, как известно, – религиозные, люди идут на смерть, но не могут принять новую религию, ибо отказ от своих богов – самый страшный грех, страшнее смерти.

И все-таки поначалу казалось, что ему удалось невозможное. В стране введен новый официальный культ[4]. Построена новая столица, город Ахетатон (на месте, где потом возникнет арабская деревня Тель-Амарна)[5]. В Египте происходит подлинный переворот в изобразительном искусстве. Спустя многие столетия, в Новое время, возникнет термин «Амарнское искусство», которым обозначили эпоху высочайшего взлета культуры Древнего Востока. Чего стоит знаменитый скульптурный портрет жены Эхнатона, царицы Нефертити! Несколько вариантов ее изображений хранятся в лучших музеях мира, самое прекрасное из известных мне находится в Берлинском египетском музее. Нефертити – жена Эхнатона, ее имя переводится как «Прекрасная пришла». И действительно пришла – пришла на тысячи лет. Искусство обращается к Аристотелеву принципу подражания природе[6]. Если Нефертити действительно красива, передадим ее человеческую красоту, а не только ее высокое положение. Если дочери Эхнатона действительно худенькие, хрупкие, с очень тоненькими ручками – их такими и изображали.

Итак, Аменхотеп IV был десятым фараоном знаменитой XVIII династии. Ее родоначальником являлся Яхмос I, победитель гиксосов[7], которые на 130 лет повергли мощно расцветший Египет Среднего царства[8] в хаос и тьму. Яхмос с ними покончил, Египет еще более укрепился, и главным городом стали Фивы. Все преемники Яхмоса – Аменхотеп I, Тутмос I, Тутмос II, его вдова Хатшепсут и знаменитый завоеватель Тутмос III, при котором Египет и обрел свои окончательные границы, – все они почитали город Фивы как центр возрождения Египта, центр освободительного движения против завоевателей.

В итоге фиванские жрецы владеют немыслимыми богатствами, которые им везут отовсюду. В одной из книг я даже прочитала, что при Аменхотепе III жрецы получили четырнадцать тонн золота. Эту цифру нельзя воспринимать буквально, но она говорит о том, что они были самыми влиятельными людьми в государстве. Считалось, что именно жрецы своими действенными молитвами богу Амону, солнечному божеству, укрепляли могущество Египта. Реформа Эхнатона не подрывала представление о Солнце как о божестве, Эхнатон предложил лишь поклоняться не изображению, а самому диску, непосредственно природе. Но даже это испугало жрецов.

У Аменхотепа III было много жен, среди них были не только египтянки – ведь проблемы многоженства тогда просто не существовало. Тейя, видимо, любимая жена Аменхотепа III, стала матерью будущего еретика. Мы почти ничего не знаем о его детстве. Однако – поразительная удача – нам известно имя его учителя!

Его звали Аменхотеп сын Хапу[9]. Это был жрец, который дожил примерно до 80 лет – редчайший случай в древности. Склонный к мистическому восприятию жизни, он воспевал солнечный свет и тем явно повлиял на будущего Эхнатона. Жрец был целителем – на его могилу приходили паломники, спустя не один век после его смерти говорили, что там происходят чудесные исцеления. Вот такой учитель был у маленького сына царя. И это важно. Именно в детстве образуется та глубинная корневая система, которая прорастает в зрелости, давая густую крону. Перефразируя известные слова, можно сказать:

«Скажи мне, кто твой учитель, и я скажу тебе, кто ты». Известный французский исследователь и писатель Кристиан Жак[10] написал в 1990-х годах книгу «Египет великих фараонов». Вот в каком патетическом тоне он писал об учителе Эхнатона: «Его имя переживет века, в то время как имена его современников забудут. Его наследники – не памятники и не дети, а книги, знания, которые он записал… Магическая сила его писаний дойдет до читающего и наставит его на путь истинный». При Аменхотепе III жрец стал видным вельможей и, наконец, учителем будущего фараона. Известно, что он был еще и зодчим – тогда, в древности, было в порядке вещей такое разнообразие талантов и занятий.

Эхнатон (тогда еще Аменхотеп IV) стал правителем примерно в 15 лет. Сверх меры одаренный, он начинает жить и действовать не так, как принято. В первые годы своего правления он приказал построить в Фивах, в той самой традиционной столице, храм Атона, своего будущего божества. Вокруг храма разместили примерно сто изображений Аменхотепа, кое-какие из них сохранились, и все они были выполнены не по канону. На них Аменхотеп IV не колосс, не каменный идол, пугающий людей, как это было принято во времена ранней XVIII династии и тем более в эпоху Среднего царства. Это обычный человек, не атлет, телосложение его несовершенно: довольно узкие плечи, впалая грудь. Он напоминает интеллектуала – у него лоб мыслителя и, кроме того, подчеркнуто вытянутый назад череп. Необычную форму черепа наследовали и его дочери. Об этом много говорили и спорили. Есть версия, что это наследственная болезнь. Дело в том, что правители Древнего Египта выходили замуж и женились на своих близких родственниках. Кровосмешение могло привести к генетическим сбоям. Но все-таки окончательного вывода никто не сделал. Может быть, таков был художественный стиль или особенность приема мастера, отступившего от канонов.

Имя Аменхотеп расшифровывается как «Живущий правдой»[11]. Уже после постройки храма Атона жрецы явно забеспокоились – почему вдруг солнечному диску ставится храм, а не тому великому божеству Амону, которому Египет обязан своим процветанием? А это были только первые зарницы будущей революции.

На шестом году своего правления фараон принимает немыслимое решение покинуть столицу Фивы и сменить свое имя (а ведь имя фараона – это имя живого бога). Эхнатон (отныне это его имя, оно означает «Угодный Атону») берет с собой несколько тысяч людей, в том числе зодчих, ремесленников, каменотесов, и отправляется примерно за четыреста километров на север от Фив. И там, на восточном берегу Нила, он строит новую столицу, которую назвал Ахетатон – «Горизонт Атона». Как в XIX веке об этой столице стало известно археологам, отдельная история. Правда, рассказывают ее по-разному. Одни пишут, что некая египтянка полоскала белье в Ниле и нашла табличку, на которой увидела какие-то черточки. Зная, что белые люди покупают такие таблички, она продала ее. Черточки оказались клинописью. На табличке на арамейском языке[12] был записан текст международного договора между правителем Египта и хеттским царем.

Существует другой рассказ, еще более экзотичный. Женщина действительно полоскала белье, а кто-то из археологов или путешествующих белых туристов обратился к ней с вопросом. Ей чем-то не понравился «франк», так местные называли белых путешественников, и она швырнула в него табличкой.

В 90-х годах XIX века начались раскопки. Особо нужно отметить старания английского археолога Флиндерса Питри, который посвятил поискам многие годы. И наконец удача. Найдена та новая столица, которая была построена согласно воле и приказу фараона-отступника Аменхотепа IV. Она, как чудо в пустыне, как мираж, выросла стремительно, как по волшебству… и оказалась через тысячи лет раем для археологов. Потому что сразу после смерти Эхнатона был приказ жрецов Амона покинуть этот город, оставить его навсегда.

В одной из надписей, сохранившихся в Ахетатоне, фараон утверждает, что само Солнце своим лучом указало ему место для новой столицы. Город был гармоничный и красивый, но жизнь его была недолгой – пески сделали свое дело, они засыпали его, превратив в некрополь. И надолго, на тысячелетия законсервировали его. Это было отмщенье. Вы хотели вычеркнуть его насовсем, вы много сделали для этого, господа фиванские жрецы, но не думая, не предугадывая, вы донесли до нас невиданный объем информации именно об этом городе и о причине ненависти к нему.

Столицу, основанную по велению самого Солнца, Эхнатон поклялся никогда не покидать. Клятву свою он выполнил: он прожил в ней до конца своей жизни, более 10 лет. Там были сооружены прекрасные дворцы, созданы великолепные парки, построены загородные виллы. Жизнь била ключом, на большой рыночной площади кипела торговля – возник богатый, живой, активно живущий город. Именно в нем при раскопках помещения, которое, по-видимому, было мастерской скульптора по имени Тутмос, был найден всемирно известный бюст царицы Нефертити. Мастерская Тутмоса была разрушена, некоторые работы – разбиты, а Нефертити уцелела. Она лежала на земле лицом вниз. Возможно, скульптор, догадываясь, что сотворил чудо, положил ее так в надежде, что спасет ее.

Судя по изображениям и текстам, отношения Эхнатона и Нефертити поначалу были безупречными, даже идеальными – может быть, сознательно идеализируемыми. Сохранилось много барельефов с трогательными семейными сценами, что было нетипично для изображений фараонов. Во времена Среднего царства это были колоссы, холодные, с каменными лицами. А Эхнатон и Нефертити сидят на царском троне, на коленях у фараона дочь. На другом барельефе Эхнатон нежно целует одну из шести дочерей. Все это прежде было совершенно невозможно в древнеегипетском искусстве. Это уже ересь, которая, как это часто бывает, дала замечательные плоды, новация, которую встречают в штыки, а потом тысячелетиями восхищаются.

Эхнатон и Нефертити жили, видимо, хорошо. Ежедневно с восходом солнца начиналось богослужение, таково было строгое правило. Ни на одном изображении мы не увидели Эхнатона карающего, кого-нибудь вешающего, кого-нибудь бичующего. У прежних фараонов это было. А он – на колеснице с Нефертити, с детьми, и везде его сопровождает солнце… Солнечный диск изображался как диск с длинными лучами, кончики лучей – это ладони, которые ласково тянутся к людям.

По-видимому, один из мотивов его религиозной реформы, наивный и философский, – это попытка сблизить те народы, которые Египет покорил. Наивно, но приведем в переводе Б. А. Тураева, нашего замечательного востоковеда, гимн Атону, солнечному диску, который приписывается самому фараону: «В единстве своем нераздельном ты сотворил всех людей, всех зверей, всех домашних животных, все, что ступает ногами по тверди земной, все, что на крыльях парит в Поднебесье. В Палестине и Сирии, в Нубии золотоносной, в Египте тобой предначертано каждому смертному место его. Ты утоляешь потребы и нужды людей, каждому пищу свою, каждого дни сочтены. Их наречья различны, своеобычны обличья и нравы, и стать, цветом кожи не схожи они. Ибо ты отличаешь страну от страны и народ от народа». Это находится в явном противоречии с идеологией Древнего Египта эпохи Среднего царства. За 200 лет до Эхнатона Египет превратился в крупную державу. Именно тогда возник, можно сказать (правда, с некоторой оговоркой), египетский шовинизм. Только египтяне фигурируют в надписях того времени, только Египет, который называют «страной людей», представляет интерес. За пределами Египта – «страна песка», «презренная страна Куш», наконец, «страна золота» – золотоносная Нубия. Во времена Аменемхетов, Сети, целых династий Египет попирает мощной своей дланью и сильным войском все другие народы. И народы эти ценятся мало. В громадной для своего времени державе обеспечить спокойствие границ было трудно, почти невозможно, народы на окраинах – это скорее вассалы, которые платят дань египетскому фараону, боятся его власти, его силы. Как их объединить?

Эхнатон отступает от привычных идей. Шовинизм – это самое простое оружие. Во все эпохи эта примитивная идеология – самая популярная. Эхнатон избирает непопулярную. Вот эти солнечные лучи, видишь их? Они ласкают всех, люди могут быть разного цвета кожи, но все они должны жить вместе.

Но понравилось ли это его соплеменникам? Огромной части – нет. На кого же он все-таки опирался? Он нашел опору в служилой знати. Во все времена рано или поздно появляются такие люди – не аристократы, а люди, выдвинувшиеся по службе. В этом Эхнатона можно сравнить с Петром I. Эта новая знать, которая имела очень выразительное название – «немху», что значит «сироты», рассуждала так: «Пусть мы не знатны и нас называют сиротами, но мы богаты и имеем заслуги перед фараоном». Эхнатон окружил себя именно такими людьми. И они, конечно, верой и правдой ему служили. И очень быстро и легко потом изменили.

Есть еще малонаучная, но любопытная версия, объясняющая временный успех реформы Эхнатона. Согласно ей, этому поспособствовали события природные, как сказали бы мы сегодня, серия экологических катастроф, связанных с возможной гибелью острова Санторини (предполагаемой Атлантиды) в Средиземном море. Это в свою очередь вызвало страшные черные бури с сильнейшими ветрами. Солнце скрылось, черные тучи надолго закрыли его. Эхнатон мог объяснить это по-своему: значит, египтяне плохо молились Солнцу, надо молиться лучше, и оно вернется. А ведь даже короткое затмение солнца в древности и в Средние века вызывало чудовищную панику. Людям казалось, что наступил конец света. А поскольку в случае экологической катастрофы затмение могло длиться долго, то вполне возможно, что именно в это время реформа Эхнатона находила сочувствие народа.

Около десяти лет Эхнатон живет в своей новой столице – жизнь кажется безоблачной. Но умерла его вторая дочь по имени Макетатон, ей было 10–12 лет. Это и последующие события были подробно запечатлены в изобразительном искусстве. Барельефы, рельефы, изображения того времени – это как документальный фильм о семье фараона. Вот началась похоронная процессия – хоронят эту девочку, дошли до места захоронения, вот плакальщицы, Эхнатон и Нефертити охвачены горем, они заламывают руки, как обычные земные люди. Почему Атон, которому они молились так много и так усердно, допустил смерть безгрешного ребенка?

Именно после этих похорон что-то происходит между Эхнатоном и Нефертити. Разрыв? Они не живут вместе. Она переезжает в загородный дворец. Благодаря раскопкам, нам очень много известно о ее жизни там – тихой, мирной, довольно замкнутой. У нее был зверинец, куда она собирала редких животных, возможно, они развлекали ее. При ней жил мальчик, возможно, будущий фараон Тутанхатон. Впоследствии он сменит имя и отступит от реформы своего предшественника.

Что-то происходит… У Эхнатона появляется другая жена, Кийя, видимо, из простых, возможно, дочь кого-то из его служащих. Она красива. По-другому, чем Нефертити, но красива. Ее изображения сохранились. О ней много писал наш замечательный египтолог Ю. Я. Перепелкин. Между Эхнатоном и его новой женой очень страстные, близкие отношения. На ее могиле сохранилась эпитафия, которая напоминает мне «Песнь песней» Соломона[13]: «Буду слышать я дыхание сладостное, выходящее из уст твоих, буду видеть я доброту твою ежедневно, таково мое желание. Буду слышать я голос твой, да слышу я голос твой во дворце солнечного камня, когда творишь ты службу отцу твоему, Атону живому. Да будешь ты жить, как Солнце, вековечно, вечно». Едва ли эти слова могли исходить от кого-то, кроме Эхнатона. Нефертити отодвинута на задний план…

Были ли дети у Эхнатона от новой жены? Если были, то кто они? Не является ли Тутанхатон, будущий Тутанхамон, их сыном? Никогда уже на эти вопросы не будут найдены ответы. Потому что целое полчище грабителей прошло по гробницам Эхнатона и Кийи. Сам город Ахетатон не был разграблен, а гробницы, которые находились за пределами города, были разрушены и опустошены.

Закат жизни Эхнатона был достаточно грустным. Он разошелся с Нефертити, которая была явно его единомышленницей, реформа шла не очень успешно. Соседние народы, обласканные солнцем, должны были бы примкнуть к Египту, но восстают против египетского владычества. Неспокойно в Митанни[14], тревожно в Ассирии. На исторической арене появляется загадочный воинственный белокожий народ хетты, который пришел неизвестно откуда и ушел в никуда. Но прежде чем уйти, хетты наносят поражение египтянам.

Конец правления Эхнатона – это начавшийся развал великого государства. Как раз к этому времени относятся изображения Эхнатона с тростью. А ему всего 35 лет. Видимо, он не очень здоров, его фигура очень хрупкая, совсем тонкая. Возможно, его генетическая болезнь заметно прогрессировала. Иногда говорят о водянке головного мозга, называют и другие болезни, но ни одна версия не доказана, хотя, возможно, они и имеют право на существование.

Египет, эта почти мировая держава, начинает трещать по швам. Из-за его реформ в том числе. Реформа не помогла и, может быть, даже навредила. Особенно, как считают специалисты, и думаю, они тысячу раз правы, опасным шагом была отмена культа Осириса. Человек лишился загробной жизни, гарантированной каждому в Древнем Египте, бесконечной, счастливой. Раскопки в Ахетатоне показывают, что в маленьких хижинах, где жили простые люди, хранились тайком мелкие изображения былых богов и божков. Значит, было сопротивление не только жрецов, которые якобы организовали переворот и чуть ли не отравили и ослепили Эхнатона, – обычные люди тоже не приняли его новшеств.

Замечательная находка была обнаружена в Ахетатоне: вылепленная из глины маленькая колесница, в которую запряжена обезьяна. Ею управляет обезьяна-колесничий, рядом восседает мартышка. Это настолько похоже на карикатуру – выезд Эхнатона и Нефертити на богослужение Атону, – что можно представить, каким сильным было сопротивление его реформе.

Как ушел из жизни этот мятежный правитель, еретик-реформатор, мы не знаем. После него меньше года правил таинственный Сменхкара. Кто он такой, неизвестно. Затем – Тутанхамон, которого сменил чиновник, важный вельможа Эйе. Следующий правитель – некто Хоремхеб, генерал, начальник войск, правивший 27 лет, наложил табу на упоминание имени Эхнатона, вычеркнул из списков фараонов всех своих ближайших предшественников, прямо объявив себя наследником Аменхотепа III. Вот она, типичная попытка фальсификации истории. Он не знал, что будет такая наука археология, которая все поставит на свои места.

Дарий III

Последний из Ахеменидов[15]

Персидский царь Дарий III мало персонифицирован в историческом знании. Тексты античных источников созданы через несколько столетий после того времени, когда он жил и воевал против Александра Македонского. И писали древние именно об Александре. Противоположность характеров и судеб Александра и Дария безусловна. Причем Дарий интересует античных авторов лишь как деталь, необходимая для создания идеализированного образа завоевателя, оттеняющая величие Александра.

Как известно, историю пишут победители. Ахемениды не создали серьезной историографической традиции, которая сохранила бы их образы.

Но фигура Дария может быть названа знаковой и по иной причине. Он символ конца державы Ахеменидов, последний правитель из этой яркой династии. Он – воплощение внезапно обнаружившейся слабости изнеженного Востока перед более молодой европейской цивилизацией, перед Македонией, «проглотившей» эллинский мир и пришедшей в страны Востока.

Даты жизни Дария III известны – 381–330 годы до н. э. Царем он стал только в 336 году в возрасте 45 лет.

Дарий – представитель боковой ветви династии, основанной полулегендарным Ахменом и правившей к тому времени уже достаточно долго. В середине VI века до н. э. Кир II создал великую империю Ахеменидов. Их государство простиралось от долины Инда на востоке до Эгейского и Средиземного моря на западе. В ее состав входили Египет, часть Ливии, часть Балканского полуострова (север Фракии и Македонии), некоторые земли великой Скифии, Аравия. То есть это была гигантская мировая держава.

Ядро империи составляла территория современного Ирана. Более позднее слово «Иран» происходит от сокращения названия «Ариянам» – «Страна ариев». А Персия – греческий вариант древнего слова «парса».

Персы вышли на историческую арену на рубеже I–II тысячелетия до н. э. Они заселили современную иранскую провинцию Фарс, затем захватили древнее государство Элам, где жили племена, родственные дравидийским – коренному темнокожему населению Индии. А затем уже на эти земли пришли белокожие арии.

Дарий III – правнук царя Дария II, родившийся через 25 лет после смерти своего прадеда. Имя отца – Арсам, матери – Сисигамбис.

Первоначальную известность будущий Дарий III обрел под именем Кодоман. Как прославился этот человек? По легенде, когда Кодоману исполнилось двадцать лет, он отличился в поединке перед битвой. На глазах царя Артаксеркса он одолел богатыря из враждебного племени. Удивительно, что позже греки напишут о полной неспособности Дария к воинскому искусству.

Вообще, когда человек становится царем, многие доблести приписываются ему задним числом. Может быть, юный Дарий и правда победил в поединке, а может быть, и нет…

Зато не вызывает сомнений то, что он сделал успешную карьеру чиновника и стал сатрапом Армении. Сатрапии – это области внутри Ахеменидской державы. Начавший править в 522 году до н. э. Дарий I провел серию реформ, укрепивших целостность империи. Одно из важнейших его нововведений – территориальное административное деление. Сатрапы обладали всей полнотой административной, военной, судебной власти, чиновники назначались лично царем. Можно представить, каково было поведение сатрапов в реальности. Они истово служили персидскому царю, часто попирая любые нравственные нормы.

Одной из областей, или сатрапий, и была Армения – очень важная часть империи. Именно через этот северный район, граничивший со скифскими территориями, Ахемениды продвигались в Европу.

Сатрап Армении – должность значительная. Но нельзя забывать и о том, что Кавказ оставался для персов глубокой провинцией. В центрах персидской цивилизации – Персеполе, Вавилоне, Сузах, Экбатанах – об Армении мало кто слышал.

Что же позволило сатрапу этой далекой области взойти на персидский престол? Сведения об этом мы черпаем в основном из значительно более поздних греческих и римских источников.

Известно, что важную роль в возвышении Дария сыграл один из придворных – евнух по имени Багой, египтянин по происхождению. Сегодняшнее представление о евнухе только как о смотрителе гарема далеко от истины. Просто через гарем легче всего было приблизиться к особе властителя, установить с ним личные отношения – и так обрести политический вес. Неудивительно и появление при царской особе египтянина, а не перса: больше доверия вызывает тот, у кого здесь, в центре империи, минимум личных связей.

Багой был первым министром при персидском дворе. Ему удалось, действуя через придворного медика, отравить предшественника Дария, Арсеса, который был у власти всего два года. Показательно, что правление Дария началось с преступления, было отмечено цепью злодейств и пришло к абсолютно трагическому финалу.

Наверное, Багой, помогая Кодоману занять престол, полагал, что реально будет править он сам – опытный царедворец, а не сатрап, много лет проведший в провинции. Да и в натуре Дария III, несомненно, было что-то, позволявшее Багою строить такие планы, – некая непоследовательность и склонность часто менять решение.

И все-таки Багой просчитался. Новый правитель расправился с ним очень быстро, громко объявив его цареубийцей. А убийц, как известно, надо наказывать…

Заняв трон, Дарий III стал активно пользоваться благами своего положения. Он очень быстро пристрастился к утонченной роскоши. По словам античного историка Плутарха, Александр Македонский, захвативший шатер Дария после одного из сражений, нашел там сосуды, кувшины, тазы, флаконы для притираний, искусно сделанные из чистого золота, почувствовал удивительный запах душистых трав и других благовоний. Царская палатка изумляла размерами и убранством лож и столов. Видя все это, Александр посмотрел на своих друзей и сказал: «Вот это, по-видимому, и значит – царствовать».

У Дария была жена – красавица Статира, о которой Плутарх с детской наивностью, свойственной древним, пишет: «Красивейшая из всех цариц».

Их старший сын погибнет в сражении с македонским войском при Гранике[16], младший будет захвачен после битвы при Иссе, а на одной из дочерей женился Александр Македонский.

Богатства Дария были неисчислимы. Александр вывез из Персии такое количество золота, серебра, драгоценных камней, что для этого понадобились тысячи мулов и верблюдов. В пересчете на современные единицы измерения это были многие тонны сокровищ. Когда Александр начинал свой великий восточный поход, в его казне было 70 талантов. В Персии он обрел десятки тысяч. Так что напрасно в более поздние времена на Востоке искали богатства Дария. Персидский царь неплохо представлял себе масштаб доставшейся ему от предков державы. Он знал о географии значительно больше, чем, допустим, люди европейского Средневековья, которые, отправляясь из Франции на Восток, не имели ни малейшего понятия о том, где и на каком расстоянии находится Иерусалим.

Пока же с запада на восток двинулось войско Александра Македонского, воцарившегося в одно время с Дарием и через два года объявившего ему войну.

В ходе этого противостояния Дарий III совершил множество ошибок. Он, как и его предшественники, не без оснований очень боялся отца царя Македонии Филиппа. Это был сильный и грубый правитель, пришедший с севера покоритель Греции. Персы догадывались, что он готовит поход на Восток, и хотели его убрать. Филипп был убит – и вряд ли дело обошлось без персидского золота. Но кто мог вообразить, что еще больше надо бояться восемнадцатилетнего Александра, сына царя. Не было даже уверенности, что именно он станет преемником отца на троне.

Дарий III считал, что убийство Филиппа обезопасило империю от нашествия. К тому же в 335 году до н. э., за год до начала великого похода, Александр отозвал из Малой Азии своего лучшего полководца Пармениона. Дарий расценил это неправильно: он решил, что Александр на восток не пойдет. Сатрапы Малой Азии докладывали царю, что они изгнали Пармениона, и теперь все в порядке. Сатрап – он на то и сатрап, чтобы, создавая видимость бесконечной лакейской преданности господину, постоянно ему врать, тем самым его предавая. В данном случае сатрапы Дария обманывали его, чтобы он, опасаясь угрозы с запада, не начал укреплять побережье Малой Азии и не усилил свои позиции на их землях. Они утверждали, что все прекрасно. На самом же деле Александр вызвал к себе Пармениона именно для подготовки к походу.

А введенный в заблуждение Дарий бездействовал, хотя бежавшие из Греции враги Александра предупреждали его. Пребывая в великом заблуждении, Дарий самодовольно писал Александру:

«Ты успеешь постареть за то время, которое тебе понадобится для того, чтобы только пройти по моим владениям». Более того – он приказывал своим сатрапам непременно взять Александра живым, если он вдруг рискнет показаться в Персии. Захватить и доставить в Сузы[17].

Весной 334 года до н. э. Александр Македонский начал поход в Азию. Силы его казались очень небольшими в сравнении с персидским войском: около 30 тысяч пехоты и 4,5 тысячи конницы, в то время как у персов только в Малой Азии было 40 тысяч человек, а если понадобится, Дарий мог мобилизовать и 100 тысяч.

Македонцы переправились через Геллеспонт (древнегреческое название Дарданелл, пролива, разделяющего Европу и Азию). Первая битва произошла на реке Граник. Дарий в ней не участвовал. Войском командовал его лучший полководец – грек Мемнон, бежавший из Греции. Он вообще советовал не принимать немедленно сражения с Александром. Пусть молодой, горячий, энергичный македонец застрянет в пустынной Малой Азии. Разумнее было бы постепенно ослаблять его войско постоянными нападениями. Но эта умная тактика не была принята. И персы, имевшие численный перевес, потерпели при Гранике поражение.

Дарий потерял значительную часть войска. В бою погиб один из его сыновей, а также зять, сатрап Лидии и Ионии Спитридат, перед тем ранив Александра. Молочный брат Александра Македонского Клит отрубил Спитридату руку, когда тот едва не убил Александра. (Позже, во время похода, в глубинах Азии Александр насмерть поразил копьем Клита, дважды спасавшего его жизнь.)

Судя по всему, Дарий счел поражение своей армии не началом великой трагедии, а ошибкой, недоразумением. Он сделал ставку на типичный восточный метод ведения политической борьбы – подослал к противнику убийцу. Выбор его пал на Александра Линкесетийца, который командовал у Александра Македонского фракийской конницей. За убийство была обещана награда – тысяча золотых талантов и македонский трон. Александр Линкесейтиец был готов пойти на это преступление. Но некий схваченный македонцами персидский лазутчик под пытками выдал замысел Дария.

Командир фракийской конницы был взят под стражу. Александр не хотел широкой огласки этого события, не желая демонстрировать, насколько сложна ситуация в его войске. И сведения о предателе канули в Лету.

Дарий же, наверное, опять решил, что это случайность. Правда, у него была серьезная проблема – отсутствие военачальника. После смерти Мемнона выдвинулся другой грек, Харидем, изгнанный из Афин по приказу Александра. Он готов был возглавить войско. Но Дарий получил на него донос от сатрапов: он якобы готовил предательство. Как истинный восточный правитель, Дарий приказал на всякий случай казнить Харидема.

Идя на казнь, тот сделал предсказание, звучавшее примерно так: «Ты поплатишься за то, что ты сделал со мной, скорой потерей своего царства». Вероятно, это позже сочиненная легенда.

Но царство Дария действительно было обречено. Его держава трещала по швам. Дарий то принимал решения, то отменял их, он не был способен действовать стремительно, как его противник Александр Македонский.

Эти постоянные колебания позволяют историкам проводить далекие аналогии: Дария сравнивают даже с последним российским императором Николаем II.

Больше всего Дарий верил в колоссальную численность армии, надеялся на мощь своего огромного государства. Еще одну ошибку он совершил, когда лично возглавил войско. Почему он это сделал? Ему приснилась македонская фаланга. Это шесть рядов воинов с копьями разной длины, у последних копья пятиметровые. Такое построение было придумано отцом Александра Филиппом II. Во сне Дария фаланга была охвачена пламенем, Александр же прислуживает ему, входит при этом в храм и исчезает. Угодливые придворные сразу же истолковали этот сон как гарантию победы.

В 333 году до н. э. произошла битва при Иссе – в глубине Азии. И здесь Александр Македонский доказал, что не числом, а военным талантом, маневренностью и отвагой можно завоевать победу. Армия Александра двигалась к югу, в сторону Финикии. Узнав, что за ним может погнаться, придя с востока, несметное войско Дария III, Александр развернулся и пошел навстречу опасности.

Дарий, не бывший талантливым полководцем, сделал неудачный маневр. Его громадному войску требовалось огромное поле. Он же сам завел армию в тесное пространство в горах. Здесь и началась резня. Важно и то, что македонцы дрались более яростно. Персидское войско составляли насильственно согнанные люди, представители самых разных племен. Что им Дарий? За что они воюют? У них не было никакой идеи. А Александр внушал своим воинам: мы, просвещенные македонцы и греки, идем отомстить за былые обиды, мы несем в чужие земли великую культуру. Во время сражения Дарий был на боевой колеснице, и Александр рвался к нему, был ранен в бедро, но не остановился. Дарий же проявил малодушие, сошел с колесницы, которая не могла двигаться, потому что вокруг были одни трупы, вскочил на коня и покинул поле боя. Он поступил так первый, но не последний раз. Особенно поражает то, что он оставил свою семью: мать, жену, маленького сына и двух взрослых дочерей-красавиц. Все они стали пленниками Александра.

Через некоторое время Дарий обратился к Александру с письмом. Он предлагал мир, готов был сдаться на определенных условиях, разделив власть в империи. В пересказе одного из римских историков ответ Александра звучит так: «Ты с помощью Багоя убил Арсеса и захватил власть – несправедливо, наперекор персидским законам. Ты несправедлив к персам. Ты разослал неподобающие письма эллинам, призывая их к войне со мной. Ты отправил эллинам деньги, и твои послы подкупили моих сторонников и постарались разрушить мир, который благодаря мне воцарился в Элладе. Я победил в сражении, сначала твоих военачальников-стратегов, а теперь тебя и твое войско. И владею этой землей, потому что боги отдали ее мне. Я теперь владыка всей Азии. И когда в дальнейшем будешь писать мне – пиши как царю Азии, а не обращайся как к равному». В этой переписке отразилось грандиозное противостояние молодого лидера западноевропейского мира и последнего Ахеменида, который еще не сознавал своей обреченности. Борьба Дария и Александра – это очередная встреча Востока и Запада, которые то и дело происходят на протяжении мировой истории.

Восток и Запад сближаются, сталкиваются, в чем-то друг на друга влияют, и снова расходятся.

Дарий предложил Александру возвратить его семью за 10 тысяч талантов (это 260 тысяч тонн золота и серебра) и все земли за Евфратом. То есть он отдавал Сирию, часть Ирана, большую часть Малой Азии, Египет и Аравию. А еще он предлагал Александру свою дочь в жены в знак дружбы и союза. Когда принесли это послание, опытный полководец Парменион произнес знаменитую фразу: «Будь я Александром, я принял бы эти условия». И последовал не менее знаменитый ответ Александра: «Клянусь Зевсом, я сделал бы так же, будь я Парменионом. Но я Александр».

Он написал Дарию, что жениться на его дочери может и без его согласия.

Через некоторое время жена Дария умерла в плену при родах. И Дарий мучился вопросом о том, чей это был ребенок. По официальной версии, Александр содержал пленников в хороших условиях, даже не убавил количества их слуг, и относился к женщинам с должным уважением. Но для Дария это был жестокий удар.

Последнее решительное сражение состоялось при Гавгамелах – на реке Тигр, в сердце современного Ирана, недалеко от развалин столицы Древней Ассирии Ниневии. Дарий собрал несметное войско. Древние авторы пишут о миллионе воинов. Современные историки считают это большим преувеличением. Наверное, там было 100 тысяч. Против 40 тысяч у Александра.

У Дария было 200 колесниц, 15 слонов. В его войске сражались индусы, жители Бактрии и Согдианы, выходцы из Центральной Азии. Сейчас у всех них была причина для отчаянного сопротивления. Зная о предыдущих поражениях Дария и победах Александра, они не без оснований могли предположить, что македонец пойдет дальше – на их родные земли. В тот момент сам Александр не знал этого наверняка. Он еще не принял окончательного решения – двигаться дальше на восток или нет. Но, во всяком случае, на сей раз войско Дария сражалось более энергично, чем прежде. И неслучайно именно эта битва[18] отражена на одной из знаменитых древнеримских мозаик. Сейчас эта мозаика I века н. э. со стены в городе Помпеи находится в Национальном музее в Неаполе. На ней мы видим Дария – вновь на колеснице. Есть люди, склонные повторять свои ошибки. Казалось бы, Дарий убедился, что колесница не может двигаться среди многочисленных тел павших воинов и убитых животных. Но он, человек Востока, тяготеет к стабильности. Он знает, что царю положено сражаться именно так. И он опять держит боевой лук, который ему совершенно не нужен.

Александр же во время сражения проявил себя как талантливый полководец. Его сила не в луке или мече, а в способности думать и принимать решения. И Дарий снова бежит, Александр преследует его, но персидский царь укрывается в столице Мидии Экбатанах. Оттуда ему надо пробираться дальше на восток, чтобы собрать новые силы. У него еще есть шанс, если учесть огромные размеры его империи.

Понимает это и Александр. И устраивает погоню.

Дария сопровождают несколько сатрапов и греческих наемников, которые всегда дольше других сохраняли верность тому, к кому нанялись на службу. Один из сатрапов, по имени Бесс, дальний родственник Ахеменидов, объяснил окружению Дария, что этот дважды бежавший в пылу сражения человек не годится для спасения персидского царства. И предлагает в спасители себя.

Дарий низложен. Теперь ему не оказывают никакого почтения. Он жалкий, закованный в кандалы пленник. Когда же стало ясно, что Александр нагоняет беглецов, Дария просто зарезали. Видимо, это сделал лично Бесс, претендовавший на царскую власть. Интересно, что Александр, который во всем был великим политиком, приказал покарать убийц и оказать покойному Дарию III царские почести. С царями, полагал он, надо обращаться по-царски.

Потом появилась легенда, по которой Дарий, умирая, попросил поблагодарить македонского царя за то, как он отнесся к его семье, и пожал руку греку, который оказался рядом, чтобы тот передал рукопожатие Александру.

Через некоторое время Александр все-таки женился на дочери Дария и умер, когда она ожидала ребенка. Сразу же после смерти своего великого супруга она была убита, так что общему наследнику Дария и Александра править не довелось.

Судьба Дария III – это отражение судьбы великой империи – грандиозного, яркого, но очень кратковременного государственного образования. Кстати, жизнь империи Александра Македонского оказалась еще короче.

На месте центральных владений Дария образовалось государство Селевкидов, которое возглавил один из преемников Александра Селевк. Оно стало ядром нескольких будущих империй, сменявших друг друга. Как известно, все тленно в этом мире.

Марк Юний Брут

Жизнь в плену имени

Никто не знает наверняка, была ли действительно произнесена фраза «Et tu, Brute (лат.)». Но человек, к которому она якобы была обращена, знаменит невероятно. Чем знаменит? Убийством. Вместе с другими заговорщиками он 15 марта 44 года до н. э. участвовал в убийстве Гая Юлия Цезаря и лично нанес ему один из ударов. Это сомнению не подвергается.

При этом находятся авторы, которые по сей день идеализируют Юния Брута, видят в нем гуманиста и идеалиста. Убийца-идеалист – довольно странное сочетание! Защитники Брута заявляют: «Данте поместил его в девятый, самый страшный круг Ада, наверное, потому, что выступал за монархию и для него Цезарь был очень дорог». Вряд ли это правильно. Мы скорее должны доверять гуманистической интуиции Данте.

Марк Юний Брут (85–42 годы до н. э.) родился в семье плебейского рода. В Риме I века до н. э. это уже не означало низкого происхождения. Просто его далекие предки были из плебеев времен позднеродовой аристократической республики, во главе которой стояли, по существу, племенные вожди, именовавшие себя царями.

Отец – тоже Марк Юний Брут. У римлян было принято, чтобы имена повторялись, Юний означало чаще всего «младший».

Рим переживал страшные времена – эпоху гражданских войн. Римская республика, которая перестала быть дееспособной как государственный механизм, тем не менее прожила еще долго.

Поверить в ее уход было невозможно. Но объективно она уходила. И шла борьба за власть. Когда Бруту было около 7 лет, его отец погиб в войне, вспыхнувшей после смерти Суллы[19].

Это не была гибель в бою.

Отец Брута – заметный человек, сенатор, сторонник сенатской республики. После смерти Суллы, с окончанием его кровавой диктатуры, появился шанс вернуться к былой аристократической республике. А очень многим новым силам, прежде всего войскам и полководцам, это было вовсе не выгодно. И считается, что Помпей – один из полководцев, которые боролись за власть – подослал к Бруту-старшему убийц. Они настигли сенатора на Эмилиевой дороге[20], близ долины реки По на севере Италии. Мальчик вырос в ощущении ненависти к Помпею, предательски убившему его отца.

Мать Брута – Сервилия[21], развратная женщина. Для той эпохи очень характерная фигура. Такой статус был в это время в Риме весьма распространенным. Это, конечно, осуждалось, но не слишком. В молодости Сервилия – любовница самого Гая Юлия Цезаря. Расставшись с Цезарем, она пользовалась, как и многие другие дамы, свойствами его натуры. Он старался расставаться, как мы сейчас говорим, по-хорошему. Считается, что Сервилия выпрашивала у него разные ценные подарки. Сначала он дарил ей ценные жемчужины, но по мере того как росли его возможности, росли и ее претензии. И он начал да рить ей дома, конфискованные у врагов отечества. Появился у Брута и отчим – Децим Юний Силан, человек, видимо, хороший, доброжелательный, нисколько мальчика не угнетавший. Однако он ни в каком смысле не мог дотянуть до героизированного образа погибшего знаменитого отца.

Эту нишу занял другой персонаж. И это очень важно. Образцом, сопоставимым с покойным отцом, стал для Брута дядя – сводный брат его матери, Марк Порций Катон-младший[22], со временем получивший прозвище Утический. (Утика – место его будущей гибели.) Идеал образцового римлянина, почти боготворимый в этот жестокий век. Бескорыстен, отважен, честен. Вошел в пословицы. Например: «Один свидетель – не свидетель, будь это хоть сам Катон». Или «Я усомнился бы в какой-то новости, даже если бы об этом рассказал сам Катон». Это целая характеристика. Мать, мало интересовавшаяся воспитанием сына, отдала его дядюшке. А разница в возрасте между дядей и племянником была всего девять лет. Так что Марк Порций Катон-младший сделался для мальчика кем-то вроде старшего брата. Конечно, образ порядочного человека, любящего родину, повлиял на юношу, потому что был воплощен в лице живого, близкого человека.

Тянуться к идеалу, связанному с родом, – исконно римское свойство. Известно, что в каждом достойном римском доме непременно было особое помещение, где стояли статуэтки богов ларов[23], символизировавшие предков. Культ предков свойствен Риму, как всякому традиционному обществу, которое несет на себе отпечаток родоплеменных отношений.

Старший друг Брута Катон был стоиком. Что это означает? Он полагал, что добродетель – высшее благо для смертного. Мальчику внушалось, что надо быть добродетельным, таким же честным, таким же благородным, как отец, и желательно так же героически погибнуть, чтобы оставить прекрасный след в истории. Брут получил классическое римское образование, которое предполагало изучение нескольких языков, основ истории, астрономии, математики. Преобладало филологическое направление. Завершал он учебу в Афинах, в Греции, которую очень любил.

О Греции говорили так: завоеватель, который покорил завоеванного. Греция была формально завоевана Римом, но греческое ядро оказалось в основании буквально всех римских культурных достижений.

Для Брута Афины – родина идей демократических, республиканских, идей того замечательного общественного устройства, которое в тот момент в Риме пошатнулось. Среди его идеалов такие люди, как Демосфен[24], в свое время боровшийся до последней секунды жизни против македонского завоевания, готовый умереть за свободу Греции.

В 60-х годах I века до н. э. Брут, которому было около 25 лет, путешествовал по Греции, посетил Дельфы[25], побывал на островах, а ведь каждый греческий остров – это бывший полис, свободное государство, гражданская община. И эти идеи там жили. Он ими напитался с юности.

А в это время в Риме формируется первый Триумвират. Союз трех правителей – Цезаря, Помпея и Красса, видных политиков и честолюбцев. Понятно, что такой союз прочным быть не может.

На устах у этих троих одно – Республика, Отечество, счастье народа. В глубине их сознания другое. Пришло время – и Сулла это доказал – установить единую, прочную, централизованную власть. Разумеется, чтобы «спасти страну». Все, кто рвется к власти, непременно «спасают страну» и «защищают народ».

Впрочем, объективно триумвиры были правы. Республиканские механизмы уже не работали. Пока Рим был маленьким городом-государством, маленьким полисом, даже когда он охватывал только Италию, республиканское управление оправдывало себя. Но когда Рим стал мировой державой, государством, простирающимся от долины Тигра и Евфрата через Северную Африку, Балканский и Апеннинский полуостров до Галлии (будущей Франции), делать вид, что это – единая гражданская община, нереально. Есть предел управляемости.

Однако доказать это римлянам очень трудно. Единовластия они не принимают. Правители в те годы занимали республиканские должности: консул, претор[26]; даже император – это только почетное военное звание. Они скрывали, что готовы были стать единоличными правителями. Слишком кровавый след оставила диктатура Суллы. Хотя диктатура – это тоже республиканская магистратура. Диктатор – должность в системе римского республиканского правления, его назначают в минуты крайней опасности.

Вернувшись в Рим, Марк Юний Брут оказался в очень сложной ситуации. Его имя не было пустым звуком ни для Помпея, ни для Цезаря. А его искренние республиканские идеи были им глубоко чужды. И вот его первое соприкосновение с Цезарем, не прямое, но судьбоносное. Некий человек, арестованный в это время в связи с заговором против консула Помпея, называет среди причастных молодого республиканца Марка Юния Брута. Его жизнь в реальной опасности. Тем более Помпей прекрасно знает, что у молодого человека есть основания ненавидеть его за смерть отца. Появился прекрасный повод на всякий случай убрать его из своей жизни.

Но мать Брута, Сервилия, хотя и мало занималась сыном, на сей раз бросилась к Цезарю и стала просить заступиться за него. И Юлий Цезарь спас юношу, жизнь которого висела на волоске.

Брута не тронули, но отправили с дипломатической миссией прочь из Рима, на Кипр. Переговоры он провел неплохо, ничего особенного не достиг, но в целом с делом справился.

В 51 году до н. э. Брут встречается с Марком Тулием Цицероном, гениальным римским оратором, замечательным писателем, талантливым человеком, заслуженным, уже немолодым, значительно старше Брута. Сначала они встретились в Киликии (на территории современной Турции), где Цицерон был наместником, то есть самым влиятельным человеком. К нему обратился его лучший друг Аттик, с которым он постоянно переписывался и попросил поддержать молодого человека Марка Юния Брута, у которого есть какие-то просьбы. После знакомства Цицерон отметил в своих записках: «Он мне надиктовал целую записную книжку своих просьб».

К тому времени тридцатилетний Брут начал политическую карьеру и приобрел некоторую известность. Выступал с речами. Писал кое-какие литературные труды. Все это очень по-римски, так вели себя многие люди его круга. Выступил с несколькими речами на судах и был замечен. Не более того.

Цицерон его принял и ужаснулся. Он обнаружил, что этот милый молодой человек, за которого просил его лучший друг, – злостный тайный ростовщик. Он под псевдонимом давал деньги в рост, причем под 48 %! Цицерон возмутился, сказал, что с таким человеком не хочет иметь дела. Те, кто пытается идеализировать Брута, конечно, бывают смущены этим обстоятельством и пытаются даже оправдать его дурной наследственностью со стороны матери, которая, как известно, всегда была корыстна.

А Цицерон и Брут тем не менее позже станут друзьями и политическими соратниками. Жизнь неоднозначна, и в черно-белые цвета ее не покрасишь.

Семейная жизнь Брута была по-римски достойной. С первой женой, Клавдией, он прожил недолго и быстро развелся. А затем женился на дочери того самого дядюшки, идеального римлянина Катона, который погиб в 46 году до н. э. в Утике, осажденной войсками Цезаря. Свою вторую жену, по имени Порция, Брут любил всю жизнь. Между ними были нежные и в этом смысле уже не римские отношения.

Брут жил в страшном мире гражданских войн: горы трупов, безжалостная расправа с врагами. Как будто много-много Варфоломеевских ночей подряд. Незадолго до этого Сулла сделал великое кровавое открытие – проскрипции. Объявлялись списки врагов, убивать которых считалось хорошим и полезным делом. Причем надо было еще и принести голову убитого, в прямом, физическом смысле слова. Это страшно.

Поощрялись доносы. За них платили. Доносительство не только не унижало человека, но, напротив, возвышало его.

Итак, идет гражданская война. Теперь между Помпеем и Цезарем – двумя оставшимися триумвирами (Красс погиб в военном походе на Востоке). На устах обоих противников – Родина, Рим, республика, порядок, благо граждан.

Помпей считается сторонником возрождения аристократической республики, он за то, чтобы вся реальная власть была у сената. Он даже в какой-то мере готов был на это пойти. Цезарь представляет себя ставленником народа (конечно, в римском смысле этого слова). И народ его любит. Даже люмпены на его стороне.

10 января 49 года до н. э. Цезарь переходит реку Рубикон и идет на Рим. Звучит его знаменитое Alea iacta est (лат.) – «жребий брошен». Помпей бежит в Грецию, собирает войска.

В такой момент любой человек, желающий в дальнейшем быть кем-то в Риме, в его политической инфраструктуре, должен сделать выбор. Позже его обязательно спросят, с кем он был. Предстоит такой выбор и молодому Бруту.

И он делает в каком-то смысле удивительный выбор.

Он становится на сторону Помпея, считающегося убийцей его отца. С самим собой он договорился очень легко – убедил себя, что для настоящего римлянина Родина превыше всего, даже памяти отца. А во имя Родины надо поддержать Помпея, который ратует за традиционную аристократическую республику. Но в военном отношении ставка, сделанная Брутом, оказалась неправильной. Помпей не был талантливым полководцем. Хотя у него случались победы, но над кем? Его удел – разделаться с пиратами в западной части Средиземного моря. Но как военный стратег и тактик, командуя боем и выбирая позицию, он уступал Цезарю. Это проявилось 6 июня 48 года до н. э. в знаменитой битве при Фарсале, в Греции, где победил именно военный гений Цезаря.

Помпей бежал на остров Лесбос, потом в Египет и там был убит по распоряжению юного египетского царя Птолемея[27], считавшегося до этого его другом. Такова гражданская война! Сегодня друг – завтра убийца. Сегодня заклятый враг – завтра друг.

По преданию, Цезарь сказал о Бруте: «Этого не убивать». Видимо, любил Сервилию. Ведь она уже однажды спасла жизнь своего сына, попросив Цезаря его защитить.

К тому же Цезарь был убежден, что мужчина, воин, римлянин может принимать самостоятельное решение. И порой прощал врагов. Он был в этом оригинален. Другие просто рубили головы всем, кто сражался против них.

В общем, Цезарь обнял Брута и сказал: теперь будем вместе! И Брут согласился, пообещал служить Цезарю.

Победивший Цезарь стал реальным правителем Рима и назвался, как и Сулла, диктатором. Без ограничения срока пребывания на должности. А по законам Древнего Рима срок должен быть установлен. Ведь диктатор назначался, избирался сенатом в связи с какой-то опасностью. Когда Цезарь превратился в бессрочного диктатора, это встревожило его былых сторонников, защитников истинной республики. Они поняли, что дело идет к монархической власти.

До гибели Цезаря оставалось четыре года, до утверждения в Риме единоличной власти – около двадцати лет. В 27 году до н. э. установится единоличная власть Октавиана, который потом получит прозвище Август. Принципат[28] – это такая стыдливая монархия, монархия в республиканских одеждах.

А пока противники установления единоличной власти (а их было еще очень много) вдруг увидели в лице Брута, прощенного и обласканного Цезарем, попавшего в его ближайшее окружение, потенциальную силу, знамя для свержения диктатора.

Можно сказать, к нему взывали – убей Цезаря! Убей Цезаря!

Почему? Брут оказался в плену собственного имени. В далеком и легендарном VI веке до н. э. в Древнем Риме был некий Брут, который изгнал последнего римского царя по прозвищу Тарквиний Гордый.

Причем служил этот Брут трибуном целеров, то есть состоял в личной охране царя, командовал его гвардией. Предал. Изгнал.

Древний Брут патриархальных времен – римский идеал, весьма своеобразный. Его сыновья были замешаны в каком-то заговоре – он приказал их казнить и лично присутствовал при казни. Чудовище, а не идеал! Но такова римская психология.

Придя к власти, Цезарь вел политику милосердия к врагам. Он не казнил былых противников, не мешал им даже делать карьеру. И в этом смысле он был уникален. Что его и сгубило.

Враги его говорили: надо убить Цезаря, чтобы снова древний сенат решал все. Пусть все будет как вчера. Это называется социальный идеал, обращенный в прошлое. Он недостижим. Но крови всегда проливается очень много, прежде чем люди поймут, что воплотить это уже невозможно.

Брут получал анонимные письма, в которых его убеждали: ты Брут, значит, ты должен, обязан уничтожить Цезаря. Его спрашивали: ты хочешь, чтобы твое изображение было покрыто черным платком? Имелись в виду изображения предков, стоявшие в римских домах. Черным платком покрывали фигуры тех, кто совершил дурные деяния. А римлянин очень заботился о том, каким он останется в памяти будущих поколений.

Пламенный республиканец Цицерон вел переписку с Брутом, в которой много говорил о том, как это было бы прекрасно. Не хотел ли великий оратор сам возглавить новое государство?

За республику выступал и сблизившийся с Брутом Кассий Лонгин – яркая личность, талантливый полководец, философ.

На Брута постоянно оказывалось давление. И он оказался постепенно втянут в заговор.

Цезарь не мог не знать о заговоре. Но он был фаталистом: чему быть – того не миновать.

Несмотря на многочисленные предупреждения и даже предзнаменования, он отправился в сенат в роковой день 15 марта 44 года. Там, у статуи его былого соперника Помпея, на него набросились заговорщики. У них была идея – пусть каждый нанесет удар, чтобы не было единоличного убийцы Цезаря. Они кололи и резали его кинжалами; он сначала пытался уворачиваться от ударов, даже отражать их с помощью заостренной палочки для письма… У него не было охраны. Он этого не хотел. Сохранял образ человека, близкого к народу. Наверное, у него нашлись бы защитники, но все произошло слишком быстро. Соратника Цезаря Марка Антония, который обязательно бросился бы в драку, специально отвлекли.

По легенде, когда Цезарь увидел лицо Брута, он сказал: «И ты, Брут!», закрыл голову краем одежды и перестал сопротивляться. Красиво! Было или не было, мы никогда не узнаем, но в этой формулировке люди отразили свое отношение к самому подлому и низкому предательству.

И вот диктатор мертв. Брут и его ближайший соратник по заговору Кассий победили. Есть версия, что Брут, приподняв окровавленное оружие, меч или кинжал, прокричал одно слово: «Цицерон!» Это могло означать: это ради тебя, великий республиканец!

Действительно, Цицерон сначала был в восторге. Он думал, что начнется стремительная деятельность по возрождению республики. А Брут и Кассий медлили, теряли время. Народ не выразил никакой радости по поводу убийства Цезаря, тем более что Марк Антоний немедленно добился оглашения завещания. Цезарь завещал каждому гражданину Рима существенную сумму – 300 сестерциев[29]. Подарил городу свои великолепные сады, приказав сделать их общественными. Люди вздрогнули. Зачем было такого убивать? И чем будет лучше тот, кто придет ему на смену?

Под флагом борьбы за славу Цезаря, за отмщение, за память выдвинулся Марк Антоний. Он организовал пышные похороны. Как ни удивительно, тогда, до нашей эры, действовало то же правило, что и в новейшее время: смотри, кто возглавляет похороны, – догадаешься, кого прочат в новые начальники. Брут и Кассий оказались без опоры, без почвы под ногами.

Уже 12 апреля 44 года до н. э. они покинули Рим и отправились в Грецию. Греки устроили им торжественную встречу. И бывшие заговорщики на минуту, наверное, встрепенулись. Все будет замечательно! Возродим республиканский Рим, войдем в Историю героями!

Не получилось. Войско, правда, собрали быстро. Под их властью оказались Греция, Македония, Адриатическое побережье. Цицерон посылал воспламеняющие письма, в которых призывал к действию! Но в декабре 43 года до н. э. он был убит по приказу Марка Антония.

Наконец, 3 октября 42 года до н. э. состоялось решающее сражение при Филиппах между войсками Антония с одной стороны и Брута и Кассия – с другой. Силы были относительно равны. Но победил Антоний.

Оказавшись проигравшими, Брут и Кассий превратились из героев в простых убийц. И они оба покончили с собой. Брут бросился на меч, который приказал держать рабу.

Так он оказался в Дантовом Аду – дважды спасенный Цезарем, больше других им обласканный – и принявший участие в его убийстве. В «Божественной комедии» мы видим его в девятом, самом страшном кругу:

Вот Брут, свисающий из черной пасти.

Он корчится и губ не разомкнет.

Это пасть Люцифера, рядом с Иудой. Грустная судьба!

Октавиан Август

«Первый среди равных»

Император Август, чьи годы жизни – 63 до н. э. – 14 н. э., рубеж дохристианской и новой эры, – человек многоликий.

В памяти человечества он – великий правитель вечного Рима, который оставался у власти в течение 40 лет. Сам Октавиан считал, что покончил с гражданскими войнами. В определенном смысле это так. Но до этого он принимал в них активное участие. При Августе утвердилась новая форма политического правления, которая получила название принципат.

Это монархия в республиканских одеждах. Она театральна, как многое в жизни Октавиана.

Его незаурядный актерский талант давал потрясающие политические результаты. Но Октавиан Август – это не только политик, получивший необъятную власть. Его правление – истинный золотой век римской культуры. Это времена Горация, Овидия, Вергилия. Лучшим другом Августа был Меценат, имя которого стало нарицательным и сегодня означает – покровитель искусств.

Об Октавиане Августе написано много. В 2001 году в Петербурге вышла книга В. Н. Парфенова «Император Цезарь Август. Армия, война, политика», в 2003-м, в серии ЖЗЛ – переведенный с французского труд П. Меродо «Август». Посвящены ему и многие страницы работ Е. В. Федоровой «Люди императорского Рима» и «Императорский Рим в лицах». Писали о нем и римские историки: Сенека, Светоний, Аппиан, Плутарх. Один из самых значительных документов эпохи – «Перечень деяний божественного Августа, при помощи которых он подчинил весь мир власти римского народа, и тех затрат, какие произвел он в пользу государства и народа римского», составленный им самим. Оригинал этого текста не сохранился, а копия найдена в XVI веке на месте древнего города Анкиры, нынешней Анкары.

Чрезвычайно богата и иконография Августа. Его многочисленные скульптурные портреты мало отличаются один от другого. Запоминается его тонкое лицо, которое не назовешь открытым. И в облике его, и в поступках есть что-то лисье.

В конце II века до н. э. Римская республика умирала. Политическая система в огромном государстве одряхлела и перестала быть эффективной. Когда Рим умещался в пределах Лацио – небольшой области в центре Италии, республиканская система управления была весьма действенной. Но потом власть Рима распространилась на всю Италию, а затем и далее, республиканские органы управления стали давать сбои. Может ли выполнять свои функции народное собрание – управлять страной, раскинувшейся от Испании до Малой Азии? От него оставалось только имя.

У Августа были ярчайшие предшественники и не менее заметные соперники. Великий полководец Марий около пяти лет удерживал власть; кровавый злодей Сулла назвался диктатором без ограничения срока, но пробыл у власти всего три года. Помпей – сильный, волевой человек, старавшийся соблюдать республиканские законы, погиб в политической борьбе. Хитроумный Гай Юлий Цезарь достиг, казалось, абсолютной власти, но монархом не стал и был убит заговорщиками, оставаясь диктатором в республиканских одеждах. Даже пламенный Антоний, физически мощный человек, отважный воин, громогласный оратор, решительный, склонный к авантюризму, не сделался первым реальным монархом Древнего Рима. А стал им тихий, незаметный поначалу, Гай Октавий. Такое имя дали ему при рождении.

Какова разница между диктатором и монархом? Диктатура входит в систему римских республиканских магистратур (должностей). Диктатора в случае опасности для государства назначали консулы по решению сената на шесть месяцев. Так было во времена республики. Но уже в I в. до н. э. и Сулла и Цезарь, ставшие диктаторами, нарушили закон и закрепили за собой власть пожизненно. Изобретенный Августом принципат тоже не соответствовал римским законам. В древности существовала должность принцепса сената. Это был, как правило, самый пожилой, уважаемый сенатор, который первым высказывал свое мнение в дискуссии. Такая позиция имела характер Ad honoris (в буквальном переводе – «ради чести»). И эту должность Август использовал для получения неограниченной власти.

Он родился 23 сентября 63 г. до н. э. в Риме. Отец его, Гай Октавий, происходил из рода Октавиев. Его мать, Атия, была племянницей Юлия Цезаря.

Со временем вокруг рождения Гая Октавия возникли различные предания. Якобы его отец Октавий опоздал на заседание сената и стал просить извинения, объясняя, что на рассвете у него родился сын. Тогда один из сенаторов, Фигул, пифагореец и знаток астрологии, спросил, в котором часу, в какую минуту это произошло, в каком положении было солнце, затем задумался и изрек: «Это будущий властелин Вселенной».

Мать воспитывала Гая Октавия в строгости и простоте, как велели старинные римские обычаи. Мальчику дали традиционное для человека его круга образование, включавшее знание языков, римской истории, основ математики и музыки.

Родители старались, чтобы сын чаще бывал в обществе Юлия Цезаря, которому приходился внучатым племянником. Им удалось даже на некоторое время отдать мальчика в дом к этому замечательному родственнику. Гай Октавий, тихий, усердный, умевший держаться с достоинством, понравился Цезарю. Он всегда нравился тем, кому хотел. Было в его характере что-то от грибоедовского Молчалина. За год до своей смерти Цезарь взял внучатого племянника в один из своих военных походов. А сразу после убийства великого диктатора, не имевшего законных сыновей, обнародовали его завещание: он объявил девятнадцатилетнего юношу своим приемным сыном и наследником. К тому же Октавий был женат на племяннице Юлия Цезаря. Великий правитель Рима оставил родственнику три четверти своего состояния. Четверть предназначалась для раздачи денег римскому народу.

Известие о смерти Цезаря застало Гая Октавия вне Рима. Он находился в Аполлонии (город на территории современной Албании), где были собраны войска Цезаря, предназначавшиеся для похода на Восток, в Парфию. Гай Октавий поспешил в Рим, где он на тот момент не пользовался никаким влиянием. Деньги Цезаря перенесли в дом к Марку Антонию, который выступал в роли духовного преемника Цезаря, устроил торжественные похороны, обещал хранить его память. Вдова Цезаря не возражала против того, чтобы деньги попали к Антонию, а тот вовсе не собирался отдавать их юному Октавию. Люди во все эпохи трудно расстаются с деньгами.

Но Октавий нашел выход из положения. Он сделал эффектный театральный жест. Продав часть того, что ему все-таки удалось получить, он от имени Цезаря организовал раздачу денег народу. Население Рима можно назвать очень пестрым, было там и немало нищих. Поступок Октавия пришелся им по душе. Он был замечен.

Юноша тем временем оформил свое усыновление и получил новое имя – Гай Юлий Цезарь ан Октавиан. «Ан» в римской традиции означает, что он перешел из рода в род. Из рода Октавиев – в род Юлия Цезаря. А Юлии, по легенде, вели свое происхождение от Марса и Венеры.

Так началась политическая карьера Октавиана. Но у него не было покровителя. Выбор молодого человека пал на великого оратора и публициста Марка Тулия Цицерона. В тот момент Цицерон был злейшим врагом Марка Антония и яростно обрушивался на него в своих речах. Цицерон убеждал публику, что искренне хочет спасти старую, добрую Римскую республику. Конечно, в глубине души он тоже хотел власти, но власти в республиканских одеждах.

У Цицерона появилась идея использовать приемного сына Цезаря Октавиана, тем более что тот был явно неглуп.

У юноши имелись все основания биться за власть. А потом немолодой, многоопытный политик Цицерон рассчитывал его отодвинуть. Он просчитался, и в итоге это стоило ему жизни.

Возраст Октавиана не позволял ему занимать ключевые должности. Но Цицерон добился, чтобы в 43 году до н. э., всего через год после убийства Цезаря, сенат разрешил юноше на 10 лет раньше положенного стать консулом. В эти годы римляне сами нарушали свои законы. Здание республики рушилось, и спасти его было уже нельзя.

Доводы Цицерона были таковы: зрелые мужи допустили множество злодейств. Например, во времена Суллы публиковались списки осужденных (проскрипции), и каждый имел право убить попавших в них людей. На смену прежним политикам должен прийти новый, юный и незапятнанный, а именно Октавиан. Став консулом и получив право управлять войском, Октавиан сразу же вступил в союз с Марком Антонием. Чтобы сблизиться с ним, Октавиан выдал за него замуж свою сестру Октавию, которую за добродетель и благородство уважал весь Рим. Ради брата она согласилась стать женой развратного и грубого Антония.

Заручившись поддержкой патриция Лепида, Октавиан и Антоний создали то, что вошло в историю под названием Второй Триумвират. Три сильных политика взяли на себя ответственность за судьбу государства на ближайшие пять лет. Первый Триумвират составили в 60 году до н. э. Цезарь, Помпей и Красс.

Теперь, в 43 году до н. э., Октавиан, Антоний и Лепид не без труда и борьбы поделили римские провинции и приняли решение вернуться к страшной системе проскрипций.

Составлялись списки людей, «опасных для государства». В XVIII веке, в годы Великой французской революции, их назовут «врагами народа». Этот термин позже перекочует в советскую политическую практику.

Когда появились списки «опасных для государства», в Риме началась вакханалия. Масштабы политических убийств превзошли кровавые времена диктатора Суллы. Люди прятались в подвалах, на кладбищах, часами сидели в воде, надеясь, что наемные убийцы пройдут мимо.

Списки росли: сначала они включали 18 человек, затем – 130, потом 150 и т. д. В итоге погибли 300 сенаторов и 2000 прочих граждан Рима. Триумвиры требовали, чтобы им приносили головы убитых. Донос оплачивался, конфискация имущества убитых производилась в пользу триумвиров и доносчика.

Все это напоминает человеческие жертвоприношения. Но ради чего были все эти жертвы? Триумвират преследовал сразу несколько целей: обогатиться, уничтожить политических соперников и – что очень важно – повергнуть римский народ в ужас.

Под внешней мягкостью Октавиана скрывалась беспощадная жестокость. В 40 году до н. э. в одной из областей Италии он приказал в память Цезаря казнить в неком храме 300 знатных человек, которых считал опасными.

Триумвиры долго спорили о том, включать ли в списки Цицерона. Ведь Октавиан называл его отцом! Два дня он спорил с Антонием и Лепидом, а на третий день согласился – в обмен на то, что в список будет включен и некий родственник Антония, политически опасный для Октавиана.

Цицерон пытался бежать из Италии, но был опознан и выдан властям. Голову великому оратору, политику, писателю отрубил центурион, который был лично ему обязан победой в судебном деле. Яркая, но не уникальная форма «благодарности»!

Союз триумвиров не мог быть прочным. Совместно они осуществили только одно: осенью 42 года до н. э. победили убийц Юлия Цезаря – Брута и Кассия. На территории Греции, куда те бежали после заговора и убийства, состоялось знаменитое сражение при Филиппах. Брут и Кассий погибли. А освободившись от них, триумвиры начали соперничать друг с другом.

В 36 году до н. э. Октавиан ловким маневром лишил Лепида войска и власти, тем самым убрав его с политической арены. А в 32 году произошел разрыв с Марком Антонием. Их союз продержался девять лет.

Антоний после битвы при Филиппах отправился в восточные римские провинции для сбора средств и надолго задержался в Египте, поддавшись чарам египетской царицы Клеопатры. Он сообщил своей римской жене, что разводится и официально женится на Клеопатре. Однако Октавиан понимал, что рано или поздно ему придется сойтись с Антонием в решающем сражении – и это будет сильный противник. Симпатии римлян оказались на стороне Октавиана.

Антоний был далеко, наслаждался жизнью с египтянкой. По мнению римлян, он предал римские ценности, объявив о раздаче восточных провинций детям Клеопатры. Октавиан же был рядом с гражданами. Скульптурные портреты запечатлели его облик: и стрижка, и одежда у него традиционно римские. Он истинный римлянин, верный муж и надежный правитель.

На самом деле он сменил трех жен, что не так уж много по римским представлениям. В 38 году до н. э. Октавиан познакомился с женщиной по имени Ливия, когда она была замужем и ожидала ребенка. В то время вторая жена самого Октавиана, Скрибония, тоже ждала ребенка. Но для Октавиана это не имело значения.

Еще до того, как Ливия родила, он забрал ее к себе в дом и женился на ней. Ливия была женщина умная, хитрая, интересовалась политикой и поставила целью своей жизни, чтобы наследником ее великого мужа оказался ее родной сын от предыдущего брака Тиберий. И она этого добилась.

Ради своей цели она готова была терпеть бесконечные измены, которыми славился Октавиан. Ему часто пеняли на его неверность. Но Октавиан отвечал, что делает это в политических целях: через женщин можно разведать, что думают их мужья – его враги, какие у них злые умыслы. Он мог вывернуться из любого положения.

В 31 году до н. э. в битве при Акции у берегов Северной Африки Октавиан разбил войско Антония. В этом бою Антония предала Клеопатра, уведя свои корабли, он вынужден был покончить с собой. Вслед за ним свела счеты с жизнью и сама Клеопатра.

Когда же все враги Октавиана были уничтожены, он заявил в сенате: «Я сделал свое дело и теперь ухожу. Живите, как хотите». Конечно, он не сомневался, что его никто не отпустит.

Сенат начал умолять его остаться. Наконец-то, говорили ему, нет твоих соперников, нет проскрипций, мир, созидание… останься! Ему присвоили титул Августа. Это что-то вроде «отца отечества». Так называли того, кто обеспечил процветание государства. К титулу прибавились и различные почетные должности. Самая демократичная римская должность – народный трибун. Она возникла в глубокой древности для защиты интересов плебеев. Трибун – защитник народа. Октавиан по закону не имел права на эту должность, потому что он происходил не из плебеев и усыновлен был родом аристократов Юлиев. Это не помешало ему избираться народным трибуном 37 раз!

Оставаясь у власти сорок лет, он многократно избирался и консулом, и верховным жрецом. Так родилась фактически «изобретенная» Октавианом Августом система принципата, при которой верховный правитель Рима теоретически считался лишь «первым среди равных». Реально же он и его преемники правили единолично.

Каковы его достижения как правителя? Почему он оставил такой яркий след в истории Рима? Новых территориальных приобретений при нем не было. Октавиан присоединил лишь Паннонию – территорию нынешней Румынии и Венгрии. Несколько продвинулся в Германию, но встретил отпор. Римляне были разбиты германцами в Тевтобургском лесу в 9 году н. э. После этого, как пишут античные авторы, Октавиан несколько месяцев не стригся и не брился, а потом стал время от времени биться головой о дверной косяк и кричать, обращаясь к своему разгромленному и покончившему с собой полководцу: «Квинтилий Вар! Верни мне легионы!» Великий актер!

В сущности, в правление Октавиана Рим перешел к оборонительной политике. Это можно было воспринять как позор, но Август сумел подать все совершенно иначе. Он возвел в Риме грандиозный Алтарь мира – красивейшее сооружение – и начал внушать гражданам, что мир – это прекрасно. Такая точка зрения была римлянам абсолютно несвойственна. Но Август обладал даром убеждения. Он не скупился на хлеб и зрелища для народа, покровительствовал искусству.

Его друг Меценат познакомил его с поэтом Вергилием, и тот взялся за создание великого эпоса о римской истории. Правда, Вергилий умер раньше Августа, не завершив работы над великой «Энеидой», и выяснилось, что в завещании поэт написал: «Уничтожить». Он не посмел ничего сказать против Августа при жизни, но не хотел, чтобы сохранилась рукопись, проникнутая имперским духом. Август же позаботился о том, чтобы она была сохранена. Он поручил друзьям Вергилия завершить поэму и предать ее гласности.

Чем гордился сам Август? Что хотел оставить в памяти потомков? Он писал о себе «скромно»: «Спас государство». Вообще он даже скромность умел проявлять тогда, когда это было ему выгодно, и несколько раз отказывался от триумфов. Он утверждал, что занимал должности по закону, раздавал народу деньги и хлеб, украсил Рим новыми архитектурными сооружениями, очистил море от пиратов, наполнил житницу государства. Прекраснейший человек!

А еще он всегда своевременно раскрывал заговоры. Он узнавал о них, когда они только намечались, и одних врагов убирал беспощадно, а других задабривал или отсылал куда-нибудь.

Прожив 76 лет, Октавиан умер своей смертью, легко и быстро, успев в последние минуты сказать окружающим: «Хорошо ли я сыграл комедию жизни?»

Нерон

Артист у власти

Все злодейства похожи друг на друга, а злодеи прошлого – во всяком случае, в римской истории – сходны между собой. Злодейские поступки как-то однообразны, чувства злобы, мстительности, страха – не новы, в то время как дела великие, светлые, высоконравственные окрашены всегда яркой индивидуальностью. Рассказ о Нероне, злодее, матереубийце, можно предварить заголовком – «Нерон – жизнь в страхе», или даже «жизнь в ужасе». Злодейство всегда связано со страхом, это братья-близнецы.

Он был императором, пятым или шестым по счету в истории Рима. Если считать от Юлия Цезаря – то шестым, если начинать отсчет с Августа – то пятым. Первый – Октавиан Август, который лицемерно называл себя принцепсом[30], считая себя не вполне императором, а только первым среди равных сенаторов. Далее Тиберий – мрачная, жуткая фигура, Калигула, который твердо был намерен произвести в сенаторы своего коня. Какой-то демонстративный разврат, нечто выходящее за рамки человеческих норм! Предшественник Нерона – Клавдий – самый тихий, самый ученый, он любил и знал литературу, искусства и вообще не рвался в императоры. Взбесившаяся гвардия нашла его во дворце прячущимся под кроватью, вытащила и провозгласила императором. Он был братом великого полководца Германика, необычайно популярного в Риме, умершего на Востоке, как предполагают, от отравления. Клавдий тоже был злодейски отравлен своей женой Агриппиной. В такой атмосфере правили первые римские императоры.

Среди них только Октавиан Август остался в истории блистательным, хотя и за ним водились дела неблаговидные. Воин, полководец, он прорвался к власти после страшных гражданских войн, победив всех – и Цезаря, и Антония, и Помпея. Такая удачливость в Риме очень ценилась. Но прежде всего ценился гражданский мир, который он установил. Таков облик рождающейся Римской империи. С этого она начинается. Среди первых ее императоров – актер Нерон, который обожал все виды искусства и актерствовал сам. Но сначала – о его жизни, которой сопутствовал ужас.

Пятьдесят четвертый год, первый век нашей эры. Нерон становится не принцепсом, первым среди равных, а императором. Молодого Нерона твердой рукой вела к власти его мать Агриппина. И мальчишка семнадцати лет провозглашается императором необъятной мировой империи.

В Риме сложилась противоречивая ситуация. Республиканские идеалы никто не забыл, о них все время говорят и спорят. И больше всего – сенаторы, те, у кого прежде при Республике была высшая власть. И которые с появлением фигуры императора оказываются отодвинутыми на вторые роли. Кому это понравится! Еще один момент: в прошлом время правления диктатора Суллы[31], время страшных преследований, казней, море крови, гражданские войны. Особенно страшны проскрипции[32], доносы, за которые щедро платят. В заслугу Нерону поставили, что он, не отменив совсем плату за донос, уменьшил ее на четверть. Атмосфера сложилась достаточно страшная. Сенаторы не хотят подчиняться императорам, желают вернуть себе всевластие, но боятся. И боятся настолько, что превращаются очень быстро в лакеев, что совершенно не соответствует былому величию римских сенаторов. Например, когда юноша Нерон произнес перед ними свою первую речь, – предполагают, что составил ее философ Сенека, его учитель, – они изъявили такой восторг, что сразу предложили объявить его Отцом Отечества[33] – это юношу-то в 17 лет! Какое искушение лестью! У него хватило ума отказаться. Действительно, речь была прекрасна, и произнес он ее как истинный актер, захватывающе эмоционально. Там было столько обещаний: что он возьмет на себя только контроль за армией в провинциях, не будет ни в чем ограничивать сенат и проявит искреннее милосердие ко всем сенаторам. «Долой насилие, долой все плохие воспоминания!» – с чувством кричал он. Благодарные слушатели предложили эту дивную речь выбить на серебряной колонне в сенате и ежегодно перечитывать. Они с самого начала – из чувства страха ли? из-за привычной лести? – пали перед ним ниц, расписались в своей неспособности влиять на политику.

При предшественниках Нерона шестьдесят лет подряд сенаторов резали, высылали, морили голодом до смерти. Они все это помнили. И кроме того, хорошо знали, кто его мать. Агриппина стояла в политической жизни пугающей тенью – дочь Германика[34], внучка Августа, женившая на себе престарелого дядю Клавдия после того, как он стал вдовцом – после казни его распутной жены Мессалины… Агриппина добилась, чтобы наследником императора Клавдия стал именно Нерон, ее сын от первого брака, а не ее сын от Клавдия Британик. А Клавдия отравила. Кажется, белыми грибами, которые он очень любил. Много позже Нерон цинично шутил: «Воистину, белые грибы – пища богов». Дело в том, что сразу после смерти римского императора провозглашали богом. Агриппина решительно хотела править вместо сына и не стала этого скрывать. Она повела себя политически оригинально – самовольно появлялась в здании сената, куда женщинам вход был запрещен, демонстративно восседала рядом со своим сыном, показывая всем своим видом, что она, может быть, важней, чем сам император. Даже монеты в некоторых провинциях чеканили с двумя изображениями – его и ее – на всякий случай. Очень скоро это стало его страшно раздражать.

Возможно, с этого страшного раздражения, которое вызывала в нем мать, началась его нравственная деградация, ведь не был же он с детства зверем! Как описывали его современники? Рыжая борода, красивые голубые глаза, несколько близорук, в театре пользуется граненым изумрудом в качестве увеличительного стекла. Правда, неопрятен, непричесан, подчас появляется в халате. Недруги говорят, что его тело в прыщах и дурно пахнет. Нерон мечтал о славе Александра Македонского, завидовал моральному авторитету Октавиана Августа, известного покровителя искусств. То есть что-то человеческое в нем было. Но поведение Агриппины и двух фаворитов, приближенных к нему, Бура из вольноотпущенников – это всегда были самые страшные люди, самые цепкие и особенно рвущиеся к власти – и поучающего Сенеки сильно изуродовали его характер. В результате Нерон стал матереубийцей.

Убийство Агриппины было страшным, это была драма в нескольких актах. Сначала он устроил все так, чтобы над ней рухнул потолок – потолок обвалился, но ее как раз в это время не было в доме. Потом он отправил ее на прогулку на лодке, которая была умышленно собрана наспех. Лодка развалилась, но Агриппина выплыла – она, оказывается, прекрасно плавала. Тогда он начал приготавливать всяческие яды. Бесполезно. Она, отравившая в свое время Клавдия, принимала противоядия. И тогда пришлось поступить, как во времена проскрипций, – прислать к ней центуриона, чтобы тот убил ее. Сцена убийства была ужасна. Она сначала кричала: «Не смейте, я мать императора», а потом подставила убийцам живот и сказала: «Бей сюда, в чрево, породившее изверга». В этом есть что-то театральное.

Если продолжать разговор о родителях Нерона, нужно вспомнить его отца. Гней Домиций Агенобарб был известен даже в развратном Риме своей безнравственностью и свирепостью. Он убил вольноотпущенника за отказ напиться допьяна, нарочно задавил ребенка, выколол глаза всаднику за то, что тот осмелился противоречить ему. Молва приписывает Агенобарбу такие слова, которые он якобы сказал, когда родился Нерон: «Что хорошего могло получиться от такого, как я, и от такой, как она?» В этих словах – большая доля истины, независимо от того, были они произнесены или нет. Что и говорить, наследственность была «замечательная».

О Нероне писали многие древние авторы: Гай Светоний Транквилл, придворный писатель, тексты которого содержат подробное описание двора, серьезный историк Публий Корнелий Тацит, писавший много позже, через 100–150 лет после смерти Нерона, наконец – Дион Кассий, замечательный писатель уже III века. Поэтому время правления Нерона, несомненно, обрастало легендами. Разобраться подчас довольно трудно, что – правда, а что – преувеличение. И все-таки попробуем.

Нерон пытался быть хорошим, скажем так. И в исторической литературе запечатлелось, что первые пять лет его правления выглядели очень достойно. Он меценатствовал до последнего дня своей жизни, тратя на это огромные деньги. Щедрая раздача денег из своего кармана – и народу, и деятелям искусства – была для него характерна. Может быть, еще и потому, что в этом жесте много театрального. Он произносил красивые миротворческие слова. «Я верну мужей и сыновей», – говорил он и выполнил в некоторой степени свои обещания – замирился наконец с парфянами, установил прочный и долгий мир с Арменией. Но очень многое в его жизни было актерством. В его жизни трудно отличить истинное от лицедейства. И в словах, и в поступках.

Очевидно, атмосфера страха, в которой он все время находился, творила из него злодея, с каждым годом он становился страшнее. После убийства матери настала очередь сводного брата Британика. Его Нерон боялся, и это понятно – сын Клавдия был законным наследником. Император обратился к знаменитой Локусте, знатоку ядов, услугами которой пользовалась еще мать. В Риме это была, можно сказать, официальная отравительница, известная фигура.

Готовый яд Нерон проверил на теленке. Теленок прожил еще пять дней. Император был очень недоволен и пригрозил Локусте страшными муками, тогда она принесла другое зелье и сказала: «Ну, вот это уж наверняка». Его испытали на поросенке, который вмиг умер. Но как подлить яд Британику? На придворных пирах всегда присутствовал специальный человек, который пробовал питье и еду перед тем, как начнут трапезу члены императорской семьи и гости. И тогда пошли на хитрость – питье подали очень горячим, обжигающим. Британик сказал, что пить его не может. И тогда у всех на глазах ему подлили отравленной воды. Он отпил и тут же упал замертво. Нерон цинично сказал: «Ничего, ничего, это у него падучая. Он сейчас очнется». Хотя прекрасно знал, что его брат уже умер. Удивительно в этой истории то, что Нерон сам заказывал яд и лично сам общался с отравителями. Чем не чудовище?!

Но давайте взглянем на исторический контекст. Как просто было стать чудовищем в то время! Агриппина очень не любила одного из фаворитов Клавдия, некоего вольноотпущенника Нарцисса, соперничавшего с ней. Он практически был министром финансов, от него зависели денежные поступления, а денег ей всегда не хватало. Когда Нерон пришел к власти, любимца прежнего императора отправили в изгнание. Нарцисс пытался выслужиться перед Агриппиной, уничтожил все компрометирующие ее документы. Но ничего не помогло. Она послала центуриона убить его. Это – факт частный, но говорит он о беззаконии и вседозволенности. Римская империя, крепнущая, находящаяся в процессе становления, переживает нелегкие времена – идет борьба императора с сенатом, среди сенаторов крепнет внутренняя оппозиция, и вместе с тем расцветают лесть и раболепство. При этом память о Республике не исчезла, о ней мечтают, хотя Республика умерла, а общество в такие переломные моменты похоже на безнадежно больного.

Болезнь пронизывала все общество. Припомним хотя бы страсть широкой римской публики к сражениям гладиаторов, жестоким и кровавым! Культ жестокости как в военное, так и в мирное время обычно присущ периодам кризисов в обществе. И это не может не влиять на того, кто стоит у кормила власти, у кого власть фактически безгранична. Кроме того, надо еще сказать, что натура Нерона была восприимчивой, неустойчивой, неуравновешенной. Он мгновенно вспыхивал яростью, а потом мог рыдать от умиления, услышав звуки арфы. Он не чужд был искусству. Он пел, соревновался с другими в певческом мастерстве и, естественно, всегда побеждал. Он получил в Греции, куда отправился на соревнование певцов, 1808 золотых венков. Правда, при нем всегда были пять тысяч молодых людей, которые обеспечивали ему овации. Мы сегодня назвали бы их клакерами. Провала его «тонкая натура» не смогла бы пережить. Пение, разъезды, овации, поклонение – вот что его прельщало, что было ему по-настоящему интересно. Государственные дела со временем казались все более обременительными. Он с легкостью менял приближенных. Сенеку, великого философа, своего учителя, которого когда-то любил, Нерон отправил в изгнание, а потом регулярно спрашивал, жив ли он, не покончил ли он с собой. И, услышав о его самоубийстве, успокоился.

Справедливости ради надо сказать, что Сенека лепил из своего ученика образ, противный натуре Нерона. Он запрещал ему заниматься искусством, в частности пением, считая, и в общем, справедливо, что для этого нет данных, но самолюбивому юноше признать этот факт было тяжело. Нерону запрещено было много читать, и даже Гомера, потому что гимнастические упражнения на свежем воздухе считались более полезными. Воспитанник Сенеки был физически крепким, сильным, чем радовал своего учителя. Но в жизни его не было Вергилия, не было тех сложных философских вопросов, которые ставятся в «Энеиде». А они, возможно, изменили бы его взгляд на мир и людей, облагородили его натуру. Но нет, Сенека ломает характер, принуждает воспитанника поступать только так, а не иначе. Думаю, всякий учитель должен помнить, что последствия таких методов воспитания могут быть самыми плачевными. В данном случае они оказались трагичными и для ученика, и для учителя.

Апогеем любви Нерона к искусству стала знаменитая история 64 года н. э. – пожар Рима. Вероятно, точно никогда уже не удастся сказать, причастен ли был Нерон к этому событию. Согласно скорее мифологической, чем исторической версии, он приказал поджечь Рим, чтобы вид пылающего города вдохновил его на написание поэмы о пожаре Трои. Он будто бы стоял на башне дворца Мецената, знаменитого друга Октавиана Августа, и пел песнь о гибели Трои, аккомпанируя себе на струнном инструменте. Этот рассказ из области мифологии, хотя и отражает истинную натуру Нерона. Судя по источникам, он вряд ли был в городе во время этого гигантского пожара. Древние города горели очень часто, это было неизбежно, достаточно было неосторожной искры. Есть версия, что Нерон отдал команду пожарным бригадам не тушить кварталы старые, застроенные деревянными зданиями, чтобы потом на их месте возвести каменные строения. Вот это предположение очень возможное.

Когда надо было найти виновных, он возложил ответственность за произошедшее на христиан, устроил резню, многочисленные, массовые казни «поджигателей».

В последние годы жизни императора нарастает его актерствование, оно приобретает все более болезненные формы. Видимо, благодаря стараниям пяти тысяч клакеров и многих тысяч льстецов, благодаря обману, который царил вокруг, Нерон стал верить, что он – великий актер. Он запрещал шевелиться во время своих выступлений. Выйти из театра в случае необходимости было совершенно невозможно. В источниках упоминаются случаи, когда женщины рожали во время театрального действа, не смея удалиться. Будущий император Веспасиан однажды заснул и захрапел во время выступления императора – а был он тогда провинциальным полководцем, которого Нерон зачем-то возил с собой в свите. Казалось, жизнь Веспасиана кончена. Но Нерон был в хорошем настроении и лишь сказал: «Ну что этот мужик понимает в искусстве?» И сослали Веспасиана в его деревню, конечно, не подозревая, что этот человек «из простых» довольно скоро станет императором.

Любовные увлечения Нерона тоже являют собой нечто неестественное, уродливое, всегда страшное. Женили его насильственно в юном возрасте на Октавии, дочери Клавдия. Это была затея его матери. Но к своей супруге, совсем еще девочке, Нерон испытывал полное физическое отвращение. В конце концов он всячески стал избегать ее, и брак стал поистине несчастьем для обоих. Затем он влюбился в вольноотпущенницу Акте, родом из Сирии, и, судя по всему, она его любила. Вот редкий счастливый случай! До конца его жизни она была ему предана, а потом проводила его в последний путь. Верность Акте не помешала ему изменять ей. Так, он влюбился в знатную даму Поппею Сабину, из-за нее отправил в изгнание несчастную свою жену, а мужа Сабины убил. Через 20 дней после развода с Октавией состоялась его свадьба с Поппеей. Затем он приказал расправиться с Октавией, а вскоре убил Поппею ударом ноги в живот (она уже ждала ребенка). Картина рисуется страшная – отравлен брат, подосланы убийцы к матери, убита одна жена, другая… И это не считая множества других убийств, не столь в его жизни важных.

Конечно, природа участвует в рождении таких чудовищ – наследственность сыграла тут не последнюю роль. Но дело не только в ней. Время было страшное. Личность человека, оказавшегося у власти, попадает в атмосферу жестокости, изломанности, извращенности. Время Нерона было началом глубокого заката римской цивилизации. К I веку н. э. за плечами у римского общества и государства – почти тысяча лет непрерывного восхождения. Это долгое успешное развитие, превратившее Рим во властелина всего тогдашнего мира, создало особую идеологию вседозволенности. Ведь победителей не судят. И когда стали ломаться институты, которыми Республика и гражданская община так гордились после кровавых рек эпохи проскрипций и гражданских войн, родилось явление демонстративной аморальности. Она и была повивальной бабкой при рождении Нерона.

Смерть Нерона очень вписывается в эту картину. Он был у власти 14 лет – не так мало. Его правление в первые пять лет было вполне приличным. Какую эволюцию он переживал? Все больше актерствовал и забывал о государстве и управлении. В итоге он вообще перестал интересоваться тем, что происходит в Риме и провинциях. В столице империи зрело недовольство. Начался бунт провинций. Для подавления восстания в Палестине Нерон послал Веспасиана, в Галлии сам римский наместник возглавил восстание. Поднялась Испания, и предводителем недовольных оказался тоже римлянин, сенатор Гальба (очень скоро он ненадолго станет императором). И наконец, императорская гвардия тоже оказалась против Нерона. Тут он спохватился и вдруг прозрел. Он проснулся ночью, а дворец пуст, никого нет, гробовая тишина. Стража ушла. Он метался по пустому дворцу, наткнулся на своего бывшего слугу Феона, который сказал ему: «Пойдем ко мне, я тебя спрячу». Слуга замотал Нерону лицо, привел к себе в дом и сразу стал уговаривать: «Давай, покончи с собой, как прилично римлянину, потому что за тобой уже послали, тебя ждет позор». К тому времени сенат уже объявил Нерона врагом отечества и вынес решение применить к нему традиционную римскую казнь. Нерон, узнав об этом, спросил у Феона: «А это как?» Тот объяснил: «На голову надевается колодка, туго зажимается, и человека бьют, избивают, лупят плетьми до смерти». Нерон запричитал, заплакал и все-таки до конца остался артистом. Он воскликнул: «Какой великий актер умирает!» И покончил с собой.

Но у него была жизнь после смерти. Мгновенно распространился слух, что он не умер, а бежал на Восток… Слух этот держался долго, главным образом потому, что многим было известно – у Нерона есть двойник, и не один. Он искал себе двойников, часто посылал их на какие-то публичные выступления. Естественно было предположить, что погиб двойник, а он-то жив и еще покажет себя. В течение многих лет на его не очень пышной гробнице загадочным образом появлялись цветы. И это лишь укрепляло предположения. К счастью, предположения оказались мифом. Страх часто рождает мифы.

Император Юлиан Отступник

Утопия накануне катастрофы

Римский император Юлиан – грандиозная фигура в истории. Причем ему очень трудно дать сколько-нибудь определенную оценку.

И это несмотря на то, что его личность отражена во множестве источников. Среди них – труды его друга и сторонника Аммиана Марцеллина, замечательного римского писателя, грека по происхождению. Он был с Юлианом до последнего часа его жизни. Писал о нем и Либаний, известный софист, мастер ораторского искусства, учитель Аммиана Марцеллина и тоже сторонник Юлиана. Огромную панегирическую биографию он назвал «Надгробная речь Юлиану».

Много писали о Юлиане и христианские авторы, относившиеся к нему откровенно враждебно. В их текстах переплетены факты, мифы и сплетни, которых всегда немало создается вокруг столь противоречивых личностей.

Юлиан – человек новой, христианской эры. Год его рождения – 331-й. А в 361-м он возглавил Римскую империю, все еще великую, единую, не разделившуюся окончательно на Восток и Запад. Это был порог ее крушения.

Юлиан правил всего два года – в 363-м он умер. Казалось бы, что такое два года для всемирной истории? Всего лишь мгновение, крошечный эпизод! Но имя этого императора не забыто. Ему посвящена обширная научная, научно-популярная и художественная литература. Юлиан имел множество талантов, и талантов очень разнообразных. Но в учебники он вошел прежде всего как тот, кто пытался увести Римскую империю, уже принявшую христианство, обратно к язычеству. Причем это не совсем верно. В действительности он вел государство по особому, ему одному известному пути. Но достичь цели не успел.

А еще он был талантливым полководцем, одним из последних, кто по-настоящему бил германцев. Это потом, уже после него, германцы били римлян, вытесняя их из пространства великой империи.

Юлиан не только политик и воин. Он также писатель, страстный поклонник древнегреческой культуры, чуть ли не экстатически влюбленный в Гомера, Сократа, Платона. Как ни удивительно, его восторженное отношение к Платону будто предугадывает то восхищение этим античным философом, которое будет свойственно людям эпохи Возрождения.

Полное имя будущего римского императора – Флавий Клавдий Юлиан. Происхождение знатное. Его отец – брат Константина I Великого Юлий Констанций. Мать – вторая жена Юлия Констанция Василина.

Место рождения – Константинополь (первое название – Нова Рома, Новый Рим, не прижилось). Новую столицу в 330 году основал Константин I Великий. Это был правитель исключительно коварный и жестокий. Впрочем, именно он разрешил христианство. В 313 году он вместе с Лицинием написал Миланский эдикт – документ, в соответствии с которым христианство объявлялось официальной религией империи. А в 325 году на созванном им Первом Никейском соборе были сформулированы основные принципы этой государственной религии.

Детство Юлиана счастливым не назовешь. Ему было меньше года, когда умерла мать. А в 337 году, когда мальчику было шесть лет, умер его дядя Константин. И почти все члены семьи, включая отца, были перебиты солдатами во время борьбы за власть, развернувшейся после смерти императора. Историк Д. Е. Фурман насчитал как минимум девять близких родственников Юлиана, истребленных во время этой резни.

В живых остались Юлиан и его старший брат Еалл, настолько болезненный, что солдаты, ворвавшиеся в дом, увидев его, убивать не стали: думали, что все равно не жилец.

Семь лет, до 342 года, мальчики провели в доме матери. Точно не известно, кто и почему их приютил. Так или иначе, они не привлекали внимания среднего сына Константина I Великого, нового императора Констанция II, укрепившегося на троне в 351 году, после четырнадцати лет междоусобиц.

К Юлиану был приглашен наставник, епископ Евсевий. Раннее христианство имело немало направлений. Евсевий придерживался учения, которое называлось арианство (по имени александрийского священника Ария). В этом духе воспитывал он и своего ученика.

В одном из писем Юлиан обронил упоминание о том, что его христианские наставники больше напоминали надсмотрщиков, чем учителей. Видимо, так оно и было. Констанций поначалу рассчитывал, что у него будет свой наследник или он изберет себе преемника, и тогда мальчики ему не понадобятся. Вот почему наставникам велено было не столько образовывать, сколько контролировать этих детей. А ведь во все века плохо, когда учитель не развивает творческое мышление ученика, а, наоборот, стремится его ограничить. Может быть, это стало одной из причин того, что в будущем Юлиан отвернулся от христианства.

Итак, наставники следили за образом мыслей Юлиана. Да и потом ему, уже взрослому, пришлось несколько раз являться в Константинополь к императору для отчета о направлении своих мыслей.

В детстве ближе других Юлиану был евнух по имени Мардоний, родом из варваров. В ту эпоху образованные евнухи нередко служили при императорском дворе. Мардоний был пылким поклонником эллинской культуры. И он привил Юлиану любовь к великой культуре Эллады.

После смерти Евсевия Юлиана и Галла отправили в казенное поместье под названием Мацелл в Каппадокии, где была огромная личная библиотека епископа Георгия. Здесь Юлиан нашел себе новых наставников. Ими стали книги. В то время как его брат Галл фехтовал и ездил верхом, он зачитывался античными авторами.

Пять лет мальчики провели в Мацелле. А у Констанция II за это время так и не появилось наследника. Его красавица жена Евсевия считала, что бездетность была наказанием ему за многочисленные зверства.

В 347 году император вдруг принял решение сделать Галла цезарем, то есть своим соправителем. Надо помнить, что система соправителей была введена при императоре Диоклетиане. Это делалось ради спасения пошатнувшегося Римского государства. И, как многие усовершенствования в управлении, она вовсе не учитывала человеческих характеров и страстей.

Два верховных правителя – Запада и Востока – должны были в один день отречься от власти и передать престол своим соправителям, или цезарям. Цезари превращались в августов. Предполагалось, что соправитель уже подготовлен к власти. Но только как же страсти людские? Ведь не каждый согласится в положенный срок от власти отречься!

Уже при Диоклетиане стало ясно, что система работает плохо. Августы и цезари насмерть перессорились, пошли войной друг на друга. Однажды на Дунае император попробовал всех их собрать и помирить. Диоклетиан рассчитывал на свой авторитет. Но выслушав его, соправители вернулись к междоусобицам. Прекратить распри было уже невозможно.

Впрочем, система продолжала существовать. И это позволило Констанцию II сделать Галла правителем Востока. В том же 347 году Юлиана вызвали в Константинополь – под строгий надзор. Там он продолжал учиться и был замечен, потому что отличался незаурядным интеллектом, много читал, прекрасно говорил. В 351 году его вновь выслали из столицы, на сей раз в Никомедию – столицу Вифинии, небольшого царства в Малой Азии. Это была глухая провинция, но там хранилось великое множество книг. Поэтому Юлиан был не просто доволен очередной ссылкой – он был счастлив!

Кроме того, в Никомедии жил Либаний – великий ритор и софист. Однако император Констанций запретил Юлиану встречаться со знаменитым оратором. Запрет приходилось соблюдать: юноша был окружен шпионами. При этом ничто не мешало Юлиану зачитываться речами Либания. К нему попадал текст каждой из них, переписанный образованными рабами-греками.

Тем временем император получил известие о том, что на Западе узурпатор Магниций взял Рим. Констанций отправился туда с войсками. В Константинополе остался цезарь Галл. Это был человек буйного нрава. В отличие от младшего брата он явно мало читал и не был тонким политиком. Столкнувшись с неподчинением со стороны чиновников императора, он просто убил их. Преданные Констанцию люди послали вслед ему несколько доносов. Они сообщали, что Галл ведет себя не как цезарь, а как август, и собирается захватить власть. В 354 году вернувшийся Констанций II вызвал Галла к себе. Но встреча не состоялась: по дороге во дворец соправителя убили по приказу императора. Так Юлиан стал единственным наследником престола.

В свои 22 года он был разносторонне образован и очень умен. Он прекрасно понимал, что его жизнь под угрозой. Как все деспоты, Констанций II надеялся править вечно. В то же время он хотел, чтобы в случае его смерти у власти оказался представитель семьи. Причем соответствующим образом воспитанный.

Юлиан был вызван в Милан, где располагался в тот момент императорский двор, для дознания о поведении и умонастроениях. На все расспросы Юлиан отвечал однозначно, что к власти он вовсе не стремится и хочет одного – заниматься философией. Тем не менее Констанций, как полагают многие исследователи, все-таки склонялся к тому, чтобы убить Юлиана. За молодого человека вступилась супруга императора Евсевия. Ей понравился этот неординарный, ярко одаренный юноша. Ее окружали воины, узурпаторы, доносчики, заговорщики. А этот был совершенно иным. Таким его сделало знание античной культуры. И Констанций II прислушался к словам Евсевии.

Поднадзорного наследника отправили в Афины. Наверное, в ту минуту Юлиан стал самым счастливым человеком на свете. Ведь Античность была для него всем. Герои греческой мифологии присутствовали в каждом его тексте. В похвальном слове своей заступнице Евсевии, написанном очень искренне, он сравнивает ее с мудрейшей Афиной, прекрасной Афродитой и верной Пенелопой. Доказывая, что благородный человек должен уметь испытывать благодарность, он ссылается на Гомера, Сократа, Платона, Аристотеля.

Юлиан провел в Афинах несколько замечательных месяцев. Он общался и с язычниками, и с христианами, бывал на церковных службах. В этот период он приобщился к так называемым элевсинским тайнам – сохранившимся языческим обрядам. Его другом стал элевсинский жрец.

А через некоторое время Юлиан был вновь вызван ко двору – и арестован. Жизнь его висела на волоске.

Не случайно он, гонимый с самого детства, увлекся учением, именуемым «неоплатонизм». Эта философия – синтез идей Платона, Аристотеля и некоторых восточных течений. По мысли Платона, в мире существует триада: единое, ум и душа. Неоплатоники ставили своей целью поиск единого абстрактного божества – при сохранении многочисленных языческих богов как второстепенных. Они считали, что над всем в мире есть некое сверхсущее Единое (или Благо).

Неоплатонизм не предполагал непременного отрицания христианства. Просто эта религия понималась как одна из многих, составляющих общую, всемирную. Путь к постижению этой всемирной религии и философии проходил через теургию – практические способы единения с божеством, своего рода магию.

Юлиан настолько глубоко погрузился в мир неоплатонизма, что у него стали случаться видения и обмороки. Постепенно он пришел к мысли, что высшее божество во вселенной – это солнце, Гелиос. И что надо поклоняться именно ему. Все остальное второстепенно. Видимо, он начал ощущать себя жрецом великого бога Солнца.

Впрочем, Констанция II волновали вовсе не религиозные взгляды последнего оставшегося в живых родственника. Он просто боялся захвата власти.

Когда Юлиана доставили к императорскому двору, ему немедленно сбрили бороду. По представлениям римлян борода – очевидный признак варварства. Правда, с распространением христианства восприятие бороды стало меняться. Ведь она была неотъемлемой частью облика церковного служителя. Но Юлиан должен был предстать перед императором в виде, соответствовавшем римской культуре.

Почему же Юлиан не был убит? Может быть, за него вновь заступилась Евсевия. Может быть, свою роль сыграло и то, что у Констанция II за почти 20 лет правления так и не появилось наследника. Детей у него не было, родственников он уничтожил, достойного преемника так и не нашел. Он никому не доверял. Юноша-философ показался ему несколько безобиднее других.

Император решил сделать Юлиана цезарем Запада – без каких бы то ни было реальных полномочий, женив его на своей сестре Елене. Не исключено, что Констанций, старея, захотел оставить о себе добрую память. Все получалось очень красиво: он не только не убил юношу, но простил его, выпустил из тюрьмы, женил на императорской сестре и сделал соправителем. Оставался и вполне реальный шанс, что Юлиан, отправленный в лесистую и болотистую Галлию, завоеванную Гаем Юлием Цезарем за 400 лет до этого, просто не выдержит, пропадет, погибнет. Ведь у него не было никакого опыта управления!

Юлиан, глубоко напуганный своими злоключениями, каждую минуту ожидавший смерти, поспешно написал Констанцию II панегирик. Текст получился довольно абстрактным и холодным, можно сказать – казенным.

Но самое главное – Юлиан уцелел! Через некоторое время он прибыл в статусе цезаря в Галлию (на территорию нынешней Франции). На Галлию оказывали давление свирепые племена, жившие на землях современной Германии. Приближалось то, чего никто из современников не мог вообразить, то, что потом назвали падением Западной Римской империи, Великим переселением народов. Людям той эпохи это казалось совершенно невозможным. Они видели лишь тревожную ситуацию на границах.

Полномочия Юлиана были эфемерны: он мог командовать только своей охраной – это 360 человек. Причем и их подбирал император Констанций. Так что можно сказать, были они не столько охранниками, сколько тюремщиками.

В Галлии стояли легионы – несколько десятков тысяч римских солдат. Они подчинялись не цезарю, а офицерам, назначенным императором. Был среди них и убийца Галла. Юлиан оказался в положении крайне унизительном. Солдаты наверняка смеялись над ним. Для них он был никем – неопытный в военном деле, проведший юность среди книг.

Но скоро выяснилось, что он вовсе не так прост. Постепенно, шаг за шагом, он отстранял от должностей императорских офицеров. А воевали они, кстати, безобразно. Терпели поражения от варваров. Юлиан не гнушался учиться у солдат, которые сразу к нему расположились. У него была сформирована привычка учиться. Раньше он учился философии, теперь – военному делу. И на глазах войска он превратился в офицера. Научившись же, он вступил в бой с превосходящими силами германцев – и начал побеждать. Юлиан-философ сделался Юлианомполководцем.

Он стал, пожалуй, последним, кто так всерьез и решительно громил германцев. Численно они все время превосходили римлян. Но на стороне Юлиана были быстро приобретенное умение и отчаянная решимость. Юлиан был абсолютно уверен, что классический Рим незыблем, непоколебима и его военная мощь. И это помогало в бою. Л. H. Толстой гениально заметил, что дух войск – великая сила.

По данным многочисленных источников, на стороне римлян было примерно 13 тысяч легионеров, а германцев – 60 тысяч или около того. И даже при таком соотношении Юлиан одерживал победы. Он снял осаду с Отена, Страсбурга, Зальца, Майнца, Кельна, Вормса; возвратил Риму 40 захваченных германцами крепостей. Он построил флот, который начал господствовать на Рейне. А ведь даже в классические времена принадлежность этой реки Риму была под сомнением.

Юлиан разбил алеманнов, салических франков, хамавов. Закрепив завоевания Рима, он готов был идти дальше. А ведь некогда великий Цезарь, перейдя со своими легионами Рейн и повстречавшись с германцами, отступил и не советовал сенату вести войну с этими племенами.

Во время галльской кампании Юлиан не только стал из книжного мальчика полководцем, он превратился в реформатора. На территории Галлии он провел колоссальные реформы. И прежде всего более чем в три раза снизил налоги. В Константинополе это не могло вызвать восторгов. Но расстояния были огромны, коммуникация затруднена. И пока весть не дошла до столицы, Галлия, разрушенная войной, стремительно расцвела.

Немало делалось для развития правосудия. Небезуспешной была и борьба с коррупцией. Характерный показатель – глава финансового ведомства Флоренций стал заклятым врагом Юлиана.

Правитель Галлии вообще был окружен врагами, прежде всего – ставленниками Констанция II. Историк И. М. Гревс называет только трех человек, по-настоящему преданных Юлиану: это раб Евгемер, врач Орибасий и помощник Саллюстий. А еще Юлиан, как и любой полководец-победитель, был любимцем солдат. Победоносные легионы стали его капиталом. И он наконец-то почувствовал себя уверенно.

В 360 году, через пять лет пребывания Юлиана в Галлии, до Констанция II дошло, что его последний родственник слишком самостоятелен и успешен. Уничтожить его было невозможно: император не имел других наследников. Поэтому он принял решение, которое должно было подрубить влиятельность Юлиана и снова сделать его фигурой малозаметной и неопасной.

Под предлогом похода на Восток Констанций II решил отозвать из Галлии все лучшие легионы Юлиана. Поход был организован потому, что после некоторого упадка персидской державы возникло новое Сасанидское государство. А персы – вечная угроза античному миру.

Но одно дело – прислать приказ, другое – добиться его выполнения на месте. Начиная со II века в Риме было известно: императора создают войска. Полученный из Константинополя приказ подтолкнул легионы Юлиана к бунту. Они отказались отправиться к Констанцию II и короновали Юлиана. И у того не осталось выбора – надо было идти войной на Констанция II. С 20 тысячами легионеров он двинулся на Восток, где была неизбежна встреча с императорской армией. Это означало начало очередной гражданской войны.

Интересно, что Юлиан пытался оправдаться перед жителями империи. Сохранились его послания, которые он разослал по многим городам. Самое знаменитое – послание к сенату и народу афинскому. Жителям своего любимого города Юлиан особенно подробно объяснил мотивы своих поступков. Он начал со слов: «Ничто так не родственно мудрости, как справедливость». Решение принять коронацию от легионов Юлиан назвал справедливым.

Он рассказывал, что происходит из одного рода с Констанцием, отцы их были братьями, император уничтожил шестерых его двоюродных братьев, отца, дядю и братьев. Рассказывая о детстве, Юлиан подчеркивает страдания, пережитые в ссылке, где он был вместе с братом Галлом: «Никому тогда не позволяли приходить ко мне, меня забирали из школ, хотя я был еще совершенно мальчиком. Как мне описать те шесть лет, что мы с братом были там? Мы жили с чужим имуществом, жили словно бы под охраной персов. Никто из гостей не мог видеть нас, никто из старых друзей не мог добиться разрешения встретиться с нами. Мы были лишены серьезной науки».

Юлиан доказывает, что у него есть моральное право идти войной на убийцу и мучителя. Не забывает упомянуть и о том, что не хотел высшей власти, отказывался, но теперь вынужден ее принять.

Подчеркивает он и нежелание развязывать большую войну. «Я убедил своих солдат, – пишет Юлиан, – не требовать ничего больше, но только чтобы он, император, позволил нам спокойно оставаться в Галлии и согласился с уже существующим порядком вещей». В этих рассуждениях нельзя не заметить лицемерия. Юлиан был прекрасно осведомлен о том, что Констанций уже не мог отменить свой приказ. Приказ императора – это абсолютно.

Ситуация стала необратимой. Констанций подсылал в Галлию лазутчиков, которые должны были подговорить германцев снова ударить по Юлиану. Более того, император сообщил в Италию, чтобы там остерегались войск, движущихся из Галлии.

Вряд ли Констанций ставил целью уничтожение Юлиана. Вероятнее всего, он намеревался разбить своего единственного наследника в бою, продемонстрировать ему силу и заставить, зализывая раны, вернуться в далекую провинцию, а самому продолжать спокойно править.

В 360 году Юлиан с 20-тысячным войском вышел из Виенны (современного Вьена – французского города на реке Роне). Он шел с запада; Констанций, вынужденный прервать персидский поход, – с востока. Им предстояло сойтись в районе Константинополя. Перед выступлением на восток Юлиан в последний раз присутствовал на христианском богослужении. Он не скрывал собственного язычества. Но документ, который он подписал, назывался «Эдикт о веротерпимости». Хотя сам Юлиан уже созрел для того, чтобы отвергнуть христианство и вернуть Рим к былой чистой античной религии, в эдикте провозглашалось, что великий Рим принимает все вероучения. Христианство лишь переставало считаться официальной религией. В дальнейшем Юлиан не удержался на этой позиции. От идеи веротерпимости он перешел к грубому насилию. А пока он изображал великого миролюбца.

Войско двинулось через Северную Италию, Паннонию (современную Венгрию), Мезию (север Балканского полуострова). По мере приближения к Константинополю Юлиан рассылал повсюду послания с объяснением своих действий.

А 7 ноября 361 года произошло одно из тех событий, которые называют великими историческими случайностями. Констанций II внезапно скончался. Это произошло в Азии, в городе Тарсе – на территории современной Турции. Видимо, смерть этого немолодого и нездорового человека была естественной. В отношении Юлиана историки не высказывают никаких подозрений. Да и действительно не в его характере было бы подослать к противнику наемных убийц.

Так или иначе, Юлиан вступил в Константинополь уже фактическим единым правителем единой империи. Причем не как завоеватель, не как император, провозглашенный солдатами, а по праву наследования. Сразу забыв все свои обиды, Юлиан с почетом похоронил Констанция. Это было важно для сохранения стабильности власти.

Так началась третья часть жизни этого удивительного человека. Сначала книжник, потом полководец, он стал реформатором духовной жизни империи. Юлиану предстояло править всего два года – с 361-го по 363-й. Именно на этом этапе он обрел прозвище, с которым остался в истории, – Отступник.

В чем же состояла реформа религиозной жизни, начатая Юлианом, как только он вступил на престол? Неправильно считать, будто он решил просто запретить, отменить христианство и вернуть языческую веру. Это явное упрощение. Вообще директивно, сверху, менять веру, религию – затея практически безнадежная. Когда Константин Великий допустил распространение христианства и сам крестился перед самой смертью, это было отражением глубинных процессов развития империи. Он пошел за переменами, которые уже произошли. А Юлиан, преданный эллинской культуре, солнцепоклонник, пытался остановить время, сделать так, чтобы все было как вчера. По его приказанию было открыто множество языческих храмов, уже заброшенных, находившихся в полном запустении. Очевидцы рассказывают, в какой ужас впал Юлиан, когда посетил один из таких храмов и увидел полуживого жреца с облезлым гусем для жертвоприношения. Как можно было отречься от веры предков! Юлиана, человека очень эмоционального, зрелище заброшенного храма тя жело угнетало.

Он стал сам принимать участие в языческих жертвоприношениях, во множестве приносить жертвы богам, с которыми с юности, с того момента, когда увлекся Гомером, надеялся вступить в контакт. Злые языки говорили: «Скоро народу не будет хватать мяса: по милости императора все съедят боги!» Эта шутка говорит о том, что усилия Юлиана не находили отклика в сердцах людей. Невозможно вмиг изменить религиозные чувства.

Но Юлиан не сдавался. Он набирал новых языческих священнослужителей, пытался вырвать из рук христианской церкви такое важное дело, как филантропия. Ведь популярность христианских храмов во многом определялась тем, что они раздавали имущество нищим, организовали школы и больницы. Император ввел то, что в новые и новейшие времена назовут запретом на профессию. Он отстранил христиан от преподавания в муниципальных школах, дабы они не искажали античную культуру, которая им чужда и непонятна. У христианской (главным образом арианской) церкви начали отбирать имущество.

В одном из посланий Юлиан со свойственным ему литературным даром писал: «Приверженцы арианской церкви, которым придало наглости богатство, осмелились учинить в Эдессе такое, чего не может быть в порядочном городе». Имелось в виду сопротивление, оказанное тем, кто отнимал имущество у церкви. Юлиан иронизировал: «А так как их поразительным законом им заповедано раздать свое имущество, чтобы без труда войти в царствие небесное, мы, присоединяясь в этом к усилиям их святых, повелеваем, чтобы все движимое имущество Эдесской церкви было отобрано и отдано солдатам, чтобы, став бедняками, христиане образумились и не лишились царствия небесного». Послание завершалось угрозами. Тем, кто продолжит сопротивляться, было обещано наказание мечом, огнем и изгнанием. Логика событий привела к тому, что император, поначалу провозглашавший веротерпимость, начал поощрять погромы христианских церквей.

Религиозная реформа не была успешной. Христиане оказывали власти отчаянное сопротивление. Происходило постоянное ожесточение сторон. Юлиан закономерно перешел от логики интеллигенции к логике власти, логике силы. И все, в сущности, ради того, чтобы люди приняли его эклектическую религию, которую он сам сотворил. Чтобы поверили в платоновское Единое Сущее и его воплощение в Солнце. Гелиос – одно из древнейших божеств, сын титанов, брат Селены и Эос. В мифологии Гелиос – всевидящий бог. Особенно хорошо он видит дурные дела. И наказывает за них людей. В этих представлениях нет, кстати, существенного расхождения с идеями христианства. Но в мифах фигурируют также сын Гелиоса Фаэтон, пронесшийся по небу на огненной колеснице, и внучка – колдунья Медея. Все это языческие сюжеты.

Юлиан написал сочинение под названием «К царю Солнцу». В нем упоминается и Аполлон – античное солнечное божество. Император будто пытался с помощью новой эклектичной религии сплотить трещавшую по швам великую мировую державу. Ему казалось, что если он удержал и обустроил Галлию, ему удастся также удержать Римскую империю.

Утопическое стремление! Именно это увидел в своем персонаже автор романа «Юлиан Отступник» Д. С. Мережковский. Он очень точно показал Юлиана как предтечу идей Возрождения, как человека, родившегося будто вне своей эпохи.

Странно, что в литературе, посвященной Юлиану, не упоминается древнеегипетский фараон Эхнатон. Их разделяют тысячи лет, но между ними, несомненно, есть что-то общее. То же солнцепоклонство, та же попытка соединить рассыпающееся громадное политическое образование…

Что касается экономических реформ, то Юлиан, воцарившись в Константинополе, надолго от них отвлекся. Преобразования, которые он столь блестяще провел в Галлии, имели успех региональный. Что такое Галлия по сравнению с мировой колоссальной державой? Юлиану не по силам было трансформировать всю Римскую империю.

Гораздо больше императора привлекала идея победоносной войны. Понятно было, что она всех обрадует, успокоит, укрепит его власть. Юлиан фактически перенес столицу империи, перебравшись в Антиохию (территория современной Сирии). Там он начал торопливо готовить поход на Восток, против Сасанидской Персии.

В своих трудах и письмах этого времени он начал сравнивать себя с Александром Македонским, с образом, вечно тревожившим правителей-завоевателей. Как ни поразительно, Юлиану начало казаться, что он, в сущности, Александр. По утверждению одного из современников, Сократа-схоластика, император прямо говорил, что он Александр в другом теле. Немаловажно и то, что Александр бесконечно изображался скульпторами в образе Гелиоса. Для Юлиана он – сын Солнца, хотя сам Александр Македонский считал себя сыном Зевса. У этого великого завоевателя древности была идея объединить тогдашний мир, Восток и Запад. Создать единый мир стремился и Юлиан Отступник, когда готовил укрепление и расширение границ своей колоссальной державы. А единому миру нужен был единый бог. Александр Македонский никогда не спорил с тем, что он сам бог. Юлиан до такого представления о себе не дошел, но полагал, что находится с Гелиосом в некоем родстве.

Император лелеял планы расширения религиозной реформы и крупных военных успехов. Однажды победив германцев, он решил, что будет побеждать их и далее, а духовно сплоченная великая держава, восходящая к античным языческим богам, останется незыблемой. Конечно, он и представить себе не мог, что завоеватели-германцы: вестготы, остготы, лангобарды, франки, алеманны, бургунды – заселят всю территорию Западной Римской империи. Что вандалы и вестготы будут захватывать Рим, грабить и крушить Вечный город. Что разлом империи на западную и восточную части станет очевидным фактом.

Но пока могучий римский утопист Юлиан верил, что он может все. Он не сомневался в помощи Гелиоса, забыв, что сам взгляд этого древнего бога испепеляет. И Гелиос будто действительно испепелил его армию. Легионы дошли до персидской столицы Ктесифона, но взять ее не смогли. Они решили продвинуться дальше на восток. Но проводник из местных, этот древневосточный Иван Сусанин, сознательно завел войско в безводную пустыню, где солнце начало истреблять завоевателей.

Изнемогая от жажды, легионы с великим трудом вышли к берегам Тигра. 26 июня 363 года произошла битва при Маранте. Бой складывался тяжело. Войска шахиншаха Шапура II Великого были очень сильны, хорошо подготовлены и не боялись римлян. Персы имели немалый опыт побед над римскими легионами. Например, еще в I в. до н. э. их предшественники – парфяне уничтожили войско Красса.

Войско Юлиана дрогнуло. И тогда он, фанатично веривший в свое избранничество, ринулся в самую гущу сражения. Аммиан Марцеллин, талантливейший римский историк IV века, спутник Юлиана в этом походе, описывает его трагическую гибель. Юлиан, пытавшийся остановить свое войско, получил удар копьем в бок, видимо в печень. И похоже, что удар этот нанесли не персы. Скорее всего, кто-то из своих. Может быть, фанатичный поборник христианской веры или кто-то из отчаявшихся офицеров, которые чуть не погибли в этой пустыне. Тяжело раненный, Юлиан продемонстрировал невероятную силу духа. Он прокричал: «Подождите, не падайте духом, я вырву его!» И вырвал копье, разрезав себе руку. Истекая кровью, он продолжал призывать войска идти вперед. Но поражение было уже неизбежно. Те, кто был предан императору, окружили его и стали очевидцами его кончины.

Вокруг смерти Юлиана существует множество легенд. По самой знаменитой из них, он произнес: «Ты победил, галилеянин», как бы обращаясь к Христу. Это наверняка миф. А еще рассказывали, что он зачерпнул горсть собственной крови и метнул вверх, навстречу Солнцу, сказав: «Я иду к тебе».

Умирая, Юлиан вновь обрел философское спокойствие. Он утешал тех, кто был рядом, говоря: «Не рыдайте, раз боги так решили, я ухожу к отцу своему». Он имел в виду Солнце.

Средние века

Император Василий II Болгаробойца

Византийская жестокость

Василий II Болгаробойца – одна из самых ярких фигур на византийском престоле. Он жил с 958 по 1025, правил с 976 по 1025 год. Общепризнано, что именно при нем Византийская империя достигла максимального расцвета. В этот период территория государства стала огромной: он вернул себе практически все земли былой восточной части Римской империи. Уже этим он привлекает внимание. А что касается его прозвища, Вулгароктон, или Болгаробойца в русском варианте, то оно, конечно, свидетельствует, что он отличался свирепостью, выделяющей его даже в те жестокие времена.

Его биография характерна для правителей Византии, этого удивительного, единственного в своем роде государства.

Историки полушутя говорят иногда, что Византия – государство, точные даты рождения и смерти которого доподлинно известны. 11 мая 330 года, так сказать, открытие Константинополя. Сегодня сказали бы – презентация новой восточной столицы. И 29 мая 1453 года – завоевание Константинополя турками. Арифметически 1123 года. Были моменты, когда это государственное образование совершенно разваливалось, казалось, оно уже не возродится. Но, умирая, оно прожило более тысячи лет.

Уже в начале византийской истории население страны – больше 30 миллионов жителей, и численность их нарастала. Многочисленные территории – Придунайские области, Македония, север Балканского полуострова, северная часть Фракии, Малая Азия, страны Ближнего Востока, Египет. Удивительная пестрота! Этническая, географическая, геополитическая. Удержать под единой властью такую махину было трудно. Василий II мучительно и упорно добивался того, чтобы подчинить себе всю страну. А сразу после него наступил полный развал!

По образному выражению одного из исследователей, Василий «хотел закрепить Х век в Византии навсегда». А ведь есть знаменитое латинское крылатое выражение: «Non progredi est regredi» («Не идти вперед – значит идти назад»). В традициях Восточной Римской империи были попытки остановиться и закрепить достигнутое, не позволяя развиваться новым отношениям.

Именно во времена Василия II Византию перестают называть Империей ромеев – римлян. Но она еще не утвердилась как Империя греков. Это переломный момент. И слово «греки» используется здесь весьма условно. На территории Византии жили греки, сирийцы, копты, фракийцы, иллирийцы, армяне, грузины, арабы, иудеи. Большая часть названных народов была эллинизирована, говорили в основном по-гречески. Латынь постепенно уходила. Но все равно царила огромная этническая пестрота, и это сказывалось и на властях предержащих.

Например, один из предшественников Василия II, захвативший престол, был из Армении. Такое было возможно, потому что строгих правил престолонаследия, юридически оформленных, очень долго не существовало.

Василий II на престоле с двухлетнего возраста. С 960 года он вместе с братом Константином называется соправителем отца, императора Романа II. С 963 года, то есть с пяти лет, он юридически император, тоже вместе с Константином, который после его смерти будет очень недолго править, уже весьма престарелым (Константин VIII). При Василии он ни во что не вмешивался.

Только с 976 года, с восемнадцати лет, Василий правил фактически. Вначале он твердо опирался на некоего евнуха Василия Нофа, а через девять лет сослал его и стал вполне самостоятельным.

Его успехи в международных делах были бесспорны: он восстанавливал и расширял границы империи (многое было потеряно предшественниками). Кроме того, он провел строгую инвентаризацию имущества, добился более четкого налогообложения, наполнил казну. Своему беспутному брату он оставил несметные сокровища. Правда, наследники продемонстрировали, как быстро все это можно растерять.

Жизнь Василия складывалась очень непросто. Были весьма сложные предварительные обстоятельства. Его дед – император Константин VII Порфирогенет (Багрянородный). Багряница – это помещение, где должны были рождаться законные наследники престола. Отец, Роман II, сын Порфирогенета, был императором с 945, фактически – с 959 года. В 956 году он потряс двор женитьбой на дочери харчевника. Есть какая-то странная закономерность в поведении византийских императоров. Известно, что Юстиниан I, например, женился на Феодоре, женщине из низов.

Дочь харчевника Анастасия получила тронное имя Феофано. О ней немало свидетельств в источниках. Это была пишущая цивилизация. Небольшая, но очень образованная элита писала по-гречески, чрезвычайно подробно, хотя и очень предвзято. В императрице отмечали удивительную красоту в сочетании с жестокостью и властолюбием. Буквально то же самое писали и о Феодоре, так что не исключено, что здесь присутствует элемент какого-то литературного клише.

Носились слухи, что внезапная неодолимая хворь Романа II очень напоминает отравление. После его смерти к власти пришел не Василий, не его брат Константин, а полководец Никифор II Фока.

Это был кровавый переворот. Императрица Феофано удалена от власти и глубоко обижена (ее вернет как раз Василий II, но не даст ей никакой политической роли). Начались бои на улицах Константинополя. Некоторые люди, конечно, вспоминают, что есть законные наследники. Но император-узурпатор силой утверждается на престоле. Никифор II Фока прославился своей жестокостью, он вызывал страх, который и принес ему победу.

В частности, была знаменитая история, когда он во имя интересов Византии воевал на Крите с арабами. Он потряс тамошних пиратов, людей беспощадных и видевших много жестокости, тем, что собирал головы убитых. Их было приказано отрубать, часть выставить перед лагерем, а частью голов убитых врагов обстреливать город Хандак, забрасывать с помощью камнеметов. Даже у современников складывалось впечатление, что полководец жесток не в меру.

Ходили упорные слухи, что он хочет оскопить мальчиков – сыновей Романа II, чтобы у них не было потомства и чтобы Македонская династия[35] не вернулась и не утвердилась на византийском престоле. В такой обстановке рос мальчик. Детские впечатления Василия были довольно мрачными.

Конец Никифора II тоже ужасен. Совершился дворцовый переворот и тайное убийство, описанное не без трагикомических деталей. Заговорщики ворвались в спальню – и не нашли императора. Их охватила паника, показалось, что он убежал, спрятался. И вдруг смотрят – он уснул на полу, около камина. Можно догадаться при каких обстоятельствах. Как говорят источники, «после коротких издевательств» его убили. В это время в двери начала стучать гвардия. Гвардейцам показали отрезанную голову императора Никифора. И те успокоились.

К власти опять пришел незаконный правитель – Иоанн I Цимисхий из армянской знати (забавное прозвище от армянского слова «туфелька», в связи с малым ростом). Еще один значительный полководец.

Во внутренней политике он наметил линию, которую потом продолжил Василий II, – начал подчинять крупные землевладения жесткой центральной власти. Он сослал в монастырь императрицу Феофано, которая только несколько месяцев была регентшей. Ее так потряс этот наглый захват власти, что в храме Святой Софии она пыталась вырвать Иоанну глаза и разразилась такой бранью, которая тут же напомнила всем, что она дочь харчевника.

Василию пришлось ждать осуществления своих законных прав на престол на протяжении тринадцати лет. За такое время наследники обычно звереют. Это известно со времен Древнего Египта, когда в XVI–XV веках до н. э. царица Хатшепсут на много лет отодвинула от власти своего пасынка Тутмоса III, будущего великого завоевателя. И это очень дурно сказалось на его характере.

У Василия II, ставшего наконец императором в 976 году, были, разумеется, не только тягостные черты. Современники отмечают, что он был неглуп, хотя и не слишком хорошо образован. В поведении простоват, но одарен способностью руководить.

Однако первые годы его пребывания на престоле были омрачены двумя крупными внутренними мятежами. Их подавление, изысканно сложное, жестокое, видимо, навсегда наложило отпечаток на его натуру, на дальнейшее поведение.

Первый мятеж – сразу после смерти Иоанна I. Василия и Константина наконец-то признали правителями. Но реально править они еще не были способны. Власть в руках придворного деятеля Василия Нофа[36], евнуха, как это было тогда принято.

Из-за чего вспыхнул мятеж? Был смещен некий Варда Склир[37], наместник восточных провинций, и отправлен стратигом[38] в Месопотамию, то есть фактически в ссылку. В ответ на этот приказ он вместе с еще одним полководцем поднял военный бунт, охвативший почти всю Малую Азию. Восстала и Болгария, которая хотела отстоять свою независимость. Императорская армия была разбита. Василий ничем еще фактически не руководил.

На подавление мятежа был призван полководец Варда Фока[39], племянник убиенного императора Никифора II. Еще в 970 году он сам бунтовал, поскольку считал, что тоже имеет права на престол. В каком-то смысле это так и было. Тогда он был сослан в монастырь. Но теперь сложилось настолько безвыходное положение, что призвали этого опального, подозрительного человека – и он снова проявил себя как полководец. Византия вообще была богата талантливыми военачальниками.

Важную роль сыграли огненосные суда – знаменитый греческий огонь, они сожгли флот Склира, и мятеж удалось подавить. Сам Склир в поединке с Фокой был ранен и после этого бежал в Багдад. Казалось бы, о нем забыли навсегда.

Но через девять лет Склир, уже престарелый, снова появился в пределах державы. И Варда Фока опять выступил против него. Власть надеялась на скорую победу. И вдруг Фока провозгласил себя императором. Да нет, не так уж вдруг. Он уже семнадцать лет бился за свои права. Он хитростью захватил бунтовавшего Склира в плен, соединил войска. Дело императора было плохо. Все это заставило Василия II обратиться за помощью к великому князю киевскому Владимиру Святославовичу, будущему Владимиру Святому.

Почему именно к нему? Еще до него Никифор II использовал князя киевского Святослава Игоревича в борьбе с Болгарским царством. Есть довольно туманная информация о том, что Святослав деньги взял, Плиску захватил, но уйти оттуда отказался. А воевали киевские князья хорошо, это было русско-варяжское войско, с прекрасными варяжскими традициями.

Византийский писатель Лев Диакон говорит в своей «Истории»: «Росы, которыми руководило их врожденное бешенство, в яростном порыве устремились, ревя, как одержимые, на ромеев. А ромеи наступали, используя свой опыт и военное искусство».

В общем, представители Византии и Древней Руси сталкивались и как союзники, и как противники, и было известно, что воевать русичи умеют. Когда Василий II вынужден был просить помощи у князя Владимира Святославовича, тот согласился при условии, что Василий отдаст ему в жены свою родную сестру Анну, дочь императрицы Феофано. Согласие далось непросто. Дело в том, что византийцы смотрели в то время на Русь как на варварскую периферию. И у них не было традиции отдавать своих принцесс варварам. Но положение тяжелое. И Василий согласился на то, чтобы его сестра отправилась на Русь и вступила в брак с киевским князем.

При этом он поставил условие. Князь примет христианство. Условие было принято. Конечно, деньги тут тоже были замешаны.

Русско-варяжский отряд, шесть тысяч человек, мощный, умелый, вступил в Константинополь зимой 988 года, разгромил значительную часть войска Фоки и спас Василия II в очень тяжелой, критической военной ситуации. А Василий, не отличавшийся высочайшими нравственными качествами, не торопился выполнять обещание и отправлять свою сестрицу Анну в русские земли. Тогда, рассердившись, Владимир со своим войском осадил и взял Херсонес Таврический, город в Крыму, принадлежавший Византии.

После этого Анну сразу посадили на корабль и отправили на север. Состоялась свадьба – и предполагаемое Крещение Руси, событие, дата которого вызывает сомнения – то ли 988, то ли 989 год. Понятно, что князь крестился не один, а в сопровождении своей дружины. С этого начинается большой, длительный процесс прихода христианства на русские земли. Он, конечно, не мог совершиться по воле одного человека. Везде и всюду, во всем мире, распространение христианства было долгим и непростым процессом. Но здесь отправная точка была именно такая.

Что касается шеститысячного отряда, то он стал наемной гвардией Василия II и служил ему очень хорошо.

Конец мятежа был связан с личным вмешательством Василия, который начинал уже становиться самим собой. 13 апреля 989 года у города Авидоса, на берегу пролива Дарданеллы, он дал последнее сражение. Варда Фока во время этой битвы отчаянно прорывался к императору Василию, чтобы вступить с ним в поединок. В этом так хорошо виден лик времени: поединок должен был решить, как в Древнем Риме, кто лучший воин. Но произошел поразительный случай. Фока вдруг повернул коня назад, сошел на землю, лег и умер.

Сейчас же возникла версия отравления. Будто бы Василий II сумел договориться с его виночерпием. А перед боем как было чарочку не выпить! Так или иначе, на этом закончился второй мятеж.

И с этого же начался Василий II – правитель. Он изменился разительно, все обратили внимание на огромные перемены в его натуре. Он перестал бражничать. Провел тщательную перепись имущества землевладельцев, очень аккуратно пресекал рост крупных земельных владений, крепя, образно говоря, византийский абсолютизм. Он пытался, как бы продолжая линию позднего Рима и предвосхищая то, что придет в конце Средневековья, создать сильную централизованную систему правления, в тесном союзе с христианской церковью. В союзе гораздо более прочном, чем между христианской церковью и светскими правителями на Западе.

Все эти меры давали результаты. Тем более что Василий постоянно доказывал, что он еще и полководец, и присоединял новые земли.

Бунты не кончились насовсем. Надо сказать, что для той мрачности, которая его отличала, для его суровости, жесткости, которую он стал проявлять, все время были основания.

За три года до окончания его правления, в 1022 году, опять был бунт. Император находился на Кавказе, а восстал его давний соратник, Никифор Ксифий, объединивший усилия с сыном Варды Фоки. Они, правда, поссорились, и Ксифий убил Фоку, сам был арестован, пострижен в монахи, а евнух, который им помогал, отдан на съедение львам. Львы в тот день очень хорошо поужинали. Таков был Василий II.

С годами он становился все более и более жестоким. И настало время, когда он получил свое потрясающее прозвище. Есть много прозвищ правителей. Традиционно – Великий, Святой, бывают забавные – Толстый, Заика, Птицелов. А такое, как это, Болгаробойца, – уникально.

Василий 13 лет воевал с болгарами, что его раздражало, хотя это не был рекорд. Карл Великий больше 30 лет покорял саксов, тоже проявляя жестокость. Сотни заложников были перебиты по приказу Карла.

Здесь же все случилось после битвы, которая произошла у подножья горы Беласица в 1014 году. В тот момент болгарский царь Самуил, возглавлявший попытки болгар сохранить свою независимость, отсутствовал. И его полководцы, видя, как плохо складывается сражение, как они беспомощны перед камнеметными машинами византийцев, понимая, что просто идет истребление войска, приказали воинам сдаться. Сдались 15 тысяч болгар. И тогда Василий II отдал удивительный приказ, который был выполнен. Он приказал этим 15 тысячам пленников выколоть глаза. Каждым ста – оба глаза, а сто первому – один. И чтобы вот так, ведомые одноглазыми сотниками, они вернулись к царю болгар Самуилу. При виде этого страшного зрелища Самуил покончил с собой.

То, что он ослепил 15 тысяч человек, было невероятно, фантастично. Вспоминаются представления древних греков о том, что именно где-то здесь, между Болгарией, Македонией, на севере Балканского полуострова, находился выход из Тартара. И очень часто в истории оттуда действительно приходили войны и какие-то мрачные идеи. Это событие – одно из самых ярких в этом ряду.

Василий добился победы, хотя и не мгновенно, через четыре года. И на 170 лет Болгария оказалась под властью Византии.

А прозвище ему нравилось. Наверное, он рассчитывал, что с таким ореолом свирепости станет страшен для всех своих врагов, внешних и внутренних. Судить его с позиции сегодняшней нравственности очень соблазнительно, но нельзя.

Зная его биографию, понимаешь, что ему все время грезились заговоры, отрубленные головы, отравленные правители. Он принимал очень серьезные меры против того, чтобы поднялись крупные феодальные правители со своими дружинами, и положил начало такому государственному устройству, при котором наемники – главная опора императора.

Он до конца не понимал, сколь ненадежна эта опора. Не мог же он видеть сквозь века, что, когда в XV веке надо будет защищать Константинополь от турок, не найдется тех, кто готов спасать свою родину. В те же годы, когда правил Василий II, во Франции утверждалось понятие «Франция», в Англии – «Англия», в германских землях, при всей их разобщенности, крепло понятие «Германия». То же самое происходило на Пиренейском полуострове, на Скандинавском. А здесь, в Византии, существовало нечто объединяемое политической властью единого правителя, правящего как бы по воле Бога. Император был окружен тесной толпой придворных, которых он кормил со своей ладони. Он имел огромную казну, на которую мог нанять любое войско. В сущности, это большая ошибка, которую он не осознавал.

Как Василий II закончил свою жизнь? Так же, как все успешные правители и успешные завоеватели. Он должен был бесконечно доказывать подданным, что он вполне способен к следующим завоеваниям. Поэтому умер он во время подготовки очередной завоевательной экспедиции на Сицилию, против арабов, захвативших этот остров – вечный объект раздора.

Войско уже грузилось на корабли, когда император занемог и 15 декабря 1025 года умер. Тело его не получило упокоения. В 1204 году, во время Четвертого крестового похода, войска латинян, рыцарей с Запада, разбойно захватили Константинополь и осквернили многие захоронения, в том числе надругались над телом Василия II.

А в 1261 году, когда восстановилось византийское государство, солдаты императора Михаила VIII Палеолога нашли тело Василия, по крайней мере считается, что это его тело. Оно оставалось в полуразрушенном храме, с волынкой в руках – а это надругательство – и свистулькой, вставленной в иссохшие челюсти. Насмешка! Точные мысли осквернителей мы восстановить, конечно, не можем, но это был, наверное, какой-то вызов высшему расцвету Византии и тому, что ее император претендовал когда-то на то, чтобы быть выше западных правителей.

Василий II предпринял попытку утвердить прочную центральную единоличную власть. Соблазнительно! Но последствия всегда очень печальны.

После смерти Василия престол перешел к его брату Константину VIII, который с младенчества числился императором. Константину было уже 68 лет, но он оставался рабом собственных удовольствий. Старик неутомимо бражничал, пировал, раздавал деньги и разбазаривал то, что нажил его усердствовавший на государственном поприще брат.

Началась смута. За 66 лет на троне перебывало 14 правителей. Смута продолжалась до 1081 года и воцарения династии Комнинов.

А государство Василия II, как оказалось, было выстроено на песке. На песке, пропитанном кровью.

Хасан ибн Саббах:

Горный Старец и секта убийц

Истоки терроризма – явления, столь актуального для современного мира, обнаруживаются в глубокой древности. Практиковались организованные политические убийства и в Средние века. Один из самых известных создателей террористической организации прошлого – Хасан ибн Саббах.

Он родился в середине 50-х годов XI века. И умер своей смертью в 1124 году, прожив очень долго и совершив множество страшных поступков.

Увлеченные люди, востоковеды, которые пишут о нем сегодня, начинают, как это вообще нередко бывает, несколько идеализировать своего персонажа. Они подчеркивают, что его деятельность нельзя сводить к организации убийств. Хасан ибн Саббах создал небольшое государство-крепость внутри государства турок-сельджукидов и, в сущности, вел борьбу против них. И конечно, ни в коем случае нельзя отождествлять его с сегодняшними террористами.

Главный источник информации о жизни Хасана ибн Саббаха – анонимная биография, написанная, вероятно, вскоре после его смерти. Она сохранилась только во фрагментах, включенных в труды арабских и персидских писателей. На русском языке есть замечательный труд Л. В. Строевой «Государство исмаилитов в Иране в XI–XII вв.», изданный в 1978 году. Существует русский перевод книги Ф. Дафтари «Краткая история исмаилизма» (книга написана в 1998, опубликована в России в 2004 году) и «Традиции исмаилизма в Средние века» – монография того же автора 2006 году. Очень интересна статья С. А. Французова «Легенда об ассасинах и историческая реальность», напечатанная в журнале «Звезда» в 2008 году.

Хасан ибн Саббах – приверженец одного из течений ислама – низаритизма. Низариты произвели свое название от имени заживо замурованного халифа Низара, сына фатимидского халифа аль-Мустансира (1094). Он принадлежал к династии Фатимидов, правившей на территории Египта в X–XII веках. Его гибель считалась несправедливой. Это очень важный момент: будущие сторонники Хасана ибн Саббаха ассасины считали себя борцами за справедливость. А такая борьба далеко не всегда предполагает следование идеям гуманизма.

Хасан ибн Саббах родился в городе Куме, на северо-западе современного Ирана. Его отец, Али ибн Мухаммад ибн Джафар ибн аль-Хусайи ибн ас-Саббах ал-Химайари, вел свой род от доисламских правителей Йемена. Бывшие мелкие государства были в VI веке завоеваны империей Сасанидов. Надо сказать, что в этот период в Передней Азии происходило нечто подобное западноевропейскому Великому переселению народов. Пророк Мухаммед умер в 632 году, и буквально со следующего года начались грандиозные арабские завоевания. Примерно за сто лет завоеваний арабы покорили приблизительно четвертую часть тогдашнего цивилизованного мира. Они захватили страны Ближнего и Среднего Востока, Северную Африку, Пиренейский полуостров. И лишь в 732 году они были остановлены в сердце будущей Франции, у города Пуатье.

Отец Хасана гордился своим древним происхождением и считал важным дать сыну образование. Юноша учился в медресе в городе Рее – центре смешанной персидско-арабской культуры. Несмотря на разнообразие этносов и традиций, в эти годы они уже были объединены исламом, разделившимся в свою очередь на несколько течений. Ортодоксальное направление было представлено суннитами. Хасан же примкнул к другой ветви ислама – к шиитам.

С чем связано это противостояние? Смерть Пророка Мухаммеда вызвала такой же политический шок, как, например, смерть Александра Македонского в 323 году до н. э. Пророк не оставил прямого наследника. Часть последователей связывала будущее правление с его любимой дочерью Фатимой и ее мужем Али, приходившимся Мухаммеду двоюродным братом. Центром так называемых Фатимидов стал Египет.

Их противники – Аббасиды считали себя потомками Аббаса, дяди Пророка Мухаммеда. Они обосновались на территории нынешнего Ирана. Наконец, третьи – Омейяды – базировались на Пиренейском полуострове. И все называли себя истинными наследниками Пророка.

По легенде, в медресе Хасан ибн Саббах подружился с двумя людьми. Один из них – будущий великий визирь султана Низам аль-Мульк, второй – философ, математик, естествоиспытатель и поэт Омар Хайям. Три друга поклялись в вечной верности. Идея клятвы принадлежала Хасану, который заметил, что Низаму аль-Мульку постоянно везет. Похоже было, что он достигнет большего, чем его друзья. Поэтому было особенно важно, чтобы он поклялся во всем им помогать. Вспоминается знаменитый девиз «Один за всех – все за одного!»

Правда, в XIX веке специалисты, занимавшиеся биографией Хасана ибн Саббаха, отвергли эту версию в связи с большими хронологическими расхождениями. Будущий визирь был значительно старше остальных, и вряд ли они встретились бы в одном медресе. Но миф продолжает существовать.

Город Рей был крупным центром исмаилитской пропаганды. Исмаилизм – одно из радикальных направлений шиитского ислама. Исмаил – старший сын шестого шиитского имама Джафара ас-Садика, правившего в середине VIII веке. Он должен был унаследовать власть, но с ним жестоко расправились. Последователи подняли его имя как знамя своей проповеди – «давата», что переводится «призыв».

В 17-летнем возрасте, сразу после окончания медресе, Хасан встретил учителя, проповедника Амирэ Зарраба, и твердо уверовал в справедливость исмаилизма. Был у него и еще один учитель-исмаилит – Абу Наджм Саррадж, блестяще умевший вести дискуссию и способный с помощью хитрых аргументов победить в любом споре. Под влиянием своих учителей Хасан ибн Саббах присягнул фатимидскому халифу аль-Мустансиру, который правил в Египте с 1036 по 1094 год.

В 1072 году в Рей прибыл человек по имени ибн Атташ, наместник сельджукского султана. К этому времени Аббасиды признали себя вассалами сельджуков – тюркского племени, наступавшего из глубин Центральной Азии и покорявшего народ за народом.

Посланец сельджуков обратил внимание на новообращенного Хасана – юношу с горящим взором – и назначил его своим помощником, наибом. В 1078 году Хасан был отправлен в Египет. Ему пришлось пройти долгий мучительный путь, пролегавший через враждебные страны, не раз ему грозило заточение, но удавалось скрыться. Наконец он добрался до Каира, где, по одной из версий, был торжественно принят самим халифом.

Фатимиды сознавали опасность, которую представляли для них турки-сельджуки. Выполняя задание Фатимидов, 4 сентября 1090 года Хасан захватил без боя и без осады неприступную крепость Аламут (в переводе – «орлиное гнездо») в горах центрального Эльбруса. Подкупленный комендант покинул крепость. Хасан проник туда под видом учителя и долго вербовал себе сторонников.

В дальнейшем название Аламут наводило на всех ужас. Хасан ибн Саббах провел там многие годы под именем Горный Старец. И именно из этой крепости отправлялись выполнять страшные задания политические убийцы.

Прошло два года после захвата Аламута, где укрепились исмаилиты, – то есть крайнее шиитское течение.

Один из его предполагаемых друзей по медресе, Низам аль-Мульк, стал визирем, правой рукой султана. Потом из-за придворных интриг он был отправлен в отставку, а через некоторое время убит сподвижником Саббаха по имени Бу Тахир Аррани, который под видом просителя подошел к нему в людном месте и зарезал ножом. Якобы присутствовавший при этом Хасан ибн Саббах забрался на башню и прокричал оттуда: «Убийство шайтана предвосхитит райское блаженство!» Было ли убийство согласовано с Хасаном ибн Саббахом, неизвестно, но он точно его одобрил.

Дело в том, что убитый визирь был известен как последовательный суннит и очень строгий преследователь исмаилитов. Лет за десять до того, как его зарезали, он якобы отдал приказ заточить Хасана ибн Саббаха, но тот чудом спасся. Значит, не исключен и элемент личной мести.

С течением времени положение Аламута становилось все более сложным. Крепость находилась внутри враждебного государства сельджуков, которые то и дело ее осаждали. Опереться было не на кого, потому что власть Фатимидов слабела. Наверное, в организации политических убийств Хасан ибн Саббах увидел возможность сохранить свои позиции. Он создал секту, членов которой европейцы в XIII веке с подачи великого венецианского путешественника Марко Поло назвали ассасинами – «курителями гашиша». На самом деле они называли друг друга «фидай» или «фидаи» – «жертвующие собой».

Марко Поло рассказывал, что под руководством Хасана ибн Саббаха находят юношей, прячут в крепости, где они растут в полной изоляции, получая, правда, что-то вроде образования. Однажды им давали гашиш, а когда они впадали в наркотическое опьянение, их переносили в сад, и там прекрасные девы под видом гурий ублажали их. Когда же юноши просыпались, им говорили, что они побывали в раю и вновь попадут туда, когда совершат политическое убийство.

Члены секты старались совершать убийства публично – как правило, на городской площади, близ мечети, чтобы было много свидетелей. Это наводило на всех ужас. Аламута боялись.

Какова же была жизнь внутри крепости, где проживало несколько десятков тысяч человек? Здесь много спорного. В частности, исследователи спорят о том, отменил ли Хасан ибн Саббах в Аламуте сельджукские налоги. Жили в основном военной добычей, которую члены общины делили поровну. Уравнительные тенденции вообще свойственны средневековому сектантству. Вспомним, например, альбигойцев, существовавших во Франции в XIII веке. Правда, они были миролюбивы. Лучшие, просветленные представители их движения были уверены, что вера и убийство – несовместимы. Но идея поделить все поровну тоже была. Человечество и в лучших, и не в лучших своих проявлениях идет какими-то поразительно сходными путями.

Старец вел замкнутый образ жизни. Он вообще редко покидал свою келью – иногда лишь выходил на гору – просто убедиться, что кругом есть жизнь. Но семья у него была: и жена, и дети. Самый страшный слух связан именно с ними: оба его сына, по-видимому, были казнены по его приказу. Один – по ложному обвинению в убийстве, другой – за склонность к вину.

Когда Аламут оказался в безнадежной осаде, Хасан ибн Саббах отправил жену с дочерями в другую исмаилитскую крепость Гирдкух. Там они скромно ткали и занимались другой работой. Никаких сокровищ в семье не было. Домой женщины так и не вернулись. Да и вряд ли они особенно рвались в этот мрачный Аламут.

В крепости Горного Старца все трудились как единая семья. Не было ни личной собственности, ни социальных различий. Хасан ибн Саббах возглавил группу людей, которые протестовали против несправедливости, ассоциированной в их сознании с сельджуками.

Одним из главных занятий было строительство укреплений. Поддерживали ирригационную систему. Выращивали что-то для пропитания. Участвовали в захвате крепостей – вплоть до территории Сирии.

По мнению специалистов, уже в 1091 году, через год после того как Аламут был занят исмаилитами, Хасан ибн Саббах возглавил продолжавшееся потом много лет антисельджукское восстание. Он пользовался тем, что внутри государства Сельджукидов не прекращались внутренние распри. А территории, которые они насильственно удерживали, были всегда готовы к восстанию.

Хасан ибн Саббах предложил недовольным властью сельджуков собственные лозунги. Их паролем стало слово «сила». Своих сторонников он называл участниками нового призыва.

Практика политических убийств стала очень заметной. Исмаилиты уничтожали известных политических деятелей, не разделявших их убеждения. Ассасинов, например, подсылали к некоторым крестоносцам. Причем услугами наемных убийц пользовались не только их единоверцы. Возникали всяческие слухи. Например, Ричарда Львиное Сердце обвиняли в том, что он нанял ассасинов, чтобы убить иерусалимского короля маркиза Монферратского. Но это совершенно непохоже на правду: ассасины не пошли бы на службу к христианскому правителю. Идейная подоснова их деятельности была несокрушима.

Ассасинам вообще приписывали значительно больше того, что они действительно совершали. Ведь это так удобно – списать на них все преступления! В соответствии со строгими научными подсчетами за 42 года правления Хасана ибн Саббаха по заказу было убито 49 человек. Всего же за почти сто лет активности ассасинов (1092–1162) были убиты 75 человек, из них – 8 государей.

Официальный ислам беспощадно преследовал исмаилитов: их казнили сожжением на костре. Убитый ими визирь, когда был у власти, предпочитал приговаривать к медленному сожжению с использованием сырых дров и мокрых веревок, чтобы процесс был более мучительным.

Человек неоднозначен и противоречив. Будучи идеологом заказных убийств, Хасан ибн Саббах собрал при этом колоссальную библиотеку. Современники оставили воспоминания о том, как она их поразила. Там была коллекция книг, документов и даже научных приборов. Все это исмаилиты собирали при разграблении крепостей. Наряду с исламом Горный Старец почитал древнюю персидскую культуру. И языком богослужений для своих сторонников он избрал не арабский язык, а персидский.

Члены общины трудились истово, создавая для крепости немыслимую защиту. Но после 1100 года междоусобицы в государстве сельджуков постепенно прекратились и против ассасинов были брошены огромные силы. Султан Махаммад Тапар отдал строжайший приказ взять Аламут. Не менее восьми лет войска сельджуков осаждали крепость. Это поразительно долгий срок. Каковы же были эти укрепления, какова же была вера и сила духа защитников! Когда пришло известие о смерти султана, тысячи осаждавших Аламут солдат просто разбежались. Крепость устояла, а Старец Хасан ушел из жизни естественным путем.

Почувствовав приближение смерти, он собрал вокруг себя близких и назначил преемника по имени Кийа Бузург Умид. Это обеспечило стабильность. Община держалась еще 132 года, до 1256 года. Аламут пал только в результате монгольского завоевания в середине XIII века. Его взял Хулагу – внук Чингисхана.

А Хасан ибн Саббах все-таки остался в истории не только как организатор политических убийств, но и как создатель и никем не побежденный лидер окруженного врагами города – общины на религиозной основе.

Салах ад-Дин

Рыцарь Востока

Интересно, что Данте в своей «Божественной комедии», помещая Салах ад-Дина (или, как его чаще называют, Саладина) в ад, посылает его в самый щадящий, мягкий круг, где находятся личности совершенно особые, ни на кого не похожие, гениальные, такие, как, скажем, Цезарь, Гомер, Гораций, Овидий, Лукиан. Их единственная вина состоит в том, что они родились до рождения Христа. И вдруг вместе с ними – Саладин. Он-то родился после Христа, но главное – он «неверный»! Почему так решил Данте? Ведь у Саладина нет на это никаких прав. Может быть, гений ошибся? А может быть, просто последовал за легендой? Ведь мифы о Саладине, одни из самых изысканных, витиеватых, как восточный узор на ковре, рождались уже при его жизни.

О нем в самых восторженных и восхитительных тонах пишут не только арабские биографы, что совершенно естественно, потому что для них он – арабский Петр I, реформатор, истинный правитель, его также всячески превозносят и христианские биографы. И получается, что его образ – это миф двух цивилизаций. Случай нечастый, а может быть, и уникальный. Видимо, сама эпоха, XII век, Крестовые походы, и в ответ – та священная война, или «священный поход», как первым назвал Саладин борьбу против христиан, стали источником этих мифов. Их различная стилистика зависит от того, к какой цивилизации принадлежит тот или иной рассказ о Саладине.

Недавно вышел фильм о Крестовых походах – «Царствие Небесное»[40], сразу же замеченный публикой и встреченный ею с большим интересом. Авторы, режиссер, актеры, операторы – все, на мой взгляд, работали очень добросовестно и создали почти идеально достоверную картину, за исключением незначительных ошибок, о которых можно и не говорить, потому что главное – достигнуто. Очень точно психологически передано, что, в сущности, каждый, кто принял участие в Крестовых походах, нес с собой свою мечту. Мечта, возможно, у всех была разная, и зависела от обстоятельств – домашних, нравственных, материальных. Но мечта была. И там, на Востоке, эти замыслы либо воплощались в жизнь, либо погибали. Романтический ореол, которым потомки окружили тему Крестовых походов, коснулся и Саладина. Третий, самый знаменитый, крестовый поход (1189–1192) начинался как «поход трех королей» – Фридриха I Барбароссы (Германия), Ричарда I Львиное Сердце (Англия) и Филиппа II Августа (Франция). А Саладин был первым, кто организовал реальную оборону и наступление против крестоносцев, пришедших из Западной Европы.

Напомню, что такое Крестовые походы. В 1095 году на юге Франции, в городе Клермоне, римский папа Урбан II обратился к христианам с призывом отправиться на Восток и освободить Иерусалим, окружающие его земли и главное – храм Гроба Господня от неверных – турок-сельджуков. Ни он, ни другие представители Церкви не ожидали, что этот призыв всколыхнет не только воинов-рыцарей, но и самые глубины народных масс и вызовет поразительный энтузиазм. Около 100 тысяч человек, как считают современные исследователи, отправились на Восток по первому зову папы! Это очень много.

Первыми двинулись крестьяне с криком «Так хочет Бог!». Они не были вооружены и не знали, куда идут. Что же толкало их на это непростое путешествие? В речи Урбана II, блестящем экземпляре ораторского искусства, демонстрирующем неплохое знание психологии, красной нитью проходит мысль, адресованная не только рыцарям, часть которых в то время разорялась и беднела, но и крестьянам: «Кто здесь горестен и беден, там будет радостен и богат». Тысячи самых разных людей услышали папу. Помимо религиозного чувства, которое владело ими, они, уставшие от жизненных невзгод, шли за радостью и благополучием. Им казалось, что если они совершат подвиг во имя Христа, он наградит их безбедной и счастливой жизнью.

В XVIII веке, в эпоху Просвещения, как только не называли это предприятие! Самым странным примером человеческого безумия, страшной эпидемией, охватившей внезапно всю Европу… Просветители клеймили то, что для крестоносцев было целью и смыслом жизни. Время поразительно меняет многие суждения и по-новому расставляет акценты. Нам тоже важно понять ту эпоху и события, которые ее наполняли. Римский папа Иоанн Павел II в XX веке принес извинения за Крестовые походы. И это очень существенно. Потому что порыв, поднявший людей с мест и бросивший их на многие годы в пучину ненависти, зла и жестокости, стоил неисчислимых бед и страданий и европейцам и жителям Ближнего Востока. Личность Саладина, его качества, особенности характера и поведения проявляются особенно ярко именно во время Крестового похода. Тогда он и обретает свою славу.

Но начнем сначала. Саладин родился в 1138 году в Тикрите, небольшой деревушке посреди страны курдов на правом берегу Тигра. (Любопытно, что в этой же деревушке родился Саддам Хусейн.) По происхождению он курд. Его первое имя Юсуф, а Салах ад-дин или Саладин – это не имя, а прозвище, данное ему при рождении и означающее «благочестие веры». Интересно, что оно стало его судьбой, вело его на протяжении всей жизни. Саладин не родился правителем. Вообще мы очень мало знаем о раннем периоде его жизни. Забыв на минуту, что он курд, скажем, что он суннит[41] и именно на суннитской версии мусульманства настаивал самым категорическим образом. Его культ в Ираке был связан именно с этим.

Его родня – не последние люди на Востоке – состояли на службе халифа[42]. Его дядя – полководец фатимидского халифа Нур ад-Дина. Юный Саладин не обделен вниманием родственников, которые серьезно заняты его образованием. Он изучает религию, философию, литературу, увлекается поэтами-суфиями и их идеями, например такой: «Походить на Бога, погружаться в Бога». Кажется, юношу ждет судьба интеллектуала, философа или поэта. Военные интересы не для него, и меч в его руке – вещь невозможная. Так живет он на протяжении тридцати двух лет – срок немалый, целая жизнь.

В тридцать два года Саладин начинает делать политическую и военную карьеру, а в тридцать три – он уже правитель Египта. Вместо тихого, поэтичного, философствующего Юсуфа прямо на глазах, совершенно неожиданно, как по волшебству, рождается полководец, политик, правитель, султан – жесткий человек действий и поступков. Чтобы не впасть в идеализацию и не последовать за Данте, посмотрим на нашего героя пристально с разных сторон.

Его «уход» от художественных и поэтических грез, в которых он пребывал большую часть своей жизни, был вынужденным. Дядюшка из семьи Айубидов, основав новую династию, буквально вытолкнул Саладина на военную службу. Почему он так поступил, сказать трудно – никакие, даже самые мелкие черты в характере Саладина не могли натолкнуть на это решение. И тем не менее дядя поступил именно так, и человечество обрело одного из выдающихся полководцев.

Очень скоро при поддержке Саладина удалось предотвратить захват крестоносцами Египта. Этот новоявленный военный вдруг проявляет удивительные качества. Никто не ждал от него такой бешеной энергии, такой беспрекословной властности и главное – поразительной способности рождать новые идеи. Думаю, первая и главная причина молниеносного восхождения Саладина состоит в том, что вместо обороны он предложил перейти в наступление, отправиться в священный поход и раз и навсегда остановить крестоносцев. Так вопрос еще никто не ставил, защищались, оборонялись – да. Но и только. Хотя идея Саладина лежала на поверхности.

Что такое крестоносцы на Ближнем Востоке? Не будем говорить про кровавое безумие, но скажем, что их идея была в высшей степени утопической и абсолютно нереальной. Что реально могут выстроить в пустыне люди, которые понятия не имели, куда они идут и что им предстоит сделать? Хроники сохранили очень любопытные детали первых походов крестьян, называемых крестоносцами, этих орд голодных, несчастных людей, совершавших погромы на своем пути. Добравшись таким образом до Германии и увидев большой собор в Кёльне, они спрашивали: «Скажите, это не Иерусалим?» Они были вне реальности, и в этом смысле то, что они хотели построить, – Царство Божие, – было скорее внутри них, чем вовне. Но и внутри не было ничего, кроме страданий, боли и отчаянья.

И вот руководителем сопротивления крестоносцам становится Саладин. Обладая умом и обычным здравым смыслом, совсем нетрудно понять, что в этой ситуации не обороняться, а завоевывать надо. И по натуре-то он завоеватель. А здесь, как говорится, сам Бог велел. Свое-то царство, отнюдь не небесное, Саладин создал путем завоеваний. Он покорил области в Северной Африке, Йемен, северную часть Месопотамии, подчинил Дамаск, а потом и всю Сирию. И только потом пришел к идее священного похода.

Но Салах ад-Дин, он же Саладин, не султан. Все, что связано с его приходом к власти, вызывает большое подозрение у специалистов. Скорее всего, власть он узурпировал. Он был назначен первым министром за свою энергию, за редкую работоспособность и за разумность в решении сложных вопросов. И хотя в Египте он оставался чужеземцем, «сирийцем» – так называли и курдов, и евреев, и представителей других ближневосточных народов, – но придворные довольно быстро стали его бояться и решили его убить. Это должен был сделать евнух, начальник гаремов султана. Говорили даже, что сам халиф Аль-Адид[43] вложил в руки слуги меч. Но… как бы мы сказали сейчас, до Саладина дошла информация вовремя, и евнух был схвачен. Он был подвергнут страшным пыткам, во время которых во всем признался.

Пытки Саладина не смущали. В те времена по отношению к врагам милосердие не являлось добродетелью. И он расправился с заговорщиками быстро и жестоко. При этом нубийская гвардия, темнокожие стражи султана (именно эта гвардия должна была подстраховывать покушение), была перебита без всякой пощады. После этого Саладину никто не смел противоречить. А султан вскоре умер. Главное – очень вовремя.

Так выдвинулся наш герой, перейдя от философии и поэзии к решительным действиям в придворной, политической и военной жизни. Все больше и больше он проявлял себя как успешный полководец, завоеватель и создатель некоего, пока довольно рыхлого государственного образования на Ближнем Востоке. Именно оно, по его соображениям, и должно было противостоять крестоносцам. Не могло не противостоять. И вот почему.

В 1096 году в ходе Первого крестового похода было создано Иерусалимское королевство[44], которое с некоторыми перерывами просуществовало до конца XIII века. Это была совершенно утопическая попытка переселить часть Западной Европы на ближневосточную почву, хотя в ее реализацию было вложено много сил и энергии. Но утопическая – только на первый взгляд. Дело в том, что западноевропейскому рыцарству стало тесно в своем регионе. С конца X столетия в Европе действовал принцип майората. Это значило – все неделимое земельное владение доставалось после смерти отца только старшему сыну. А куда деваться средним и младшим? Уже с рожденья они были обделены, лишены крова над головой. Как в западноевропейской сказке: одному сыну – мельница, а другому – только кот. И не все коты оказываются волшебными. Вера в прекрасную сказку – таков был ответ массового сознания на сложнейшую жизненную коллизию.

Продать свой меч, вернее, себя с мечом, тоже невозможно – еще нет сильных, крепких, централизованных монархий, которым можно будет служить. Пока действуют вооруженные отряды, и в них – рыцари, лишенные наследства, средние и младшие сыновья, очень быстро превращающиеся в разбойников. Рыцарский разбой становится бичом Западной Европы. И в призыве папы Урбана II пойти на Восток могло содержаться и это стремление – умиротворить Европу. «Выпустить пар», снять напряжение, убрав наиболее буйную и активную часть рыцарства, направив ее в новые земли, – вот чего хотела западноевропейская верхушка во главе с церковью.

Иерусалимское королевство было почти образцовым феодальным государством. Во всяком случае отцы-основатели стремились сделать его таким. Был разработан свод прав, и он сохранился, – это «Иерусалимские Ассизы». Кстати, он более совершенный, чем в Западной Европе, где правила соблюдались больше по традиции, чем по закону. Цели, которые преследовали составители свода, – обеспечить гарантированное поступление ренты от крестьянства. Понятно, что этнически крестьяне здесь совершенно иные, чем в Западной Европе, потому иные и традиции культуры, и сельского хозяйства, и торговли. Но было предпринято много усилий, чтобы сделать это королевство жизнеспособным и жизнестойким.

В фильме «Царствие Небесное» показано историческое событие – падение Иерусалима в 1187 году. Королем в это время был Ги де Лузиньян, представитель французской знати из Пуату. Ги вошел в историю, в воспоминания современников как неудачливый, неумелый и недальновидный правитель, который все время проигрывал в интеллектуальных состязаниях с Саладином. И причина понятна. Его окружала толпа грубых и бездарных людей, в то время как Саладин приблизил к себе умных, толковых и исполнительных. По не вполне ясным причинам Ги не руководил обороной Иерусалима, ею руководил барон Ибелин[45]. Как только Лузиньян вышел с войском из города, так сразу оказался в плену. Но… Саладин его отпустил. И в некоторых арабских хрониках находится очень нестандартное объяснение этому поступку – Саладин якобы считал, что для него лучше, если во главе крестоносного воинства будет стоять слабый, некомпетентный и заносчивый правитель. В это легко поверить, потому что умен был Саладин, этого у него не отнимешь.

И вот Иерусалим, город, находившийся под властью христиан восемьдесят лет (а это немалый исторический срок), пал. В знаменитой «Истории Крестовых походов» французского историка Мишо – наверное, лучшей романтической версии падения Иерусалима – проникновенно описывается, какое горе испытали христиане. Вот они рыдают, целуют землю, по которой проходил Иисус Христос, идут, повторяя его крестный путь, на Голгофу. Скорбь их непомерна.

А что же победитель Саладин? Вместо того чтобы учинить резню, как это сделал Ричард Львиное Сердце, когда захватил Аккру, Саладин печально смотрит на страшную картину разрушения, как пишут все хроники, и арабские, и христианские, смотрит без всякого злорадства победителя. А потом объявляет побежденным: идите с миром и возьмите столько, сколько можете унести. Увидев, что многие несли на себе престарелых родных, раненых, Саладин был так растроган, что тут же отменил для бедняков и так сравнительно скромный выкуп за выход из города. Он нашел еще и слова ободрения для королевы Сибиллы[46]… Умен был человек!

Но самое главное – по его приказу был сохранен храм Гроба Господня, самая бесценная святыня всех христиан. Все остальные церкви – их было много – тут же переделывались в мечети, омывались водой с розовыми лепестками (считалось, что так будет стерта память о прошлом). Он великодушно разрешил христианам совершать паломничество к храму Гроба Господня, правда, за умеренную плату. Но и это еще не все его благодеяния. Когда генуэзцы отказались бесплатно пускать на свои корабли беглецов из Иерусалима, Саладин и его брат заплатили за них. Что двигало им в его добрых делах? Я склонна думать, что для него не прошли напрасно его интеллектуальные штудии.

Однако как он попал на трон? Никогда открыто не признавался тот факт, что Саладин – основатель новой династии Айюбидов[47]. А где же старая? Известно, что Саладин, при всех его привлекательных личных качествах, о демонстрации которых заботился и он сам, и его окружение, был жесток с врагами и расправлялся с ними очень сурово. И это не вяжется с рыцарской моралью, которой он придерживался. Как свидетельствуют исторические хроники, ударом меча Саладин лично обезглавил взятого в плен барона Рено де Шатильона[48] прямо в своем шатре. Уж этот поступок – нарушение всех рыцарских норм! Более того, кровью врага он осквернил свой шатер. Но справедливости ради надо сказать, что в Средневековье убийство врага не считалось грехом. Расправиться с противниками, жестоко наказать их – вот закон того времени. И Восток в этом отношении не сильно отличался от Запада. Меч и вера – это сочетание было вполне гармоничным в ту эпоху. В связи с этим можно вспомнить и о 230 храмовниках, рыцарях-тамплиерах, очень воинственных, обезглавленных по приказу Саладина, поскольку именно они были главной силой сопротивления восточному рыцарству. Полагаю, Саладин был убежден, что действует правильно.

Так почему же восточный кодекс чести оказался более живучим, чем западный? Думаю, тут целый комплекс причин. Во-первых, будем иметь в виду разницу путей развития Востока и Запада. Средневековая Европа – это цивилизация, ограниченная сроком жизни в 1000 лет. На Востоке понятие Средневековья в привычном смысле слова вообще не существует. Европейское тысячелетие растягивается там на время значительно большее. А во-вторых, Востоку гораздо более свойственна эволюция в процессах социальных, экономических и духовных, нежели революция. Здесь не происходит, как на Западе, таких гигантских подвижек, скачков, переворотов, как Возрождение, Реформация, во время которых меняются коренным образом существеннейшие представления и ценности, а вместе с этим и установления нравственного порядка, такие, как рыцарский кодекс. Можно констатировать, что в Западной Европе он не дотянул до середины XV века и был окончательно изжит во время Столетней войны[49].

Восток эволюционирует, но при этом сохраняет традицию мощной центральной власти, по сути безграничной, поскольку халиф – это и духовный лидер, и лидер политический. В средневековой Европе короли уверены, что их власть от Бога, но с этим вечно кто-то спорит! На Востоке не спорит никто. Здесь царит полнейшая уверенность в том, что подданные и их властители слиты с божеством. Понятно, что в такой жесткой системе процессы самого разного свойства эволюционируют, меняются очень медленно. Кодекс чести относится к их числу. Но где-то к XVIII веку он тоже отмирает, потому что нет ничего вечного.

Однако вернемся к истории Саладина и его антиподу Ричарду Львиное Сердце. Или другу? История с династическим браком переходит из романа в роман. В романе Вальтера Скотта «Талисман» она хорошо описана. Ричард якобы должен был отдать свою сестру то ли Саладину, то ли его брату. Версия сомнительная, так как речь шла о том, чтобы отдать христианку в жены «неверному». Думаю, это было совершенно невозможно. Идея принятия другой веры еще не пришла в мир. Вера была тем смыслом, которым руководствовались люди в жизни. И если католичка, скажем, могла перейти в православие, то мусульманину стать христианином или христианину сменить веру на мусульманскую в то время было практически невозможно. Слишком велик был водораздел, который проходил между двумя мировоззрениями. Я думаю, этот миф сотворила молва, опираясь на рыцарский кодекс. Именно этот кодекс чести объединял людей разных вероисповеданий, создавал те горизонтальные связи, при которых становились возможны любые союзы.

«Горизонтальная» близость рыцарей оказывалась подчас важнее, чем «вертикальная». Единое нормативное поведение – благородство, законы чести, поклонение красоте – все это было превыше всего. И тогда становилось не важно, кому ты служишь. Но религия, к сожалению, и в эту идеалистическую, придуманную игру вносила свои коррективы.

Чем труднее складывалась судьба Иерусалима, тем сложнее налаживались возможные связи и контакты, тем более грозным становился окрик Церкви. И рыцарство со своим кодексом и неписаными законами отступало перед вопросами, ответы на которые все время искали, словно не ведая, что они давно даны в Библии. История эта вечна. Иерусалим вновь возвратился под власть христиан в 1228 году, но в 1244-м – опять потерян. Нет Саладина, но дело, им начатое, продолжается.

Саладин умер сразу после Третьего крестового похода. Умер естественной смертью. И сразу в его державе, как всегда после таких сильных личностей, начинаются безумные распри и отчаянная борьба претендентов на престол. Восток переживает то, что мы называем в нашей истории «феодальной раздробленностью»[50]. И чем крупнее была личность, на время державшая земли под своей железной дланью, тем ожесточеннее, безнадежнее эти распри после его ухода из жизни. Но не из Истории.

Тамерлан

Природа зла

Сочетание слов «природа зла» можно толковать двояко.

Во-первых, зло имеет некую природу. Во-вторых, природа иногда играет злые шутки. Так случилось и тогда, когда примерно в одном месте с интервалом всего в 109 лет она породила двух чудовищ – Чингисхана и Тамерлана (истинное имя этого человека – Тимур. В Европе он получил прозвание Тамерлан, Тимур-хромой).

Есть версия – ученые считают ее мифологической, – что по линии матери в Тимуре была кровь чингизидов, потомков Чингисхана. На самом деле он просто родился в Центральной Азии, в краях, где чингизиды правили.

Год его рождения – 1336. Для сопоставления с европейской историей – за год до официального объявления Столетней войны между Англией и Францией.

Тамерлан – средневековый полководец из Центральной Азии. Даже не скажешь, из какого государства. Он создал свое – как результат завоеваний. С 1370 года эмир некоего «государства Тимура». Человек эталонной, изуверской жестокости, необычной даже для той эпохи.

Сохранились изощренные следы его жестокости. Памятники из человеческих голов, человеческих тел, стены, которые он создавал из живых людей, прокладывая тела кирпичами и скрепляя раствором. Злодейство, выставленное напоказ. А ведь он жил на сто лет позже Чингисхана и уже не был дикарем-кочевником.

Правда, в судьбе нашего отечества он, не ведая о том, сыграл объективно позитивную роль, потому что громил Золотую Орду.

Надо попытаться понять, откуда взялся этот великий злодей. Он родился 7 мая 1336 года в селении Ходжа-Ильгар, к югу от Самарканда или в городке Кеш (есть разные сведения). Но все это – владения потомков одного из сыновей Чингисхана, Джагатая. В момент рождения Тимура – Чагатайский улус. Власть потомков Чингисхана в Центральной Азии была слаба. Номинально она признавалась, но реально осуществить ее они не могли.

Отец, Тарагай, как пишут современные авторы, из тюркизированного монгольского племени.

Таинственный древний народ – тюрки – не создал своей государственности. Но оставили язык. И известно, что Тимур говорил на тюркском языке, зная еще и персидский.

Отец Тимура находился на военной службе. Не очень знатный бей, так его называют. Богатства особого не было.

Никакого образования Тимур не получил и был, судя по всему, неграмотен. Но любил слушать, когда ему рассказывали об истории, когда читали стихи. Принял мусульманскую веру, чтил духовных отцов, шейхов.

Среди многочисленных жен у него была любимая – Улджай Туркан-ага, сестра эмира Хусейна, с которым у Тимура была дружба, союз… и которого он предал. Многие злодейские черты были характерны для него с самой юности.

Тимур был высокого роста, волосы светлее, чем у большинства соплеменников. Он отличался личной воинственностью и физической силой. А в ту эпоху физическая сила была важнейшим качеством лидера. Если большинство воинов могли натянуть тетиву лука до уровня ключицы, то Тимур натягивал ее до уха.

Позже, в 1362 году, он получил в сражении ранение в правую руку и ногу. Позднейшие реконструкции показали, что с тех пор она не функционировала или очень плохо сгибалась в локте.

Он стал командиром маленького разбойничьего отряда. Именно разбойничьего. Точнее всего об этом написал испанец Руй Гонсалес де Клавихо, путешественник, который был у Тимура как посланник кастильского короля Энрике III. Кастилия настолько опасалась в то время арабов, занимавших еще очень прочные позиции на Пиренейском полуострове, что, прослышав об энергичном правителе и завоевателе, сочла нужным отправить к нему посла.

По воспоминаниям Клавихо, сначала людей в отряде Тимура было совсем мало, три-пять нукеров – свободных воинов. Крошечная шайка. Клавихо пишет: «Он начал со своими нукерами отнимать у соседей один день барана, другой день корову… Наконец у него стало 300 всадников. Когда их набралось столько, он начал ходить по землям и грабить и воровать все, что мог. Для себя и для них. Также выходил на дорогу и грабил купцов».

У Клавихо не было оснований клеветать на Тимура. Ведь при его дворе он был встречен хорошо и вернулся к Энрике III с положительным ответом.

Важно, что у своих Тимур воровал осторожно, по чуть-чуть. А когда начал грабить всерьез, то грабил купцов, то есть людей пришлых, на большой дороге. Обычный разбой.

Шайку Тимура начинают нанимать эмиры и ханы, враждующие между собой. Регион переживает стадию феодальной раздробленности. Правители где-то далеко-далеко. Реальной власти нет.

Подобных разбойничьих шаек было немало, но выдвинулся именно Тимур. Ему помогла его трусливая и предательская позиция. В 1360 году в этих краях появился его тезка монгольский хан Тоглук-Тимур[51]. Большинство мелких эмиров, которые реально не подчинялись центральной власти, разбежались. Пришел хан с войском – значит, лучше укрыться. А Тимур остался. И покорился. Предложил службу этому пришлому верховному правителю. Стал его правой рукой, визирем в захваченном Тоглук-Тимуром Мавераннахре. Очень ловко пристроился на службу.

Вскоре, однако, предал. Изменил сыну этого правителя, Ильясу-ходже[52], когда отец уже умирал. И сблизился с эмиром Хусейном, на сестре которого женился.

Четыре-пять лет, в 1361–1365 годах, Тимур и Хусейн воюют вместе. И вместе бегут от монгольского войска Ильяса-ходжи, хана, стремящегося покарать изменников.

Город Самарканд, центр Мавераннахра, брошен Тимуром, обречен на гибель. Его отстоял народ, во главе с лидерами – сербедарами. Это слово буквально означает «висельники». Удивительные люди, борцы за свободу от чингизидов. Они говорили, что скорее дадут себя повесить, чем покорятся. И вот когда Тимур бежал и скрылся, они вдохновенными речами подняли народ – и отстояли город. У сербедаров был свой вожак, Муалан-заде, человек, судя по всему, достойный, народом уважаемый.

Тимур и Хусейн вернулись в Самарканд, который отразил натиск чингизидов, и сказали народным вождям: «Мы готовы вам служить нашим мечом». Их приняли ласково, с радостью. А на второй день, когда сербедары пришли в ставку к эмирам, их схватили и перебили всех, кроме Муалана-заде, которого пощадил лично Тимур. Поэтому в глазах народа Тимур оказался лучше Хусейна. Он был очень хитер.

Следующим Тимур предал самого Хусейна. Тот, будучи очень жадным, затребовал какой-то части добычи с воинов, у которых в этот момент богатства было недостаточно. Воины роптали. И тогда Тимур сказал: «Я заплачу за вас». Хусейн был убит взбунтовавшимися войсками. Не Тимуром, но «в его присутствии». В этой элегантной формулировке, передаваемой источниками, заложена информация о коварстве Тимура.

В 1370 году Тимур становится реальным правителем большой группы земель Центральной Азии. Собирается курултай – съезд кочевой знати, некоторых оседлых феодалов и мусульманского духовенства.

Тимур предлагает: «Давайте я буду вами править» – и принимает титул эмира. Одновременно он лицемерно заявляет: «Все-таки вернемся к чингизидам. Закон есть закон». Имелась в виду власть безвольного, слабенького человека из рода чингизидов Суюргатмыша. Тимур всегда умел лгать, даже себе самому.

Показательно, что, запрещая, по установлениям чингизидов, пить вино, сам он страшно пьянствовал. Перед самой смертью, понимая, что умирает, он приказал перебить все сосуды, которые использовались на пирушках, в надежде, что Аллах увидит, как он покаялся. Так он лицемерил буквально во всем.

Итак, в 34 года Тимур стал правой рукой чингизида Суюргатмыша. Получил титул зятя – ближайшего родственника хана. Источники сообщают, что незадолго до этого к нему пришел добрый вестник, некий шейх из Мекки, сказал, что ему было видение: Тимур будет великим правителем – и по этому случаю вручил ему знамя и барабан – символы верховной власти. Но Тимур эту верховную власть лично не берет. Остается рядом с ней. И начинает готовиться к великим завоеваниям.

Масштабы поражают: Персия; Северная Индия, включая Дели (город разорен, разрушен и подчинен); Месопотамия с Багдадом; Сирия, которая принадлежала египетским мамлюкам[53]; Грузия; несколько раз разгромлена Золотая Орда во главе с ханом Тохтамышем.

В 1402 году разбита Османская империя. Султан Баязид I, прозванный Молниеносным, и Тамерлан перед сражением переписывались, грозили друг другу. Есть в этом что-то от животного царства, где тоже принято перед дракой принимать угрожающие позы, шипеть, рычать, распускать хвост. Один из русских историков так говорит об этой переписке: «Они исчерпали… все возможности ругательств средневекового Востока, которые только можно себе представить».

Знаменитая битва при Ангоре потрясла современников. Баязид I был неплохим полководцем, с сильным войском. Битва была тяжелой. Султан оказался в плену. Не вполне понятно, какова была его дальнейшая судьба.

А Тимуру все было мало. Он умер во время похода на Китай.

Для нас актуальнее всего, конечно, западное направление его завоеваний. Видя в слабеющей, распадающейся Золотой Орде опасного врага, он двинулся на запад, чтобы продемонстрировать свой приоритет, преимущество перед монголами. Дважды (в 1391 и 1395 годах) Тимур разбил войско хана Тохтамыша. Но дойдя до Ельца (это нынешняя Липецкая область, относительно недалеко от Москвы), вдруг развернулся и ушел.

Верующие на Руси связывали это с чудом иконы Владимирской Божьей Матери, которая как раз 26 августа 1395 года была перенесена в Москву и остановила Тамерлана. В честь этого чудесного события в Москве был поставлен Сретенский монастырь.

Ученые же пытаются найти более рациональное объяснение. И версий несколько. Говорят, например, что Тамерлан был обременен добычей. Вряд ли. Таких людей, как он, добыча не обременяет. К тому же основные сокровища были на Востоке, например в Индии. Западная добыча для него не так привлекательна.

Даже свое войско он начал перестраивать на индийский манер. Ему нужны слоны, потому что он освоил войну на слонах. С боевых слонов он вел обстрел противника, используя приспособления, уже напоминающие огнестрельное оружие. Так что же могла дать ему Центральная Европа?

Вот на что еще надо обратить внимание. После победы над османами Тамерлан принимал послов из Европы. Он был очень горд, что к нему на поклон пришли послы Франции, Испании. И он задавал, например, такой вопрос: «А как поживает сын мой, король франков, живущий на краю света?» Для него Западная Европа – край света, причем самый дальний. Восточный край этим тюркизированным монголам ближе, понятнее, и сокровища Китая известны. Падение Пекина, захваченного и уничтоженного в свое время Чингисханом, было событием столь громадного масштаба, что память о нем жила. То, что несколько тысяч китайских девушек прыгнули со стены, чтобы не достаться монголо-татарам, – это забывается. А память о несметных сокровищах правителей Пекина жила.

На Руси же, по представлениям Тамерлана, вообще никаких сокровищ не было. Непонятные иконы чуждой религии ценности не представляли. Облачение русских священников, золотая церковная утварь… Да по сравнению с Востоком это ничтожно мало!

Тамерлан ушел, потому что ему не было интересно. Зачем ему край света? Центр его мира – это Дели и Пекин. Завоевать их почетно. А завоевать Елец – не почетно.

Именно в завоевательных походах Тимур продемонстрировал свое знаменитое зверство. С особенной жестокостью он приказывал расправляться с теми городами и землями, которые оказывали ему сопротивление. После завоевания одного из крупных городов он велел воинам принести ему конкретное количество отрезанных голов. Такой норматив. И собралась кровавая пирамида из 70 тысяч человеческих голов.

Так он показывал, что все должны ему сдаваться, покоряться, быть его рабами. Он типичный полководец полукочевого традиционного общества. И вместе с тем человек, не ведающий моральных ценностей, что для того мира естественно.

Его поступки нельзя оценивать с современной точки зрения. Например, те, кто им восхищаются, пишут: он покровительствовал ремесленникам. Покровительством это можно назвать лишь с большой натяжкой. По приказу Тимура его слуги пригоняли из всех завоеванных земель мастеров: архитекторов, ювелиров и других, чтобы украшали его столицу – Самарканд. Он говорил: «Над Самаркандом всегда будет голубое небо и золотые звезды». Он застроил свою столицу прекрасными дворцами. И они до сих пор радуют глаз, сине-белые изразцы, здания, будто плывущие на фоне синего неба и редких белых облаков; они сами как белые облака. Это чудо! Но чудо, подаренное самому себе! Хотя с течением времени оно стало радовать многих.

Иногда кажется, будто природа пыталась потом что-то искупить. Ведь родной внук Тамерлана – Улугбек. Забавно, когда о нем пишут: «Непригодный полководец, но великолепный астроном». А как может быть иначе? Или полководец, или знаток и любитель звезд! Улугбек – выдающийся ученый своей эпохи.

Для нашей страны Тамерлан – это не только зло. Разгромив Тохтамыша, он оказал услугу Руси. По словам Т. Н. Грановского[54], если бы не Тамерлан, может быть, окончательное освобождение от Орды произошло бы не в 1480 году, а еще лет через 75. Однако никакой персональной заслуги Тимура в ослаблении Орды не было. Как и в том, что он отсрочил на полвека падение Константинополя. Разбив османов в 1402 году, он, так сказать, позволил Византии продержаться до 1453 – еще 50 лет.

Образ зла сопутствовал Тимуру и после смерти. Как известно, советская археологическая экспедиция во главе со знаменитым антропологом М. М. Герасимовым[55] вскрыла его могилу в июне 1941 года, буквально накануне начала Великой Отечественной войны. Все это потом обросло легендами. Там якобы была надпись: «Если вы вскроете эту гробницу, на ваш народ падут неисчислимые бедствия».

В реальности экспедиция начала вскрытие гробницы не 21 июня, а значительно раньше. В археологии ничего не делается в один день. А Вторая мировая война уже шла – вне всякой связи с могилой Тимура.

Кстати, и во всех пирамидах египетских фараонов были ровно такие же угрожающие надписи. И об их вскрытии ходили подобные легенды. Например, экспедиция Говарда Картера открыла в 1922 году гробницу Тутанхамона. И вот участники экспедиции все поумирали. Но, во-первых, в очень разные сроки, во-вторых, большинство – естественной смертью.

Эти легенды интересны сами по себе. В современной популярной литературе пишут, будто останки Тимура были нетленны. Да ничего подобного! Тогда же, в 1941 году, М. М. Герасимов опубликовал статью, где описал нормальные тленные останки, фрагменты синего покрывала со звездами, вытканными серебром, которым был укрыт гроб. Любопытно, что Тимур лежал в ногах у некоего праведника шейха, то есть был захоронен не так почетно, как его потомки, как его сын и внук.

Почему? Да потому что Тимур продолжал ловчить и после смерти. Ему казалось, что если он ляжет у ног праведника, то, может быть, на Страшном суде тот за него заступится.

Сейчас Тимура вновь возвеличивают, превращают даже в национального героя. Это, безусловно, право тех народов, которые связывают с его образом свою историю. Но важно помнить, что это был предатель всего и всех, человек, который не выносил, когда бьются за свободу, жадный и жестокий правитель.

Похоже, предательство было у Тимура в крови. Причем предательство как вассальное, так и личное. Правда, его нынешние поклонники подчеркивают, что он очень любил свою семью, своих родственников. Но это как раз понятно. Они же для него опора, преемники. Каждый создатель гигантской империи надеется, что она будет жить вечно. История в этом отношении ничему не учит. Она много раз доказывала, что такие гигантские образования, где из единого центра управляют огромными землями, нежизнеспособны. Но правителю всегда кажется, что империю удастся сохранить в веках.

Люди любят завоевателей. Даже тогда, когда они выглядят невероятно жестокими. Что притягивает в этом? Пока до конца никто, наверное, не объяснил и не объяснит природу зла. Зло – это давно отмечено и церковью, и философами – не только отталкивает, оно полностью отвращает лишь редкие исключительно нравственные натуры. В нем есть какая-то магнетическая сила. У Тимура она была.

Его не зря называют «кровавый дух войны». Война, как известно, из нашего мира не ушла. Но поклоняться ее духам, наверное, торопиться не надо.

Балтазар Косса

Пират в папской тиаре

Были у Балтазара Коссы и обаяние, и харизма, иначе он не прожил бы ту удивительную жизнь, которую прожил. Ибо действительно в течение пяти лет, с 1410 по 1415 год, этот человек под именем Иоанн XXIII занимал папский престол. Сравнительно легитимно, скажем так, для того времени. Потому что это время Великого западного раскола. И в тот момент на пике кризиса, который переживало папство, было три папы. В 1415 году Констанцский собор пресек этот кризис. Но для того времени все три папы были легитимны, потому что одного выбирали кардиналы в Риме, другого в Авиньоне. А Косса был избран в Пизе. Сегодня должно быть 100 с лишним голосов, чтобы состоялось избрание, для Коссы и 17 оказалось достаточно.

Итак, кем он остался в истории? Реальной фигурой под именем Иоанн XXIII? Однако церковь хотела вычеркнуть из истории это имя и этот, так сказать, номер. Иоанном XXIII в середине XX века нарекли другого человека, другого папу, делая вид, что Коссы никогда и не было. Однако переписывать прошлое очень сложно, – не раз мы в этом убеждались. Вычеркнутое возвращается, причем нередко в болезненной, изощренной форме.

А Балтазар Косса реально существовал. Он остался в исторической литературе, в источниках. Многие документы той эпохи дошли до нас. Мы знаем и о его жизненной истории, и о его поступках, нередко неблаговидных. Например, будучи папой, он принял решение передать Яна Гуса в следственный комитет, когда тот приехал объяснить свое учение на Констанцский собор. А в результате они оказались потом в одной тюрьме. Такое вот переплетение судеб! Один остался в истории как очень светлая личность, репутация другого, при всей его яркости и таланте, небезупречна.

Низложен Косса был решением этого же Вселенского собора. Сохранились приговоры, протоколы суда над ним, но они рисуют такую картину, что она кажется недостоверной, сильно преувеличенной и вызывает большие сомнения – а не дело ли это рук его недругов, уж очень похоже!

Его биография не совсем ясна, но я попытаюсь нарисовать основные контуры. Родился, по-видимому, около 1360 года, умер в 1419-м. Сохранилась его могила во Флоренции – великолепное погребение, надгробие для которого изваял не кто-нибудь, а великий Донателло[56].

Косса происходил из знатной, графской семьи. Его отцу принадлежал остров Искья в Неаполитанском заливе. А там четыре-пять деревень, которые давали вполне приличный доход. Никакого бедственного детства, никакой нищеты. Свой род он возводил ко временам Древнего Рима. Начинающееся и ярко разгорающееся Возрождение, которое возрождает интерес к Античности, для многих было толчком к поиску своих корней. И чем глубже, тем, конечно, лучше. Семейство графов Косса находит в V веке до н. э., когда и Рим-то еще не был величайшим государством древности, некоего полководца под именем Косса. С него они начинают свое генеалогическое древо. Скорее всего, это легенда, не имеющая отношения к действительности.

В семье было четверо детей. Его старший брат, Гаспар, имел прозвище «адмирал пиратского флота». И когда братишке Балтазару исполнилось тринадцать лет, Гаспар взял его в свои разбойные набеги. Балтазар прекрасно себя там чувствовал, получая удовольствие от воровской жизни, полной опасностей и приключений. Это длилось целых семь лет, пока мать не дала Балтазару совет – прекратить, по крайней мере на время, эти, мягко говоря, незаконные и опасные занятия и пойти учиться. Она заметила, что среди ее четырех сыновей Балтазар самый способный, любознательный и развитый мальчик, и не ошиблась. Он отправляется в Болонский университет – величайший университет средневековой Европы, самый древний, самый многочисленный и самый престижный.

И поступает на теологический факультет. И вот тут начинают проявляться его неординарные качества, его харизма. Понятно, что прорваться к папскому престолу обычному пирату невозможно. Но Косса был человек совершенно необычный. Прежде всего, он прекрасно учился, выделяясь среди студентов, великолепно владел пером, отлично писал. Но помимо этого, он был лидером, вожаком. А учащиеся Болонского университета XIV века – это не современные студенты, хотя в чем-то, конечно, похожие. Те студенты, без преувеличения сказать, управляли городом. Болонья того времени – город студентов, молодых, смелых, активных, которые все время чего-то требуют, собираются, выступают, подчас хулиганят по молодости. Балтазар – их бессменный предводитель. У него было окружение, примерно с десяток молодых людей, которых в Болонье называли «Десять дьяволов». Их знали все, они властвовали в Болонье, иногда бесчинствовали, вызывая негодование, подчас устраивали праздники с песнями и гуляньем. Но все при этом учились.

Студент Балтазар Косса – не только блестящий и разбойный предводитель молодежи, шайки «Десять дьяволов», но и герой любовных приключений. Он оставался им до конца своих дней. Надо, правда, заметить, что в описании его грехов есть элемент литературности, именно литературности Раннего Возрождения, свойственной и Петрарке, и Боккаччо. У него было множество романов, была и одна пламенная любовь. О ней великолепно написал греческий автор Александр Парадисис в книге «Жизнь и деятельность Балтазара Косса». Книга, кстати, переведена на русский язык.

В один прекрасный день Балтазар встречает девушку по имени Яндра делла Скала. Эта встреча – в который уж раз! – полностью меняет его жизнь. Девушка изумительно красива (есть приписываемый ей портрет) и необычайно умна. Яндра скрывается от инквизиции, которая преследует ее за то, что она училась в Париже, бывала в Европе, за то, что она прекрасно образованна и выделяется среди всех остальных. Ее обвиняют в ведовстве и собираются сжечь на костре. Балтазар страстно влюблен, и для него нет преград. Препятствия никогда не останавливали этого человека, он их всегда преодолевал, особенно в любви. Поначалу он вместе с Яндрой совершает побег, но их хватают и бросают в тюрьму. Теперь и ему грозит костер.

Но… у него есть другие любовницы. К нему в тюрьму приходит одна из них – верная, нежная, правда, не такая красивая – ее портрет тоже существует – Има Даверона, которая любила его всю жизнь, буквально до гробовой доски. Она приносит, как и положено в романах, напильник в пирожке. Он не воспользуется этим напильником, а хладнокровно убьет одного за другим двух стражников и, переодевшись в их одежду, спокойно покинет тюрьму Болоньи.

Теперь надо выручать Яндру. С помощью той же верной Имы Балтазар дает знак своим друзьям, брату, «адмиралу» Гаспару. И студенты, объединившись с пиратами, штурмом берут город и захватывают тюрьму. На руках он выносит Яндру из темницы. Роман продолжается, они счастливы. Но теперь он, конечно, снова пират. Ему просто нет другой дороги. И четыре года он гуляет по Средиземноморью, становится капитаном, получает корабль. Он оказывается хорошим полководцем.

Один из исследователей, писавших о его жизни, отметил, что гораздо менее он был заметен в делах церкви, чем в делах светских и на поле брани. И в денежных делах – добавлю я. Вот договор, который он в 1385 году заключил со своей командой: «Все добытое в операциях будет немедленно делиться на четыре части. Две из них будет получать экипаж, четверть пойдет моим верным и храбрым друзьям, Ренере, Джованни, Аванте, Бернарде и Бйорда, последнюю четверть буду получать я, как капитан корабля и руководитель операции. Если в нашей операции кто-то потеряет глаз, он получит компенсацию в 50 золотых цехинов, дукатов или флоринов, или 100 скуде или реалов, или 40 сицилийских унций, или, если он это предпочтет, одного раба-мавра. Потерявший оба глаза получит 300 цехинов или дукатов, или 600 скуде, или неаполитанских реалов, или 240 сицилийских унций, или, если захочет, 6 рабов. Раненый в правую руку или совсем ее потерявший получит 100 золотых цехинов, флоринов или дукатов. Если кто-то потеряет обе руки, то он получит 300 дукатов, 600 реалов или 6 рабов. Парализованная рука или нога приравнивается к потеряной». Очень деловой и точный договор. Не случайно именно Балтазару Коссе самые серьезные авторы приписывают инициативу создания первого папского банка, существующего и поныне. Это банк Святого Духа. Умел человек совмещать романтику и дело. Не путал, не смешивал.

Где гуляли пираты, заключившие с ним договор? Северное побережье Африки – Тунис, Алжир, Марокко, нынешние – Испания, Южная Франция, Италия. Грабежи, добыча сокровищ. Они богатеют все больше и больше.

Но однажды попадают в страшный шторм, корабли тонут, на одном из них находилось пятьсот пленников, которых он собирался сделать рабами. Он с тремя приближенными и Яндрой чудом хватаются за какую-то лодчонку, которая вот-вот пойдет ко дну. И тогда мужчины дают обет – если Бог сохранит им жизнь, они станут служителями церкви. Впоследствии говорили, что шторм был Божиим наказанием Балтазару за то, что он ограбил святилище пиратов, забрал драгоценности, которые пираты приносили Деве Марии. Но, надо сказать, что это был не первый случай святотатства, он грабил все церкви, что попадались ему на пути.

Были ли все эти события на самом деле, или это только красивая легенда, – неизвестно. Но так или иначе, волею судьбы Косса стал священнослужителем. За его плечами – теоретическая подготовка теологического факультета Болонского университета и практика разбойника, удивительно выпадающая из религиозного контекста. После этого шторма Балтазар Косса оказывается на службе у папы Урбана VI.

Урбан VI маниакально жестокий человек. Современники неоднократно писали о том, как он наслаждался зрелищем пыток, всегда присутствовал при них и требовал более жестоких казней. То есть Балтазар попал к человеку, от которого никак нельзя было ждать пощады. Однако этот маниакальный злодей, возможно, почувствовал родственную душу или угадал в Коссе ту самую харизму. Услышав про обет, папа пригласил Балтазара к себе на службу. На какую? Вести следствие над врагами церкви, быть главным дознавателем. Косса, конечно, согласился.

Это было очень близко к должности палача, потому что те, кто вызывал недовольство Урбана VI, попадали в тюрьму, где к ним применяли пытки. Балтазар Косса для этих дел идеально подходил.

Прежде чем сказать, как продвигался Балтазар, разбойник и пират, к папской тиаре, надо хотя бы в общих чертах обрисовать, что представляло собой папство в этот момент.

Папство – один из институтов христианской церкви, а затем ее западной, католической ветви. Институт папства возник задолго до разделения церквей. Начиная с II века уже существовало понятие – папа, происходящее от греческого слова, означающего «отец», «наставник» (др. – греч. πάππας. – Прим. ред.). Теоретически – это человек, самый близкий к Богу, Его наместник. Обычно папой становился епископ города Рима. Римская империя была авторитетом всегда, даже когда стала ослабевать. И быть римским епископом значило пользоваться большим авторитетом, чем другие. Богатея, укрепляя свои связи, римские епископы добились того, что заняли особенное положение среди других иерархов христианской церкви.

Они приписали себе роль наследников святого Петра и считались людьми совершенно особыми, находящимися в прямых отношениях с Богом. Средневековая Европа еще только формировалась, светские правители еще были слабы, и папы стали претендовать на особое положение в государстве, настаивая на том, что они выше любого императора и короля. Есть Бог на небе, а на земле первые – они, а потом уже земные правители.

Но и светская власть развивалась. Когда европейские государства окрепли, началась отчаянная борьба между папами и светской властью. Папская теократическая идея разбилась о крепнущее национальное самосознание именно в XIV веке. Тогда папы давали последний бой в надежде удержать светскую власть под своим контролем. И этот последний бой они проиграли. Крушение Иоанна XXIII и решение Констанцского собора, в частности, были одним из проигранных эпизодов великого противостояния земных и духовных властителей.

Однако ранее, в эпоху Средневековья, римские папы пользовались большой властью. Вспомните знаменитое унижение германского императора Генриха IV в Каноссе, когда папа Григорий VII отлучил правителя от церкви и заставил его каяться. Само слово «Каносса» стало с тех пор нарицательным. Был Вормсский конкордат (1122), который зафиксировал временный компромисс власти с папами и частично признал их право на светскую власть. В XIII веке римский папа Иннокентий III так ретиво сражался с еретиками, в частности с альбигойцами[57] на юге Франции, что действительно на время в своей власти стал выше светских правителей.

Вспомним и другое. Например, эпизод начала XIV века, когда французский король Филипп IV Красивый послал своих приближенных во главе с канцлером Гийомом де Ногаре дать пощечину римскому папе Бонифацию VIII. Или наконец историю семидесятилетнего «Авиньонского пленения пап» (1307–1378). В эти годы французская монархия удерживала пап под своим контролем. Такова предыстория этой борьбы.

В то время, когда все более заметной становилась фигура Балтазара Коссы, противостояние светской власти и папства достигло своего апогея. Критическое состояние морали и нравственности среди духовенства было главным козырем светской власти. Она обвиняла в очевидном падении нравов церковь и хотела всячески ограничить ее власть. Но церковь сама впадает в тяжелый кризис. В 1378 году, после «Авиньонского пленения», итальянские кардиналы избрали в Риме Урбана VI, того самого, которому служит Косса, а французы в Авиньоне – Климента VII. Они оба пробыли на папском престоле довольно долго, один – до 1389 года, другой – до 1394-го, посылая друг другу взаимные проклятья.

Урбан VI сам писал об этой эпохе: «Жестокий и губительный недуг переживает церковь, потому что ее собственные сыны разрывают ей грудь змеиными зубами». Писать они умели, все были хорошо образованными и не лишенными интеллекта. И вот в этой безнравственной и постыдной для церкви ситуации, как в мутной воде, выплывает Балтазар Косса, возведенный в феврале 1404 года одним из римских пап, Бонифацием IX, в сан кардинала. Препятствий к тому не было – происхождение у него знатное, образование соответствующее. Жизненный опыт, который он приобрел при папском дворе, тоже очень ценен – у него есть связи, контакты. Только где-то там, в туманной дали, маячит его пиратское прошлое. Но ведь при желании его можно счесть за эпизод или клевету врагов!

Косса очень скоро показал свой талант полководца, и папа в 1403 году отправляет его на покорение мятежных областей, которые были под властью пап, но всячески старались отделиться. Болонью, Перуджу и Ассизи было приказано вернуть под строгую длань римского первосвященника.

Дело в том, что с VIII века папы имели в своем владении в самом центре Италии бывшие земли лангобардов[58], роскошные богатые земли, где процветало виноделие, ювелирное искусство, земледелие – это был царский подарок основателя династии Каролингов, Пипина Короткого. Владения приносили огромный доход, и папы богатели, поднимались, укрепляясь в собственной власти. Земли эти всегда были неспокойны.

И вот Балтазар, посланный покорить строптивые области, блестяще справился со своей задачей. Умел он это делать, учился и тренировался с 13 лет. Приведя их к повиновению, он стал править здесь от имени папы, получив город Болонью в качестве главной своей резиденции. Теперь его судьба на долгие годы будет связана с этим городом.

А дальше – он становится первым кардиналом. Вот уж поистине личность, не лишенная способностей! Он продвигается и продвигается по ступеням власти, вокруг полно интриг, тайных убийств и заговоров, отравлений, ударов кинжалом… Но он чувствует себя вполне комфортно, не испытывает неудобств, наоборот, вполне соответствует этой обстановке, безнравственной и опасной.

Итак, Бальтазар на службе у папы Урбана VI. В 1390 году по приказу своего патрона Косса пишет письмо с проклятиями, адресованное сопернику Урбана «антипапе» Клименту VII. Вот отрывок из этого письма: «Правителю мрака, сатане, обитающему в глубине преисподней и окруженному легионом дьяволов, удалось сделать своего наместника на земле, антихриста Климента VII, главой христианства, дать ему советников – кардиналов, созданных по образу и подобию этого дьявола, сынов бахвальства, стяжательства и их сестер – алчности и наглости». Чудовищное было время! Даже искренне верующие люди отворачивались от церкви.

Первый кардинал не отличался высокоморальными качествами – о его прошлом, конечно, шептались всегда, но громко заговорили перед Констанцским собором. Ходили слухи и о том, что он отравил преемника Бонифация IX, Иннокентия VII. На Констанцском соборе ему будут это инкриминировать, хотя доказательств нет.

Но вот, наконец, папой в Риме был избран Григорий XII, который зависел от Балтазара Коссы, боялся его и потому решил сместить его с поста первого кардинала. В ответ Косса взбунтовался, объявил себя правителем тех областей, которые завоевал. Справедливости ради скажу, что сделал он для института папства как светского образования того времени очень много. Благодаря его усилиям, ловкости и изворотливости именно Рим признается большинством ведущих и крепнущих национальных государств Западной Европы главным городом пап. Рим, эта великая древняя традиционная база христианства, остается центром и по сей день, а не Авиньон, который долгое время поддерживала французская монархия и отчасти Кастилия.

Будучи первым кардиналом, Косса отличился своим умением выбирать легатов, посланцев римского папы. Он заправлял всеми делами при Александре V, который по существу уже не правил, а вскоре и сменил его на папском престоле.

Но пока он не стал папой, скажу два слова о его личной жизни. В один, далеко не прекрасный момент Косса узнает, что горячо любимая им Яндра изменяет ему. И с кем? С его лучшим другом. Это особенно сильно его задевает. И кроме того, становится известно о ее намерении подослать убийц к его самой верной, надежной женщине – Давероне. Именно она вызволяла когда-то его и Яндру из тюрьмы. Это взбесило Балтазара настолько, что он убивает Яндру. Было ли так на самом деле – неизвестно. Обвинения Констанцского собора – слишком зыбкая почва. Даже о смерти неаполитанского короля Владислава, которую также связывают с Балтазаром, невозможно говорить с полной уверенностью. Ужасающие многочисленные преступления, в которых обвинили папу Иоанна XXIII, могли быть отчасти придуманы его многочисленными недругами.

Поэтому некоторые сомнения в его виновности у меня есть. И они не на пустом месте. Хочу процитировать несколько пунктов обвинения, предъявленных ему на Констанцском соборе, а всего их было 54. «Занимался продажей церковных постов» – безусловно. А кто не занимался?! Все они продавали посты. «Один и тот же пост продавал нескольким лицам» – вот это уже нехорошо, это уже шулерство, мошенничество. «Смещал людей неугодных» – да, все правильно. «Хотел продать Флоренции останки святого Иоанна за 50 тысяч золотых флоринов». В наше время этот пункт обвинения воспринимается как черная ирония. «Разрешал предавать анафеме своих должников» – тоже дело обычное в церковной среде. А вот дальше пункт 6: «Отрицал загробную жизнь, не верил в воскресение умерших». Для того времени это – большой грех. Но как, оказывается, быстро меняются представления людей! Дальше – про сожительство со своей дочкой, внучкой, матерью, о связях с сотнями замужних женщин. До конца XX века не утихали споры – 200 или 300 монахинь он соблазнил. Это уже смешно! «Был опорой нечестивцев». Ну несерьезно. «Отрицал добродетель», «был средоточием пороков» – это можно написать в целом про служителей церкви эпохи упадка нравов.

Но с чего вдруг так упали нравы? Такое уже было с Западной церковью в X–XI веках. Потом Крестовые походы словно просеяли мораль, оставив ее более чистой и возвышенной. Но все-таки чем вызван этот упадок? Вопрос не простой. И, очевидно, на него нет однозначного ответа. Я могу высказать лишь свои мысли по этому поводу. То тотальное господство над душами людей, которое церковники себе присвоили, как и всякая абсолютная власть, развращает человека, развращает его душу. Когда все дозволено – это так страшно! А результат всегда один – руины морали.

Ян Гус – это редчайшее исключение для того времени. Как истинный пастырь, он был убежден в том, что может позволить себе не больше, а меньше всех остальных. Таких, как он, как правило, отправляли на костер. Ведь и сегодня инакомыслие не поощряется там, где нет свободы.

Но вернемся к Балтазару Коссе. Как произошло избрание его папой? Легко! Он просто купил голоса семнадцати кардиналов. Купил, посулив им виллы, земли, виноградники, высокие посты, и, между прочим, выполнил свои обещания. Что же тут особенного? Подкуп не был тогда делом необычным. Непривычным было то обстоятельство, что кроме него были избраны еще двое пап, один в Риме, другой – в Авиньоне. Однако его сметающая все самоуверенность и та харизма, которая вынуждала других ему подчиняться, были ему порукой. Он вышел победителем из этой странной ситуации и стал править католическим миром. Правда, недолго.

Что же случилось? Почему на Констанцском соборе в 1415 году были осуждены два столь не похожих друг на друга человека – Ян Гус и Балтазар Косса? Чрезвычайно интересный вопрос. Я долго размышляла над ним. XIV–XV века – это «мое» время в научно-исследовательском смысле. В ту эпоху сложились основы того, что потом определили как «нация». Возникли такие представления и понятия, как «национальное самосознание», «национальное достоинство», и потому папские теократические притязания на абсолютную власть перестали устраивать и правителей, и главное – церковную паству. Люди не хотели больше чувствовать себя овечками папы. Они ощущают себя народом, народами – французами, англичанами, итальянцами, испанцами.

Вселенский собор в Констанце показал, что есть силы, способные призвать папу к ответу и бороться за чистоту нравов духовенства. Эти силы формировались в монастыре на юге Франции, в местечке Клюни, и потому движение получило название клюнийского. Во главе него стояли искренние люди, готовые к самой отчаянной и трудной борьбе за чистоту нравов служителей церкви. Даже в высших эшелонах католической церкви склонялись к мысли: «Вселенский собор выше лично папы». Эти настроения, а они преобладали, и позволили вытащить на поверхность темную биографию Балтазара, заговорить о ней громко и принять те решения, которые подвели черту под его карьерой. Собор низложил Иоанна XXIII.

Кроме того, Вселенский собор вынудил отречься второго папу Григория XII и отлучил Бенедикта XIII – таким образом избавились от всех трех пап. На папский престол был избран Мартин V Римский, кстати, приятель Балтазара. Так был преодолен Великий раскол в католической церкви.

Косса бежал. Ему опять помогала его возлюбленная. Просила за него, ходатайствовала и в итоге добилась для него встречи с новым папой и его представителями. Поистине, непотопляемый Балтазар Косса! Ни шторм его не берет, ни тюрьма. Он выкупил себя из тюрьмы за огромную сумму – 38 тысяч золотых флоринов. А дальше – не пожалел средств, чтобы оставить при себе кардинальскую шапку!

Жить ему оставалось всего четыре года. Косса поселился во Флоренции. К концу жизни он лишился всех своих сокровищ, награбленных в пиратских набегах, сокровищ фантастических. Правда, многие исследователи считают, что это миф, но, на мой взгляд, это – чистая правда. А дело было так. Уезжая в Констанц, деньги свои он доверил банку, который создал Джованни Медичи – один из основоположников этого в будущем сказочно богатого семейства. Когда, наконец, Балтазар вернулся, восстановившись в кардинальских правах, и попросил свои деньги обратно, услышал очень остроумный ответ банкира: «Я могу вернуть эти деньги только папе Иоанну XXIII, а его нет». И спорить с этим было невозможно, папы Иоанна больше не существовало. Впоследствии говорили, что именно эта сумма и была основой благополучия семейства Медичи.

Бывший папа Иоанн XXIII умер в 1419 году. Ему устроили пышные похороны. Гениальный скульптор Донателло создал для него роскошную усыпальницу. По заказу кого? Козимо Медичи. Возможно, у него были остатки совести.

Напомню, что Иоанн XXIII – это единственный папа в истории, чей порядковый номер был повторен. И это значит, что человек был вычеркнут, как будто его и не было. В середине XX века кардинал Ронкалли взял себе имя – Иоанн XXIII…

Торквемада

Личность из мрака

«Он был жесток, как повелитель Ада, великий инквизитор Торквемада» – так писал о нем знаменитый американский поэт Генри Лонгфелло. И был прав. Всматриваясь в его биографию, я не вижу в ней ни одного хотя бы небольшого светлого пятнышка. Это был страшный человек. Он родился в 1420 году, умер – в 1498-м. 78 лет – это возраст для нашего времени почтенный, а уж что говорить о Средневековье. Может быть, такая долгая жизнь и была наказанием ему? Этот зловещий человек не был безоблачно счастлив. Темен он, темна его душа, и, наконец, темен его жизненный путь. И нет подробных научных книг, рассказывающих о нем, зато много предположений и гипотез, потому сама инквизиция, которую он так энергично и фанатично возглавлял, была окутана тайной, и тайна была одним из средств ее могущества.

Пиренеи, родина Томаса Торквемады, не были центром интеллектуальной жизни Западной Европы, да и не могли им быть, потому что начиная с VII века здесь шли непрерывные войны против завоевателей-арабов. Христианские народы Пиренейского полуострова жили все время в состоянии войны и в условиях постоянной внутренней колонизации. Поэтому высокий расцвет культуры здесь едва ли был возможен. Культура же, которую сюда принесли арабы, была иной, неевропейской. Полуостров – это всегда пересечение цивилизаций.

Торквемада был хорошо образован и обладал красноречием. В первый раз он отличился на богословском диспуте, где превзошел в ораторском искусстве очень известного доминиканского приора[59] Лопеса из Серверы, который сразу предложил юноше примкнуть к Доминиканскому ордену. Латинское название ордена – «Domini canes» – «Псы Господни». Торквемаде был уже 31 год, не юноша. Доминиканцем был его отец, Иоанн, который участвовал в осуждении Яна Гуса[60] на Констанцском соборе 1415 года.

Томас Торквемада не сразу вступил в орден ревнителей чистоты веры. Говорили, что в молодости он много путешествовал по Пиренейскому полуострову, любовался красотами, морем, солнцем, в общем, радовался жизни. Тогда же увлекся некой красавицей, что в юности понятно. Имя ее мне установить не удалось. Она отвергла Торквемаду и предпочла того, кто на Пиренеях долгие годы ассоциировался с образом врага, предпочла мавра, человека арабского происхождения. И унеслась с ним в Гранаду, которая еще оставалась под властью арабов. Эта неразделенная любовь могла стать для Торквемады сильной психологической травмой, жестоким оскорблением. Так или иначе, но лицо Торквемады, много раз изображенное на полотнах художников, поражает своим аскетизмом, мрачностью, неотступной суровостью. Как знать! Быть может, это шрамы неразделенной любви, перенесенного оскорбления?

Когда речь заходит о том, как лично по приказу Торквемады были сожжены 10 тысяч человек, тут же находятся его апологеты, готовые объяснить все злодеяния преданностью святой церкви. Я решительно не могу согласиться с этим доводом. Верить-то он верил, но только ли верой руководствовался в своей деятельности и жизни?

Политик, может быть, даже политикан, умеющий бороться за власть, он стал ближайшим человеком «знаменитой четы католических государей». Так назвал королеву Кастилии Изабеллу[61] и короля Арагона Фердинанда сам папа. Два слова о них. В XVI веке Испания еще не едина, несколько христианских государств то разъединяются, то соединяются, но среди них налицо два лидера – Кастилия и Арагон. Вокруг кастильского престола неспокойно. Король Энрике IV получил в народе прозвище Бессильный, которое намекало не только на его физическую слабость на поле брани, но и на неспособность к деторождению. Ходили упорные слухи, что у короля не могла родиться дочь Иоанна[62], единственная наследница престола. А раз она все-таки родилась, значит, она дочь не его. И создается партия сторонников сестры Энрике, Изабеллы. Всем было ясно, что Бессильный долго править не будет. Появляются сторонники и у Иоанны, и начинается обычная придворная борьба – кто кого осилит.

На Торквемаду, образованного и преданного ордену доминиканцев, как из рога изобилия сыплются заманчивые предложения – то возглавить крупный монастырь, то окормлять богатый и достойный приход… Он от всего отказывается. Из благородных ли побуждений? Он – духовный отец, наставник совсем еще юной Изабеллы. И с этим положением он ни за что не желает расстаться. Интуиция его не обманывает, она подсказывает, что королевой будет его духовная дочь. И никакие щедрые посулы не могут изменить его решения. А обстоятельства меняются часто – начинается серьезная борьба группировок и партий за престол, но он сделал свой выбор раз и навсегда, предпочитая любым сиюминутным выгодам положение духовника Изабеллы. Именно он, почти тайно, сумел добиться заключения в 1469 году брака Изабеллы с Фердинандом Арагонским. Его верность будет вознаграждена.

Анализируя ситуацию, внимательно всматриваясь в нее, скажем, что шансов у Изабеллы на престол почти не было. Подумаешь, сестра несчастного короля… Ведь у него есть дочь, и разговоры о ее незаконнорожденности – всего лишь слухи, козырь совсем незначительный в руках сторонников Изабеллы. То, что Торквемада что-то знал, предвидел или предчувствовал, говорит о его способности к трезвому и жесткому политическому расчету. Именно поэтому думать о нем просто как о человеке, впавшем в религиозный экстаз, я бы не стала. Он выиграл и затем на протяжении долгих лет влиял на политическую жизнь объединившихся Кастилии и Арагона.

В 1474 году Изабелла после смерти брата становится королевой Кастилии и Леона. Ее муж король Фердинанд – правитель Арагона. Кастилия, Леон и Арагон – вот она, объединенная Испания! Власть королевской четы простиралась фактически на все области Пиренейского государства, кроме самостоятельной Португалии на западе и остающегося под властью мусульман Гранадского эмирата на юге. Эта едва появившаяся страна огромна. И он, Торквемада, – правая рука королевы. При поддержке королевы и с одобрения папы он получает титул Великого инквизитора, верховного судьи по религиозным делам. Как прирожденный дипломат, Торквемада играет на самой чувствительной, самой характерной именно для Испании струне – религиозности и трепетном отношении к католической церкви.

На Пиренеях эти чувства были особенными в силу объективной исторической судьбы полуострова. С VIII века здесь началась Реконкиста, отвоевание территории у арабов. Христиане постоянно продвигались на юг, шаг за шагом возвращая то, что арабы еще в VII веке, будучи мощной силой, накрыли, словно волной. На подвластных им землях арабы создали свой мир. Все в нем – и язык, и культура, и архитектурный стиль – было непохоже на европейские христианские государства. И в конце концов на Пиренеях сложился некий сплав, синтез цивилизаций. Произошло и разделение занятий – арабы прежде всего занимались строительством, евреи, жившие здесь задолго до прихода арабов, – финансовой и торговой деятельностью, а христиане – войнами. Здесь, на Пиренейском полуострове, на своей, но завоеванной иноземцами земле, христиане объединились в сообщества рыцарей. Их знаменем, единственно возможным и естественным для того времени и для той исторической ситуации, конечно, стала католическая церковь. К тому времени как появился на исторической сцене Торквемада, она успела заслужить непререкаемый авторитет и занять в обществе совершенно особое положение. Не могу удержаться, чтобы не порекомендовать в этой связи книгу знаменитого писателя Лиона Фейхтвангера[63] «Испанская баллада». Автор описывает события, предшествующие этой истории, рассказывает о взаимодействии культур – христианской, иудейской и исламской, – рассказывает захватывающе интересно.

Военные успехи испанцев изменили ситуацию на Пиренеях. Взятие Толедо в XI веке было решающим моментом Реконкисты! И теперь, опираясь на все более широкие слои населения, на новых поселенцев, короли начинают раздавать щедрые привилегии. В кортесах, в парламенте, в этом органе сословного представительства в Испании, крестьянство обрело свой голос. И это – единственный пример в целой Европе! И понятно почему. Ведь крестьяне – это те же воины, колонисты, опора королевской власти… Не одно столетие они живут на своей земле в состоянии постоянной колонизации. Думаю, неслучайно именно испанцы в скором времени стали зачинщиками Великих географических открытий и освоения Нового Света.

Особая роль церкви, конечно, многое объясняет и в появлении такой фигуры, как Торквемада. Как только не называют его сторонники – «лев религии», «лев веры». Я бы сказала – «лев злодейства», думаю, так будет точнее. Смотрите сами. Сначала он убеждает Фердинанда и Изабеллу бороться за веру, укреплять ее, а инакомыслие выжигать каленым железом. Но уже в 80-е годы XV века он говорит о необходимости конфисковывать имущество еретиков. Великий инквизитор думает и о земном. Удивительно точно рассчитанный прием! В народе хорошо были известны религиозный фанатизм Изабеллы и алчность Фердинанда. У каждого была своя ахиллесова пята. Изабелла глубоко привержена вере, боится гнева Господня, верует во все, что ей проповедует ее духовник. А Фердинанд очень жаден. Он готов был, между прочим, вступить в переговоры с иудеями, которые предлагали ему огромную денежную сумму, прося взамен покончить с их преследованием. Король был в нерешительности. Деньги – это такой соблазн!

Но Торквемаду не страшила потеря денег, он боялся потерять свой особый статус при чете христианнейших государей! И вот он швыряет наземь серебряное распятие и говорит, обращаясь к ним:

«Однажды Он был продан за 30 сребреников, вы готовы продать Его за 30 тысяч или миллионов – не имеет значения!» Эта сцена производит огромное эмоциональное впечатление на Изабеллу. Она потрясена. Как могла она хоть на минуту усомниться в правоте духовника? А Изабелла имела влияние на Фердинанда. Дальше все решилось так по-человечески, по-семейному. И короли отказываются принять выкуп. А затем еще сильнее заполыхали костры.

Тут надо сказать несколько слов об инквизиции. В личности Торквемады все-таки было маленькое светлое пятнышко – он навел порядок в допросах, выпустил массу инструкций, которыми регулировалось применение пыток. Те, кто нарушали инструкции, навлекли на себя гнев Великого инквизитора.

«Порядок» Торквемады напоминает «Ordnung» фашистского режима в Третьем рейхе. И делается сразу мрачно и жутко. В политике Третьего рейха было очень много похожего на действия инквизиторов в Испании времени Торквемады – и уничтожение книг, и преследования, и искоренение инакомыслия.

Какова была главная идея инквизиции? Карать не за действия, это само собой, а лишь за помыслы, за иной ход мысли. Вот одно из распоряжений Великого инквизитора: «Суду подлежит всякий причастный к ереси словом, делом или сочинением». Каждый иноверец автоматически превращался во врага государства, а значит – народа. И потому его надо уничтожать.

Роль Торквемады в укреплении испанского абсолютизма, того мрачного, жесткого абсолютизма, который при Филиппе II сделается вообще величайшим анахронизмом в западноевропейском регионе, была огромна. И, как пишут некоторые испанские историки, деятельность Торквемады, направленная на истребление как можно большего числа мыслящих людей, людей интеллектуально развитых, независимых, внутренне свободных и даже просто активных, деятельных – уничтожение целого пласта таких людей катастрофически повлияло на генофонд нации. Отсталость Испании, ставшая очевидным фактом в XVI веке, о чем с такой болью и так гениально писал Сервантес, начиналась с Торквемады. Специалистам заметны следы этого отставания и по сей день.

Объявив всякую иную веру враждебной государству, он подтолкнул массовую кампанию по насильственному обращению иноверцев в христианство. Для тысяч людей устраивалось аутодафе[64], формальное название – «акт веры» или публичное сожжение. Перед каждым стоял выбор – смерть или отречение от веры предков. И многие выбирали переход в христианскую веру. Отношение христиан к этим новообращенным, «конверсус», все равно было безжалостным и убийственным. Называли их «мараны», что на староиспанском означало «свиньи». Торквемада был первейшим мастером по разжиганию этой розни. Мастер он был первостатейный.

Инструкция Торквемады для инквизиторов содержала великое множество пунктов, и была крайне сложна для использования. Многие распоряжения совершенно туманны, и трактовать их можно как захочется. Инструкция вообще страшна, без дрожи читать невозможно. Например, знаменитая пытка «велья», которую применили к Томазо Кампанелле[65] позже в XVI веке в Италии, длилась всего-навсего 40 часов! За это время человека медленно опускали, сажали на кол. Изуверство выражалось и в следующем: после истязаний, а у каждого вида пыток – своя продолжительность, достаточная, чтобы измучить человеческое тело до предела, – обвиняемый должен еще раз подтвердить свои показания. Хотя инквизиция скрывала от общества свои деяния, кое-какие документы найдены. Например, протокол допроса некой женщины. После перенесенных мучений от нее потребовали повторить показания. Она отвечала: «Я не помню». И это расценили как враждебное религии поведение.

Ожесточение нарастало. Следует вспомнить, что инквизиция возникла в Западной Европе еще в XIII веке и всегда была связана с жестокостями. Известна фраза римского папы Иннокентия III: «Убивайте всех, а Господь рассудит, кто из них свой». Это был его ответ на вопрос, как отличить правоверных от еретиков. Приверженцы иудейской веры – отрекшиеся, не отрекшиеся – оказались на передовой линии фронта. Современники пишут: стоило мужчине надеть в субботу чистую рубашку, а женщине оставить домашние дела, их объявляли отступниками. Если какой-то человек, собираясь в дорогу, устраивал маленькую пирушку, тут же выносилось заключение: он соблюдает иудейские традиции. Таким образом, подвести под преступление против веры можно было практически любого. Жестокость и абсолютное бесправие постепенно охватывают все общество. В глазах людей поселился ужас, насаждаемый Торквемадой.

Но в ужасе живет и Торквемада. У него охрана из 250 человек – 50 всадников и 200 пехотинцев, а в Средние века это почти армия. Он боится быть убитым или отравленным. На его столе всегда лежит рог единорога, который, как считалось, должен покраснеть от присутствия рядом ядов и таким образом предотвратить попытку отравления. Разумеется, боялся он не случайно. Торквемада был окружен страшной, нечеловеческой ненавистью. Она, как плотный туман, лишала его жизни, иссушала его. И ненавидели его не только мараны[66], но и мавры, то есть обращенные арабы, в прошлом мусульмане. Он преследовал всех: простых граждан, ученых, чиновников, бедных, богатых, епископов, близких к королю людей. Для него не существовали даже социальные различия. Все были равны перед инквизицией.

Может быть, он боялся соперников? К чему такое рвение в уничтожении себе подобных?! Но он оставался духовником королевы сорок лет. О каком соперничестве можно было говорить? Тогда что заставляло его быть исчадием ада? Может быть, как раз эта монополия духовного влияния на королей, которую он не мог уступить ни епископу, ни гранду[67], ни отважному воину? Ему надо было сохранять свое монопольное положение…

И апофеозом его деятельности было изгнание всех иудеев из Гранадского эмирата. В 1492 году, после тяжелой войны, Испанское королевство завоевывает последний оплот мусульман на юге полуострова. Многие арабы покинули Испанию и пересекли Гибралтар. С оставшимися был заключен договор. Но он окажется фикцией, люди будут обмануты. Торквемада добивается полного изгнания иудеев. Им дано три месяца, чтобы покинуть землю, где жили их предки на протяжении многих веков. Им разрешено вывезти все, кроме – обратите внимание! – золота, серебра, металлических монет, лошадей и оружия. Так что же остается? Подушка и одеяло. Понятно, что это ограбление в самой лицемерной, гнусной форме. В 1992 году тогдашний король Испании Хуан Карлос, а также Доминиканский орден принесли извинения за эту страшную акцию, за нетерпимость Торквемады и гонения еретиков. Потому что большинство изгнанников погибло. По вине этого человека и инквизиции произошла огромная трагедия XV века.

Заметим, это происходит в тот самый год, когда Колумб открыл Новый Свет. Расширяется горизонт представлений человека о мире, просветляется разум, химер в головах становится меньше. А Испания по милости инквизиции надолго погружается, как в топкое болото, в атмосферу бесправия, темноты, предательства.

Торквемада после этой акции сам уходит в отставку. Его никто не изгоняет. Последние годы своей жизни он проводит в монастыре. Что за этим стоит? Не знаю. Возможно, его стали преследовать тени бесконечных жертв.

Могила Торквемады сохранилась и привлекает массу туристов. И у него до сих пор есть сторонники и поклонники.

Инквизиция в Испании была отменена только декретом Наполеона Бонапарта в 1808 году. Но в 1814-м, после Венского конгресса, после поражения Наполеона, она была восстановлена. И окончательно отменена лишь в 1835 году. Хотя некоторые ее методы живут, увы, на нашей планете по сей день.

Господарь Валахии Влад III

По прозвищу Дракула

Первый и главный вопрос, который задают в связи с Дракулой: а существовал ли он в действительности? Или это просто мифологический персонаж? Ответить можно вполне уверенно: Дракула – лицо историческое. Да, он был уже при жизни мифологизирован, наделен фантастическими чертами. Решающую же роль в судьбе образа сыграл роман «Дракула», написанный ирландцем Брэмом Стокером и опубликованный в 1897 году. После этого реальный Дракула был побежден мифологическим.

Но не надо забывать, что о Дракуле существует не только художественная, но и научная литература. Например, авторы вышедшей в 2009 году книги «Граф Дракула: опыт описания» Т. А. Михайлова и М. П. Одесский не только кратко излагают реальную биографию своего героя, но и объясняют, почему и как он был мифологизирован. О Дракуле можно прочесть также в книге «История Румынии. Подлинная история Влада Цепеша», изданной на русском языке в 2003 году.

Дракула – это прозвище, которое означает «сын дракона». Настоящее же имя этого человека – Влад III, господарь (то есть правитель) Валахии – средневековой Румынии. Трижды он оказывался на престоле, дважды был свергнут, на третий раз погиб. И остался в истории как великий изверг. Но в кровопийцу его превратил все-таки Брэм Стокер.

Жизнь Дракулы (1431–1476) пришлась на время отчаянного сражения народов Центральной Европы за свободу и независимость. Прежде всего – против наступавших с юга турок. И зловещий Дракула – еще и герой румынской национально-освободительной борьбы, возглавлявший сопротивление в Трансильвании, препятствовавший продвижению Османской империи в центр Европы, противник турецкого султана Мехмеда II, того самого, который в 1453 году завоевал Константинополь.

В XV веке Валахия – небольшое государство в южной части современной Румынии, между Карпатскими горами и рекой Дунаем. Здесь Влад III основал в 1459 году крепость для защиты границы – будущий город Бухарест.

Валахия – в древности римская провинция Дакия, завоеванная при Траяне[68] в 106 году новой эры. Римляне романизовали ее быстро и очень глубоко. Но она же стала и первой оставленной римлянами провинцией. Это произошло в 271 году при императоре Аврелиане. Часть римского и местного романизированного населения ушла вместе с завоевателями, но кто-то и остался. Во время Великого переселения народов[69] в IV–VI веках там побывали гунны и авары[70], потом пришли и прочно осели славянские племена. В IX–X веках в Валахии установилась власть Византии (область была в составе Первого Болгарского царства[71]). В XIII столетии по этим землям прокатилось монголо-татарское нашествие, но к этому времени православие уже глубоко укоренилось. Так что, как это ни удивительно для современного российского читателя, Влад III по прозвищу Дракула был православным. Он несколько раз менял веру, и не исключено, что решение вернуться в православие в конце концов стало для него роковым.

Каково происхождение Влада III? Его дед – самый знаменитый герой румынской истории, господарь Валахии Мирча I Старый, правивший в 1386–1418 годах. С него начинается история Румынии. Румыны по сей день справедливо гордятся тем, как он успешно сопротивлялся натиску турок и укреплял самостоятельную раннюю государственность. Кстати, Мирча был в родстве с польским королевским родом Баториев, что обеспечивало его династии некий моральный авторитет.

Отец Влада III – тоже Влад – незаконнорожденный сын Мирчи Старого. В битве за власть бастарды, одержимые идеей доказать свои права, подчас оказываются сильнее законных детей правителей.

Как это часто бывает, после ухода из жизни великого правителя началась жестокая борьба за его престол. Победил незаконнорожденный сын, ставший господарем Владом II. Поскольку его молодость прошла при дворе Сигизмунда I – императора Священной Римской империи[72] и короля Венгрии, в своей политике Влад II ориентировался на Западную Европу.

К этому времени Центральная Европа превратилась в последний оплот на пути продвижения Османской империи на Запад. Но Сигизмунд I не был борцом с турецкой опасностью – он был борцом за короны (имел две и погиб, сражаясь за третью). Кроме того, он известен как организатор Крестовых походов и душитель гуситской[73] Чехии, способствовавший казни Яна Гуса. И вообще какой-то убежденный подлец.

Сигизмунд стремился к тому, чтобы объединить как можно больше центральноевропейских земель под властью Священной Римской империи. Претендовал он и на Валахию. А Влад II умел Сигизмунду угодить. В эпоху, когда рыцарство, по существу, уже умерло, император в погоне за миражами прошлого создал рыцарский орден дракона. Члены ордена получили право носить медальон с изображением дракона. Когда Влад II стал правителем Валахии, он начал чеканить монеты с драконом. И даже приказывал изображать дракона на стенах новых церквей. А на валашском языке «дракон» – то же самое, что «дьявол». Влад не мог этого не знать. Но порадовать Сигизмунда было для него, видимо, важнее.

Так в народе утвердилось прозвище господаря – Дракон, по сути – Дьявол. А сын правителя стал зваться Дракула – «дракончик», «сын дракона», «сын дьявола». Позже у него появились и другие характерные прозвища, самое известное из которых – Цепеш – «сажатель на кол». Он действительно предпочитал этот способ казни.

Влад Дракула был одним из трех сыновей господаря Влада II. Старший – Мирча, средний – Влад, младший – Раду. Влад родился в провинциальном трансильванском городке Сигишоаре. В декабре 1436 года, когда мальчику было пять лет, Влад II переехал в столицу Валахии Тырговиште.

Господарь, тяготевший к западной культуре, внимательно занимался образованием своих сыновей. Они обучались прежде всего рыцарским умениям – фехтованию, верховой езде, стрельбе из лука, участвовали в рыцарских турнирах. Но были в их программе и история, право, иностранные языки. Влад Дракула владел, кроме родного румынского и официального славянского, итальянским, французским, латынью (это язык дипломатии), немецким (это язык двора Сигизмунда), венгерским (общение с королями Венгрии было для него политически важно). А потом ему пришлось поневоле выучить и турецкий.

Перед господарем Владом II стояла сложная, практически нерешаемая задача – сохранить свое маленькое государство между могучими соседями – Габсбургами, с одной стороны, и Османской империей – с другой. В 1443 году, демонстрируя лояльность турецкому султану Мураду II, Влад отправил к нему в заложники двух своих сыновей – 12-летнего Влада и 9-летнего Раду. Валахский господарь публично заявлял: «Я рискую своими детьми». При этом он уже на следующий год прислал отряд в помощь трансильванскому воеводе Яношу Хуньяди, сражавшемуся против турок.

Хуньяди стал первым, кому удалось приостановить движение османов на запад. Помощь от Влада II пришла перед знаменитой битвой под Варной, в которой турки победили. А значит, дети Влада, бывшие в заложниках при султанском дворе, оказались в серьезной опасности.

Все то время, что они провели в заложниках, дети наблюдали примеры изысканной восточной жестокости. О наследовавшем Мураду II Мехмеде II рассказывали, что однажды он приказал отрубить голову рабу, чтобы посмотреть, как работают шейные мышцы и показать это итальянскому художнику Беллини (у них возник спор о том, как крепится к шее голова). Была еще одна знаменитая история. Султану сообщили, что кто-то из рабов съел дыню из его сада. И он приказал вспороть животы 14 рабам и проверить, в котором эта дыня.

Когда Мехмед II сменил на троне скончавшегося Мурада II, молодого султана пришла поздравить, боясь, конечно, за свою жизнь, последняя жена его отца. Он принял ее очень ласково, а в это самое время его слуги, выполняя его приказ, топили в бассейне ее ребенка. В такой обстановке невероятной жестокости валахские мальчики провели четыре года.

После битвы под Варной детей не казнили, но условия содержания изменились. Если сначала Влад и Раду были гостями при турецком дворе, то теперь они превратились в узников. Они жили в постоянном страхе, ждали самой страшной казни. Скорее всего их посадили бы на кол, как было принято у турок. Например, перед самым взятием Константинополя турки перегородили бухту и требовали от всех судов пошлину, чтобы проплыть к городу. Некий итальянский корабль дерзко прошел без разрешения. Его потопили выстрелом из пушки, команду выловили – и всю, во главе с капитаном, посадили на кол.

Реакция валахских мальчиков на смертельную опасность, которая над ними нависла, оказалась разной. Раду принял ислам и стал фаворитом Мехмеда II. А Влад проявил стойкость, веру не поменял.

Когда юноше было 16, пришли известия о страшной трагедии, случившейся в Европе с его семьей. Там произошло столкновение непримиримого борца против турок Яноша Хуньяди и постоянно колебавшегося Влада II. Хуньяди с 1446 года был регентом при малолетнем короле Венгрии Ласло V Посмертном[74]. Он решил наказать господаря Валахии за контакты с османами и слабую помощь в крестовом походе 1444 года. К тому же после битвы под Варной в Валахии по инициативе Мирчи – старшего сына Влада II – собрался военный совет. И Хуньяди был осужден как виновник поражения и по предложению Мирчи приговорен к смертной казни.

Правда, участники совета спохватились и вскоре Хуньяди помиловали. Но ни он, ни его сын Матьяш не простили обиды. В 1447 году Хуньяди отправился в поход против Влада II. Около столицы Валахии, города Тырговиште, произошло сражение. Валахи были разбиты. И не венгры, а местные бояре, недовольные властью Влада II и его семьи, схватили Мирчу, пытали его и похоронили заживо. Его отец пытался бежать, но его поймали около Бухареста и тоже казнили. И это сделали сами валахи, опиравшиеся на поддержку со стороны венгерского войска. В результате этого переворота на троне Валахии оказался ставленник Яноша Хуньяди Владислав II.

Казалось бы, никому больше не нужный заложник Влад был обречен. Но Мехмед II, который к этому времени стал взрослым, зрелым и очень умным правителем, совершил поразительный шаг. Он сделал Влада, заложника, христианина, офицером турецкой армии. Влад был отправлен во главе турецкого конного контингента в Валахию, чтобы добиться там власти и стать агентом турок.

Влад занял Тырговиште без боя: там случилась паника. При виде турецкой конницы ставленник Габсбургов Владислав II совершенно растерялся. Он бежал, а престол занял Влад III.

Правда, господарем он пробыл меньше месяца. Владислав II вернулся биться за свою власть после очередного поражения европейцев на Косовом поле. В 1448 году турки разбили объединенное войско противников. Остатки этой армии и собрал Владислав, чтобы идти отвоевывать Валахию.

Влад III потерпел поражение и бежал сначала в Турцию, потом в Молдову, где очень подружился с будущим правителем этой страны Штефаном. И, как ни парадоксально, поступил на службу к своему врагу Яношу Хуньяди. В 1455 году Влад возглавил, как когда-то его отец в начале своей карьеры, пограничные войска в Трансильвании. А в 1456 году, одержав крупную победу над турками, он с небольшим отрядом перешел Карпаты и сразился с войском Владислава II – ставленника венгерских королей и лично Яноша Хуньяди, который к тому времени умер от чумы. Есть предположение, что Влад III лично убил Владислава II, отомстив таким образом за своего отца и старшего брата. После этого 25-летний Влад второй раз стал господарем Валахии под сюзеренитетом венгерского короля Ласло V. На этот раз – на целых шесть лет.

Чем отмечено его правление? Сначала он был вынужден, как и его преемники, платить дань Османской империи. Он даже сам отвозил ее в Турцию. Кроме денег, турки брали, как это тогда называлось, «дань кровью» – 500 мальчиков в год. Так пополнялись ряды турецких янычар, личной гвардии турецкого султана.

В 1461 году Влад III отказался платить дань турецкому султану. Понятно было, что это означает войну. Пришлось собрать войско – все мужское население начиная с 12 лет. В войске Влада III были не только рыцари, но и простые люди – жители городов и даже крестьяне. Сохранились грамоты, которыми Влад давал иммунитет деревням за то, что они предоставляли ему людей. Такое решение не могло понравиться боярам, которые теряли доходы.

Влад вел на границах постоянную войну, нанося османским войскам немалый урон. На территорию Валахии пропускали православных соседей, например болгар. Влад III занял твердую позицию: он враг Османской империи, защитник христианства. Именно в эти годы проявилось то, что потом легло в основу мифа о его необыкновенной жестокости. Всех турок, взятых в плен, он приказывал сажать на кол. Это была политика беспощадной расправы с врагами.

Поскольку сравнительно небольшое валашское войско не могло на равных противостоять османской армии, Влад начал партизанскую войну. Устраивались засады, выжигались деревни, крестьяне уходили на войну. Все это совсем не нравилось боярам. Приближалось очередное падение Влада III.

Но сначала была достигнута вершина успеха в войне с турками – так называемая «ночная атака» 17 июня 1462 года. К этому времени султан Мехмед II вошел в полную силу, стал победителем Константинополя, почувствовал себя властителем мира. Влад III замыслил прорваться в турецкий лагерь, лично добраться до шатра Мехмеда и убить его своей рукой. И это могло получиться, если бы не началась цепь предательств.

Влада предали многие, в их числе – бывший ближайший друг, молдавский правитель Штефан и родной брат Раду, принявший мусульманство ставленник Турции. Началась гражданская война. Влад III бежал в Венгрию, где с 1458 года правил сын Яноша Хуньяди Матиаш Корвин. Венгерский король не забыл, что некогда старший брат Влада III Мирча добился смертного приговора для Хуньяди за поражение, которое тот потерпел от турок. Влад мог рассчитывать на снисхождение как полководец, прославившийся героической борьбой против Турции.

Но расчет не оправдался. Влад был арестован по приказу венгерского короля, обвинен в контактах с турками и заточен замок, причем помещен в самые суровые условия. Там он провел без суда 12 лет.

Обвинения против Влада основывались на документах, в основном фальшивых. Было, например, письмо, которое Влад III якобы написал Мехмеду II, предлагая ему союз. Текст сохранился. Подписи Дракулы под ним нет.

Еще одним резоном для этого бесконечного заточения стало обвинение в неслыханной жестокости во время походов 1457–1460 годов. Стали говорить, что Дракула карал не только турок, но и мирное население. Появились анонимные тексты, содержавшие страшные рассказы о деяниях «великого изверга».

Одна из легенд говорила о том, как к господарю Владу III пришли турецкие послы, поклонились, но не сняли головных уборов. Дракула спросил их, почему они не обнажают головы. Турки ответили, что их традиции этого не позволяют. И тогда Влад III приказал прибить тюрбаны гвоздями к их головам.

Особенно много было рассказов о том, как Дракула любил сажать людей на кол. Как он приказывал поставить среди посаженных на кол стол и за ним принимал пищу, наслаждаясь чудовищным зрелищем. Такие подробности содержала, например, поэма немецкого автора Михаэля Бехайма[75].

Кому и зачем понадобились эти страшные истории? Специалисты считают, что мифология в данном случае имеет политическую подоплеку. До заточения Влад стремился возглавить очередной Крестовый поход. Римский Папа Пий II передал Матиашу, королю Венгрии, значительные средства на организацию этого похода – но они исчезли. Поход не состоялся. И Матиашу было очень удобно заточить Влада и обвинить его во всех смертных грехах. Это позволяло замять вопрос о пропавших деньгах.

В 70-х годах XV века Валахия была фактически подчинена Турции. Угроза дальнейшего продвижения османов сделалась вполне реальной. Римский папа Сикст IV объявил себя сторонником решительной борьбы с Османской империей. Вот тогда-то ему и понадобился Влад Цепеш, чье имя было символом антитурецкой позиции. Ведь именно он посадил на кол тысячи турок.

Влад III, которому исполнилось уже 40 лет, был внезапно освобожден из тюрьмы. Ему предложили определенные условия: во-первых, возглавить борьбу с турками; во-вторых, перейти из православия в католическую веру. Ведь его вызволил из заключения Римский папа, который пользуется любым подходящим случаем, чтобы утвердить позиции своей конфессии.

Существует русское анонимное сочинение «Сказание о Дракуле-воеводе»[76]. Предположительно автор – Федор Васильевич Курицын[77], дипломат, приближенный Ивана III. В этом тексте говорится: «Король Матиаш послал в темницу к Дракуле передать, что если хочет он быть… воеводой, как и прежде, то пусть примет католическую веру. Если же не примет, то умрет в темнице».

Еще одним условием освобождения стала женитьба на двоюродной сестре короля Матиаша. Надо же: король пожелал отдать близкую родственницу за «великого изверга»!

До этого Влад III никогда не был женат. По рассказам, у него была любимая подруга и ребенок. Во время войны, в очередной раз спасаясь бегством, он не успел взять ее с собой. И эта женщина бросилась вниз с высокой башни, чтобы не попасть в руки турок. История, похожая на сказку и ярко иллюстрирующая отношение валахов к туркам.

В 1471–1476 годах Влад с новой семьей жил сначала в Праге, в хорошем доме, который ему предоставил король Матиаш. Но Дракула не хотел там оставаться и просил отправить его в родную Трансильванию, снова оборонять границы от турок.

Его опять увлек призрак Крестового похода, не состоявшегося более 10 лет назад. Князь Молдовы Штефан и король Венгрии Матиаш вновь объявили себя его союзниками. Их объединенные войска в 1476 году вторглись в Валахию и заняли Тырговиште и Бухарест.

В ноябре 1476 года Влад в третий раз стал господарем Валахии. Но прошло чуть больше месяца – и он был убит заговорщиками. Вероятно, бояре слишком боялись, что он опять начнет освобождать крестьян. А может быть, и турки подослали убийцу.

Все произошло близ православного монастыря. Зимой это труднодоступное место. Что погнало туда Влада III? По одной из версий, он хотел тайно вернуться в православие. Вынужденный после 12 лет заточения согласиться на католицизм, он не мог принять это сердцем.

Есть и версия, согласно которой Дракулу, пробиравшегося в монастырь, приняли за турка. И пронзили его множеством копий. Обнаружив ошибку, убийцы сильно расстроились.

Так или иначе, неподалеку от монастыря Влад был убит. Его голову отрубили и отправили – для сохранности поместив в мед – Мехмеду II. Голова эта была выставлена на колу в центре Константинополя, который именно Мехмед переименовал в Стамбул.

Понятно, что убийство Влада III было в интересах как турок, не желавших, чтобы он возглавил очередной Крестовый поход, так и валашских бояр. Ведь это была осень Средневековья, и средневековые ценности оставались незыблемыми. Значит, бояре хотели владеть крестьянами и получать стабильный доход.

Влад III не был самым жестоким человеком своей эпохи. XV–XVI века – время страшных кровопролитий и жестоких казней. Широко практиковавшееся тогда четвертование ничем не лучше сажания на кол, а такие его младшие современники, как Генрих VIII в Англии и Иван IV Грозный в Московии, не отличались большим благодушием, чем господарь Валахии.

Но со смертью Влада Цепеша кончилась его реальная история и началась мифологическая. К несчастью для него, именно в эту эпоху возникло книгопечатание, и легенды начали широко тиражироваться. А через несколько столетий страшные истории о Дракуле вдохновили малоизвестного ирландского автора Брэма Стокера – и прославили этого писателя.

За популярным романом последовали многочисленные экранизации, еще заметнее усилившие фантастический характер образа. И как французский барон Жиль де Ре[78] стал в фольклоре чудовищем по прозвищу Синяя Борода, так и Влад III обрел черты вампира Дракулы. А в реальности это была личность, оказавшаяся в силу превратностей судьбы на пике противостояния Османской империи и европейской цивилизации.

Султан Мехмед II

Покоритель Константинополя

Сегодня, когда столь заметную роль в мире играет мусульманская цивилизация, очень интересно взглянуть на ее прошлое. И особенно внимательно вглядеться в события XV века, падение Константинополя 29 мая 1453 года. Тогда рухнула некая очень важная граница между Востоком и Западом, между Азией и Европой. А молодой завоеватель Мехмед II называл себя правителем Рима. Он хотел быть похожим на Александра Македонского.

Что можно почитать о восточном завоевателе Мехмеде II? Советская историческая литература об Османской империи небогата и в значительной своей части грешит вульгарным марксизмом (речь там идет преимущественно о «производительных силах» и «производственных отношениях»). Но есть две прекрасные переводные книги: «Падение Константинополя в 1453 году» английского историка С. Рансимен, вышедшая в СССР в 1983 году, и «Расцвет и упадок Османской империи» лорда Кинросса (Д. П. Д. Бальфура), изданная на русском языке в 1999 году.

Османская империя просуществовала невиданно долго и оставила колоссальный след в европейской, в азиатской, и даже в африканской истории. Начало ее связывается с легендарной фигурой Османа – это XIII век. Завершилось же ее существование в 1922 году.

Осман – правитель одного из племенных сообществ (тюркский род кайи), которые бились за независимость от турок-сельджуков на полуострове Малая Азия. Тюркские племена шаг за шагом теснили Восточную Римскую империю[79] на Балканском полуострове.

Первым султаном молодой империи был провозглашен некто Мурад I в 60-х годах XIV века. В 1389 году он одержал знаменательную победу над объединенными силами славянских и других центральноевропейских народов на Косовом поле. Это был серьезный удар по европейской цивилизации, которая только начинала осознавать, какая опасность надвигается на нее с востока.

В начале XV века великий азиатский завоеватель Тимур (Тамерлан) разбил войско султана Баязида I под Анкарой. Это несколько притормозило продвижение турок на запад, но не остановило полностью. В 30-х годах XV века, когда появился на свет будущий Мехмед II, османы сосредоточили все свое внимание на заметно слабевшей Византии. До этого все уже отхватывали у нее куски. А Османская империя намеревалась вовсе с ней покончить. Еще в 1422 году Мурад II пытался захватить Константинополь. Выяснилось, что стены и укрепления этого города без мощных осадных машин, какими османы пока не обладали, взять невозможно. Мехмед учел это и свой удар по Константинополю нанес со стороны моря.

Мехмед родился в 1432 году на европейской территории – в османской столице Адрианополе (ныне турецкий Эдирне), в северо-восточной части Балканского полуострова, между Болгарией и Фракией. Он четвертый сын султана Мурада II от наложницы Хюма Хатун. Шансы его на престол были невелики. Позже он стремился несколько «подправить» свое происхождение: утверждалось, что его семья происходит от родственника последних императоров Византии, Комнинов. Якобы один из родственников Комнинов эмигрировал в Конью (провинция в Малой Азии, в Анатолии) и там, приняв ислам, женившись на сельджукской княжне, дал начало их роду. Ясно, что это политическая версия, которая должна была легализовать и закрепить завоевание Константинополя.

Когда мальчику было восемь лет, его отправили с матерью и строгой нянькой-турчанкой в далекую провинцию Манису. Возможно, считалось, что навсегда.

В 1440 году европейцы по призыву римского папы Евгения IV организовали крестовый поход – против Османской империи. Интересно, что опасность чувствовали не только балканские страны, но и западноевропейские, до которых османам, казалось бы, было еще далеко. Объединению мешали и противоречия, существовавшие между западноевропейскими государствами. Тем не менее часть рыцарства двинулась в поход в защиту Византии. Особенно заинтересованы в ней были итальянцы и генуэзцы, у которых в XV веке уже формировался ранний капитализм. Для них Константинополь был перевалочной базой на торговом пути на Восток.

Мехмеду было в это время 12 лет. Начиналась новая полоса его жизни. В 1444 году он был неожиданно призван ко двору. Его старшие братья таинственно умерли или погибли. Может быть, были отравлены. И он понадобился как наследник.

Султан Мурад II был человеком ученым, склонным к философии. Всю жизнь воевал и в то же время мечтал уйти от бремени власти и пофилософствовать в тиши. Он с ужасом обнаружил, что сын необразован. Сейчас же нанял ему учителей. Мальчика заставили изучить языки: греческий, арабский, латынь, древнееврейский.

На призыв папы живо откликнулись король Венгрии и Польши Владислав и правитель Трансильвании Янош Хуньяди (он уже побеждал османов в 1441–1442 годах). Теперь они вышли против османов, которыми правил малолетний султан. Правда, отец, Мурад II, согласился быть его главнокомандующим. В 1443 году европейцы разбиты османами в кровавой битве под Варной. Король Владислав был убит, Хуньяди бежал.

Мурад II, несмотря на только что одержанную победу, решил вновь удалиться от дел и оставил 12-летнего Мехмеда правителем Османского государства (еще не империи) под патронатом визиря Халиля-паши[80] – своего давнего и верного друга.

Мальчик отличался жестокостью и резким нравом. Вел себя независимо и даже грубо. Вскоре вступил в прямое столкновение с Халилем Пашой. Мехмед подружился с неким персидским дервишем-еретиком[81] – бродячим проповедником из Персии. Халилем-пашой, человек ортодоксально религиозный, приказал прервать эти отношения и передать дервиша муфтию[82] Фахретдину. Муфтий – это одновременно и служитель культа, и судья. Он должен решить, чего заслуживает этот заблуждающийся человек. Муфтий, видимо, не хотел ссориться с юным правителем. Он не вынес никакого приговора. Но организовал так, чтобы разъяренная чернь учинила самосуд и сожгла дервиша. Муфтий же пришел посмотреть, как сжигают еретика. Огонь разгорался плохо. Муфтий стал раздувать – опалил себе бороду. Все это звучит как притча, мораль которой: не надо так уж усердствовать. А мальчик еще больше озлобился.

Что же оттолкнуло от юного султана весь двор? Он потребовал, чтобы немедленно подготовили план нападения на Константинополь. А ведь многие помнили опыт 1422 года и не очень рвались в этот поход. Недовольство возникло при дворе, но быстро распространилось и на армию. Военные хотели успеха и добычи, а не безнадежного штурма. Понимая, насколько опасна ситуация, Халил стал умолять Мурада II покинуть свое философское уединение и прийти на помощь. В 1446 году Мурад II вернулся при всеобщем ликовании.

Мехмеда отправили обратно в Манису. Трудно даже представить себе унижение, которое он испытал, и вскипевшую в нем ярость. Ненависть усиливалась и тем, что в эти годы у отца появилась новая жена, дочь эмира[83] Ибрагима Чандароглу, и она ждала ребенка.

Однако оригинальный во всех своих решениях Мурад II через два года вернул Мехмеда ко двору, несмотря на появление законного наследника. Видимо, он сопоставил свой возраст, возраст новорожденного и какие-то данные о Мехмеде. И счел его строптивость простительной, а устремленность на штурм Константинополя – важным положительным качеством.

На этот раз отец взял Мехмеда с собой в военный поход против Хуньяди, опять на Косово поле, где уже была решающая битва Запада с Востоком в 1389 году.

В октябре 1448 года противники встретились на том же месте. Мурад II пришел с огромной армией – около ста тысяч человек. Приблизительно столько же было у Яноша Хуньяди (за ним шли венгры, сербы, болгары, поляки и валахи). Битва продолжалась три дня. В первый день сражение закончилось ничем, условно говоря, «вничью». На второй день совершилась измена: правитель Валахии Дука внезапно перешел к Мураду II. И великий Хуньяди потерпел поражение.

По воле отца юноша Мехмед участвовал также в албанской экспедиции против Скандербега[84] и проявил себя как храбрый боец. Стало ясно, что Мурад II сделал ставку именно на него, хотя был и маленький сын от законной жены. Трагическая судьба этого ребенка становилась все более понятна.

Взрослеющий Мехмед изменил свое поведение. Он научился любезности, которая в действительности была глубочайшим лицемерием. Даже известные европейский дипломаты со временем не могли проникнуть в сущность его намерений.

Пока он не стал султаном, многим продолжало казаться, что он все еще ничтожный вспыльчивый мальчишка. А это был уже сложившийся человек, образованный, жестокий, скрытный и коварный.

В 1451 году умер Мурад II. Янычары – личная гвардия султана (их насчитывалось около 20 тысяч) – были на стороне 19-летнего Мехмеда, так что престол достался ему без особых усилий.

Все европейские дворы прислали к нему депутации с поздравлениями. Везли дорогие подарки. Мехмед был со всеми бесконечно любезен. Он официально возобновил мир с Венецией, подписал перемирие с послами Яноша Хуньяди. Правители греческих островов Лесбоса, Родоса, Хиоса привезли драгоценные дары и получили мирные заверения.

Особенно униженно поздравляла султана угасающая Византия. Император Константин XI пытался откупиться. Прибывала делегация за делегацией. Первую он принял милостиво. Но когда прозвучала просьба, так сказать, уважать территориальную целостность Византии, Мехмеда это начало раздражать. Он отправил очередную византийскую делегацию в темницу, а потом приказал казнить.

Среди тех, кто пришел с поздравлениями, была и молодая вдова Мурада II. Мехмед принял ее очень ласково. Именно в это время его слуги утопили в купальне ее маленького сына. Женщина обезумела от горя.

На портрете работы великого итальянского художника Джентиле Беллини[85] Мехмед II похож на молодого, очень красивого коршуна. Красивый хищник. Во время работы над портретом султан и художник разговаривали. Между ними возник спор, касавшийся человеческой анатомии. Чтобы доказать свою правоту, Мехмед II велел позвать раба и немедленно отрубить ему голову. Указывая на обезглавленное тело, он сказал: «Смотри, как конвульсируют мышцы шеи, а ты со мной спорил!».

Однажды султану доложили, что с его бахчи похищена какая-то очень редкая и ценная дыня. Узнав об этом, Мехмед приказал вспороть животы четырнадцати рабам, чтобы проверить, не они ли съели эту дыню.

Со временем Мехмед II стал очень плохо спать. Переодевшись в костюм солдата, он бродил ночами по улицам Адрианополя. Если кто-нибудь его вдруг узнавал и приветствовал, этого человека немедленно казнили.

Мехмед II продолжал готовить штурм Константинополя. Далеко не все окружение правителя поддерживало эту затею. Особенно сомневался старый Халил-паша, человек разумный и осторожный. Однажды его глубокой ночью вызвали к султану. Испугавшсь за свою жизнь, Халил-паша нагрузил поднос золотыми монетами и потащил с собой. Мехмед ударил по подносу и сказал: «Мне ничего не надо. Только Константинополь!». Халил-паша сейчас же заявил, что все осознал и отныне горячо одобряет предстоящий штурм византийской столицы.

Константинополь оказался обречен. Во-первых, все реальные политические и военные силы были отвлечены от него другими противоречиями и конфликтами. Во-вторых, что особо подчеркивают специалисты по истории Византии, там не было этнического единства. Константинополь – это конгломерат этносов: греки, потомки римлян ромеи, евреи, сирийцы. Это совсем не похоже, например, на ситуацию, когда в конце Столетней войны с Англией жители Франции встали насмерть за свою страну.

В 1451 году Мехмед начал строить крепость на берегу пролива Босфор, в самой узкой его части, прямо напротив Константинополя. Туда согнали каменщиков, которые добывали строительный материал из разрушенных христианских церквей. Крепость из разрушенного христианства… Ее назвали Богаз Кесен[86] – Перерезающая Пролив (а может быть, Перерезающая Горло?).

В 1452-м, за год до падения Константинополя, Мехмед II объявил, что теперь ни один корабль не может пройти через пролив, не уплатив определенной подати. Константинополь еще не был завоеван, а османы уже взимали дань. Когда несколько венецианских кораблей попытались прорвать блокаду, один из них был уничтожен пушечным выстрелом. Всех спасшихся членов команды султан приказал обезглавить, капитана Антонио Риццо посадить на кол, а его труп потом выставить у дороги.

Откуда у Мехмеда II взялось необыкновенно мощное оружие? Годом ранее к византийскому императору прибыл венгерский мастер Урбан, предложивший построить невиданную пушку. Но у слабеющий Византии не было ни денег, ни материалов. Тогда мастер Урбан отправился к Мехмеду II. Тот заплатил в четыре раза больше, чем было запрошено. Султан – человек одной идеи, он хотел любой ценой взять Константинополь.

Построили грандиозную пушку, которую тащили 60 быков и обслуживали 200 человек. Ее установили прямо напротив Константинополя.

Войско, которое собрал Мехмед, было огромно: около 150 кораблей разного размера, примерно 80 000 сухопутных войск из всех провинций. Ведь османы уже заняли северную часть Балканского полуострова и почти всю Малую Азию. Важную роль в армии Мехмеда играли 12 000 янычар.

Осада Константинополя длилась примерно семь недель. Штурм состоялся 29 мая 1453 года. Это было грандиозное событие мировой истории – падение последнего оплота былой античной цивилизации, тени Великого Рима. Конечно, культурно Римская империя никогда не была уничтожена. Но политически, административно ее существование завершилось.

Есть замечательный источник – подробный дневник венецианского корабельного врача Николо Барбаро. Он рассказал о том, что византийским командующим был овеянный славой кондотьер Джованни Джустиниани Лонго, знатный человек из Генуи. Но численность и состав византийского войска несопоставимы с османским: около 5000 греков и 2000 иностранцев (венецианцы, генуэзцы, каталонцы и другие). Нельзя сказать, что на защиту Византии встала вся Западная Европа. Там кипели собственные страсти: завершалась Столетняя война, разворачивались Великие географические открытия, на Пиренеях уже возникла Испания, но еще не пал Гранадский эмират. Византия находилась на периферии западноевропейской истории. К тому же между Западной и Восточной Римской империей существовали принципиальные конфессиональные расхождения. А османская угроза еще не была вполне осознана.

В ночь перед штурмом состоялся последний христианский молебен в храме Святой Софии. В нем участвовали не разрешившие своих противоречий католики и православные. Произошло своего рода единственное в истории временное объединение церквей перед лицом неизбежной катастрофы. Уже на следующие сутки Мехмед II превратил этот храм в мечеть и велел немедленно провести там первое мусульманское богослужение.

Мехмед II лично присутствовал при штурме, как и византийский император. Оба они – молодые воины. Под стенами раздались страшные крики турецкого войска. В Константинополе громко звонили колокола.

Мощные пушки османов пробили городскую стену. Турецкие солдаты лезли буквально по спинам друг друга. Было в этом что-то от нашествия саранчи. Сначала в город прорвалось около 300 человек. Но их натиск удалось отбить. У защитников Византии было мужество отчаяния.

Тогда Мехмед II повел в бой своих янычар. Эти люди с детства воспитывались именно как солдаты. Ничего другого они не знали. И воевали всегда не на жизнь, а на смерть.

Как пишут некоторые авторы, в Константинополе оказались случайно незапертыми потайные ворота. Но таких «случайностей» не бывает. В Средние века при штурме крепостей часто находился некто, в нужный момент открывавший или закрывавший ворота – в зависимости от того, что требовалось штурмующим. Например, в 1430 году в Компьене ворота внезапно закрылись ровно перед Жанной д’Арк. Имя предателя неизвестно, но это ничего не меняет.

Перевес оказался на стороне турецкого войска. К тому же был тяжело ранен Джустиниани. Он кричал от боли. Константин умоляет его остаться на поле боя, потому что в средневековом сражении потеря полководца практически равна поражению. Но генуэзец уже не понимал, что ему говорили. Его унесли на корабль.

Вот последнее, что известно об императоре Константине. Он сказал: «Город взят, а я все еще жив», сорвал с себя знаки императорского достоинства и, как простой воин, ринулся в центр сражения. Больше его живым никто не видел. После победы Мехмед, конечно, приказал найти тело погибшего императора. У него был принцип – обязательно добить врага и выставить его тело всем напоказ. Это вообще закон средневековой войны. В эпоху многочисленных самозванцев важно, чтобы все видели: противник убит. Предполагаемое тело погибшего императора, якобы опознанное по необычным деталям обуви, выставили на всеобщее обозрение.

Итак, свершилось это великое и страшное событие: Константинополь пал. Мехмед II отдал его войскам на разграбление на сутки. Приказал не трогать одну христианскую церковь – Святых апостолов. Там он потом поселил нового патриарха.

Константинополь был жестоко разграблен. Турки выламывали драгоценный мрамор, выносили из церквей распятия, нацепив на них тюрбаны. Проезжая ночью по городу, Мехмед якобы произнес: «Какой город отдали мы на разрушение и разграбление!»

Мехмед II не сомневался, что занял Константинополь навсегда. Он ощутил себя правителем Востока и Запада, то есть, по представлениям эпохи, властелином мира. Ему нравилось сравнивать себя с Александром Македонским и с римскими императорами. Впереди у него было еще 30 лет правления. И для подъема Османской империи он сделал очень много.

Сразу после захвата Мехмед II приказал восстанавливать Константинополь – как свою новую столицу Стамбул. Султан собрал сюда людей из других провинций. Крестьян и ремесленников расселяли вокруг города. Были отстроены стены. Возводились мечети и новые дворцы.

Мехмед II быстро расправился со всеми былыми приближенными своего отца. Верный Халиль-паша чувствовал, что ему не жить, и попросился в паломничество в Мекку. Мехмед побеседовал с ним ласково, успокоил, отговорил от паломничества – и вскоре приказал казнить. Взамен уничтоженных приближенных он ставил новых, причем привечал бывших христиан, принявших ислам. Он знал, насколько они ему обязаны, учитывал то, что у них нет обратной дороги, что они будут служить ему верой и правдой.

В 1456 году Мехмед II предпринял попытку взять Белград. Для него это было принципиально, потому что 30 лет назад, в 1422-м, его отец Мурад II не сумел захватить этот город. Теперь Османская империя стала мировой державой, и ей не пристало терпеть поражения. Соперником турок под Белградом вновь оказался выдающийся полководец. Янош Хуньяди, вокруг которого сплотились напуганные триумфом османов европейцы. Центральная Европа вышла на передовые рубежи мировой истории.

Как и отец, Мехмед II не смог взять Белград. Войско Хуньяди разбило его на Дунае. Неповоротливый турецкий флот в бою на реке оказался слабым и уязвимым. Кроме того, Хуньяди приказал обмануть османских солдат, сделав вид, что город уже взят. Ворвавшиеся турки тут же бросились грабить, для чего разбились на маленькие группы. И тогда появились спрятавшиеся в городе солдаты Хуньяди и стали сбрасывать врагов в ров, где были заранее заготовлены огромные связки хвороста, пропитанного серой. Хворост подожгли, и в огне погибла большая часть янычар Мехмеда II. Сам он был легко ранен стрелой.

Надо было иметь его характер, его настойчивость, его несокрушимую волю и веру в свою звезду, чтобы не растеряться. Он отступил от Белграда. Через несколько месяцев город был охвачен эпидемией чумы. Случайно ли? Точного ответа нет. Хуньяди умер в Белграде. Его героическая борьба надолго отсрочила захват города турками, – это произошло только в 1521 году.

А Мехмед II продолжил воевать с Европой. В 1454–1456 годах он покорил Сербию. Сербский деспот стал вассалом Османской империи. В 1458-м Мехмед II совершил поход в Грецию, причем участвовал в нем лично. Турки двинулись в Морею. Это южная часть Греции, Пелопоннес, где некогда расположена была древняя Спарта. В XV веке в этой разделенной области правили последние отпрыски Палеологов, братья императора Константина Димитрий и Фома. И даже перед лицом уже совершившейся трагедии они продолжали враждовать и делить территории. Разумеется, они были легко побеждены Мехмедом, поставившим задачу истребить потомков византийских императоров и стать законным объединителем Востока и Запада.

Димитрия и Фому спасло чудо; они бежали на Запад. Мехмед II захватил Афины. Город произвел на него впечатление. Мехмед вообще отличался интересом к культурам иноверцев. Сразу же после падения Константинополя султан воссоздал там патриархию. Для этого он отыскал известного ему ученого монаха Геннадия Схолария, который уже был продан в рабство какому-то богатому турку. Призвал монаха к себе и «назначил» патриархом, дав ему в распоряжение церковь Святых апостолов. Конечно, это не было признаком толерантности. Мехмед II, умный политик, хотел продемонстрировать, что он властелин всех – и мусульман, и христиан. И патриарх у него теперь был безусловно послушный.

Афинам, которые ему так понравились, Мехмед даже даровал некоторые налоговые привилегии. В своей законодательной деятельности он уделял большое внимание системе налогообложения. Ведь для его непрерывных войн требовались огромные средства. Его законы были направлены на то, чтобы труд каждого человека обеспечивал регулярные поступления в государственную казну.

В 1461 году Мехмед покорил Трапезундскую империю – один из обломков Византийской империи на Черноморском побережье, по соседству с Грузией. С начала XIII в. там правили Комнины, еще одна императорская ветвь. Мехмед II истребил всех их родственников, включая детей, чьи тела были отданы на съедение бродячим псам.

Невозможно перечислить все войны, которые вел Мехмед II. Он постоянно стремился на Запад. Один из походов – против Валахии (бывшей римской провинции Дакии, будущей Румынии). Там он столкнулся с Владом III Дракулой. Княжество уже некоторое время было в вассальной зависимости от османского двора и платило дань. Но в 1461 году Влад III вступил в союз с королем Венгрии Матиашем Корвином, сыном Яноша Хуньяди. Мехмед отправил посла, чтобы тот привез к нему непокорного вассала. У посла был тайный приказ: по пути в Стамбул Влада III убить. Но Дракула разбил этот турецкий отряд, а его командиров приказал посадить на кол.

Тогда Мехмед повел в Валахию большую армию, чтобы покарать непокорных за все. И эта армия обнаружила то, что назвали «лес трупов», – около 20 000 нехристиан, распятых или посаженных на кол. Дракула был совершенно нетерпим к иным конфессиям. Последовали ответные зверства. Влад III бежал в Молдавию. А победители-турки представили султану 2000 отрубленных голов валахов. Жестокие и страшные времен!

Продвигаясь дальше на запад, Мехмед II добрался до Крыма. В 1477 году он вступил в Крымское ханство и стал сюзереном этого обломка Великой Золотой Орды. В 1479-м османы захватили Тамань.

При жизни Мехмеда II из тех стран, которые он завоевывал, ему не подчинилась до конца только Албания, хотя отдельные ее районы все-таки были им заняты. В разное время эта маленькая страна входила в состав Болгарского царства, Неаполитанского королевства, Сербии и других государств. Тем не менее у ее народа возникло национальное самосознание. К середине XV века албанцы уже чувствовали себя гордыми и независимыми, особенно на фоне захваченных турками гораздо более крупных государственных образований. В Албании появился свой герой – Скандербег, который некогда был заложником у Мурада II, служил в его войске, а потом бежал от турок и всю оставшуюся жизнь – 24 года – воевал против них.

Албания бесконечно раздражала Мехмеда II. Он направил туда большое войско, занял некоторые крепости – но остальные не сдавались. И это в то время, когда султан уже начал поговаривать о походе на Рим! Такой подход, видимо, означал для него окончательное поглощение европейской цивилизации, торжество полумесяца над крестом.

Сопротивление Скандербега закончилась только тогда, когда он умер. При этом он успел составить завещание и передал свою маленькую страну в тех пределах, которые он контролировал, Венеции. Это была надежда на защиту со стороны Западной Европы.

Как жил великий султан Мехмед II – покоритель большой части мира? У него был огромный гарем, который обслуживали 370 евнухов. Число жен и наложниц счету не поддается. Султан любил много и вкусно есть и очень сильно толстел. Будучи правоверным мусульманином, много пил вина. Все это, разумеется, сказывалось на его здоровье.

Старшие сыновья Мехмеда, естественно, начали враждовать еще при жизни отца. Султан назначил наследником младшего, Джема, но тот был отравлен по приказу старшего, Баязида (будущий Баязид II). Лично Мехмед давно принимал пищу в одиночестве, боясь отравления.

В 1481 году, в очередном походе, в возрасте 49 лет, Мехмед II внезапно умер. По слухам, врач, которого к нему направил сын Баязид, дал ему слишком много морфия. Случайно, конечно. Sic transit gloria mundi – «Так проходит земная слава». Эта античная пословица точно соответствует судьбе великого османского султана.

Эпоха Возрождения

Эрнан Кортес

Золото и кровь

Эрнан Кортес, или Фернандо, как его раньше было принято называть, родился в 1485-м, умер в 1547 году. Это исключительно яркая фигура в истории. Он конкистадор. В переводе с испанского – завоеватель. Один из самых знаменитых завоевателей Американского континента, участник многочисленных походов в Южную и Центральную Америку в конце XV – начале XVI века. Больше всего он известен как покоритель Мексики – империи ацтеков.

О нем написано немало. Есть прижизненная биография, автор которой – Франсиско Лопес де Гомара[87] – сам в Мексике не был, а основывался на рассказах очевидцев. И очень идеализировал Кортеса. Более критическое сочинение написал некий солдат, участник завоевательных походов Кортеса Берналь Диас дель Кастильо. Большой интерес представляют труды Андрея Федоровича Кофмана – например, «Рыцари Нового Света (как покорялась Америка)» (2006). Кортес, если можно так выразиться, «образцовый» конкистадор. Испанский идальго[88], рыцарь, храбрый, дерзкий, способный на авантюрные поступки и отличавшийся немыслимой тягой к золоту. Это черта всех конкистадоров. Но именно Кортесу приписывают ответ на вопрос одного из индейских вождей о том, почему белые люди так любят золото: «Мы страдаем таким сердечным недугом, который излечим лишь золотом».

Полное имя великого завоевателя – Фернандо Кортес Монрой Писарро Альтамирано. Традиция такого именования, с включением родовых имен, была в знатных испанских семьях. Отец – Мартин Кортес де Монрой, мать – донья Каталина Писарро Альтамирано. Они были очень знатны, но совсем не богаты. В конце XV века разорилась значительная часть представителей феодальной элиты в Западной Европе. Они не умели и не стремились хозяйствовать – они привыкли жить, получая доходы от своих поместий. А время рождало зачатки капиталистических отношений, в Испании, правда, пока не очень заметных. Развивалась городская жизнь, торговля. Надо было учиться делать деньги. Аристократии это, как известно, несвойственно, она ищет готовых денег. Обогащение – очень важный мотив для участия испанских дворян в завоевательных экспедициях.

Кортес родился в городе Медилина, в Кастилии – центральном государстве будущей Испании. Объединенная Испания возникла через шесть лет благодаря династическому браку Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской.

По легенде, в детстве Эрнан был слабым мальчиком, очень много болел. Мы мало знаем о том, где и как он учился. Но некое образование он явно получил. Об этом свидетельствуют, например, его сохранившиеся четыре письма к королю Карлу V[89]. Специалисты признают, что они написаны очень неплохим литературным слогом.

Это довольно пространные сочинения, в которых Кортес пытается представить себя в наилучшем свете. Он как бы отчитывается перед королем, одновременно отвергая те обвинения, которые выдвигали против него недруги. Письма-оправдания, письма-отчеты, которые должны создать его привлекательный образ. Верный сын церкви, верный подданный Карла V, никогда лишнего от короля не утаивавший, всегда отдававший значительную часть богатств. С последним трудно поспорить. Кортес отдавал королю немало. Он платил за свою свободу, избегал преследований по суду.

Откуда у него хороший слог? В 1499 году родители определили четырнадцатилетнего Эрнана в известный университет города Саламанки, чтобы он изучал там право. Однако терпения его хватило только на два года учебы. За это время он выучил азы латыни и получил кое-какие знания, отличавшие его от других, вовсе не образованных конкистадоров. На фоне разбойников он, конечно, выглядел почти интеллектуалом.

В 17 лет Кортес едва не сделался калекой. Это могло бы совершенно изменить его биографию. Он забирался на балкон – на тайное свидание к некой красотке, сорвался и очень сильно разбился. Несколько недель пролежал в постели, видимо, размышляя о жизни.

Родители искали возможность пристроить сына к какому-нибудь делу. Учиться дальше он не желал, романы заводил такие, что постоянно подвергал себя риску быть проткнутым шпагой соперника. Спасительной показалась идея отправить его к родственнику, Николасу де Овандо[90], губернатору Вест-Индии[91].

Овандо только что сменил Христофора Колумба, первооткрывателя этих земель, но со временем впавшего в немилость.

В 1504 году Кортес, кости которого благополучно срослись, прибыл к родственнику на остров Эспаньола (сейчас там расположены два государства – Гаити и Доминиканская Республика). Первый американский остров, на который в 1492 году ступила нога европейца – Христофора Колумба. Эспаньола – богатая, быстро расцветающая испанская колония, основная база для дальнейшего продвижения на континент. Европейцы уже точно знали, что пойдут дальше, но не представляли себе масштабов того, что намеревались завоевать. Предшественники Кортеса думали, что, продвигаясь в сторону империи ацтеков, они в итоге попадут в Китай. Они не знали, что между новыми землями и Азией находится огромный океан.

Николас де Овандо встретил Кортеса очень радушно. Будучи человеком влиятельным, он дал юноше прекрасное имение, плантации вместе с невольниками. Плюс определил его к себе нотариусом. Живи и радуйся!

Но Эрнан и не думал трудиться. Жизнь помещика не привлекала его. Ведь он был так молод! Его сердце жаждало любви и приключений. И он сразу же прославился непрерывными дуэлями из-за прекрасных дам. У него появилось много ненавистников. Вскоре он с радостью присоединился к карательным экспедициям против непокорных индейцев. И, наконец, принял участие в крупном деле – завоевании Кубы.

Поход возглавил Диего Веласкес[92], человек на 20 лет старше Кортеса, один из спутников Колумба во время второго плавания 1493 года. В 1514 году, после успешного завоевания Кубы, испанский король назначил его губернатором этого острова. Веласкес был чрезвычайно доволен этим. А оставшегося служить при нем Кортеса такое назначение не обрадовало. Он считал, что Веласкес слишком много добычи забирает себе, мало делится с подчиненными. Кортес с нетерпением ждал того часа, когда он будет первым отбирать добычу.

Чтобы приблизить этот момент, он составил заговор недовольных. И как все заговоры в истории человечества, этот был выдан. У губернатора Вест-Индии были и другие поводы для гнева. Ведь Кортес оказывал очень заметные знаки внимания знатной девушке Каталине Суарес, на сестре которой Веласкес был женат. А Кортес явно не торопился связать себя узами брака.

В общем, Веласкес приказал посадить безобразника в тюрьму. Кортес оттуда дважды бежал. Причем в первый раз – с какой-то подозрительной легкостью. Наверное, Каталина помогала ему через свою сестру. Кортес просил защиты в храме: по традиции там нельзя было трогать беглеца. Но как только он вышел из своего убежища, его вновь арестовали. И опять – побег! Совсем уж подозрительно: неподалеку вовремя оказалась маленькая лодочка, на которой он уплыл. Прямо как в авантюрном романе! А потом Кортес был прощен Веласкесом и немедленно женился на Каталине Суарес.

Сделавшись близким родственником губернатора, Кортес стал очень богат. Казалось бы, пора остепениться. Но нет! В то самое время племянник Веласкеса по имени Грихальва[93] плавал вдоль берегов Юкатана и по Мексиканскому заливу с целью изучить побережье. Там он наслушался рассказов местных индейцев о великом государстве в глубине суши. Ему объяснили, что надо идти вглубь, на запад, и там будет невероятно богатая страна. У индейцев были оттуда массивные золотые вещи. Грихальва все еще предполагал, что речь идет о Китае.

Кортес поставил своей целью возглавить экспедицию на запад. Чтобы добиться этого, он интриговал, хитрил, вербовал сторонников. Ему было 33 года, он имел опыт карательных операций, не раз проявил себя как вояка. Но Веласкеса смущал его характер. Как вскоре выяснилось, смущал совершенно справедливо: у Кортеса было очень трудно отобрать то, что он завоевал.

И все-таки, не без влияния жены и ее сестры, Веласкес решился назначить Кортеса руководителем экспедиции. Тот был счастлив и энергично подбирал себе спутников, готовил корабли и запасы оружия. Было снаряжено 11 кораблей, на которых отправилось 518 человек, из них только 16 – конные рыцари, остальные – пехотинцы.

Буквально в ночь накануне отплытия Веласкес вдруг передумал. Он решил не отпускать свояка в экспедицию и найти другого человека. Но Кортес, прослышав о колебаниях родственника, отплыл раньше, чем Веласкес приказал его остановить. И обвинить Кортеса было, в сущности, не в чем. Ведь он мог и не знать о том, что ему велено остаться…

Итак, «помахав рукой» разъяренному Веласкесу, 10 февраля 1519 года Кортес вышел в плавание. Он не знал, что отправляется на покорение империи ацтеков, будущей Мексики.

По пути на кораблях возник заговор тех, кто боялся идти в глубь неведомой земли. Кортес беспощадно расправился с заговорщиками. С годами он делался все более и более жестоким. В море он как капитан выступал в роли судьи и, подписывая смертные приговоры своим товарищам, произнес, по легенде, такую фразу: «Как бы я желал не уметь писать!» Но, разумеется, подписал. Это было только начало его будущей кровавой дороги.

Впереди была битва двух цивилизаций, неравная, безнадежная для индейцев. Кто такие ацтеки? В XII веке, то есть почти за четыре столетия до Кортеса, эта племенная группа пришла с севера и обосновалась в долине нынешнего Мехико. Сначала они зависели от других, более сильных племен и соперничали с ними. В 1325 году ацтеки основали поселение Теночтитлан. На его месте находится современный Мехико. В 1427 году, незадолго до прихода испанцев, ацтеки покорили всю долину и стали гегемонами на территории от современной Мексики до Мексиканского залива Тихого океана.

Ацтеки не знали железа, зато у них было много золота, серебра, а также медь и бронза. Они занимались сельским хозяйством, вели меновую торговлю[94]. Из домашних животных держали только собак. У ацтеков уже была условная письменность. Их книги – это сборники рисунков. «Империя ацтеков» – условное название. Хронология у них была очень приблизительная, поэтому существует семь предполагаемых дат восшествия на престол первого великого правителя Мексики. Здесь еще сильны были пережитки родовых отношений, действовали советы вождей. У этой цивилизации был свой путь. Испанское нашествие сломало ее историю.

Ацтеки были опасными противниками для испанцев. Ведь верховным божеством этого племени был бог войны Уицилопочтли, или Мекситли (может быть, от его имени происходит название Мексика). Известно было и то, что ацтеки практикуют человеческие жертвоприношения. Когда испанцы убедились в этом (некоторых из них ацтеки бросили на жертвенный камень), у них появился прекрасный предлог для расправ с местным населением. Конкистадоры подняли знамя христианства, не допускающего принесения человеческих жертв.

Почему именно испанцы столь решительно двинулись на завоевание новых земель? А потому что к этому времени у испанцев был многовековой опыт по завоеванию новых территорий. Дело в том, что с VIII по XV век разрозненные испанские государства отвоевывали Пиренейский полуостров у арабов, или мавров, как они их называли. Пятьсот лет практически непрерывной войны, получившей название Реконкиста[95]. Решающий перелом в ней наступил только во второй половине XI века, в 1085 году, после взятия испанцами древней столицы Толедо. В 1212 году объединенные силы королевств Кастилия, Арагон и Наварра разбили арабов в битве при Лас-Навас-де-Толоса. И только в 1492-м, в год первого путешествия Колумба, пал последний арабский оплот на юге Пиренейского полуострова – Гранадский эмират[96].

Пять столетий испанцы шли по своему полуострову, от Пиренейских гор, к которым были прижаты в VII веке последние христиане, уцелевшие там после арабского завоевания. Теперь они двигались на юг, занимая все новые земли, основывая города, вытесняя арабов. И дошли до Геркулесовых столбов[97]. А что дальше? Европейская территория кончилась. Оставались Африка и Новый Свет. Вот почему испанцы – лидеры Великих географических открытий!

За пять веков Реконкисты у испанцев сложилась традиция безграничного восхищения христианами, которые побеждают нехристиан. Знаменитый пиренейский эпос «Песнь о Сиде»[98] рисует романтический образ воюющего человека. Рыцарь в доспехах на коне мчится сражаться с «неверными».

В Испании были очень сильны позиции католической церкви. В XVI столетии она стала церковью воинствующей. И движение конкистадоров было во многом движением духовным.

А. Ф. Кофман – автор замечательной статьи «Духовный облик конкистадора», опубликованной в журнале «Латинская Америка» в 2004 году, отмечает, что обязательным качеством испанского воина той эпохи была алчность. Столетия беспрерывной войны породили привычку получать большую военную добычу. Но была и мечта о славе, и, несомненно, острое любопытство, тяга к новому миру, открытому Колумбом. Кроме алчности, конкистадоров вела и любознательность. По словам А. Ф. Кофмана, «видеть в конкисте только жестокость и разрушения – все равно что судить о столичном городе, побывав лишь в его трущобных районах».

И вот Эрнан Кортес двинулся на запад. Он выдержал немало отчаянных боев с местным населением на полуострове Юкатан. Испанцев спасало только то, что аборигены не умели воевать в регулярном строю. Они шли лавиной, толкаясь и мешая друг другу, а испанцы воевать умели: все-таки за плечами 500-летний опыт. Кроме того, индейцев сначала очень напугали лошади. Всадник на коне показался им единым существом, кем-то вроде кентавра. И они бежали при виде этого чудовища.

У некоторых индейских племен было предание о добром светлокожем боге, который в древние времена научил их предков выращивать урожай, пользоваться орудиями и многому другому. А передав им эти знания, бог удалился, обещав вернуться со временем. Кортес всячески поддерживал этот образ светлого бога, за которого его приняли индейцы. Это позволяло ему не выглядеть просто беспощадным завоевателем. Действительно, последний правитель ацтеков Монтесума II вначале пытался поладить с испанцами. Правда, пообщавшись с ними, индейцы быстро поняли, что они – вовсе не боги.

Первым успехом экспедиции был захват города Табаско. Завоеватели получили роскошные подарки. Покоренные индейцы согласились стать союзниками испанцев. Но многие спутники Кортеса не хотели идти в глубь материка. Они были измучены бурями у берегов Кубы и тяжелыми боями на Юкатане. И хотя алчное воображение распалялось при виде золотых предметов, все равно было очень страшно. И тогда Кортес проявил характер. Он сделал потрясающий шаг – приказал сжечь корабли. Под смехотворным предлогом: якобы они заражены крысами, которые поселились на них. Все знали, что крысы разносчики чумы. А значит, и мысли не могло быть о том, чтобы ступить на палубы этих кораблей. Сожжение кораблей означало, что возврата нет. Экспедиция двинулась к Теночтитлану.

После взятия Табаско произошло важное событие в личной жизни Кортеса. Побежденные индейцы были изумлены тем, что среди пришельцев нет женщин. Непонятно, как можно так долго без них обходиться. И индейские вожди подарили конкистадорам 20 женщин. Среди них была красавица рабыня по имени Малинче. Ее сразу же крестили и дали ей новое имя – Марина. Позже и самого Кортеса называли Малинче[99], что буквально означало – повелитель Марины.

Она происходила из той самой страны ацтеков, куда двигалась экспедиция. Есть версия, что она была незаконнорожденной дочерью вождя, а в Табаско находилась в плену. Видимо, Марина обладала совершенно незаурядными лингвистическими способностями. Она знала множество местных наречий и очень быстро освоила испанский язык. А наличие переводчика было для завоевателей важнее важного. Один из исследователей пишет: «Испанский язык стал для Марины языком любви». Да, она, рабыня, искренне полюбила своего хозяина. Ради этой страсти она предала свой народ, служила завоевателям и, когда вражда стала непримиримой, не раз выдавала испанцам планы ацтеков.

На пути к Теночтитлану Марина впервые помогла Кортесу раскрыть заговор. Одна из жен вождей, которые были в заговоре, пожалела, что Марина погибнет вместе с испанцами, и посоветовала ей принять меры, чтобы спастись. Та сказала: «Да, да, конечно», а на самом деле выдала заговор Кортесу. Расправа с индейцами была страшной. Кортес приказал убить несколько тысяч человек. Причем коварнейшим образом. Их позвали на праздник и, как только они расселись, окружили и стали палить по ним из тех немногочисленных пушек, которые волокли с собой.

Итак, Кортес шел на Теночтитлан, уже найдя несколько тысяч союзников среди индейских племен, враждебных ацтекам, и имея в лице Марины прекрасную переводчицу и талантливого дипломата. Слухи о завоевателе докатились до ацтекского вождя Монтесумы II. И тот решил откупиться. Он послал Кортесу роскошнейшие дары. Груды золота! Монтесума полагал, что белые люди возьмут золото и уйдут. Как он заблуждался! Ему казалось, что их жалкая горстка, что он несоизмеримо сильнее. Ведь когда его короновали, жрец говорил ему: «Ты правитель ацтеков, который должен поддерживать порядок во Вселенной».

На самом деле, отправив испанцам сокровища, Монтесума погубил себя окончательно. Дары разожгли их аппетит настолько, что теперь ничто не могло их остановить.

В 1519 году испанцы и их союзники из числа аборигенов подступили к Теночтитлану. Это был грандиозный для своего времени город, с населением не менее 100 тысяч человек.

Монтесума, все еще надеявшийся на мирные переговоры, позволил конкистадорам войти в город и даже поселил их во дворце своего отца. Там во время ремонта или строительных работ испанцы обнаружили немыслимые сокровища – часть ацтекской казны. О нет, уходить они вовсе не собирались!

Совсем скоро Монтесума II стал пленником Кортеса. Обстоятельства этого события описываются источниками по-разному. Ацтекского вождя то ли уговорили, то ли угрозами вынудили жить в одной резиденции с Кортесом, и тот в течение шести месяцев от имени Монтесумы правил государством ацтеков.

Правил он, видимо, довольно толково. Но все время беспокоился о своих доходах. Согласно документам, одна пятая часть всей добычи шла испанскому королю. Остальное испанцы делили между собой, но далеко не поровну. Рядовым доставалось не так много. А высшие офицеры буквально купались в роскоши. Во дворце Монтесумы были устроены прекрасные бассейны, сады с экзотическими птицами, зверинцы, населенные ягуарами и пумами. Не менее четырех раз в день правитель менял роскошные одежды. Головные уборы украшались перьями редких птиц. Какао – новый для европейцев напиток – подавалось в золотых чашах. Кукурузные лепешки, мясо, табак – все на золотой посуде. Все это распаляло «золотой недуг» испанских сердец.

Понятно, что у пришельцев появилось немало врагов. Прежде всего – жрецы, то есть те, кто поддерживал культ жестоких местных богов, требовавших человеческих жертвоприношений. В правление Кортеса человеческие жертвоприношения были запрещены, сложнейший ритуал, который сопровождал их, отменен. В городе было несколько тысяч жрецов. И они не могли смириться с тем, что европейцы постоянно говорили о другом боге. А ведь испанская монархия четко прописывала обязанности конкистадоров, среди которых была и такая – обращать местное население в истинную веру. С аборигенами следовало обращаться хорошо, а карать только тех, кто сопротивляется. Впрочем, этого указания было достаточно, чтобы развязать завоевателям руки.

Постепенно изменялось и отношение к ним местного населения. Индейцы убедились, что перед ними не боги, а светловолосые люди, что всадник и лошадь – это не единое существо. Да и повседневное поведение испанцев развеивало ощущение божественного.

В июне 1520 года вспыхнуло восстание. Ночь на 1 июля вошла во все источники и в мировую историографию как «Ночь печали»[100]. Так ее назвали сами испанцы. Движение было настолько массовым, что конкистадоры, несмотря на хорошее вооружение и военную подготовку, не могли ему противостоять. Монтесума, пытавшийся остановить восставших, был забросан камнями и погиб.

Конкистадоров захлестнула восставшая масса. Они бросились бежать. Переплывая канал, очень многие утонули. Большинство – потому что не могли бросить мешки с золотом. Ведь это, как известно, самый тяжелый металл. Были и другие потери. Так, во время бегства пошел ко дну дневник Кортеса, который он вел с первого дня похода.

Но надежды аборигенов на то, что испанцы не вернутся, были напрасны. У конкистадоров не было иной жизни, кроме этой – с походами, войнами и грабежами. И им некуда было уйти. Поэтому они вернулись и с января по август 1521 года осаждали Теночтитлан.

Вот как описано это время в хронике «Анналы Тлателолько»[101]:

На улицах лежат сломанные дротики,

Валяются клочья волос.

Дома стоят покинутыми,

Сделались красными их стены…

На улицах и площадях кишат черви,

И стены забрызганы мозгами…

Вода стала красной, словно ее покрасили.

И когда мы пьем ее,

То как будто пьем горечь.

Мы едим тростниковые стебли,

Мы жуем соленую землю.

Камни, ящериц, мышей,

Дорожную пыль и червей…

Наконец 13 августа 1521 года Кортес объявил штурм. Измученный голодом город был взят. Это был конец империи ацтеков.

С 1521 по 1524 год Кортес фактически единолично управлял покоренной Мексикой. При этом он не имел титула губернатора и был, в сущности, самозванцем. Ведь он оставался, с формальной точки зрения, нарушителем дисциплины, так как отправился в экспедицию вопреки воле губернатора Кубы Диего Веласкеса, назначенного волею короля Испании.

Судя по всему, Кортес, несмотря на тягу к неограниченной власти, никогда не переставал ощущать себя подданным испанской короны. Он не только обогащался, но и воевал за расширение владений в Новой Испании, как называли тогда американские земли. Имея титул генерала-капитана, он завоевывал Гватемалу и Гондурас. Испанский двор вожделенно и радостно подсчитывал доходы. Считается, что только Кортес доставил на родину около двух тонн золота. И это не так уж много, если учесть пышность испанского двора и огромные военные расходы. Да и большая часть предприятий Кортеса оказывалась дорогостоящей, трудной – и не очень успешной. Проявив исключительную жестокость при завоевании Гватемалы и Гондураса, он не смог там закрепиться.

В 1522 году к Кортесу прибыла его законная жена Каталина Суарес. Неизвестно, звал ли он ее, но, так или иначе, она застала при своем муже множество наложниц-индианок. Начались скандалы. А через три месяца Каталина внезапно и как будто беспричинно умерла. Сразу поползли слухи о том, что отравил ее Кортес. И хотя это так никогда и не было доказано, подозрения остались навсегда.

Личность Кортеса глубоко неоднозначна. Не вызывает сомнений его личная отвага. И его политика не была примитивной. В его посланиях Карлу V отразились попытки осмыслить новый, неведомый мир, который открылся европейцам в Америке. И если многие конкистадоры вообще сомневались в том, что индейцы – люди, то Кортес утверждал, что они заслуживают к себе доброго отношения. Все это была, правда, чистая теория.

Испанская монархия на словах проповедовала исключительно добро. В завещании королевы Изабеллы и ее дочери, Хуане Безумной, и внуку – будущему Карлу V – предписывалось хорошо относиться к завоеванным народам.

Как Кортес понимал это хорошее отношение? Он просит прислать в Новую Испанию как можно больше служителей церкви, желательно францисканцев, известных энергичной миссионерской деятельностью. Он был убежден, что они будут обращать индейцев в истинную веру. Тогда все его деяния будут осенены этой благородной целью. Правда, сам Кортес все более ожесточался из-за постоянных бунтов местного населения. После смерти Монтесумы II провозглашались другие правители, и последний из них – Коатемок – был неоправданно жестоко казнен Кортесом. А следом за миссионерами в Америку пришла инквизиция – и начались массовые зверства по отношению к аборигенам.

И все-таки Кортеса не следует упрощать. Он был не лишен и любознательности, свойственной части конкистадоров. Когда стало ясно, что за покоренными землями располагается не Китай, стало интересно: так что же там? Испанцы исследовали побережье, составляли первые карты. Поэтому некоторые считают Кортеса первооткрывателем Калифорнии. В Испании же не дремали завистники и враги. До Кортеса дошли слухи о том, что на родине над ним готовится суд. Безусловно, его было за что судить. Но важнее то, что любой, кто занял бы его место, сразу сделался бы невероятно богат. Не Кортес ждал подачек от испанского короля – монарх рассчитывал на поступления из-за океана.

В 1527 году Кортес вынужден был оставить не вполне законный пост правителя Мексики, а в 1528-м отправиться в Испанию, чтобы доказать и закрепить свои права и снять с себя обвинения в том, что в свое время нарушил приказ губернатора Кубы. В это путешествие Кортес пустился так же отважно, как некогда в глубины неведомого континента.

Мы не знаем в точности, каким было его возвращение. Некоторые биографы пишут о его триумфальном шествии от Палосской гавани до Толедо. Палосская гавань – та самая, из которой отправлялись первые корабли Колумба, откуда началось открытие Нового Света. Толедо – древняя столица Испании. В пути с Кортесом были танцоры и жонглеры из индейцев: он хотел показать соотечественникам незнакомую культуру. Он привез в дар королю драгоценные предметы и произведения индейского искусства, видимо догадываясь, что они хороши, хотя для глаза европейца очень непривычны.

В жизни Кортеса многое изменилось. Скончался его отец, всегда за него хлопотавший. Надо было искать новое покровительство. В 1529 году Кортес вступил во второй брак. Он умел быть расчетливым. На этот раз он женился на очень знатной даме, донье Хуане Рамирес де Орельяно де Суньига. Ему было 44 года, ей – около 20. У нее влиятельнейшие родственники при дворе. Трудно сказать, был ли брак счастливым, но точно известно, что в нем родилось шестеро детей. До этого у Кортеса законных детей не было – только бастарды в его своеобразном «гареме».

Благодаря точному расчету и новым покровителям Кортес получил долгожданную аудиенцию у Карла V. Он был прощен королем и даже получил из его рук титул маркиза. Это звучало прекрасно. А вот назначение оказалось не вполне таким, какого он ожидал. Кортес стал главнокомандующим войсками испанского короля в завоеванной Мексике. Светскими же делами отныне ведал другой человек, губернатор Антонио Мендоса. Трения между ними были неизбежны. Некоторое время Кортес пытался жить относительно спокойно. У него были прекрасные имения, роскошные дворцы, множество работников. Испанское законодательство запрещало обращать индейцев в рабство. Да из индейцев никогда и не получались рабы. Вот почему белые завоеватели вскоре начали ввозить чернокожих невольников из Африки. Кстати, Кортес был энтузиастом появления нового, смешанного населения Америки. Ко всем своим местным наложницам он относился очень хорошо и заботливо. Он дошел до папы римского, добиваясь, чтобы были признаны права его внебрачных детей от индейских женщин. Это наверняка стоило больших денег. И в итоге его узаконенные наследники получили титулы и звания, а девочки – состояние, чтобы благополучно выйти замуж. Интересно, что именно из таких детей, рождавшихся у представителей разных этносов, и сформировалось нынешнее население Центральной и Южной Америки.

Возвратившись в Америку в 1530 году главнокомандующим, он мог бы просто наслаждаться жизнью. Но нет! Теперь он увлекся географическим изучением Центральной Америки. Ему захотелось остаться в истории в роли исследователя. Губернатор Антонио Мендоса всячески препятствовал его предприятиям, тем более что они были очень тяжелы и дороги.

И тогда Кортес решил жаловаться королю. Отчаянный человек, в 1541 году, через 11 лет после аудиенции у короля, он снова отправился в Испанию. Это была большая и удивительная при его жизненном опыте ошибка. Наверное, в голове его всегда был мир сражений и дерзких побед. Он не знал мира повседневности – придворных интриг и фаворитизма. И забвения заслуг. В Испании его походы и победы были давно забыты. Те, кто отправился в Америку после него, привозили значительно больше золота.

На сей раз Кортесу не удалось добиться аудиенции у Карла V. Его просто не принимали. Традиционная форма опалы! Имеется в виду, что человек должен быть доволен, если его не судят и не заточают.

Но не таков Кортес. По легенде, он сумел прыгнуть на подножку кареты, в которой ехал король. И тот с любопытством спросил, что это за человек. А Кортес ответил примерно так: «Я тот, Ваше Величество, кто присоединил к Вашим владениям земель больше, чем Вы получили в наследство от своих предков».

Императору понравилось. Кортеса опять не казнили. Ему милостиво позволили на собственные средства стать участником еще одной завоевательной экспедиции на севере Африки. Император решил дать ему шанс завоевать еще одну страну.

Но экспедиция была неудачной. Кортес потратил огромные деньги, которые казна обещала возместить, но, конечно, не возместила. Он глубоко прочувствовал смысл латинского крылатого выражения sic transit gloria mundi – так проходит земная слава. Его земная слава прошла. Он был по крайней мере богат! А многие из его солдат доживали свой век в нищете. Забытые ветераны – как часто это бывало в истории человечества! Один из них, рядовой участник экспедиции Кортеса Берналь Диас дель Кастильо, оставил удивительные записки. Будучи уже старым, он писал о Мексике: «Каждый из нас отдал бы все, чтобы снова увидеть эту страну». Он был уверен, что многие его товарищи умерли от тоски. Испания перестала быть их любимой родиной. У них появилась другая родина – Мексика. Наверное, мы сегодня недооцениваем совершившуюся тогда встречу миров. Да, были война, кровь и разграбление. Но не только это.

Надо попытаться представить себе людей, которые пересекли океан на утлых, с сегодняшней точки зрения, суденышках, и ступили на землю, на которой до них не бывал, скорее всего, ни один европеец. Им предстояло встретить аборигенов, таких далеких и непонятных, узнать, что такое климат, губительный для здоровья европейцев. И все-таки было сказочное ощущение покорения мира.

Кортес не составлял исключения. Его тоже тянуло в Мексику, которая стала для него родной. Он собирался туда. Но прозаически умер в 1547 году близ Севильи от дизентерии.

А после смерти у него началась вторая, какая-то страшная жизнь. Его прах перезахоранивали восемь раз. Из Севильи в 1566 году он был перевезен в Мексику и торжественно там похоронен. Но времена изменились, настало время мексиканской революции 1854 года. Для местных патриотов Кортес был врагом, завоевателем. Многие, особенно потомки аборигенов-индейцев, пытались полностью уничтожить память о нем. И сегодня осталась только скромная табличка в одном из соборов.

Испания, получавшая из своих колоний так много золота, стремительно двигалась к закату. Когда во многих странах началось бурное развитие промышленности, европейская цивилизация оказалась на пороге капитализма, Испания не испытывала в этом потребности. Она утопала в золоте. И вскоре превратилась из мировой империи в задворки Западной Европы. Тончайший художник Мигель Сервантес изобразил ее в образе безумного Дон Кихота, который не может расстаться с рыцарскими идеалами в наступившую уже новую эпоху.

Игнатий Лойола

Генерал ордена Иисуса

Игнатий Лойола – фигура почти фантастическая. Вокруг него, как вокруг всех ярких людей, созданы многочисленные мифы. Причем совершенно невозможно однозначно оценить эту личность. Но плохо ли это?

Официально он святой, канонизирован в 1622 году. Спаситель истинной веры, создатель отряда «папских янычар»[102]. А в некоторых советских книгах по истории ордена иезуитов он представлен как «исчадье феодально-католической реакции».

Он действительно создатель Общества Иисуса[103], будущего ордена иезуитов. Но он и воин, герой обороны Памплоны, города в испанской Наварре, осажденного французскими войсками. Он же кавалер, любимец дам – и калека, который прошел пешком, хотя у него плохо двигалась одна нога, из Испании в Париж. А еще он визионер, который вводил себя в транс и слышал голоса святых. Мифология доходит до того, что Лойола якобы властвовал над ветром и дождем, болезнями и смертью.

Нельзя ставить знак равенства между Игнатием Лойолой и орденом иезуитов. Сам он вообще свое создание духовно-рыцарского ордена не считал заслугой. Да и дальнейшая судьба этой организации значительно изменила ее характер. С течением времени иезуиты стали все больше заниматься просветительской деятельностью. Их школы и колледжи есть по всему свету, в том числе и в нашей стране. Многие оценивают их педагогическую систему весьма высоко. Но у истоков движения стоял, безусловно, Игнатий Лойола.

Он родился в 1491 году в замке Лойола на севере Испании, в провинции басков. Его имя – Иниго Лопес де Лойола. Происходил он из очень знатного, но обедневшего рода, типичного для Испании этого времени, и был тринадцатым из четырнадцати детей в семье. Следовательно, он не мог рассчитывать ни на какое наследство.

С его детством связано много мифов. Якобы мать предвидела рождение необычного ребенка, божьего любимца, и сознательно родила его в хлеву, как Мария Иисуса. И якобы, будучи грудным, он лично потребовал, чтобы его назвали Игнатием, от латинского «игнатус» – «простой, скромный».

Есть замечательная статья нашего соотечественника, эмигранта, культуролога П. М. Бицилли «Лойола и Дон Кихот». Он пишет: «Дон Кихот и Игнатий Лойола взаимно дополняют и поясняют друг друга». Что между ними общего? Юношеское увлечение рыцарскими романами, свойственное сословию дворян. Опыт неудачных благодеяний. Например, известно, что в Монсеррате[104] Лойола отдал нищему свою богатую рыцарскую одежду – и вскоре того арестовали по подозрению в краже. Именно так неловко часто получалось и у Дон Кихота.

Их сближает и переход от подвигов описанных к реальным. Лойола много читал о рыцарях (настольная книга – рыцарский роман «Амадис Гальский»[105]) – и стал рыцарем.

А позже он был вдохновлен образами святого Доминика и святого Франциска. То есть у обоих – реального человека Игнатия Лойолы и литературного персонажа Дон Кихота – было стремление принимать написанное как истину и подражать ему.

Правда, если Лойола и Дон Кихот, то без великой природной доброты. Их роднят именно черты социального поведения. А это диктовалось свойствами времени.

Будучи весьма знатного происхождения, Лойола юношей начал службу при дворе. Его первая должность – паж, что очень характерно для отпрысков дворянских семейств. Он был в свите католичнейшего короля Фердинанда Арагонского, супруга Изабеллы Кастильской (их брак объединил Испанию).

И даму сердца Лойола, в рыцарских традициях, старался избирать из числа принцесс. Он рано почувствовал себя кем-то значительным. Но будущего своего поприща пока совершенно не представлял.

В молодые годы он был судим в Наварре за некие весьма серьезные преступления. Это может быть и соблазнение замужней дамы, и даже смертоубийство. Таково рыцарское поведение XVI века.

В 1521 году Лойола, уже зрелый человек, – руководитель защиты Памплоны, столицы Наварры, от войска французского короля Франциска I во время франко-испанских пограничных войн. Там, держа на себе всю оборону, он доказал, что умеет воевать и командовать. Но силы были не равны, испанцы обречены на неудачу. Лойола получил тяжелейшее ранение. Ядро разрушило стену, и он попал под обломки. У него были раздроблены обе ноги. Французы, у которых он оказался в плену, за отвагу отпустили его без выкупа: они тоже рыцари…

Он был с почетом отправлен домой, где перенес тяжелейшие операции (надо помнить, каков уровень медицины XVI века). Одна нога срослась совершенно неправильно. И он приказал вновь ее сломать. Это была его воля. Нога все равно срослась очень плохо, вроде бы даже часть кости торчала из колена. После операций Лойоле пришлось год лежать, страдая физически. По одной из версий, он просил принести ему рыцарские романы, но их не оказалось под рукой, и богобоязненная мать дала ему жития святых. И вдруг это чтение его поглотило!

Лойоле было тогда 33 года – возраст Христа. И он абсолютно перестроил свою жизнь. Став инвалидом, он понял, что ни на военном, ни на придворном поприще уже не продвинется. И стал искать нечто иное. По крайней мере, его недоброжелатели подчеркивают именно эту, так сказать прагматическую, причину его преображения. Наверное, она тоже имела некоторое значение, но не была единственной.

В 1522 году он решил стать рыцарем и воином Христа, Богоматери и святого Петра. В сущности, он остался верен себе, просто сменил поприще. Влияние духовной литературы, плюс физические страдания, плюс необычность его страстной натуры, которая ищет себе применение. Все это вместе дало такой эффект.

Лойола отправился в паломничество в монастырь Монсеррат, в сердце Каталонии, недалеко от Барселоны. Там и сейчас хранится чудотворный образ Девы Марии – статуя, по преданию, вырезанная из черного дерева лично евангелистом Лукой и принесенная в Испанию святым Петром. Очень необычное изображение: из-за цвета материала Богоматерь Монсерратская выглядит чернокожей. Эта фигура – объект величайшего почитания и в Средние века, и сегодня. Монастырь был основан в XI веке на высоте 725 метров над уровнем моря, на почти отвесном утесе. Сейчас там есть подъемники для туристов. Во времена Лойолы ничего подобного, разумеется, не было. И этот калека вскарабкался на гору!

Именно там Лойола принял окончательное решение служить единственной, высшей Даме сердца – Богоматери. Повесил под ее изображением свое оружие и всецело посвятил себя ей.

Неподалеку, в пещере, он написал свое знаменитое произведение «Exercitia spiritualia» – «Духовные упражнения», руководство по тому, как достигнуть духовного совершенства, приблизиться к божественным мыслям, услышать слово Божье. Эти упражнения чем-то напоминают распространенный сегодня аутотренинг. А один из исследователей назвал методику Лойолы «нравственным гипнозом».

Но этот новый рыцарь Девы Марии не ограничился самосовершенствованием. Он встал на путь создания воинствующей духовной организации. Чтобы найти причины этого решения, надо вспомнить, что это была эпоха мучительного, но блистательного шествия Реформации по Европе.

На протяжении тысячи лет католическая церковь имела почти абсолютную духовную монополию. После крушения Западной Римской империи[106] церковь осталась единственным источником просвещения и культуры. Собор был и школой, и консерваторией, и картинной галереей. Получая постоянные пожертвования от светских правителей, церковь богатела и приобретала власть. Она сделалась единственной властительницей дум и нравственным цензором, все больше и больше влияла на светскую жизнь, конфликтовала с королями и императорами. И вот на пороге Нового времени случился перелом.

Идеологи Реформации: Ян Гус, Мартин Лютер, Жан Кальвин, Ульрих Цвингли – говорят, что между Богом и людьми не нужен такой мощный, богатый, пышный и властный посредник. Достаточно с искренней верой обратиться к Богу, и он тебя услышит. А церковь – просто молельный дом. Это точно соответствует Новому времени, с его расширяющимися горизонтами, с изменившейся экономической и более вольной духовной жизнью. В наступившую эпоху люди вернулись к мысли, что Земля – шар, сделали великие открытия в естественных науках; изменилось искусство, перестав служить одной только божественной идее, художники начали черпать вдохновение в подражании Античности…

Но после тысячелетнего владычества церковь не собиралась сдаваться. Для папства реформаторы – это кто-то вроде гуннов[107], против которых надо сомкнуть ряды и с кем следует воевать любыми средствами. Уже скоро, в 1545 году, состоится Тридентский собор, где будет принята программа противостояния духовным варварам. Усиливается существующая с XIII века инквизиция. Тридентский собор даст ей особые наставления. И искания Лойолы вписываются в эту ситуацию, соответствуют оборонительно-наступательной позиции церкви.

У Лойолы случались видения, он слышал голоса Богоматери, Иисуса, святого Петра. Они вдохновили его бороться за распространение истинной католической веры среди мусульман. В 1523 году он отправляется в Святую землю, в Иерусалим. Это был незаурядный паломник. Он не знал теологии, не владел латынью, не представлял себе, на каких языках говорят неверные, но утверждал, что лично общается с Христом и Девой Марией. Все это очень подозрительно с точки зрения инквизиции. И церковь не принимает его, а отталкивает как еретика.

Обескураженный, он вернулся в Испанию и занялся изучением богословия. При этом обучал детей философии, толковал слово Божье.

Им заинтересовалась инквизиция. После как минимум двух арестов, когда ему каким-то образом удалось уцелеть, он понял, что надо уходить из Испании, где инквизиция особо свирепствовала, и в 1528 году прибыл пешком в Париж.

Он вообще постоянно истязал свое тело во имя взлета духа: бичевался, совершал, страдая от боли в ногах, огромные пешие переходы. Правда, потом, когда с годами его здоровье сильно пошатнулось, он стал осуждать истязание тела и в ордене этого не насаждал. Говорил, что народу и церкви нужны крепкие, здоровые члены организации.

В Париже Лойола продолжил свое образование, поступил в Коллегию по изучению латыни. В возрасте 37 лет с невероятным трудом добился звания магистра теологии.

Рядом с ним собрался небольшой кружок друзей, последователей. Появились и те, кто готов был на их служение дать какие-то средства.

Сегодня таких людей называют меценатами или спонсорами. Недруги Лойолы говорят, что особенно охотно его финансово поддерживали богатые женщины.

В 1534 году эта так называемая Компания собралась в церкви Святой Марии в Париже. Члены кружка дали клятву идти в Палестину, а также приняли обет целомудрия и бедности. Это были шаги к созданию ордена, до которого оставалось еще шесть лет. Духовно-рыцарские ордена родились во время Крестовых походов XI–XIII веков для защиты паломников и завоеваний крестоносцев на Востоке. Монахи-воины одинаково истово молились и сражались против неверных, защищая то, что у них отвоевали. Когда же их постепенно изгнали из Палестины, духовно-рыцарские ордена: тамплиеры, доминиканцы, бенедиктинцы и другие – переселились в Европу. Здесь им уже нечего было защищать, и они начали приспосабливаться к новому служению – бороться за чистоту веры и нравов. При этом некоторые из них успешно торговали, стали финансистами, как, например, тамплиеры. Доминиканцы были инквизиторами, францисканцы – врачами.

Лойола, с его огромным честолюбием, не хотел избирать поприще, на котором уже преуспели другие. Компания его друзей собиралась отплыть в Иерусалим для борьбы с неверными. Отъезд не состоялся из-за ситуации на Средиземном море, где шла война между Италией и Турцией. Пока ждали подходящего момента для отправки, на Лойолу снизошло очередное озарение. Он осознал, что в Европе врагов истинной веры не меньше, чем на Востоке. Причем они еще страшнее, потому что, называя себя христианами, отшатнулись от великого здания церкви, от чистоты и красоты католического служения Богу. Образно говоря, он увидел «гуннов», с которыми отчаянно боролось папство. Обнаружив эту нишу, он отказывается от идеи скромного ухода за больными, проповедей, просвещения. Добивается свидания с папой Павлом III. После долгой беседы папа говорит о нем: «Да это же перст Божий!» И дает добро на создание новой организации.

Надо сказать, что не все кардиналы поддержали эту идею, многие сомневались, помня, что Лойола был в свое время заподозрен в ереси. К тому же он человек с очень светским прошлым, который осмеливается утверждать, что общается непосредственно с небесными силами. А кто же тогда папа? Ведь только он должен напрямую разговаривать с Богом! Но в ситуации опасности для католической церкви, страха перед тем, что рушится ее монополия, «перст Божий» получает добро. Он лично пишет устав ордена, пишет по-испански, потому что по-латыни, как положено, он написать не в состоянии: слишком труден этот язык, и слишком поздно он начал его изучать. Кто-то из соратников переводит устав на латынь.

В 1540 году папа, с трудом сломив сомнения своего окружения, утверждает устав ордена, а в сущности духовного войска, которое будет биться со всеми отступлениями от идей истинной католической церкви. Позже недруги назовут их «папскими янычарами». В 1541 году Лойолу избирают генералом Общества Иисуса. Он не сразу согласился, заставил всех несколько раз голосовать за свою кандидатуру. Когда же все-таки был избран, то на несколько дней отправился прислуживать на кухне, для того чтобы отдать должное самоуничижению.

Что это – гордыня, поза, притворство? Но ведь он прислуживал реально, а не просто обещал это сделать. Такова его сложная личность, одержимая идеей не отступать от духовного служения.

Несомненно, фанатичная готовность к служению по-своему опасна. К тем принципам, которые были признаны всеми духовно-рыцарскими орденами: целомудрию, бедности, послушанию, – Лойола прибавил один, но страшный. Безусловное подчинение, повиновение и служение Христу, католической церкви и папе. По мысли Лойолы, тот, кто хочет посвятить себя Богу, должен отдать ему свою волю и свой разум.

Идеальный иезуит, как определил Лойола, смотрит на старшего, как на самого Христа. Он повинуется старшему, «как труп, который можно переворачивать во всех направлениях, как палка, которая подвластна всякому движению, как шар из воска, который можно видоизменять и растягивать во всех направлениях».

И как раз эта идея безусловного служения, безусловного подчинения становится основой организации, которая по сей день вызывает противоречивые оценки. С точки зрения иезуитов, ум человеческий, отказавшись от всякого личного суждения, должен быть всегда готов к полному и совершенному повиновению церкви.

Уже после смерти Лойолы иезуиты развили его идеи. Человек, вступающий в орден, обязан отречься от всего, в том числе от своих родных. О матери он может говорить только в прошедшем времени «была», даже если она жива, и воспринимать ее как умершую. Он должен весь отдаться служению и бороться против любых отступлений от чистоты католической веры. Лойола говорил: «Если Римская церковь назовет белое черным, мы должны без колебания следовать ей».

Надо признать, что орден имел немалый успех. Об этом говорит его быстрый численный рост. В год смерти Лойолы он насчитывал 1000 человек, к началу XVII века – 13 000, в XVIII веке – 22 000. При этом, если иезуитов изгоняли из какой-нибудь страны, они со временем возвращались и множились. Была у их служения какая-то магия.

С 1552 года решением папства иезуитские коллегии были приравнены к университетам. Они проникли в Италию, Португалию, Испанию, Германию, Австрию, Индию, Китай и Японию. Иезуиты-миссионеры проповедовали с большим успехом. Они содействовали отмене подписанного в 1598 году французским королем Генрихом IV Нантского эдикта[108], который был знаком веротерпимости. Иезуиты оказывали сильное личное влияние на Людовика XIII и Людовика XIV, подсылали убийц-фанатиков к тем правителям, которых они подозревали в отступлении от чистоты веры.

В России иезуиты тоже имели немалое влияние. Любимец царевны Софьи князь Михаил Михайлович Голицын был ими очень заинтересован. С 1685 года в Москве существовала иезуитская школа. Петр I изгнал иезуитов в 1689 году, но Екатерина II позволила им вернуться и не стала их преследовать, несмотря на то что в 1773 году орден был официально упразднен римским папой. Павел I положительно относился к генералам ордена иезуитов. При нем пользовался влиянием в России генерал ордена Грубель. При Александре I в Полоцке действовала иезуитская Академия. Но во время войны 1812 года иезуиты были небезосновательно заподозрены в неких политических действиях против интересов России. Надо сказать, что после смерти своего создателя-основателя они все активнее приходили в политическую жизнь.

Лично Игнатий Лойола склонен был оставаться в лоне духовной борьбы. Однако один из его принципов – «Цель оправдывает средства». Страшная мысль, находящая сторонников во все времена!

В 1550 году Лойола изъявил желание сложить с себя полномочия и звание генерала. Трудно сказать, было ли это вполне искренне. Может быть, как истинный политик, он проверял прочность своей власти. И руководство ордена решительно воспротивилось его уходу – он остался во главе организации до конца. Он пережил триумф, видя, как орден завоевывает сердца сторонников. Вместе с тем, как человек очень умный и наблюдательный, он понимал, что абсолютной победы нет. И вероятно, догадывался, что она невозможна.

Близость своего физического конца Лойола ощущал ясно. Он никогда не намекал на то, что он какой-то особенный и останется жить вечно. Наверное, и голоса свыше сообщили ему, что уход неизбежен.

Умер он в Риме в 1556 году, похоронен там же, в церкви Иисуса Христа. А в 1622 году официально канонизирован папой Григорием XV и числится в списке католических святых с именем святой Игнатий.

Девиз иезуитов – «К вящей славе Господней». Все можно, чтобы слава Господа росла. Вечное «во имя». Сколько этот тезис провозглашали и будут провозглашать в разные времена и на разных поприщах: политическом, духовном, художественном. «Во имя» – значит, все можно. Как привлекательно и как опасно!

Сулейман Великолепный

Взлет перед закатом

Великолепным турецкого правителя именовали в Европе. Подданные же называли его Кануни – Законодатель. Это был десятый турецкий султан, правивший с 1520 по 1566 год. При нем Османская империя достигла пика своего величия. Как известно, после высшей точки, зенита, согласно законам физики, возможно движение только в одну сторону – вниз. Оно и началось после правления Сулеймана Великолепного. В XVII веке империя пришла к закату, а в XX – после поражения в Первой мировой войне – распалась.

С 1922 года Турция – светское государство, республика.

Сулейман Великолепный лично возглавил 13 военных кампаний, 10 из которых – в Европе. В нем самом было много европейского. Но несмотря на большое число военных походов, некоторые султаны – его предшественники – завоевали больше территорий, чем он. Его слава напрямую связана с расцветом искусств в годы его правления. При нем создано чудо архитектуры – мечеть Селимие в городе Эдирне, недалеко от Стамбула, в европейской, балканской части Турции.

Сохранилось изображение Сулеймана, наверняка идеализированное. Он очень красив. Точеный профиль, небольшая аккуратная бородка… и невероятно огромный тюрбан. И, несмотря на такой головной убор, – проскальзывает что-то европейское в его внешности.

Сулейман родился около 1495 года. Его дед, Баязид II, имел прозвище Святой (а такие прозвища в те времена случайно не давались). Его правление вошло в историю Османской империи как редкостно миролюбивое и спокойное, без массовых убийств, которые так характерны для последующих периодов турецкой истории.

Баязид Святой назначил своего внука Сулеймана, тогда еще ребенка, наместником в Крыму. Крымское ханство – один из обломков громадной Орды – признало себя вассалом османских правителей. Юность Сулеймана прошла в городе Кафа (это нынешняя Феодосия) – центре тогдашней мировой работорговли.

Отец Сулеймана, султан Селим I, вошел в историю с прозвищем Грозный, по-турецки Явуз. Он восстал против своего состарившегося отца, чтобы помешать получить власть своему старшему брату Ахмеду.

Надо сказать, что в Османской империи в те времена существовала примечательная традиция: новый правитель при вступлении на престол убивал всех своих братьев. Зачем? «Дабы избежать братоубийственных войн и розни». Этот закон перестали соблюдать только в XVII веке, когда казнь заменили заточением.

Поднятое Селимом в 1511 году восстание оказалось неудачным. Он бежал в Крым, к юному сыну Сулейману. Тот принял его, поддержал, дал возможность подготовить армию, и Селим снова пошел на Стамбул. На сей раз он добился низложения своего отца Баязида и отправил его в изгнание. Но по пути бывшего султана отравили. Такова была кровавая увертюра правления Сулеймана Великолепного.

Когда Селим I пришел к власти, он уничтожил около 40 своих сводных братьев, а заодно и других родственников мужского пола. Кроме того, он истребил шиитов[109] в Малой Азии – примерно 45 тысяч человек. Он был очень скор на расправу и говорил: «Править – это сурово карать». До XIX века дожило турецкое проклятие: «Чтоб тебе быть визирем у султана Селима!» Это означает, что тебя каждую минуту могут либо удавить, либо отравить.

Интересно, что в том же XVI столетии на Руси некто Ивашко Пересветов, как говорят, выходец из Литвы, подавал царю Ивану Васильевичу «эпистолы» – записки, в которых советовал принять «грозность» по примеру турецких султанов как государственную необходимость. Он писал: «О, если б к московской истинной вере, да правда турецкая, так ведь с русскими сами ангелы беседовали бы». И нельзя не признать, что Иван Васильевич Грозный был во многом подобен Селиму Явузу. Показательно, что османские правители XVI века не были настолько отрешены от Европы, а московские – от Азии, насколько может на первый взгляд показаться. Османская империя в ту эпоху играла важную роль в европейской истории.

Это государство выросло на развалинах восточной части великой Римской империи. Оно было создано тюркскими племенами в Анатолии в эпоху заката Византии и существовало до создания Турецкой республики в 1922 году. Империя-долгожитель!

В XVI веке европейская часть Османской империи была по размеру сопоставима с азиатской. Сейчас европейская Турция – это территория вокруг Стамбула, причем не такая уж маленькая: там расположены три города с населением более 100 тысяч человек каждый. До сих пор турецкие футбольные клубы играют в Европейской лиге, а сама Турция претендует на вхождение в Евросоюз. Эта претензия – след угасшей звезды, европейской звезды Османской империи.

Основателем государства был некто Осман, правивший в 1259–1326 годах. Он получил от своего отца Эртогрула пограничный удел, или «удж», как его называли турки, Сельджукского государства в Малой Азии. Есть версия, что Осман со своими войсками помог туркам-сельджукам противостоять монголо-татарам. И за это турки укрепили его «удж», из которого потом родилась империя.

С XIV века потомки Османа начали движение в Европу, на Балканский полуостров, движение страшное, неукротимое. Казалось, ничто не способно его остановить. Главной турецкой военной силой стали созданные тогда же, в XIV веке, войска янычар. Слово «янычар» буквально означает «новое войско». Оно было создано в соответствии с гениальным замыслом. Янычары – это рабы султана, набиравшиеся только из детей христиан, в том числе и славян, воспитанные в полной изоляции от семьи, от родины и своей веры. Для таких, как они, через много столетий появится в литературе слово «манкурты» – люди, не знающие своих корней, всецело преданные султану. Кроме того, турки создали великолепный флот и даже сдавали его в аренду некоторым европейским державам.

В 1389 году османы одержали величайшую победу на Косовом поле в Южной Сербии. Их противники – сербы, боснийцы и их союзники – проявили истинный героизм. В этом сражении султан Мурад I был убит в собственном шатре легендарным сербским князем Милошем Обиличем. Несмотря на это, войска султана победили и продолжили движение на запад. В 1453 году Мехмед II завоевал Константинополь. Эта лавина остановилась лишь у стен Вены, хотя сейчас турецкая власть на территории Австрии кажется даже гипотетически невозможной. Огромные завоевания были у османов и на Востоке. При Селиме I они захватили Сирию, Египет и часть Персии. Царствование Сулеймана стало вершиной мощи и непобедимости турецкого войска.

В 25 лет Сулейман унаследовал власть у своего отца Селима. Итальянский политик Паоло Джовио писал об этом: «Бешеный лев оставил своим наследникам ласкового ягненка».

Благодаря действиям Селима I Сулейману не пришлось исполнять закон об истреблении ближайших родственников мужского пола. У него к моменту наследования не было таких конкурентов.

Судьба избавила его от подобного злодейства. И как ни удивительно, в обществе, где кровопролитие – норма, тот факт, что делать этого не пришлось, вызвал к молодому султану общую симпатию.

Подданные сразу отметили его благоразумие. Например, разрешил плененным прежде, при его грозном отце, ремесленникам и купцам из других стран вернуться на родину. Этот благожелательный шаг существенно улучшил торговлю. Правда, в Османской империи торговля понималась однобоко. Ее правители хотели, чтобы все товары только ввозились в Турцию: не понимая роли экспорта, предпочитали импорт. Тем не менее торговля оживилась.

Кроме того, Сулейман настаивал на создании светских законов – и они были созданы. В большинстве стран мусульманского Востока в то время никаких светских законов не существовало, действовали лишь законы шариата[110]. Принятое при Сулеймане законодательство, судя по всему, позволяло учитывать особенности завоеванных стран. Это было очень важно, чтобы разрастающаяся империя не делалась пороховой бочкой.

Сулейман вырос в Крыму, его любимая жена Роксолана была славянкой. Его тянуло в Европу, и именно туда он совершил большую часть походов. Кроме этого, он, продолжая политику отца, воевал с Ираном и отнял у него Западную Армению, Грузию и Ирак. В 1534 году Сулейман покорил Тунис, но ненадолго. Через год император Священной Римской империи Карл V отвоевал его обратно. Там же, в Северной Африке, вассалом Сулеймана признал себя Алжир.

И все-таки важнейшей целью оставалась Европа, а главными противниками – австрийские Габсбурги. Вражда с ними достигла апогея при Карле V. Серьезный удар Сулейман направил также против Венгрии – тогда заметного в Западной Европе и очень воинственного королевства. Венгры наследовали умение воевать и стремление к войне от своих предков – гуннов. Политическим центром Венгрии в XVI веке был Белград, являющийся сейчас столицей Сербии.

Древние греки считали, что где-то на Балканском полуострове находится вход в царство Аида, то есть в ад, и там постоянная война неизбежна. Так или иначе, оттуда начался поход Александра Македонского.

В первый год правления, в 1521-м, Сулейман покорил Белград. Это был большой военный успех. В следующем году он занял маленький остров Родос, расположенный между Турцией и Грецией, – мощный военный центр духовно-рыцарского ордена иоаннитов. Иоанниты видели свою главную задачу в заботе о больных, нищих, страждущих, но умели и воевать. На Родосе у них были мощные укрепления. Итальянцы провели там значительную реставрацию, фактически выстроив все заново, но по точным эскизам прошлого. Обороняющиеся полгода выдерживали жестокую осаду, но поняли, что им не устоять, и сдались Сулейману, который в этот момент продемонстрировал свои европейские, а не восточные черты. Побежденных рыцарей не истребил поголовно, а позволил им уйти, не затребовав даже выкупа. Иоанниты ушли и обосновались на Мальте.

А Сулейман двинулся в Венгрию. В 1526 году он одержал победу над венграми, чехами и хорватами при городе Мохач. В сражении погибло 8 тысяч венгров из 20-тысячного войска, в бою пали 8 епископов. После битвы была сложена пирамида из 8 тысяч голов, а Сулейману принесли голову венгерского короля Людовика (Лайоша) II. Гора отрубленных голов – отражение азиатского отношения к цене человеческой жизни.

Продвигаясь в глубь страны, Сулейман взял Буду (этот город, объединенный с Пештом, стал столицей современной Венгрии). В 1529 году турки осадили Вену. Однако взять город им не удалось, несмотря на значительное численное превосходство: армия Сулеймана составляла около 120 тысяч человек.

Надо помнить, что в Средние века и раннее Новое время осада города – это тяжелейшее испытание не только для осажденных, но и для осаждающих. Под стенами крепости войско страдает от болезней и морального разложения. Начинается мародерство и падает боевой дух армии. И Сулейман Великолепный, потеряв около 40 тысяч человек из своих 120 тысяч, отступил.

Сулейман вновь двинулся в поход против Австро-Венгрии в 1532 году. Дойти до Вены ему не удалось, но значительная часть Венгрии осталась под его властью.

В 1536 году Сулейман добился важного дипломатического успеха – заключил союз с Францией против Северной Италии. Он провел несколько победоносных военных кампаний против Венеции – серьезного соперника, обладавшего могучим флотом.

Почему Франция – лидер европейской цивилизации – пошла на союз с мусульманской Османской империей? Это стало результатом вражды внутри европейского стана.

Главным врагом для французской монархии были Габсбурги. А поскольку Сулейман воевал с ними, Франция сочла возможным воспользоваться турецкой военной мощью. И в дальнейшем западноевропейские державы не раз с удовольствием наблюдали, как ослабляли друг друга два монстра, две агрессивные империи. Приятнее всего в такой ситуации остаться в стороне, не вмешиваясь в смертельно опасную игру.

Когда Франциск I заключил союз с Сулейманом Великолепным, французские купцы получили льготы, а турецкий флот был предоставлен в распоряжение французского короля. Сегодняшние исследователи полагают, что французы XVI века воспринимали договор с османами как обычный европейский союз двух императоров. Сулейман же понимал все совершенно иначе. Он полагал, что поощряет торговыми льготами и предоставлением флота тех, кто признал величие турецкого султана.

Итак, французам удалось направить на Габсбургов мощную разрушительную силу Османской империи. В 1540–1547 годах вспыхнула новая война, по итогам которой вассалом Сулеймана стала румынская Трансильвания. Венгерские земли были фактически разделены на турецкую и австрийскую части.

Но и эта война с Австрией не стала последней. Османы вновь выступили против Габсбургов в 1551 году, в 1552-м осадили Эгерскую крепость. О ее героической обороне есть прекрасный венгерский фильм «Звезды Эгера»[111]. Талантливое произведение искусства передает средствами кино дух сопротивления османскому нашествию, который жил в Центральной Европе. И для христиан-европейцев было совершенно безразлично, какой именно султан направляет силы османов в сердце Европы. Сулейман был «Великолепным» лишь в глазах своих подданных на Востоке.

До последнего дня своей жизни Сулейман оставался воителем. В промежутках же между военными кампаниями он вел пышную дворцовую жизнь, поощрял искусство. Сам султан писал стихи, приближал к себе поэтов. Его любимцем был Абдул Бакы, которого называли в Турции «султаном» турецких поэтов. При дворе Сулеймана был и знаменитый зодчий Синан. Он построил три великие мечети, которые считаются шедеврами мировой архитектуры: Селимие, Шахзаде («заде» означает по-персидски «рожденный», «шах-заде» – сын шаха, принц) и Сулеймание.

Сулейман пытался провести и административную реформу, но она оказалась неудачной. Вообще постоянные завоевания не способствовали успехам в управлении: каждое новое приращение земель прибавляло империи и проблем.

Когда султан был в походах, управлением занимался визирь Ибрагим-паша. Он погиб от интриг любимой жены своего господина. Роксолана, которая, вероятно, была дочерью священнослужителя, католика или православного, провела в гареме практически всю свою жизнь и стала мастерицей по части интриг. Она хотела, чтобы престол достался ее сыну Селиму, и ради этого шла на все. Она добилась казни не только великого визиря, но и старшего сына Сулеймана, Мустафы.

Рожденный другой любимой женой Сулеймана, Мустафа был официальным наследником. С юности он отличался деспотизмом и жестокостью и стал бы, видимо, вполне традиционным восточным правителем.

Роксолана устроила так, чтобы были изготовлены подложные письма от Мустафы, который якобы писал иранскому шаху и готовил заговор против отца. Поверив в предательство, султан приказал убить сына.

Сулейман умер в Венгрии во время очередного завоевательного похода. Ему было уже за 70. Тело было доставлено в Турцию с великой пышностью.

Сын Роксоланы, Селим, вошел в историю под именем Селим II Пьяница. Мусульманин-пьяница – просто невероятное сочетание! Может быть, Роксолана дала ему не вполне правоверное исламское воспитание. Был он еще и поэтом, что сочетается с пьянством гораздо чаще.

Под властью Селима II Османская империя начала терпеть военные поражения. Главное – в 1571 году, в морском сражении при Лепанто. В этой битве Испания, Венеция, Мальта, Генуя, Савойя в союзе нанесли первый сокрушительный удар по османскому движению на запад. До этого ни одна победа европейцев над турками не выглядела столь убедительной. Теперь же был развеян миф о непобедимости Османской империи.

Сулейман Великолепный не увидел заката своего государства. Его правление с человеческой точки зрения можно назвать счастливым. Он создал османский золотой век. Но этим были заложены и основы трагедии. Очень долго потом значительная часть турецкого общества стремилась к тому, чтобы все оставалось как при Сулеймане. Но попытка остановить историю – это смерть.

Герцог Альба

Бич Нидерландов

Герцог Альба – известный злодей и палач. Именно такой его образ создан Шарлем де Костером[112] в романе «Тиль Уленшпигель»[113]. Да и что иное можно сказать о человеке, который гордился тем, что лично подписал постановления о казнях почти двадцати тысяч человек?

Казалось бы, если руководствоваться этическими соображениями, он вообще не должен быть запечатлен в истории. Но он остался в ней, пробив себе путь именно ни с чем не сравнимыми злодеяниями. Кто он без них? Полководец, который воевал много и удачно в войсках императора Карла V, побеждал немцев, итальянцев. Но таких военачальников было в ту эпоху немало. А вот казни тысяч людей и попытка уничтожить экономически, психологически, нравственно, да и физически – просто сжечь небольшую страну Нидерланды – все это сделало его имя широко известным. Ведь, увы, человеческой истории нет и без таких ужасающих деяний.

Альба был человеком идейным и педантичным. Он не сомневался, что дело его богоугодное и благородное. Но когда в Нидерланды пришло известие, что он туда направляется, сто тысяч человек эмигрировали. Сто тысяч из приблизительно трех миллионов жителей.

Полное имя будущего притеснителя Нидерландов – Фернандо Альварес де Толедо. Он родился в 1507 году в весьма знатной семье. Его отец погиб в войне с маврами, то есть в ходе Реконкисты. Десятилетие войны испанцев с Гранадским эмиратом – последним оплотом арабов на Пиренейском полуострове – завершилось в 1492 году падением Гранады. Но оставалось еще немало очагов сопротивления. В понимании европейцев XVI века отец Альбы пал за праведное, христианское дело.

Мальчика растил дед – герцог Толедский. Толедо до 1561 года – столица объединенной Испании. Титул герцога Толедского – высший после короля. Так что ребенок рос в кругу позднефеодальной испанской элиты. Его род принадлежал к числу тех тринадцати, представители которых имели право не обнажать голову перед королем. А нормальное занятие аристократов – воевать.

С 16 лет Альба участвовал в войнах. Он командир в походах Карла V, знаменитого императора из династии Габсбургов, который говорил, что в его владениях никогда не заходит солнце. Действительно, они охватывали не только значительную часть Европы (Германия, Нидерланды, Испания, Австрия, Венгрия), но и большие территории в Америке (Мексика, Перу и др.). Казалось, что эта колоссальная империя будет вечной. На самом деле в 1555 году Карл V отречется от престола и разделит эту империю на две части, отдав одну – Испанию и Нидерланды – своему сыну Филиппу II, а Германию – брату Фердинанду I.

Альба воевал во Франции, Италии, Венгрии, Германии и даже в Африке. С его именем связаны два известных военных эпизода. В 1547 году он отличился в битве при Мюльберге, в Германии – возглавил решающую атаку рыцарской кавалерии в ту минуту, когда казалось, что успех на стороне германской армии, чьи саксонские полки очень хорошо умели воевать. Альба ринулся в атаку и личным примером увлек испанских рыцарей. Стоит отметить, что ему было к тому времени около сорока лет. Значит, некоторая известность пришла к нему через двадцать с лишним лет военной карьеры.

Затем, в 1557 году, Альба в Италии, в Абруцци, сражался с войсками папы римского Павла IV. Не странно ли: фанатичный католик – и воюет против папы. Причина в том, что Павел IV враждовал с испанским королем и заключил союз с Францией, тогда враждебной Испании. Альба бился за интересы своего короля, полагая, что таковы же и интересы католической церкви. Он готов был поправить самого папу. Причем любыми средствами.

Он вообще никогда не разбирал средств. Любил и умел конфисковывать имущество у богатых людей, которым лично подписывал смертные приговоры.

В 1566 году король Филипп II направил Альбу на «умиротворение» Нидерландов. «Умиротворение» герцог понимал вполне кладбищенски. Сам он полагал, что подавляет мятеж, борется с ересью. Гораздо позже стало понятно, что это было мощное освободительное движение, направленное против чуждой Нидерландам испанской власти.

В Средние века Нидерланды (в буквальном переводе – Нижние земли) – это не вполне та же территория, которую занимает современная Голландия. Это название носила группа небольших и фактически независимых графств и герцогств. В I–II веках здесь была провинция Римской империи, затем, после Великого переселения народов, оказавшаяся на периферии Франкского королевства[114]. Жители Нидерландов, пользуясь тем, что центральная власть далеко, добились многочисленных вольностей. Они формально признавали свою вассальную зависимость то от германских императоров, то от французских королей, а реально никогда никому не покорялись.

Они были очень трудолюбивы и отвоевали у моря огромные земли. Построили потрясающие укрепления, знаменитые плотины. Сегодня Амстердам находится на 8 метров ниже уровня моря.

Этот народ был чрезвычайно вольнолюбив. Богатые города жили независимо, откупаясь от тех, кто хотел их себе подчинить. Территориями управляли Генеральные и региональные штаты.

И надо же было именно такой стране оказаться под властью консервативнейшей испанской монархии!

И вот в силу такого феодального явления, как династические браки, Нидерланды в XV веке оказались под властью герцогов Бургундских, продолжая жить достаточно вольно. Однако Бургундия столкнулась в своих амбициях с французским королем Людовиком XI. В 1477 году в сражении при Нанси бургундский герцог Карл Смелый потерпел страшное поражение и был убит на поле боя. Его дочь и единственная наследница Мария Бургундская, боясь оказаться во власти крепнущей Франции, поспешно сочеталась браком с Максимилианом Габсбургом. Нидерланды были частью ее владений и официально стали доменом германских императоров. Это было не особенно страшно, потому что в Германии не существовало мощной центральной власти.

Но история совершила причудливый поворот. Сын императора Максимилиана I эрцгерцог Филипп Красивый женился на королеве Испании Хуане Безумной. Она и стала матерью Карла V и бабушкой Филиппа II Испанского, которому служил герцог.

Кстати, черты безумия совершенно очевидны не только у бабушки, но и у внука.

Карл V переименовал бывшие вольные нидерландские герцогства, епископства и графства: Фландрию, Брабант, Геннегау, Артуа, Люксембург, Голландию, Зеландию, Утрехт, Фрисландию – в провинции. Так был подготовлен грядущий исторический взрыв.

События, с которыми связано прибытие Альбы в Нидерланды, принято называть буржуазной революцией, но, по существу, это освободительная антииспанская война. В процессе ее был избран путь не к католичеству и архаичному испанскому феодализму, а к Реформации[115] и развитию мануфактурного производства, торговли – к капитализму.

Нидерланды были к этому очень предрасположены. Они вели интенсивную торговлю. Города Гент, Брюгге, Ипр называли великой триадой. Там развивалось сукноделие, производили великолепное сукно; шерсть везли из Англии, и англичане были весьма заинтересованы в этой торговле. В годы Столетней войны[116] жители Нидерландов на стороне Англии, потому что там шерсть, а они здравые, деловые люди. Совершенно особенная страна. Она по образу жизни, по сознанию бесконечно далека от Испании, у которой была иная историческая судьба.

В развитии Испании важнейшую роль сыграла растянувшаяся почти на пять столетий Реконкиста. Эта страна сплотила жителей Пиренейского полуострова вокруг христианского знамени. Здесь как будто законсервировались многие черты Средневековья.

Филипп II[117] был женат на Марии Тюдор, получившей в Англии прозвание Кровавой за непримиримую борьбу против протестантов. Он отстаивал позиции католической церкви в Европе, где уже стало мощным движение Реформации. Действовал он фанатично, безумно, например вмешивался в религиозные войны во Франции. Испанские войска были даже в Париже. В 1588 году он снарядил «Непобедимую армаду», огромный флот, отправленный на завоевание Англии. Он дал немыслимые полномочия инквизиции, преследовал так называемых морисков (арабов, принявших христианство) на Пиренейском полуострове. Все его действия – против духа свободы. И против хода истории.

Ему казалось, что маленькие Нидерланды можно раздавить в два счета, особенно если направить туда герцога Альбу.

В 1566 году там случилось крупное иконоборческое восстание. Жители Нидерландов беспощадно громили католические церкви, отрезали уши священникам. Это уже было начало того, что называется страшным словом «революция».

К этому моменту испанским правлением недовольны были все: дворяне, горожане, рыбаки, крестьяне. Рождающаяся нация объединена общим чувством. Дворяне образовали свой союз – Конфедерацию. Ее лидерами стали принц Вильгельм Оранский и графы Эгмонт и Горн. Их цель – договориться, убедить испанцев, что Нидерланды – не Испания и нельзя переносить сюда ту же непримиримость во взглядах, ту же инквизицию и огромные испанские налоги.

Но договориться ни с Филиппом II, ни с Альбой, которого он в 1567 году прислал в помощь своей наместнице и сводной сестре Маргарите Пармской, было нельзя. Когда представители Конфедерации пришли к дворцу Маргариты Пармской в Брюсселе, она соизволила их принять. А ведь они вели себя как верноподданные: шли, построенные в шеренги по пять человек, что было унизительно для дворян. И одеты они были очень скромно, особенно по сравнению с крайней пышностью испанского двора. И кто-то из испанских придворных сказал Маргарите: «Неужели вы боитесь этих гёзов?» Гёзы – это нищие, босяки.

Они это услышали и назвали себя гёзами[118], а потом это имя взяли себе партизаны из народа. Гёзы-дворяне одно время фрондировали, надевая одежду с заплатами, конечно нашитыми специально, а через плечо – суму для подаяния.

Революция пробивалась все дальше и дальше. Появились лесные гёзы, а потом противники испанцев создали и свой флот – и пошли против, казалось бы, великой и неодолимой силы, называя себя морскими гёзами.

Вот в такую страну и в такую ситуацию прибыл пятидесятидевятилетний герцог Альба. Будучи хитрым придворным, он пригласил лидеров сопротивления на совещание. Вильгельм Оранский отказался прибыть к нему и тем более давать ему присягу и эмигрировал. Он отговаривал и своих товарищей – графов Эгмонта и Горна. Но они отправились к Альбе, были арестованы и вскоре казнены. А их весьма значительное имущество конфисковали.

Бельгийский историк первой трети XX века Анри Пиренн пишет об Альбе: «Он знал только один способ управления – силу, или, вернее, террор. Недоступный ни пониманию возможного, ни чувству сострадания, он непоколебимо, со спокойной совестью шел вперед по развалинам. Чувство долга, а не жестокость, заставляло его подписывать смертные приговоры, и его душевное спокойствие по отношению к своим жертвам можно было бы сравнить с душевным спокойствием Робеспьера. Как у того, так и у другого жестокая искренность была столь же полной, сколь и ужасной». Характерно, что Робеспьер – за революцию, Альба – против, но фанатические натуры их сходны.

Альба казнил, причем преимущественно богатых людей, обогащая испанскую казну и докладывая своему возлюбленному королю, как много денег дали эти казни. Фанатичный и практичный одновременно, он писал, что для полного «умиротворения» надо для начала казнить примерно две тысячи еретиков. (Всех жителей Нидерландов он называл в письмах «недосожженные еретики».) Он создал новый орган – Совет по делам беспорядков, или о мятежах, который народ молниеносно переименовал в Кровавый совет. За три первых месяца правления Альбы состоялось 1800 казней. И это было только начало.

Альба с воодушевлением занимался конфискациями, и хотя нет сведений о том, что он сам на них наживался, благосостояние его семьи стремительно возросло после пребывания в Нидерландах. Четыре пятых конфискованного шли в казну, пятую часть получал король. Но ведь он вполне мог из полученных средств вознаградить герцога за службу!

В условиях этого террора жители Нидерландов, будущие голландцы и бельгийцы, не сдавались. Действие вызывало противодействие. В ответ на пылающие костры, льющуюся кровь нидерландцы завешивали стены городов антииспанскими плакатами, карикатурами, памфлетами. Некоторых из тех, кто это делал, удавалось поймать, остальные скрывались и продолжали.

Началось преследование всякой свободной мысли. Был установлен жесточайший контроль над школами, типографиями. Из магазинов изымались книги, которые Альба считал опасными. Он запретил выезд студентов для обучения в протестантские страны: Англию, Германию, вообще куда-либо кроме Испании. Начал бороться против браков с иностранцами и иностранками. И писал, что такие браки порождают инакомыслие и способствуют, говоря современным языком, утечке денег. Средства уходят от испанского короля!

Наконец, главное, что он совершил и что сделало революцию неизбежной, – это решение, которое должно было привести к экономической смерти Нидерландов. Вот знаменитые строки из его письма:

«Бесконечно лучше путем войны сохранить для Бога и короля государство обедневшее и даже разоренное, чем без войны иметь его в цветущем состоянии для сатаны и его пособников-еретиков». Альба решил ввести в Нидерландах старинный испанский налог алькабалу.

Алькабала родилась в недрах классического Средневековья. 1 % – с недвижимого имущества, 5 % – с движимого и 10 % – с каждой торговой сделки. Для времен натурального хозяйства это было нормально, но в торговых Нидерландах, где каждый товар проходит через несколько рук, такой налог подрывает основы экономики.

И 1 апреля 1572 года нидерландские торговцы просто закрыли свои лавки. Закрылась и биржа.

Народ, фактически приговоренный к смерти, стал энергичнее участвовать в движении гёзов. До этого у них случались лишь отдельные стычки с испанцами. Теперь же гёзами был захвачен небольшой город Бриль. С этого начинается победное, хотя и нелегкое шествие народной армии. А на юге войско, состоявшее в основном из наемников, возглавил принц Вильгельм Оранский.

Альба неправильно оценил ситуацию. Когда ему доложили о высадке гёзов, он сказал, что это не важно. С дворянской точки зрения противником мог считаться только Вильгельм.

Но все было совсем не так, как виделось Альбе. При знаменитой осаде Лейдена, когда ситуация складывалась очень тяжело для города, горожане вместе с окрестными крестьянами приняли решение своими руками разрушить дамбы и пустить море. И корабли гёзов подплыли к стенам города. Народ, который веками строил эти дамбы, был готов на все, демонстрируя невероятную волю к победе.

Альба и представить себе не мог, что осажденные в городе Гарлеме[119] ответят на его ультиматум: «Пока вы слышите за стенами города мяуканье кошки и лай собаки, мы живы и сражаемся. Но когда и этого не будет, каждый из нас отрубит свою левую руку и съест ее, чтобы правой сражаться за свою веру, за свою страну!»

Нельзя сказать, чтобы Альба не одерживал военных побед. Но все они оказались эпизодическими и бесполезными. В конце концов он был отозван из Нидерландов. Это был финал его карьеры.

Интересно, насколько он не сознавал, что происходит. Еще в разгаре борьбы во дворе своей цитадели в Антверпене он приказал поставить себе памятник. Горделивая фигура Альбы попирает ногой две жалкие согнувшиеся фигурки – аллегории мятежа и ереси. Он думал, что победил.

Казалось, герцог Альба умрет в безвестности. Но он был не таков и снова проявил себя на службе: в 1580 году он достаточно успешно участвовал в завоевании Португалии. Когда король велел ему отправляться на завоевание этой страны, Альба при всех сказал: «А куда в таком случае будут бежать дворяне от гнева нашего короля?» Эта фраза повторялась при дворе.

Альба позволил себе дерзость! Но только на словах. На практике – пошел и завоевал. Правда, Португалия очень ненадолго оказалась под властью Филиппа II, она стала независимой уже через двадцать-тридцать лет.

А имя герцога Альбы осталось в истории не только как символ фанатизма и жестокости, но и как символ неизбежного провала, ожидающего политика, не готового ни к какому компромиссу.

Стефан Баторий

Грозный противник Ивана Грозного

Стефан Баторий – единственный польский правитель, который сумел одержать победу в войне с Россией. Он же положил начало пограничному противостоянию этих двух стран.

XVI век – время становления национального самосознания, государственности и заметного укрепления Московии, как ее называли в Центральной и Западной Европе. Это и период образования Речи Посполитой – унии 1569 года Великого Княжества Литовского и Королевства Польша. Формально Стефан Баторий – князь Трансильвании, король Польши и великий князь Литовский. Талантливый полководец, сильный предводитель сильного войска, правда, меньше всего состоявшего из поляков. И сам он не поляк.

О жизни Стефана Батория мы узнаем из огромного количества источников. Участники его второго похода на Россию в 1580 году Ян Зборовский, кастелян, и Лука Дзялынский, начальник авангардного войска, вели дневники. Есть и созданная на Руси «Повесть о прихожении Стефана Батория на град Псков». Трогательное произведение, написанное неким очевидцем. Существует, наконец, «Дневник осады Пскова Стефаном Баторием», который, видимо, писал секретарь королевской канцелярии Станислав Пиотровский.

Стефан Баторий родился 27 сентября 1533 года в маленьком городке на территории современной Румынии. Его родители – Стефан Баторий, воевода Трансильвании, и Екатерина Телегди. Оба они этнические венгры. Имя мальчика должно было звучать так – Иштван Батори, а мы знаем его в польской транскрипции. Знаменитая мощная армия Стефана Батория будет состоять преимущественно из венгров и немцев.

Трансильвания – спорная территория, расположенная на территории современной Румынии. Когда-то здесь жили древние даки. Их не до конца оформившееся государство покорили римляне при императоре Траяне. В XI–XII столетиях, после ухода римлян, территория была подвластна королям Венгрии. В XVI веке, во время движения турок на Европу, она оказалась под управлением турецкого султана. В XVII веке Трансильванией завладели Габсбурги – австрийско-немецкая династия. И только в начале XX века она была закреплена за Румынией. Но и на этом перипетии на закончились. В 1940 году Трансильвания отошла к Венгрии, в 1947-м, по итогам Второй мировой войны, была восстановлена граница 1938 года между Венгрией и Румынией.

Считается, что в Трансильвании родился знаменитый Влад III Дракула, господарь Валахии, с которым связано немало мрачных преданий. Ужасные истории рассказывали и о родственнице короля Стефана Елизавете (Эрджбете) Батори: она будто бы купалась в крови убиенных девочек – была у нее такая косметическая процедура.

Даже число девочек подсчитано – 80. Об этом роман А. Кордеску «Кровавая графиня».

Юность Стефана прошла при дворе императора Священной Римской империи Фердинанда I. Это центрально-европейская фигура, строго не принадлежащая ни одной национальной истории. Фердинанд I из династии Габсбургов родился и воспитывался в Испании, при дворе короля Карла I, затем ставшего Карлом V, императором Священной Римской империи. Когда Фердинанд был избран королем Чехии и Венгрии, он много воевал с турками и еще не окончательно покоренными венграми, участвовал во внутригерманской борьбе протестантских княжеств против католических. Дело в том, что в XVI веке границы в Центральной Европе еще не были четкими. В 1555 году, после отречения Карла V, Фердинанд стал императором Священной Римской империи.

Вместе с ним Стефан Баторий оказался в Италии, где поступил в Падуанский университет. Не самое типичное поведение для княжеского сына в XVI веке. Понятно, что у него была сильная тяга к образованию. Обучаясь в университете, Стефан блестяще овладел латынью. Позже, будучи правителем самых разных областей, он общался с местной элитой именно на латыни. Это был международный язык той эпохи, абсолютно непонятный для народа, но доступный людям образованным.

Мы не знаем наверняка, окончил ли Стефан Баторий университет. Зато точно известно, что он перешел от германского императора на службу к воеводе Трансильвании Иоанну Сигизмунду Запольскому, или Яношу Заполяну, как его называли на родине. Он был противником Фердинанда I и возглавлял не покорившуюся империи часть Венгрии.

Можно лишь предполагать, что заставило Стефана Батория столь решительно изменить свое положение. Наверное, тяготение к родным очагам Трансильвании.

На новой службе он обрел военный опыт, стал врагом немцев и даже провел три года в немецком плену. Это время он тоже использовал нестандартно для средневекового аристократа – упорно занимался самообразованием. Читал римских историков.

В XVI веке европейская элита во многом жила еще по законам рыцарских времен. Стефан Баторий выделялся своим прекрасным происхождением, придворным и военным опытом, блестящим образованием. Польский историк XVII века И. Пасторий писал о нем: «Баторий был в костеле больше чем священник, в республике больше чем сенатор, в суде больше чем адвокат, в войске больше чем гетман, в бою больше чем солдат, а в перенесении неприятностей, в терпении, доброте и в прощении личных оскорблений – больше чем человек». Этот восторженный отзыв отдает придворной лестью, но, как правило, подобные характеристики все-таки имеют некое реальное основание.

То, что Стефан Баторий вызывал к себе уважение, вскользь отметил и Монтень в «Опытах». По его словам, Стефан Баторий – правитель, который никогда не носит перчаток, хотя живет в стране с очень суровым климатом. Таковой западноевропейцы считали Польшу. Стефан Баторий запомнился современникам в небольшой шапочке с пером – это и венгерская традиция, и отчасти польская. Кстати, и черты его лица многие считали очень красивыми. Другими словами – он был человек видный со всех точек зрения.

В 1572 году, когда умер король Польши Сигизмунд II Август, Стефан Баторий был князем Трансильвании. Причем он стал первым князем на этой территории: прежде были воеводы. Теперь статус правителя повысился.

В течение двух лет в Польше не было короля. В 1574-м на престол был избран французский принц Генрих Валуа. Почему избран? К XVI веку Польша значительно отличалась по своему устройству от других центральноевропейских и тем более западноевропейских стран. Когда Польша заключила унию с Великим княжеством Литовским, образовалась Речь Посполитая, что было буквальным переводом на польский язык латинского слова «республика». Это была, как говорят современные историки, шляхетская республика. В ней феодальная элита, шляхта, занимала особое положение: она могла участвовать в избрании короля, а также имела большие полномочия в сейме. Шляхта обладала правом вето. «Вето» по-латыни – «я запрещаю». Даже один несогласный депутат мог наложить вето на любое, даже королевское распоряжение. Феодальная вольница. Коллегиальное правление, а не железная рука одного человека. А значит, самосознание элиты как очень значимой. Чувство самоуважения было у польских аристократов очень сильным.

Безусловно, у такого государственного устройства есть и заметные минусы. Пока долго и трудно принимается решение, кого же избрать королем, в стране – межвременье, жестокая вражда кланов.

Ставший в итоге польским королем Генрих Валуа – сын Екатерины Медичи, будущий Генрих III Французский, пробыл на польском престоле около полугода. Получив известие о смерти брата, Карла IX, он тайком, бросив Польшу на произвол судьбы, покинул Краков. Надо было торопиться, чтобы французский престол не заняли соперники, среди которых был другой Генрих – Бурбон, будущий Генрих IV Наваррский. Шляхта гналась за королем, чтобы вернуть его на престол. Но ему удалось пересечь границу.

Нельзя было ожидать, что избрание нового короля пройдет легко. Часть литовской знати была настроена на отделение от Речи Посполитой. Многие не хотели, чтобы на престоле оказался поляк. Среди претендентов называли даже имя московского царя Ивана IV.

Трудная политическая ситуация подтолкнула Стефана Батория к тому, чтобы выдвинуть свою кандидатуру. Его поддержала средняя и мелкая польская шляхта. Что ее в нем привлекало? То, что он признанный полководец, который прославился, успешно отражая набеги татар. У него прекрасное наемное войско из венгров. Высшая же знать была против, сейм выступал за германского императора Максимилиана. И все-таки Стефан Баторий был избран, но с важным условием. Он должен был жениться на Анне Ягеллонке, сестре последнего Ягеллона Сигизмунда II Августа. Невеста была старше жениха на 10 лет. Условие было категорическим, и Стефан согласился.

Когда Стефан короновался в Кракове, ему было 43 года. Через несколько дней состоялась его свадьба. Этот брак означал, что в каком-то смысле продолжается польско-литовская национальная династия Ягеллонов. Для XVI века – времени укрепления национального самосознания многих народов – это исключительно важно.

Еще до восшествия Стефана на престол, в 1558 году, началась Ливонская война. В школьных учебниках ее традиционно трактуют как борьбу Руси за выход к Балтийскому морю. Но это была далеко не единственная причина конфликта. Ливония – это часть территории современной Литвы и Эстонии, подвластная Ливонскому духовному рыцарскому ордену. Этот орден был некогда отделением знаменитого Тевтонского ордена, ослабленного войной против литовских, польских и русских сил в начале XV века.

Ливонские рыцари, владевшие землями, пограничными с русскими, решительно препятствовали контактам Московской Руси с Германией. А Иван Ерозный вполне сознавал важность этих отношений. В 1547 году он направил в германские земли вербовщика, чтобы тот собрал мастеров: строителей, ремесленников для работы по заказам русского царя. Были наняты 123 человека.

Император Священной Римской империи дал разрешение на проезд их в Московию через территорию Ливонского ордена. Однако ливонские рыцари остановили делегацию мастеровых, не пропускали дальше, а самого вербовщика бросили в тюрьму. В конце концов мастера просто разъехались. Нашелся один – некий Ганс, который настаивал, чтобы его пропустили в Московию. Его тоже посадили в тюрьму. Он сумел бежать и решил добираться в Москву самостоятельно. В двух милях от границы ливонские рыцари схватили его и на этот раз казнили. Это яркая иллюстрация того, как орден препятствовал включению Московии в европейскую жизнь.

Кроме того, территория Литвы, входившая в Речь Посполитую, в это время была местом эмиграции, бегства из Московии неугодных власти людей, тех, кто опасался за свою жизнь. Именно там нашел убежище знаменитый князь Андрей Михайлович Курбский. Он сначала участвовал в Ливонской войне на стороне русских, а в 1564 году, узнав, что царь задумал расправиться с ним, бежал в Литву и получил там земли.

По итогам Ливонской войны выход Руси к Балтийскому морю не состоялся. Но вряд ли это была единственная и даже главная цель Ивана Грозного. Ему удалось на первом этапе войны добиться секуляризации Ливонского ордена, прекращения его существования как военной организации. Земли ордена попали под власть Польши. Русское государство совершило деяние, объективно очень полезное для европейской истории.

Но если первый этап войны был успешным для русских, то после воцарения Стефана Батория соотношение сил изменилось. Сначала бои шли с переменным успехом. Но на последнем этапе войны – в 1579–1583 годах, когда опытный полководец Стефан Баторий возглавил объединенное войско Великого княжества Литовского, оно в союзе со Швецией начало побеждать.

В 1579 году Стефан Баторий совершил поход на русские земли и захватил Полоцк и Великие Луки. Цена оказалась очень высокой. На пути к Полоцку находилась маленькая крепость Сокол. Защитники сожгли ее и сами погибли в огне вместе с семьями, чтобы не попасть в руки врага, – настолько мощным было сопротивление.

Война отличалась исключительной жестокостью. Это была феодальная распря, борьба за добычу. Грозный нуждался в средствах. Его удачные казанские, астраханские походы сначала дали огромную добычу, но средства были растрачены, да и воинство требовалось занять. То же самое и со стороны Стефана Батория.

Некоторые историки полагают, что Ливонская война имела религиозную подоснову, представляла собой столкновение католиков с православными. Вероятнее всего, это была все-таки оболочка для решения политических задач. В Средние века рассуждение о конфессии – одна из важнейших форм политической игры. Известно, что Иван Грозный некоторое время «размышлял», не принять ли католическую веру. Как не вспомнить XIII век, когда монгольский правитель Китая Хубилай играл подобным образом с королем Франции Людовиком IX Святым, сообщая ему, что думает принять христианство!

24 августа 1581 года, в недобрый для него час, о чем сам он еще не догадывался, Стефан Баторий лично прибыл к стенам осажденного Пскова.

Псков XVI века – город большой, хорошо укрепленный, богатый. Вот что писал в дневнике ксендз Пиотровский: «Любуемся Псковом. Господи! Какой большой город, точно Париж! Помоги нам, Боже, с ним справиться!» «Справиться» означало «разграбить».

Жители Пскова отчаянно сопротивлялись польской осаде. «Ядер и пороху, должно быть, там большой запас, – рассуждал Пиотровский. – Нужно усердно молить бога, чтобы он нам помог, потому что без его милости и помощи нам не получить здесь хорошей добычи».

Чтобы устрашить защитников города, Стефан Баторий устроил под его стенами военный смотр. Его войско было колоссальное – около 100 тысяч человек. У псковичей – предположительно 7 тысяч стрельцов и конницы и 10 тысяч вооруженных горожан. Поэтому поначалу Стефан Баторий абсолютно не сомневался в успехе. Он и подумать не мог, что на полгода задержится под стенами Пскова, сравнительно недавно, за 70 лет до этого, покоренного Московией и, может быть, таящего обиду на царя Ивана IV.

Когда Баторий понял, что быстро ему город не взять, он стал забрасывать его прикрепленными к стрелам письмами. В них содержалось предложение псковским боярам перейти на службу к польскому королю. Мол, принесите мне ключи от города – и я буду хорошо вам платить!

Из этого ничего не получилось. Псковичи переживали и огромный патриотический подъем, и величайший страх перед разграблением и уничтожением. Но это точно было особое, пассионарное состояние. И благодаря ему взять Псков оказалось невозможно.

Осаждающей армии удалось сделать проломы в крепостной стене, были уже захвачены две башни. Казалось, это конец. Но псковичи выстрелили из огромной пушки по одной из этих башен, и она обрушилась прямо на воинов Батория, которые в нее ворвались. Погибли и все ее защитники.

Тогда нападающие сделали девять тайных подкопов под стены города. Но псковичи нашли все и засыпали их. Секретарь Батория отмечал: «Русские в проломах, сделанных нами, снова ставят срубы и туры. И так хорошо исправляют их, что они будут еще крепче, нежели были прежде». Вот как они умели работать!

А потом на помощь защитникам Пскова пришел мороз. Тот знаменитый русский «генерал Мороз», который не раз появлялся в минуты страшной опасности. 28 октября 1581 года Пиотровский записал: «О Боже! Вот страшный холод! Какой-то жестокий мороз с ветром. Мне в Польше никогда не случалось переносить такое».

Фуражиры стали замерзать, когда отправлялись за припасами для армии. Недоставало денег, чтобы заплатить солдатам. В войске началось брожение. Псковичи отразили 31 приступ. Совершили 46 вылазок. Полководец Стефан Баторий споткнулся об этот город.

Два великих художника создали картины, связанные с обороной Пскова. Первый – польский баталист Ян Матейка. На его картине Стефан Баторий красив, величав, с оружием в руках, а русские слегка принижены и протягивают завоевателю что-то вроде хлеба-соли. Просят о мире.

Да, предложения о мире поступали. Но понятно, что просить мира с хлебом-солью было не в русской традиции. А «добро пожаловать» полякам под Псковом никто не говорил.

Второй художник, изобразивший осаду Пскова, – русский мастер Карл Брюллов. Полотно «Осада Пскова польским королем Стефаном Баторием в 1581 году», заказанное ему Академией художеств, и сегодня выставлено в Третьяковской галерее. Эту картину Брюллов должен был написать, чтобы стать полным членом Академии. Он, автор «Последнего дня Помпеи», воспринял это требование с обидой. Разве была необходимость подтверждать его мастерство? Но консервативная Академия настаивала на создании картины на заданную тему. Брюллов взялся за работу. Она продолжалась с 1839 по 1843 год и осталась незаконченной.

И хотя полотно писалось по принуждению, оно, как и другие произведения Брюллова, совершенно. В центре композиции – крестный ход, который, по преданию, остановил дрогнувших защитников Пскова. Поскольку картина недописана, середина ее выглядит почти импрессионистски. Усиливается ощущение божественного, неземного, которое несут служители церкви, вышедшие поддержать горожан.

Есть на картине и возглавлявший защиту Пскова Иван Петрович Шуйский, и местный воевода Андрей Иванович Хворостинин, и воевода Хрущев. Это были люди достойные, очень храбрые, проявившие удивительные личные качества. Их не сломило даже понимание того, что под стенами города стоит с войском сам Стефан Баторий.

Поражает и то, как много было в Пскове припасов. Дело в том, что Иван Грозный не прислал на помощь городу никого и ничего. В данном случае это не упрек. Наверное, он не мог этого сделать: Ливонская война истощила силы московского государства, да и на других театрах военных действий было занято много войск. Но в источниках отмечено, что в Пскове был огромный запас ядер, более того – их и отливали; было много пороха, артиллерия действовала потрясающе.

При осаде города осаждающие страдали почти так же, как осажденные, особенно если учесть русский мороз.

К тому же войско Стефана Батория постепенно отчаивалось и деморализовывалось. Да и сам главнокомандующий начал понимать, что здесь ему не приходится ждать великой славы. И он ушел из-под Пскова, ушел сам, оставив войско и дав согласие на мирные переговоры.

Мир был заключен в Яме Запольском 15 января 1582 года. Стефан Баторий не был полным победителем в этой войне, хотя в Польше его считали королем-триумфатором. Действительно, по итогам войны Ливония досталась ему. Но нельзя забывать о том, что победителем оказался и город Псков.

В последние годы жизни Стефан Баторий проводил заметные преобразования внутри своего государства. Так, он усовершенствовал судебную систему, идя навстречу устремлениям польской шляхты. Он основал в Вильнюсе Академию – будущий университет. И сегодня об этом напоминает памятная доска на Вильнюсском университете. Он поощрял развитие школьного образования. Поддержал в связи с этим иезуитов, в которых, правда, позже разочаровался.

Баторий был значительным правителем. Он составлял множество планов. Готовился воевать против турок и, судя по всему, предполагал совершить новый поход в Московию.

Его начинания прервала внезапная кончина. В 1586 году, через год после смерти Ивана Грозного, Стефан Баторий неожиданно заболел и вскоре умер. Ходили слухи об отравлении, но они не подтвердились. Но так или иначе, со смертью Стефана Батория была перевернута одна из страниц в непростых отношениях стран Центральной Европы и Руси.

Сигизмунд III Ваза

Сколько корон нужно человеку?

Сигизмунд (по-польски – Жигмунд, по-белорусски – Жигимонт, по-литовски – Зигмантас) Ваза жаждал многих корон, в том числе и русской. Наверное, он не отказался бы от всех корон мира. Кое-чего ему удалось добиться, хотя относительно прочно на нем держалась только одна – польско-литовская, корона Речи Посполитой. Совсем плохо держалась и в конце концов свалилась корона шведская. А корону Московского царства надеть на голову ему так и не удалось.

Годы жизни Сигизмунда Вазы – 1566–1632. Его биография связана с выходом на авансцену историина рубеже Нового времени стран Центральной и Северной Европы, которые до этого долгое время оставались на европейской периферии. Их затмевали осколки Римской империи – Англия, Франция, Германия, Италия, Испания.

Ни в Скандинавии, ни на территории будущей Польши римляне не побывали, и там сформировалась другая Европа. Оттуда Сигизмунду Вазе предстояло издалека грозить туркам и покровительствовать русским самозванцам.

В русской историографии нет специальных работ, посвященных Сигизмунду III. Фундаментальный труд, откуда можно почерпнуть сведения о нем, – «Польско-литовская интервенция в России и русское общество» Б. Н. Флори. Очень много написано о Смутном времени, к которому Сигизмунд имеет непосредственное отношение. Например, статьи В. Д. Назарова «Россия на распутье», Л. Е. Морозовой «Два взгляда Сигизмунда III на русское государство». Интересны и публикации по истории Швеции и Польши.

Отец Сигизмунда – будущий король Швеции Юхан III. Сын родился, когда он еще не взошел на престол: это произошло после смерти его брата Эрика XIV. Мать Сигизмунда – Екатерина Ягеллонка, из польского рода, ведущего свою историю от великого правителя Ягайло. Последние Ягеллоны немало сделали для Польши: Сигизмунд I по прозванию Старый в начале – середине и его сын Сигизмунд II Август – во второй половине XVI века. Сестры Сигизмунда II Августа – Анна Ягеллонка, жена знаменитого польского короля Стефана Батория, и Катажина, жена шведского короля Юхана из династии Ваза. Эта фамилия пришла к власти в Швеции в результате бунта знати и гражданской войны. Предводитель движения Густав Эрикссон в 1523 году стал королем Густавом I и основателем династии. Через двадцать лет было признано, что власть будет передаваться представителям этого рода по наследству.

К Катажине в 1561 году сватался овдовевший русский царь Иван Грозный. Он получил отказ, а девушка в том же году вышла замуж за Юхана Вазу, несмотря на то что его сводный брат, король Эрик XIV, не хотел, чтобы семья роднилась с польской королевской фамилией.

Соединение шведской и польской королевских фамилий предопределило судьбу Сигизмунда как претендента на несколько европейских корон. Он появился на свет, когда его родители пребывали в заточении. Король Эрик XIV был душевнобольным. Не случайно он вошел в историю как шведский Гамлет. Ему не было свойственно укреплять свою власть и казнить тех, кто выступит против. Ходили даже слухи о том, что он любил играть в детские игрушки и заявлял, что только так отдыхает.

Юхан, бывший герцогом Финляндии, в 1563 году возглавил движение против Эрика, но был побежден и заточен в замок Гелинсхом. Его содержали в хороших условиях, но лишили свободы. Катажина добровольно последовала за мужем. Они провели в замке четыре года, и там появился на свет их сын Сигизмунд. После этого, в 1567 году, Эрик выпустил своего брата-бунтаря на волю. Это было не в духе эпохи, когда соперников нещадно и жестоко казнили. Современники приняли решение Эрика за очередное проявление умственного расстройства.

А уже в 1568 году Юхан поднял очередное восстание – и Эрик XIV был низложен. Взойдя на престол, Юхан казнил канцлера своего предшественника, а самого брата заточил на девять лет.

В самом начале правления Юхан III пошел войной на Россию и захватил Нарву, предопределив восточную направленность притязаний Сигизмунда.

Воспитателями мальчика стали иезуиты. Это не вполне обычно для Швеции, где были сильны позиции Реформации. Тем не менее Сигизмунда воспитали в фанатичном католическом духе. Кроме веры, иезуиты передали юноше мастерство политической интриги.

В 1587 году, после смерти Стефана Батория, Сигизмунд был избран польским королем. Ехать пришлось далеко – более тысячи километров. Его приняли с радостью: полякам казалось, что соединение двух великих династий не может не дать прекрасного результата. Да и вдова скончавшегося Батория, Анна Ягеллонка, поддержала своего племянника.

Одним из важных сторонников Сигизмунда III стал Ян Замойский – коронный канцлер с 1578 года, великий коронный гетман с 1580 года (премьер-министр и министр обороны в одном лице), второй человек после короля. Это был сильный политик, которому шляхта готова была предложить корону, но он отказался в пользу Сигизмунда. Это было разумно: человек не королевской крови не удержался бы на престоле. При этом Замойский был сторонником увеличения вольности шляхты и немало для этого сделал. Задолго до появления в Польше Сигизмунда он добился, чтобы не только магнаты, но и более широкие круги дворянства участвовали в избрании короля, и этим содействовал избранию Стефана Батория. Во внешней политике у Замойского тоже была своя линия – прежде всего против Габсбургов, а затем и против Московии.

Чтобы сейм принял положительное решение об избрании, Сигизмунд взял на себя определенные обязательства. Польша XVI века представляла собой шляхетскую республику. Местная знать сумела закрепить за собой немало прав, несмотря на наличие монарха, и прибывшему из Швеции Сигизмунду поставили несколько условий. Например, зная, что он убежденный католик, его попросили не выступать против принятого в стране многоверия. В Польше католики численно преобладали, но преследования представителей других конфессий не было. К тому же Франция давала страшный пример последствий религиозной розни.

Коронация Сигизмунда прошла в Кракове – тогда польской столице. Клятвы произносились на латыни. Король пообещал не разрушать многоверие и не ограничивать права сейма. Обещал он также отвоевать Эстонию и оборонять южную границу. Угрозы с юга действительно существовали: Польше грозили и татары, и окрепшие казаки.

В дальнейшем выяснилось, что Сигизмунд во всем обманул поляков. Он был хитер и коварен и нарушал обещания ловко и незаметно. Так, он поддерживал идею принятия в сейме единогласных решений. Понятно, почему он это делал: чтобы некая значительная группа людей высказывалась единогласно, надо, чтобы либо они были под какой-то деспотической силой, либо лгали. Вот почему демократия выдвигает принцип не единогласия, а победы большинства. Требуя единогласия, Сигизмунд отсекал возможность проведения каких-либо реформ. По существу, он поворачивал Польшу на путь, который вел к абсолютной власти.

После коронации Сигизмунда III прошло меньше года, когда на него пошел войной соперник, также выдвигавший свою кандидатуру на польский престол, – эрцгерцог Максимилиан Австрийский из рода Габсбургов. В эти годы Габсбурги, укрепившиеся на разобщенных германских землях, грозили всей Центральной Европе. В дальнейшем им предстояло через Испанию двинуться дальше, в Новый Свет.

Польская армия была сильна, умела воевать, ее отличал мощный боевой дух. Максимилиана разбили в сражении под Бичиной и взяли в плен. В следующем, 1589 году он был освобожден и торжественно отказался от притязаний на польский престол. Для Сигизмунда это было очень важно. Казалось, поляки безоговорочно его поддержали.

Но дальше отношение к нему явно стало ухудшаться. Полякам не нравились ни его внешность, ни манера поведения. Он был слишком шведом и слишком иезуитом для многоверной Польши. За несколько десятилетий своего правления он, конечно, выучил польский язык, но родным для него был шведский. Его сдержанность поляки толковали как высокомерие. Им не по душе были даже его музыкальные вкусы. Замойский говорил: «Мне кажется, что король становится одержим дьяволом».

Сигизмунд стремился окружить себя более верными людьми. Он быстро отодвинул Замойского (это полякам тоже не понравилось) и стал приближать к себе провинциальных литовцев Радзивиллов. А в 1589 году стало известно, что он ведет тайные переговоры с Габсбургами: будто бы на условиях определенных территориальных уступок с их стороны в пользу его любимой Швеции он готов отказаться от польской короны. Самолюбию шляхты был нанесен страшный удар. В 1592 году Сигизмунд женился на дочери эрцгерцога Австрийского Карла, внучке германского императора Анне. Этот брак много говорил о политических амбициях польского короля.

Через несколько лет после коронации стало понятно, что король не сдержал многих обещаний. Например, относительно Эстонии. В ходе Ливонской войны эта маленькая страна была разделена на три части: часть принадлежала Швеции, другая, южная – Речи Посполитой, а остров Сааремаа – Дании. Сигизмунд обещал завоевать всю Эстонию, но не сделал этого. Не занимался он и укреплением южной границы. Многоверие Сигизмунд тоже не поддерживал: в Польше началось ущемление прав протестантов и православных. Зато Сигизмунд перенес столицу из древнего Кракова в Варшаву, что далеко не у всех вызвало одобрение.

В 1592 году умер его отец, король Швеции Юхан III. Сигизмунд не торопился ехать короноваться, но не потому, что не хотел: он не решался оставить Польшу, в которой зрело недовольство.

Только в 1594 году состоялась коронация шведской короной. Как управлять одновременно протестантской Швецией и находящейся далеко от нее католической Речью Посполитой? Причем перед его отъездом на коронацию поляки провели так называемый инквизиционный сейм – выступили с публичной критикой короля. Говорили о нарушении польских традиций, о том, что с Замойским поступили несправедливо, о недопустимом торжестве иезуитов, об ослаблении международных позиций своей страны. Сигизмунду было ясно: если он надолго задержится в Швеции, то Польшу потеряет.

Пришлось скрепя сердце назначить регентом в Швеции своего дядю, брата покойного Юхана III, герцога Карла Седерманландского, некогда участвовавшего в свержении Эрика XIV.

Сигизмунд вернулся в Польшу. А когда он в 1599 году вновь прибыл в Швецию, его торжественно отстранили от престола. В 1604 году его дядя стал шведским королем Карлом IX. Смириться с этим Сигизмунд не мог. Сигизмунд был лишен государственного взгляда, мыслил средневеково-монархически: его интересовали только собственные права, а вовсе не развитие государства, которым он правил. Он несколько десятилетий воевал за шведскую корону, пока не разглядел в сияющей дали другую – московскую. В борьбе за шведскую корону он использовал финансовый и военный потенциал Польши и в итоге наносил урон обеим странам.

Трудно сказать, как именно в сознании Сигизмунда зародилась мысль о короне Московского царства. Решающую роль в этом сыграла возникшая на Руси Смута. Прекращение династии, ряд стихийных бедствий, неурожаи, крайняя непопулярность Бориса Годунова… Такая нестабильность у соседей привлекательна для мощной державы, какой была в конце XVI века Речь Посполитая. После внезапной смерти Бориса Годунова в народе укрепилась мысль о воскресшем добром царевиче Дмитрии. Никто не задумывался о том, что сыну Ивана Грозного не в кого быть добрым. Важнее всего, что он настоящий, законный.

Со времени загадочной смерти в Угличе малолетнего царевича Дмитрия прошло четырнадцать лет. И вот в Литве, а потом в Польше объявляется юноша, утверждающий, что он наследник русского престола. Сигизмунд не сразу вступил с ним в контакт – проявлял осторожность. Он ведь был истинным мастером интриги.

Но в 1604 году Сигизмунд лично принял в Польше Лжедмитрия вместе с его покровителем воеводой сандомирским Юрием Мнишеком. Может быть, даже оказал им некую материальную помощь. Во всяком случае, разрешил шляхтичам наниматься на службу к ожившему царевичу. В войско Лжедмитрия вступило около четырех тысяч поляков. Сигизмунд даже заказал для Димитрия комплект парадной посуды, а это была очень дорогая вещь. Придворные сервизы с гербами в те времена были настоящим капиталом.

Означает ли все это, что сначала Сигизмунд не планировал занять русский престол, а лишь искал сильного союзника на Востоке? Не совсем так. Из его переписки с европейскими правителями и папой римским ясно, что он с самого начала имел в виду не так называемого Дмитрия и даже не своего сына Владислава – он прокладывал путь для себя. Сигизмунд писал, что ни Борис Годунов, ни Василий Шуйский не имели прав на престол, так как не принадлежали к царскому роду. А он – потомок великого литовского князя Ягайло, сына русской княжны Ульяны.

Не вмешиваясь напрямую, Сигизмунд поддержал установившееся в 1605 году правление Лжедмитрия I в Московии. В дальнейшие события польский король тоже вроде бы не вмешивался. Но когда после убийства Лжедмитрия I новый русский царь Василий Иванович Шуйский заключил союз со шведским королем Карлом IX, Сигизмунд не мог больше оставаться в стороне. Он двинул войска на Москву и лично организовал осаду Смоленска. Город когда-то был в вассальной зависимости от Литвы, и Сигизмунд считал эти территории своими. Кстати, Лжедмитрий I обещал Смоленские и Северские земли Речи Посполитой и даже обсуждал с Сигизмундом возможность введения на Руси католичества.

В 1610 году объявился второй «чудом спасшийся» Лжедмитрий. В воспоминаниях польских участников событий сохранился такой диалог: «А он хоть похож на первого-то?» – «Настолько, насколько человек похож на человека». Сигизмунд, несомненно, хотел разобраться в этой путаной ситуации, чтобы не упустить свою выгоду.

3 июня 1611 года поляки взяли героически оборонявшийся Смоленск. Сигизмунд начал раздавать окрестные земли своим подданным. В одной из его грамот говорилось: «Назначили пожалованием нашим льготную землю в Смоленском уезде: деревня Хотеево, деревня Полюхино, починок (новое сельское поселение) Моксаково, починок Кулагино, починок Панково, починок Техилево». Названия звучат отнюдь не по-польски! Владения передавались польским дворянам «с людьми, землями, лесами, борами, сенокосами, озерами, реками, звериными и рыбными ловлями, с бобровыми норами; бортными деревьями, медовой данью и со всякими иными выгодами и принадлежностями, которые теперь на тех землях имеются». Новым хозяевам король разрешал «владеть, пользовать и иметь возможность давать, дарить, продавать, обменивать не без специального на то нашего позволения. Чтобы тешился награде за заслуги свои и для того, чтобы замок Смоленск во время опасности имел оборону». В общем, Сигизмунд был уверен, что он уже правит русскими землями.

В июле 1610 года был низложен Василий Шуйский, возникла Семибоярщина – правление группы самых влиятельных бояр. В августе польские войска вступили в Москву. Сигизмунд предложил в качестве нового правителя своего сына Владислава, не царевича русского, а королевича польского. Некоторые города присягнули Владиславу, некоторые – нет.

Сигизмунд не торопился привозить пятнадцатилетнего Владислава в Москву. В письмах польский король чернил русских как дикарей. Например, он заявлял: «Это такой народ, которому уже из-за его религии опасно доверять. Это народ грубых обычаев и твердого сердца, у которого жестокость заменяет право, а несвобода стала его природой. Это страна, где грубые обычаи, а жизнь полна разврата». Власть, основанная на таком презрении и такой неприязни, не сулила Московии ничего хорошего.

Но относительные успехи Сигизмунда через два года были уничтожены народными ополчениями. В октябре 1612 года состоялось освобождение Москвы. Польский гарнизон капитулировал, но все равно был полностью уничтожен.

Война на этом не закончилась. Несмотря на то что 21 февраля 1613 года русским царем стал избранный боярами Михаил Федорович Романов и началась новая династия, в 1617 году королевич Владислав с благословения отца пошел на Москву. Вместе с ним войском командовал опытный военный гетман Ходкевич, так что опасность была серьезная.

Обороной Москвы руководил князь Дмитрий Михайлович Пожарский, герой ополчения, отважный, порядочный, не мздоимный человек. Штурм начался 10 октября 1618 года. Пожарский командовал боем у Арбатских ворот и у ворот Земляного города. Атака была отбита. В тот момент Сигизмунд III не мог не понять, что русская корона ему уже не достанется. А вот за шведскую он продолжал бороться до конца своих дней.

Каковы были итоги 45-летнего правления Сигизмунда III? На северном фронте – полное поражение: Польша потеряла земли, которые перешли к Швеции. На восточном направлении кое-какие достижения все-таки были. По Деулинскому перемирию 1619 года слабые еще русские правители уступили Речи Посполитой те земли, которые некогда принадлежали Великому княжеству Литовскому: смоленские, черниговские и северские. Они были возвращены позже, при Алексее Михайловиче.

В начале XVII века страны Северной, Центральной и Восточной Европы стали играть важную роль в мировых событиях. В Тридцатилетней войне активно участвовали и Швеция, и Россия. Вскоре после правления Сигизмунда в Речь Посполитую переместился и центр европейских гражданских войн.

Ближе к концу своего долгого правления Сигизмунд попытался проявить себя как защитник Центральной Европы от турецкой опасности. Османская империя действительно угрожала Австрии, Венгрии, Польше. Турки доходили до Вены. Тот, кто оказывался способен им противостоять, встречал в Европе безусловное одобрение. У Сигизмунда был шанс исправить свою весьма сомнительную репутацию, но это у него не получилось. Войско Сигизмунда потерпело поражение осенью 1620 года под Цецорой, где погиб гетман, герой войны с Россией Станислав Жолкевский. А в битве под Хотином в 1621 году был убит великий литовский гетман Ян Кароль Ходкевич, тоже участвовавший в походах на Москву. Итогом польско-турецкой войны стал статус-кво – сохранение границы вдоль Днестра. Кроме того, султан обещал назначать в Молдавию правителей, «благосклонных к Речи Посполитой». Невеликое завоевание, как всегда в правление Сигизмунда III.

Человек великих притязаний, он не был наделен ни могучим интеллектом, ни особыми талантами. Король не провел никаких реформ, в которых так нуждалось тогда польское государство. Он пытался установить абсолютную монархию в стране с глубокими традициями дворянской вольности. И главное: он суетливо боролся за короны, а остался в истории как совершенно непопулярный и безуспешный правитель.

Новое время

Оливер Кромвель

Революционер поневоле

После смерти Кромвеля возник такой миф. Однажды в детстве Оливер гулял в чудесном саду, где собралось много детей, в том числе и высшей знати. Был там и принц Карл, тоже маленький. Мальчики сначала подружились, а потом, как это часто случается, подрались. И Кромвель в кровь разбил нос противнику, будущему казненному королю Карлу I – будущей своей жертве.

Но о Кромвеле есть, конечно, не только легенды. Существует и серьезная литература. Например, книга М. А. Барга «Кромвель и его время», изданная более полувека назад. В серии «Жизнь замечательных людей» в 1980 году появилась книга Т. А. Павловой. Представлена личность Кромвеля и в общих трудах по истории английской революции.

Кромвель – носитель невиданного титула, который он, видимо, сам придумал, – лорд-протектор Англии. Защитник страны и защитник революции. Имя его до сих пор вызывает страх. Ему установлен памятник. Но любовью в Англии этот человек не пользуется.

Его вознесли волны революции. Они оказались сильнее той несклонности к революционности, которая была свойственна его натуре. А ведь первые 40 лет своей жизни он провел в тени, в тихой заводи.

Он родился в 1599 году. Корни его семьи прямо восходили к безумным временам дикого английского абсолютизма Генриха VIII. Именно тогда род Кромвелей получил земли, конфискованные у католической церкви. На этом было основано их богатство.

Среди предков Оливера был некто Томас Кромвель, фигура большого масштаба. Будучи государственным секретарем Генриха VIII, он в 1535 году способствовал казни гениального гуманиста Томаса Мора. Но и сам сложил голову на плахе. Слишком близко оказался к королю. Генриху не понравилась невеста, которую выбрал для него Кромвель, и того казнили как еретика и предателя. Это произошло примерно за сто лет до начала революционной деятельности Оливера Кромвеля.

Многие предки Оливера Кромвеля добивались королевских милостей, особенно его дядя и крестный отец, тоже Оливер, в честь которого мальчика и назвали. Сэр Оливер унаследовал семейные богатства, копившиеся с XVI века. Он был заметен, богат и щедр. В 1603 году, когда его племяннику-крестнику было четыре года, в имении дяди принимали короля Якова VI Шотландского, сына казненной Марии Стюарт, который ехал в Лондон, чтобы короноваться и стать Яковом I Английским. Этот тщедушный маленький человечек, с большой головой и кривыми ногами, был так умилен щедрым приемом, что опоясал Оливера Кромвеля-старшего, дядюшку будущего вождя английской революции, рыцарским мечом.

Отец Оливера, Роберт Кромвель, ни в чем не походил на брата. Это был прежде всего пуританин, то есть он принадлежал к одному из течений в кальвинистской церкви – к числу поборников чистого кальвинизма. Пуритане заметили, что со второй половины XVI века, когда кальвинизм победоносно прошел по Западной Европе и в виде англиканства закрепился в Англии, в стране стали проявляться симптомы возврата к католицизму. Они осуждали элементы новой, англиканской пышности и выступали за чистоту в крайне буржуазном ее понимании. Они полагали, что ничего не следует тратить зря, в том числе на богослужение. Надо очень много молиться, петь псалмы, читать Библию – непосредственно общаться с Богом. И при этом наживать, экономить и копить деньги. Этим можно доказать свою избранность, отмеченность Богом.

Дядя Оливера, живший на широкую ногу, разорялся, а отец богател. Он был избран в парламент, стал мировым судьей. В общем, сделал карьеру сельского помещика, сквайра.

Мать – Элизабет Стюарт. (Эта фамилия не указывает на родство с королевским домом.) Она была еще более ревностной пуританкой.

В семье было 10 детей, но два старших мальчика умерли в младенчестве, и Оливер, пятый ребенок по счету, рос в окружении сестер.

Дети бесконечно слушали рассказы из Библии и воспитывались в исключительном благочестии. Перед ними был пример родителей, которые много трудились, постоянно молились, все время думали о Боге и не отвлекались ни на что светское.

Когда Кромвель стал хозяином поместья, унаследованного от отца, соседи шутили, что дела у него идут хорошо, но могли бы идти еще лучше, если бы он по нескольку раз в день не отвлекал работников на разговоры о Боге и молитвы.

У самого Оливера была совершенно обычная биография. Образование он получил весьма скромное, учился в Хандингтонской начальной школе. Типичное провинциальное учебное заведение. Одна классная комната на всех учеников. И один учитель по всем предметам – Томас Бирд.

Он был крайне религиозен. Написал несколько религиозных произведений, в одном из которых утверждал, что римский папа и есть антихрист. Разыгрывал с учениками нравоучительные пьесы собственного сочинения, проповедовал в церкви. Говорил, что кругом царит грех и близок Страшный суд. Так что блестяще Оливер Кромвель знал только Библию. И хотя он науками не увлекался, однако неплохо освоил латынь.

В 1616 году Оливер поступил в Кембриджский университет, в самый пуританский его колледж. Будучи студентом, отличался страстью к охоте, игре в мяч. Говорят, что из него мог получиться неплохой футболист. (Термина «футбол» тогда еще не было, но игра в мяч уже очень напоминала будущий футбол.) Кстати, физическое развитие пуритане не осуждали. В колледже Кромвель проучился всего один год.

В связи со смертью отца ему пришлось срочно вернуться домой, в поместье: решать проблемы, связанные с наследованием имущества. Наверное, эти заботы и начали настраивать его если не на революционный, то на антиабсолютистский лад. Потому что во времена Карла I произвола со стороны чиновничества было очень много, как всегда бывает в эпохи, когда власть шатается.

Поздние Стюарты хотели править, как в Средние века, не замечая, что страна стала другой. Поэтому увеличивались подати и поборы. Если бы предусмотрительный Роберт Кромвель, умерший внезапно и довольно рано, не написал завещание на имя жены, а не на имя сына, возникли бы большие проблемы. Ведь Оливеру было 18, то есть он не достиг совершеннолетия – 21 года. Ему назначили бы королевского опекуна и за время опекунства ободрали бы поместье как липку. Но Элизабет походила по судам – и сумела защитить свое имение. Она отличалась твердостью характера. Сохранились ее портреты. Это крепкая сельская женщина, скуластая, с твердым подбородком и очень жесткими глазами. Оливер бесконечно почитал ее. В детстве мать называла его Нолли. Как удивительно не соотносится это нежное имя с воинственной фигурой беспощадного лорда-протектора! Так в 18 лет Оливер превратился в строгого сельского джентльмена. Он лишь ненадолго съездил в Лондон, собираясь изучать право. Но вместо этого нашел себе там жену. В 1620 году он женился на Елизавете Борчир, дочери богатого лондонского купца-меховщика. У них родилось восемь детей. Оливер уверенно шел по стезе крепкого хозяина – опоры страны.

Как пишет М. А. Барг, во всей Англии трудно было найти более типичного сельского джентльмена, чем Кромвель. Только близко знавшие его люди догадывались, какие внутренние силы таились в этом человеке.

В 1628 году Кромвель, как хороший хозяин, которого уважали соседи, был избран членом палаты общин от своей округи. Но и там он тихо сидел на задних скамейках и не высказывался. А парламент уже кипел – зрело то, чему предстояло превратиться скоро в революцию и гражданскую войну.

Кромвель произнес в палате общин одну, почти никем не замеченную речь. Она была посвящена защите прав пуритан.

Вскоре он получил наследство в городе Или, в графстве Кембридж. Там он тоже прекрасно повел свое хозяйство, еще больше разбогател. И снова был выдвинут в парламент.

Он стал депутатом палаты общин, знаменитого «Долгого парламента», открывшегося в 1640 году и принявшего знаменитую «Великую ремонстрацию» – 204 пункта против абсолютизма. В 1642 году, в возрасте 43 лет, Кромвель предпринял свое первое революционное действие.

По решению парламента, потребовавшего, чтобы каждый депутат наводил порядок в своем округе, Кромвель овладел замком в Кембридже, арестовал капитана королевского отряда графства. Потом он проявил и некоторую инициативу: на свои личные средства – около 500 фунтов стерлингов – организовал два отряда волонтеров, что-то вроде народной милиции. Эти первые отряды волонтеров, которые оказали сопротивление сторонникам короля, стали ядром будущей армии революции.

Начав набирать волонтеров и воевать, Кромвель ощутил, что это не менее, а может быть, даже более интересно, чем охота. И выяснилось, что у него есть особый талант. Он брал в свои отряды только убежденных, религиозно воодушевленных людей. В дальнейшем их назовут «железнобокие воины Кромвеля». Они шли в свои первые сражения, воодушевленные сэром Оливером, с пением псалмов, с фанатичной верой в пуританскую чистоту, в то, что они творят угодное Богу дело. Кромвель понял силу идейной веры.

К 1643 году его заметили как полководца. Он предпринял очень умный маневр, отделяя восточную часть роялистских сил от западной. За эту операцию парламент произвел его в чин полковника. А вскоре он стал и генералом. Кромвель оперативно и уверенно формировал подвластную парламенту «Восточную армию».

Понятно, что не все шло гладко. Гражданская война – это ад, в который попадают обе стороны. В конце 1640-х годов Кромвелю пришлось столкнуться с дезертирством. Он расправлялся с дезертирами совершенно беспощадно. У него была железная воля. Такие люди часто выдвигаются в революционные эпохи.

События тем временем разворачивались драматично, особенно для Карла I и роялистов. Его сторонники, шотландцы, оказались слабыми и недостаточно преданными. В сущности, они хотели одного – независимости. Судьба Карла их не интересовала. Стюартов в Шотландии не любили еще со времен глубокого Средневековья. А таких талантливых полководцев, как Кромвель, король не нашел. Ему не на кого было опереться.

Именно Кромвель стал инициатором казни Карла I, борцом за эту казнь. На суд парламентом были отряжены так называемые комиссары. Но на первое заседание из них явились только 53 человека. Не каждый хотел участвовать в принятии решения о казни законного помазанника божьего. Не пришел даже зять Кромвеля Ферфакс. Когда о нем спросили, его жена презрительно бросила из зала: «Он слишком умен, чтобы прийти сюда».

Кромвель убеждал участников суда: «Совершите короткое, но справедливое дело. Об этом во все будущие времена будут вспоминать все христиане с уважением и все тираны мира со страхом». Да, он высказывался как подлинный революционер. Колебавшимся судьям он объявил: «А я вам скажу, что мы отрубим ему голову. И вместе с короной».

Казнь короля свершилась и воодушевила будущую Французскую революцию XVIII века, да и вообще всех противников абсолютизма. Она заставила дрожать троны. А Кромвеля сделала всевластным.

19 мая 1649 года Англия была провозглашена республикой. Упразднена «нецелесообразная» власть короля. И палата лордов тоже. Позднее эти институты были восстановлены. Но в момент революционной горячки людям, доведенным до отчаяния поборами и произволом, казалось, что они спасли страну от тирании.

Кромвель проводил линию самой многочисленной буржуазной партии индепендентов – в буквальном переводе «независимых». Его оппонентами были левеллеры во главе с Джоном Лильберном. Они выступали за более демократичное устройство государства, указывали, что республика только называется республикой, а реальной правящей силой становится лично Оливер Кромвель. Лильберн написал знаменитый памфлет «Новые цепи Англии», где очень точно представил облик истинного Кромвеля как обманщика: он достиг всего, а народ нищий, ничего не получил от революции. В тексте он назван коварной лисой.

Были и еще более левые – диггеры, поборники наивного средневекового коммунизма. Они начали распахивать земли, свободные или отнятые у аристократов, и создавать что-то вроде коммун. Их идеолог Уинстенли – человек по-своему привлекательный. Но мечты их были абсолютно утопическими.

Кромвель, который стал командующим армией и фактическим властителем Англии, должен найти возможность противостоять всем этим течениям и одновременно утвердить авторитет юной республики на международной арене. Ему многое удалось. При этом западноевропейские монархи не проявляли большой солидарности с английским королем.

Внутри страны Кромвель закрепил свою власть самым решительным образом – и самыми позорными своими деяниями. Это войны в Ирландии и в Шотландии. В сущности, он исполнил мечту многих поколений английских королей, установив власть над этими территориями. Они были самобытны и этнически, и в плане религиозном и хотели сохранить независимость. Кромвель утопил их в крови. Сохранились документы, которые он подписывал: всем офицерам в Шотландии размозжить головы. Таковы были его средства.

В 1649 году Кромвель выиграл знаменитую битву при Денбаре в Шотландии, применив некий удачный маневр. Но потом писал, что это получилось случайно и он сам удивлен тем, что его позиция оказалась настолько удачной.

Он уничтожил треть населения Ирландии – полмиллиона человек. Например, при взятии крепости Дрогеды были уничтожены все, даже те, кто не оказывал сопротивления. Многие из оставшихся в живых ирландцев отправились за океан, в Америку. Там образовалась большая ирландская община, влияние которой в Соединенных Штатах велико и по сей день.

Так же жестоко было подавлено восстание левеллеров, его бывших сторонников.

Кромвель менялся. В этом недавнем помещике все отчетливее проступали черты тирана. Он никому не доверял, он всех подозревал в измене. При этом он, по существу, создал собственный двор. Когда в 1654 году состоялась церемония вступления Кромвеля в должность лорда-протектора, пышность была чрезмерной. Сам он был в мантии, отороченной соболями, – типичный монархический облик. Начались приемы, шумные пиры. Куда делся пуританин!

А в 1657 году произошло то, что должно было произойти. Парламент в лице нескольких деятелей предложил Кромвелю корону. В истории такое случалось не раз. Например, Гаю Юлию Цезарю предлагали царский венец. Он воздержался.

Кромвель сказал, что подумает, поблагодарил парламент и отказался. Он остался лордом-протектором при условии принятия новой Конституции, согласно которой он мог назначить себе преемника. И это было потом выполнено.

Почему он не пожелал стать королем? Вероятно, сработал здравый смысл провинциального помещика. Никогда Англия не приняла бы монарха из этой среды. Монарха, который, образно говоря, пас свиней. Невозможен монарх без аристократизма, без «голубой крови». Да, Стюарты были ужасны. Но многие уже начинали подумывать о том, что, может быть, следующие Стюарты будут лучше. И уже начали называть Карлом II и Его Величеством жившего в эмиграции сына казненного короля.

Кромвель все это, видимо, ощущал. Но, руководствуясь логикой революции, повел себя как истинный тиран. Он стал рассаживать по важнейшим должностям своих родственников. Его младший сын Генри сделался наместником в Ирландии, за счет которой еще можно было обогатиться. Зять фактически командовал армией.

Были родственники и в Государственном совете. А сам лорд-протектор, никому не доверявший, с каждым днем мрачнел все более и более.

Фактически он был королем. Налаживал контакты с монархами Европы. Он надеялся, что Англия достаточно запугана. И разогнал парламент.

В конце жизни Кромвель отказывался от пищи и лекарств, говоря: «Я считаю, что я должен скорее уйти». За несколько часов до смерти он назвал преемника – любимого сына Ричарда. 3 сентября 1658 года диктатор умер в возрасте 59 лет, надеясь, что сын сумеет сохранить позицию лорда-протектора.

Но Ричард был похож на лорда-протектора не больше, чем его отец на аристократа. Молодой человек, не склонный к государственной деятельности, желавший только хорошо жить. Это повлияло на умонастроения в Англии. Та самая толпа, которая когдато аплодировала казни Карла I, обожала Кромвеля, потом критиковала Кромвеля, теперь хотела вернуть короля.

Меньше чем через полгода Ричард отказался от должности. Он обеспечил себе долгую спокойную жизнь, а Англия бурно приветствовала короля Карла II.

Оливера Кромвеля посмертно предали казни. Всего три года назад его пышно, как короля, хоронили в Вестминстерском аббатстве. Теперь же тела Кромвеля и двух его соратников извлекли из гробов и повесили за шеи. Скелеты висели до вечера. Потом их сняли, головы нацепили на копья и выставили в центре Лондона. Революция – мастерица страшных судеб!

Талейран

Жизнь вне морали

Талейран – это целая эпоха в истории Франции. Рубежная эпоха. Он вступил на историческую арену в период Французской революции конца XVIII века и пробыл на виду до ее завершения. История доказывает, что в революцию гораздо легче войти, чем выйти из нее. Выход Франции из революции, которую мы вслед за В. И. Лениным называем Великой, был мучительным, долгим, многоэтапным. И на каждом этапе проявлял себя этот человек – Шарль Морис Талейран.

Один из наиболее ярких европейских дипломатов и государственных деятелей своей эпохи, он прожил долгих 84 года. Причем в 80 лет был еще на службе. Сам говорил, что принес 14 присяг разным правительствам и разным людям. Его называют «слуга всех господ» – и всех этих господ он по очереди предавал. При этом Талейран никогда не считал, что предает. Он просто ковал карьеру. И обрамлял свои поступки словами о пользе для Франции.

А еще он славился как умный и тонкий острослов, чьи высказывания становились известны всему Парижу, а некоторые – превратились в поговорки. Например: «Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли».

Оставил он след и в русской истории. У него сложились непростые, многогранные отношения с императором Александром I – победителем Наполеона. И Александра Талейран тоже успел предать. Вообще в отношениях с людьми он выжидал подходящего момента для предательства. И в сущности, не ошибался. Шарль Морис де Талейран-Перигор родился 2 февраля 1754 года в Париже. Предки Талейранов служили, по легенде, еще Каролингам, затем Капетингам. Считалось, что при Гуго Капете, основателе династии Капетингов, который стал королем в 987 году, был некий Адальберт Перигорский.

На гербе Талейранов три золотых орла в лазурных коронах, с хищно раскрытыми клювами. Автор биографии Талейрана Ю. В. Борисов рассказывает такое предание. Во время Столетней войны Талейраны перебежали из французского лагеря в английский. И там один из них получил поручение отправиться обратно во французский стан, к королю Карлу V, который в истории остался с прозвищем Мудрый, и попытаться его подкупить. Из этого, конечно, ничего не вышло. Но говорили, что значительная часть суммы, выделенной на подкуп, 10 тысяч золотых ливров, осталась у того, средневекового Талейрана.

Отец Шарля Мориса – Шарль Даниэль Талейран, князь Шале, граф Перигор и Гриньоль, маркиз Эксдей, барон де Бовиль и де Марей. Ему было 20 лет, когда родился его сын. Мать – Александрина Мария Виктория Элеонора Дама-Антиньи, тоже из очень знатной семьи. Она была на шесть лет старше мужа, что не помешало их благолепным отношениям. Оба служили при дворе французского короля Людовика XV. В годы, предшествовавшие революции, двор отличался развратностью. Там властвовала умами и настроениями, несмотря на всеобщую ненависть, знаменитая мадам Помпадур, получившая титул графини Дюбарри.

Отец Талейрана был воспитателем дофина, будущего Людовика XVI, мать – придворной дамой. Они относились к своим обязанностям очень строго, отдавались службе, мало заботясь о воспитании родного сына.

После крещения малыша прямо возле церкви отдали кормилице, которая на четыре года увезла его в парижское предместье. Все это время он не знал родительской ласки. Об этом он рассказывает в мемуарах, и, по-видимому, искренне: «Мое воспитание было в какой-то степени предоставлено случаю. Родительские заботы еще не вошли тогда в нравы». Слишком большое внимание к ребенку показалось бы окружающим педантизмом, еще хуже – выглядело бы смешно. Немодно было в кругах высшей аристократии суетиться вокруг младенцев. Хочешь быть придворным – занимайся двором.

Итак, о нем не очень пеклись. Нянька, у которой он рос, положив его однажды на комод, не уследила, – младенец упал и повредил ногу. Об этом никому не сказали. Травма развивалась, болезнь коснулась и второй ноги. Юный Талейран вынужден был носить ортопедический башмак, тяжелый, грубо схваченный штырями. Так что мальчику приходилось нелегко.

Родители могли помышлять исключительно о военной или придворной карьере для сына, но хромой он для этого не годился. Осталось единственное поприще – духовное, которое было ему глубоко чуждо.

Вот как сам Талейран вспоминает об этом: «Мои родители, считая, что я не могу сделаться военным без ущерба для их карьеры, решили подготовить меня к другой деятельности. Это казалось им более благоприятным для преуспевания рода. Дело в том, что в знатных семьях любили гораздо больше род, чем отдельных лиц».

Хромота Шарля Мориса заставила родителей обращать больше внимания не на него, а на его брата. Старший же сын чувствовал себя обездоленным.

Только однажды он на некоторое время обрел счастье: в четыре года его отправили в замок около городка Шале, к прабабушке по отцовской линии, которую он называл бабушкой, Марии-Франсуазе де Рошешуар. Ей, внучке Кольбера – министра Людовика XIV, было 72 года. И вдруг ей захотелось взять к себе этого маленького мальчика. Талейран пишет, что тогда впервые испытал счастье любить.

С замком прабабушки связано важное событие. Во времена Людовика XIII им владел любимец короля граф Анри де Талейран. Он участвовал в заговоре против самого кардинала Ришелье. Всесильный кардинал добился, чтобы Людовик XIII дал согласие на казнь своего любимца. С тех пор замок был овеян мрачным духом. Талейран с детства боялся заговоров. Сам в них участвовал. Но опасался заговоров против себя.

Было и еще одно очевидное следствие лет, проведенных у прабабушки. Здесь Талейран впервые попал в высшие круги – начали формироваться притязания, свойственные ему потом на протяжении всей жизни, его готовность чуть ли не на равных говорить с царствующими особами.

Когда Шарлю Морису исполнилось шесть лет, его снова отправили в Париж. Дорога в дилижансе из Шале, с юго-запада Франции, заняла 16 дней.

Мальчика поместили в колледж Аркур, где раньше учились Расин, Дидро и другие достойные люди. Там Талейран освоил древнегреческий, латынь, читал Цицерона, а также современных авторов, например Дидро и Монтескье. Это было легкое дуновение вольнолюбия.

В 14 лет Талейран в духовной семинарии. Заранее его даже не предупредили – просто переместили, как вещь. Аристократический род распоряжался богатством, в том числе своими отпрысками.

Потом была Сорбонна, которую Талейран окончил в 1778-м, когда ему исполнилось 24 года.

У него был крестный отец, дядя по отцовской линии, видный церковный деятель Александр Анжелик. К тому времени дядя стал человеком очень влиятельным, архиепископом Реймсским. Благодаря его поддержке Талейран не просто получил сан священника, но через десять лет сделался епископом. Случай вопиющий. Ведь Талейран вел себя совершенно не как священник. Он никогда не хотел этой службы и теперь пренебрегал ею: увлекался азартными играми, любил женщин, – у него было множество возлюбленных.

Ровно за год до революции этот негодный священник стал епископом Отенским, получив назначение при одобрении короля Людовика XVI. Даже мать Талейрана, женщина благочестивая, была против этого и говорила, что ее сын не годится для такого сана. Но безвольный Людовик XVI под давлением дядюшки Александра подписал назначение и сказал о Талейране: «Это его исправит». Конечно, он ошибался.

Однако назначение подхлестнуло честолюбивые устремления Талейрана. Врожденное честолюбие толкало его к тому, чтобы сделаться заметным человеком. И вовсе не в церковных рядах. Ему хотелось выдвинуться на политической арене.

Время было для этого самое подходящее. В стране бурлили предреволюционные настроения. Первое замеченное общественное деяние Талейрана – это осуждение так называемых королевских лотерей в беспомощной попытке гибнущего правительства Людовика XVI любым способом собрать деньги. Казна опустела, и, чтобы наполнить ее, были организованы королевские лотереи. И вдруг епископ Отенский, недавний поклонник азартных игр, объявил это безнравственным, что обеспечило ему некоторую известность.

Он создал в Париже салон, по существу – общественный клуб, место дискуссий, обсуждения идей, посеянных французскими просветителями, и грядущих перемен (никто не сомневается, что они на пороге).

Высокий, стройный, с красивыми светлыми волосами, Талейран в эти годы пользовался огромным успехом у женщин. Он выработал такую походку, которая делала практически незаметной его хромоту. Среди его возлюбленных – известная актриса Доротея де Ренвель, затем графиня Аделаида де Флао, с которой была прочная связь, почти брак. У них даже родился сын.

Но Талейрану недостаточно было салона и бурной личной жизни. Ему хотелось общественного поприща. Он нашел его в 1789 году, когда обреченная французская монархия в последнем отчаянном стремлении что-то предпринять созвала Генеральные штаты. Он стал депутатом от духовенства. Начался короткий этап его, так сказать, революционной деятельности. Во всяком случае, он участвовал в написании Декларации прав человека и гражданина, и один из ее пунктов принят в его редакции.

Осенью 1789 года он выступил с предложением, невозможным для епископа, – о конфискации церковных имуществ. За это он был отлучен папой римским от церкви, что означало разрыв с верой и семьей. Это была его личная революция. Правда, есть версия, что он неплохо нажился на этом.

А в 1790 году он предложил устроить торжества по поводу первой годовщины падения Бастилии. В тот момент в нем пробудился позже не раз проявлявшийся режиссерский талант. Талейран сам участвовал в этом громадном действе и, несмотря на отлучение от церкви, отслужил мессу. А сразу после мессы отправился в игорный дом, где счастье в тот день было на его стороне: он выиграл очень много денег.

Правда, служа революции, Талейран не вполне отошел от монархизма. В 1791 году он направил две записки Людовику XVI, предлагая свои услуги несчастному королю, чья жизнь висела на волоске. Никаких действий не последовало, но эти записки потом сыграли в жизни Талейрана роковую роль.

Революция разгорелась. Благодаря сложившейся еще в годы существования салона дружбе с графом-революционером Оноре Мирабо Талейран после его смерти в 1791 году пришел ему на смену во главе дипломатического комитета. Это назначение он получил от революционного правительства. Он, можно сказать, участник Французской революции. И этот человек выдвинет в конце своей жизни, после поражения Наполеона, принцип восстановления всех законных государей Европы (принцип легитимизма) и будет служить последним французским монархам! Удивительное сочетание несочетаемого!

Революционная Франция была окружена врагами, против нее выступала коалиция европейских государств. Будучи главой дипломатического комитета, Талейран был направлен якобинцами в Англию с целью добиться или союза, или хотя бы нейтралитета по отношению к революционной Франции. Миссия не была триумфальной. Она не то чтобы провалилась – просто кончилась ничем.

И как раз в это время в Париже нашли записки Талейрана, которые он писал Людовику XVI. Нашли благодаря другой знаменитой находке – переписке Мирабо. В потайном сейфе Версальского дворца была обнаружена тайная переписка графа-революционера с королевским семейством. И там же – две записки Талейрана с предложением помощи Людовику XVI. Видимо, он писал их, когда не был уверен, что ему следует встать на сторону революции.

После обнаружения компрометирующих бумаг Талейран не мог вернуться во Францию. Революционное правительство включило его в список эмигрантов. Это означало, что на родине его ждет как минимум тюрьма. А может быть, и гильотина.

Талейран уехал в Америку и провел там более двух лет. Кстати, эту молодую страну он оценил очень верно – писал, что, когда она придет в Европу, ее влияние будет ни с чем не сопоставимо. Чем он занимался два года в Америке? Предпринимательством, как мы скажем сегодня. Он окунулся в куплю-продажу земли. Сделался среднего масштаба капиталистом. Но этого ему было недостаточно. Он хотел стать богатым. Очень богатым!

Тем временем друзья в Париже хлопотали за него. И когда в 1794 году якобинское революционное правительство рухнуло, он был прощен. Вернувшись, он стал поддерживать новую власть – Директорию. Это было циничное переходное правительство богачей, нажившихся на революции. Грубо говоря, эти люди прибрали к рукам все, что, на их взгляд, плохо лежало. Талейран твердо встал на их сторону.

Одна из возлюбленных Талейрана, известная писательница мадам де Сталь, сблизила его с членом правительства Полем Баррасом. И в 1797 году Талейран первый раз стал министром иностранных дел.

Значительно позже, после разрыва, оскорбленная мадам де Сталь заявляла, что за два года в этой должности Талейран получил в виде взяток 13,5 миллиона франков. Неизвестно, насколько точна эта цифра. Но он разбогател, найдя более надежный источник, чем азартные игры и торговля землей.

Чутье не подвело его и в дальнейшем. Талейран очень своевременно разглядел Наполеона Бонапарта. Когда считалось, что генерал Бонапарте отражает удары врагов и продолжает дело Французской революции, Талейран, с ним даже не встречавшийся, сказал о нем: «Какой человек наш Бонапарт! Ему еще нет 28 лет, а над его головой все виды славы: слава войны, слава мира, слава сдержанности, слава благородства, он имеет все!»

Лесть стала нормой в его отношениях с Бонапартом. Талейран льстил ему самому, называя его гением, льстил и угождал его жене Жозефине. Когда же Бонапарт оставил Жозефину, Талейран сватал ему других женщин.

В 1799 году Талейран снова министр иностранных дел и участвует в подготовке знаменитого переворота 18 брюмера – прихода Бонапарта к власти. Совершается первое крупное предательство – предан Баррас, который помог ему вернуться из Америки и назначил его министром.

Приспособляемость Талейрана была просто феноменальна. В 1802 году, уже будучи около Бонапарта, своевременно предложив ему стать первым консулом, Талейран писал ему: «Я скучаю без Вас, когда я Вас долго не вижу».

В 1802 году Талейран участвовал в подготовке конкордата с Римом о восстановлении во Франции католической религии. Этот священник-расстрига теперь, когда ситуация изменилась и правящие круги хотели вернуть страну в лоно церкви, готовил соглашение с римским папой. В благодарность папа Пий VII снял с него отлучение от церкви, более того – дал церковное освящение его браку.

В ходе революции Талейран снял с себя церковное облачение и объявил, что больше епископом не является. А потом захотел официально жениться. Он встретил единственную женщину, о которой сказал: «Я ее люблю». Это была некая госпожа Гран. Дочь чиновника, родилась в Индии. Отец – француз, служивший на датской таможне. Пятнадцати лет ее выдали замуж за старика, она сбежала от мужа в Англию, потом во Францию. Ее единственный капитал – немыслимая красота.

Эта женщина везде встречала покровителей, и с 1797 года она была любовницей Талейрана. Аристократические круги Франции оказались шокированы этим сожительством. Но за своего министра хлопотал сам Наполеон, и папа освятил брак Талейрана с этой безвестной женщиной, малообразованной и очень любившей деньги. Правда, супруги вскоре разъехались, а через несколько лет окончательно расстались. Госпожа Гран жила в Париже и умерла раньше бывшего мужа на несколько лет. Его это уже не волновало, хотя он и пережил что-то вроде любовного чувства.

Будучи рядом с Наполеоном Бонапартом, Талейран проявлял иногда излишнюю горделивость, вызывал раздражение, но в целом был полезен. В 1804 году он стал организатором убийства герцога Энгиенского – самого заметного в тот момент отпрыска королевского дома Бурбонов. Молодой, красивый, обаятельный офицер, он жил в Германии, заговоров не плел, вообще политикой не занимался. Его похитили, вывезли во Францию и практически без суда расстреляли во рву Венсенского замка. Именно Талейран толкал на это Наполеона, говоря, что герцог Энгиенский якобы готовил покушение на его жизнь. Это была абсолютная клевета. Убийство герцога Энгиенского Наполеон считал потом самым большим своим грехом.

Однако, став императором, Наполеон присвоил Талейрану титул обер-камергера, то есть еще больше приблизил его к себе. А в 1806 году передал ему в управление княжество Беневент в Италии, то есть сделал его князем (или принцем, в зависимости от перевода). Талейран оказался как бы в составе правящего королевского семейства. Выше подниматься было практически некуда.

Но к этому времени у него начались расхождения с Наполеоном. В мемуарах Талейран напишет о нем:

«Он взошел на трон, замаранный невинной кровью, которая была дорога Франции в силу древних и славных воспоминаний». Вот такой перевертыш. По мысли Талейрана, «вовремя предать – это не предать, а предвидеть». Он считал себя вовсе не предателем, а разумным, деловым человеком, который строит свою карьеру вопреки тому, что жизнь готова его обделить. В 1809 году Талейран ушел в отставку, вполне добровольно, как будто заранее ощутив предстоящее падение Наполеона. Когда французская армия потерпит поражение в России, Талейран скажет: «Это начало конца».

Он жил в Париже на очень широкую ногу. У него был громадный дом – 33 комнаты. Почти дворец. Там в 1814 году остановился император Александр I. Отставной Талейран, наблюдая крах Наполеона, установил связи с российскими властями. Он стал информатором – кем-то вроде тайного агента. У него были даже особые клички в переписке с русским двором.

Но и здесь вскоре началось охлаждение. Дело в том, что Талейран в довольно несветской манере попросил Александра I предоставить ему колоссальный заем – 1,5 миллиона франков, пообещав, что вернет при случае, когда сложатся благоприятные обстоятельства. Так с императорами не обращаются. Отношения с русским двором прекратились.

Тем не менее впереди у Талейрана оставалось несколько звездных часов.

В 1814 году произошла Реставрация Бурбонов. На престол взошел Людовик XVIII, брат казненного Людовика XVI.

Низвергнутый Наполеон говорил: «Я гибну от предательства. Талейран предал религию, Людовика XVI, Учредительное собрание, Директорию. Почему я его не расстрелял?» И во время знаменитых Ста дней Наполеона Талейран не перебежал обратно к своему былому хозяину: чувствовал, что это ненадолго, видел, что ничего не получится.

В 1815 году Талейран по поручению Людовика XVIII представлял потерпевшую поражение Францию на Венском конгрессе. Там он был замечен, потому что со страстью служил интересам Бурбонов. Он состязался с самим Меттернихом, австрийским министром иностранных дел, крупнейшим европейским дипломатом. Талейран хорошо понимал расстановку сил в Европе, разбирался в тонкостях международных отношений.

Во время Венского конгресса он еще раз показал себя как талантливый режиссер. По его предложению в годовщину казни Людовика XVI, 21 января, была устроена траурная церемония. А ведь в разгар карьеры Наполеона Бонапарта Талейран предлагал ему организовать праздник в тот же день и по тому же поводу!

В одном из соборов Вены был установлен громадный катафалк, по углам его – аллегорические статуи: скорбящая Франция и плачущая Европа. Хор из 250 человек исполнял реквием. Режиссерские способности Талейрана были просто исключительны.

Но Венский конгресс, где он так ярко показал себя, не стал началом нового взлета его карьеры. И хотя сразу после конгресса была введена должность премьер-министра Франции и Талейран занял ее, пробыл он на ней всего две недели. А потом на 15 лет оказался в отставке. Правящие монархические круги Франции использовали его в своих интересах на конгрессе, но все-таки не простили ему революционного прошлого.

Бурбоны умели платить за заслуги. Талейрану дали титул герцога Дино, наследственного пэра Франции. Он мог вращаться в свете, но уже не имел реальной власти. К тому же он был уже стар.

Но в 76 лет он снова на службе – после Июльской революции 1830 года, которая свергла Бурбонов, уже при Луи-Филиппе, представителе Орлеанской линии правящего дома Франции. Талейран – посланник Луи-Филиппа в Англии. Несмотря на преклонный возраст, он вполне справляется со своими обязанностями. И только через четыре года – в 80 лет – уходит в отставку.

В последние годы жизни он пишет мемуары. У него изящный слог и ироничный взгляд на вещи. Много шуток, немало тонких высказываний. Он умел высмеять человека. Впрочем, и сам был объектом насмешек. На одной из карикатур он изображен с шестью головами. У каждой – длинный язык, на котором написано, кому он служит: Директории, республике или монархии.

Незадолго до смерти Талейран успел покаяться перед церковью. Получил отпущение грехов. Он все время улаживал дела. И загробные тоже. Может быть, он полагал, что готовит свою дальнейшую карьеру в ином мире.

К нему приехал попрощаться король Луи-Филипп со своей сестрой, которая покровительствовала Талейрану. То есть его уход из жизни соответствовал всей предшествующей биографии. Все организовано, все продумано и сделано на самом высоком, аристократическом уровне.

Талейран говорил: «Я останусь в Истории, я останусь в памяти людей». При этом не уточнял, каким именно он останется. И остался – крупным дипломатом и великим предателем.

Максимилиан Робеспьер

Поэт террора

Чего только не пишут об этом человеке! Робеспьер – неподкупный герой. Робеспьер – кровавый злодей, который отправил на гильотину тысячи людей, включая своих друзей.

Он прожил всего 36 лет. Сделал за это время очень много. И был убежден, что поступает хорошо. Он говорил: «Террор есть не что иное, как быстрая, строгая и непреклонная справедливость; тем самым он является проявлением добродетели». Подумать только: он не просто не сожалел о злодействах – он объявлял их добродетелью!

В 1836 году в статье, посвященной Радищеву, А. С. Пушкин назвал Робеспьера «сентиментальным тигром». Эта оценка удивительно точна и глубока.

Максимилиан Робеспьер родился в 1758 году в небольшом, ничем не выдающемся французском провинциальном городке Аррасе. Происходил из судейского сословия. Вырос в благополучной патрицианской – так ее называли – семье, жившей торговлей и пользовавшейся уважением в городе. В семье было четверо детей, старший из которых – Мари Исидор Максимилиан. Мать была простого происхождения – дочь пивовара. А вот дед и прадед по отцовской линии подписывались иногда для солидности «де Робеспьер». Граница между дворянским и недворянским статусом во Франции на рубеже Нового времени стала уже размытой. Дворянство можно было купить. Но все-таки «де» по-прежнему звучало красиво. Пока не заработала гильотина.

До семи лет детство Робеспьера было безоблачным. Но потом умерла его мать, а отец – Франсуа Робеспьер – по невыясненным причинам покинул Францию, поселился в Германии, где и умер. Детей своих он больше не видел. Так при живом отце Максимилиан сделался круглым сиротой.

Он, старший, оказался, как и остальные трое детей, на попечении деда. И в ранней юности был одинок и беден. Что ему оставалось? Пробиваться самому. И он пробивался. В колледже Арраса он учился отлично. В 1769 году деду удалось отправить его, добившись для него стипендии, в Париж, в колледж Людовика Великого. Там готовили юношей для поступления на юридический факультет Сорбонны. Это означало хорошую карьеру. В предгрозовых тучах приближавшейся Французской революции юристы очень ценились. Многие из них, хорошо разбиравшиеся в том, что такое справедливость и несправедливость, пополнили ряды революционеров. Максимилиан всегда был отличником.

Юношеские увлечения Робеспьера – юриспруденция и литература. Он зачитывался трудами французских просветителей. Их читали все мыслящие люди эпохи. Но Робеспьер не просто читал – из Жан Жака Руссо, этого теоретика золотого века человечества, он сотворил себе кумира. Кстати, престарелый уже Руссо виделся с Робеспьером и был поражен его личностью.

Читал Робеспьер и кое-что из античной литературы и сам писал стихи, следуя, по словам историка А. З. Манфреда, «условной манерности сентиментализма».

Завершив обучение, Робеспьер вернулся к себе в провинцию и занялся адвокатской практикой. Защищал кого-то из обездоленных – вполне в духе Руссо. Одевался скромно, но со вкусом. Посвящал стихи дамам Арраса.

В 1789 году за литературные успехи, ум и эрудицию он был избран руководителем Академии Арраса. Это, конечно, не Академия наук в современном понимании, скорее интеллектуальный кружок.

Казалось бы, в этой обычной, скромной жизни не предвиделось никаких изменений. Но случилось неотвратимое – нечто вроде тайфуна, то, что называется революцией.

Во Франции она была неизбежна. Более 40 лет на троне оставался Людовик XV, чье правление было угнетающим, развратным и обернулось множеством неудач во внутренней и внешней политике. Попытки реформировать налоговую систему завершились крахом. Возник чудовищный контраст между бесновавшимся от богатства версальским двором и все углублявшейся нищетой основной массы населения. А между ними крепло, богатело сословие буржуазии, лишенное тех привилегий, которые почему-то достались бездельникам-аристократам.

Первые зарницы революции были заметны и в Аррасе. Собрались местные Штаты (со времен Средневековья – орган самоуправления), куда был избрал и Робеспьер. Это естественно. Он человек с парижским образованием, достойный, скромный, нормальный буржуа; в нем нет пока никаких признаков будущего пламенного революционера. Между прочим, он долго был противником смертной казни. Даже накануне решения Конвента о казни Людовика XVI Робеспьер колебался. Он не без оснований предполагал, что, когда слетит голова короля и рухнет сам институт монархии, новое сословие буржуазии станет еще страшнее. Ибо в духе учения Руссо он безоговорочно считал богатство подлостью. А достоинствами называл бедность и благородство. На этом черно-белом противопоставлении строилось все его мировидение.

Первые выступления Робеспьера в Штатах Арраса оказались совершенно неудачными. Голос у него был тихий, но неприятный. А ведь во Франции уже звучали раскаты мощного голоса Оноре Мирабо, этого революционера из аристократов. Уже оказывал магическое действие на публику обладавший поразительной внутренней энергией Жорж Дантон. И менее обаятельный Робеспьер впечатления своими первыми речами не произвел, хотя высказывался в пользу прогрессивных начинаний. Например, он поддерживал введение всеобщего избирательного права. Он знал великое наследие века Просвещения: труды Монтескье, Вольтера, Дидро, д’Аламбера, Руссо и других.

С такими идеями он прибыл в Париж как депутат Генеральных штатов от Арраса. Парламент был созван королем летом 1789 года в последней попытке остановить крах французской монархии. Институт Генеральных штатов существовал с 1302 года как опора, но и ограничитель королевской власти. Они не созывались на протяжении последних 175 лет. Теперь же они возродились как символ возможного парламентаризма.

С созывом Генеральных штатов связан замечательный эпизод, с которого началось их преображение в Конвент – высший орган управления революционной Франции. В традициях феодализма депутаты верхней палаты, аристократы, должны были входить во дворец через парадную дверь, а третье сословие – через черный ход. А ведь у некоторых из тех, кому надлежало пользоваться черным ходом, были в распоряжении огромные деньги. И эта последняя капля, кажущаяся мелочью, взорвала ситуацию. Депутаты от третьего сословия, пройдя через черный ход в отведенный им зал – зал для игры в мяч, объявили себя Национальным собранием.

Так началась Великая французская революция, и вместе с ней появился великий революционер Максимилиан Робеспьер. У него почти не было личной жизни. Зато была жизнь в революции и фанатичная вера в то, что прямо сейчас, прямо здесь, именно во Франции, свершится переход всего человечества к счастливому будущему. Он даже писал о том, что французы, благодаря революционным событиям, которые происходят в стране, идут впереди всего человечества.

14 июля 1789 года народ в очень пестром составе – от санкюлотов (городских бедняков) до представителей зажиточных слоев – штурмовал знаменитую королевскую тюрьму Бастилию, разнес ее и вышвырнул архивы, которые там находились, как символ крушения монархии.

Робеспьер во всем этом не участвовал. Он никогда не участвовал ни в одном конкретном революционном событии. Всегда о них только писал. Во время следующих народных выступлений он скрывался, опасаясь репрессий. Потом появлялись его записки и призывы двигаться дальше. И никто никогда его в этом не упрекнул. Баррикады – для тех, кто исполняет. А он мыслитель.

Очень скоро наступило время, когда его радикальные речи, даже произнесенные тихим голосом, стали привлекать внимание. Он вошел в состав Учредительного собрания, намеревавшегося учредить новую Францию. Здесь он оказался рядом с такими людьми, как Марат, Дантон, Сен-Жюст. Многие из них были гораздо ярче, чем он. Но и их недостатки, слабости, ошибки высвечивались ярче, чем у этого тихого, аскетичного, всегда последовательного Робеспьера.

Он придавал большое значение тому, что сегодня называют «имидж». Всегда один и тот же поношенный костюм подчеркивал его добродетельность. Эти черты внешнего аскетизма так узнаваемы в В. И. Ленине, который восхищался Робеспьером и во многом откровенно ему подражал.

Речи Робеспьера становились все более красочными, пестрели афористичными образами, не громогласными, но потрясающими по сути. Например:

«Во Франции остались лишь две партии: народ и его враги». Здесь уже видна основа будущего террора. Потому что все, кто не с нами, те против нас, – говорит бывший противник смертной казни. В конце концов, Робеспьер высказался за казнь Людовика XVI, состоявшуюся 21 января 1793 года.

Идея диктатуры восходила к Античности, прежде всего Древней Спарте и Древнему Риму. Было в ней и романтическое начало. Утверждалось, что в минуты перелома в жизни народа, в минуты великой опасности надо вводить временную диктатуру. Так считали якобинцы – те, кто вошли в революцию как члены клуба сторонников конституции и в ходе развития революционных событий превратились в радикальную политическую партию. Они начинали свою общественную деятельность членами некоего Бретонского клуба, который после переезда Учредительного собрания в Париже обосновался в зале бывшей библиотеки доминиканцев, которых во Франции называли якобинцами (jacobins).

Якобинцы устранили фельянов – сторонников конституционной монархии, уничтожили умеренных революционеров жирондистов и установили свой политический режим. Якобинская диктатура несводима к террору. Она сделала немало полезного для Франции и всей Европы: отменила феодальные пережитки; вводя максимумы цен и пытаясь раздать, а когда не получилось – продать часть земли крестьянам, ограничила спекуляцию на том, что люди хотят есть. Якобинцы приняли замечательную, последовательно демократическую Конституцию 1793 года. В ней были закреплены свобода слова, печати, шествий и многие другие. Конституции предшествовала Декларация прав человека и гражданина, в которой утверждалось:

«Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах. Общественные различия могут быть основаны только на общей пользе. Свобода состоит в праве делать все, что не вредит другому. Никто не должен быть тревожим за свои мнения, даже религиозные, лишь бы их проявление не нарушало общественного порядка, установленного законом».

Однако, приняв такую Конституцию, якобинцы поясняют: пока не время воплощать ее в жизнь. Феодальные монархи Европы хотят погасить Французскую революцию, начинается интервенция. Действие рождает противодействие. Создано 14 революционных армий. Они героически отражают нашествие извне. Но происходит нечто страшное. Если генерал революционной армии терпит поражение, ему отрубают голову без суда.

В известном якобинском документе «Декрет Национального конвента о врагах народа» от 10 июня 1794 года говорилось: «Революционный трибунал учрежден для того, чтобы наказывать врагов народа». И это всего через пять лет после Декларации прав человека и гражданина! Робеспьер был одним из авторов этого документа. Он и другие якобинцы – Луи-Антуан Сен-Жюст, Жорж Кутон, Филипп Франсуа Леба – были настоящими революционерами, в которых обязательна смесь героизма со злодейством. Диктатура не ставит перед собой задачи добиваться справедливости – справедливость откладывается на потом, она настанет в будущем золотом веке. Пока же надо покончить с врагами народа. Они перечислены, и это длинный список. Например, те, кто пытается «вызвать упадок духа народа», «развратить общественные нравы». Понятно, что обвинить в этом можно кого угодно. А «наказанием, установленным за все преступления, подлежащие ведению революционного трибунала, является смертная казнь».

В своих речах Робеспьер доказывал, что каждый гражданин обязан донести на врагов народа. У него есть такая фраза: «Основной добродетелью гражданина является недоверие». Он хотел загнать людей к счастью насильственно. Идея свободы мнений была отброшена. Революционная обстановка требовала революционного поведения. И Робеспьер стал символом этой суперреволюционности.

Он был политиком в полном смысле слова. Постепенно другие лидеры революции поддались ее соблазнам. Ведь она дала невиданные возможности: присвоить земли аристократов, продать их с колоссальной выгодой, нажиться на поставках оружия… В эти годы создавались состояния, которые прожили гораздо дольше, чем революция, и расцвели после нее.

А Робеспьера народ называл Неподкупным. В то время как, например, Дантон покупал поместья, властитель дум Робеспьер с августа 1791 года ютился в одной комнате деревянного флигеля при доме столяра Мориса Дюпле на улице Сент-Оноре. Весь Париж знал эту улицу, этого столяра, весь Париж знал, что Робеспьеру можно верить, именно он приведет к счастью.

Он дружил с сыном Мориса Дюпле Симоном, а дочь Дюпле, Элеонора – считалась невестой Робеспьера. Он прогуливался с этой прекрасной девушкой по улице Сент-Оноре, у всех на виду. Правда, брака он так и не заключил, несмотря на то что после революции оформление супружеских отношений было предельно упрощено. Наверное, он боялся обуржуазиться. Для него важно было вступить в брак после окончательной победы революции, уже в золотом царстве. Так он укреплял веру народа в счастливое будущее.

Робеспьер придумал поразительный способ сплотить нацию – учредить культ Верховного Существа. Еще раньше, когда некоторые его соратники предлагали атеистическую программу, у него хватило здравого смысла возражать: он понимал, что это оттолкнет народ. Теперь же он предложил культ нового Верховного Существа, которое якобы открыли французы и под эгидой которого они должны были повести за собой все народы мира. 8 июня 1793 года прошли пышные торжества. Оформлял их знаменитый художник Жак Луи Давид. Все было очень торжественно. Робеспьер – председатель Конвента – возглавлял процессию, в новом голубом фраке, с колосьями в руках. Прежде он вообще не носил фраков. Но в тот момент не боялся выглядеть смешным, веря, что объединит нацию, что все враги будут наконец отринуты и народ пойдет за ним.

Террор оставался, конечно, наиболее действенным способом борьбы с врагами. За полтора месяца 1793 года было вынесено 1285 смертных приговоров. У людей есть такое свойство: им всегда кажется, что репрессии касаются только тех, кто наверху, а простым гражданам ничего не грозит.

Тем не менее, когда террор разрастается, под гильотину идут все подряд.

В приговорах революционного трибунала стал применяться так называемый «принцип амальгамы». Амальгама, как известно, – сплав ртути с другими металлами. На совершенно формальных судебных заседаниях рассматривались дела целых групп людей. В группы объединялись те, кто, например, «пытался развращать нравы народа», и те, кому предъявлялось какое-либо уголовное обвинение. И вся группа получала приговор. А потом всех вместе казнили. Причем могли даже расстрелять из пушек.

Робеспьер шаг за шагом убирал конкурентов, демонстрируя умение маневрировать, потрясающую политическую гибкость. Жака Эбера и эбертистов – всех под нож. И сторонников Жоржа Дантона. Когда пламенного Дантона везли мимо дома Робеспьера на казнь, он прокричал: «Мы скоро встретимся, Максимилиан!» И был абсолютно прав.

Среди приговоренных оказался и Камилл Демулен – школьный друг Робеспьера, с которым они сидели за одной партой в колледже в Аррасе. Робеспьер был шафером на свадьбе Демулена. И вот Камилл в своей газете «Старый кордельер» высказал некоторые сомнения в необходимости террора. Для Робеспьера же террор сделался, видимо, чем-то вроде религии. И он отправил бывшего близкого друга на гильотину.

В последние недели жизни Робеспьер добился казни и тех, кто слева, и тех, кто справа. Оставшиеся сидели и дрожали, потому что он предлагал вновь усилить законы о применении террора. Так что заговор против Робеспьера – это воплощение ни с чем не сравнимого страха. После его казни враги сочинили злорадную эпитафию: «Прохожий, не печалься над моей судьбой. Ты был бы мертв, когда б я был живой». Потрясающе точно.

Все произошло 9–10 термидора 1794 года. Члены Конвента объединились перед лицом смерти. Они договорились не давать Робеспьеру высказаться. В шуме, суете его вместе с соратниками арестовали, как до этого случалось с его врагами. Он даже не понял, что такое может быть. Схваченные, якобинцы чуть не вырвались на свободу. Народ Парижа хотел их освободить. Любовь и уважение к Неподкупному все еще были велики. Но якобинцы не смогли этим воспользоваться. Они прекрасно умели говорить – но не действовать. А Робеспьер был лишен возможности произносить речи: случайная (или не вполне случайная) пуля раздробила ему челюсть.

Якобинцев казнили даже не по законам организованного ими террора, а просто без суда. Революция всегда развивается по логике гильотины.

Дантон

Между правосудием и революцией

Оценки роли Дантона в истории чрезвычайно противоречивы. Революция, в которой он прославился и проявил себя, была названа Лениным «Великой». Но французы ее великой не считают. Слишком очевидно, что главные преобразования во французском обществе достались слишком дорогой ценой. Французская революция конца XVIII века – прежде всего великая трагедия, так будет точнее. И в ней на первых ролях – Жорж Жак Дантон. Причем он был выдающимся, блестящим актером.

О нем и при жизни ходили противоречивые толки. Его называли благородным трибуном, циничным манипулятором, революционером и тайным монархистом, а также сторонником реформ и правосудия.

Слово «правосудие», правда, с обратным знаком, рефреном звучит в его жизни. Он один из основателей революционных трибуналов, один из организаторов террора… А это, безусловно – полная противоположность правосудию. Остается и множество безответных вопросов, некоторые из которых и сами по себе очень красноречивы, например, крал он революционные деньги или не крал? Брал взятки у всех подряд, начиная с короля, или не брал? Такой человек – этот Жорж Дантон – неординарный, броский. Одной краской его не окрасишь.

В великой драме, называемой Французская революция, роль Дантона вызывает такие же противоречивые чувства, как и оценка его личности. Он, сам великий мастер изречений, на пороге смерти совершенно правильно оценил себя, сказав палачу: «Покажи мою голову народу, после того, как она упадет с плеч, ибо она этого заслуживает». Он знал, что останется в истории, и не ошибся. Хотя начало его жизни этого не предвещало.

Родился он 26 октября 1759 года в маленьком, ничем не примечательном французском городке Арси-Сюр-Об, в Шампани. С годами он все больше любил это местечко, тихую речку Об, чудные, девственные леса, безмятежный покой. В последние годы своей жизни Дантон не ведал покоя, но в мечтах стремился к этой тихой родине. Его отец – судейский чиновник, род отца – крестьянский, из Шампани, многие поколения его предков были людьми с мозолистыми, узловатыми руками, тружениками. Чтобы получать здесь хорошие урожаи, нужно было трудиться в поте лица.

Отец очень рано умер, и у Жоржа Дантона появился отчим, мелкий буржуа, на полступеньки выше его отца по социальной лестнице. Мать, Мадлен Камюс, тоже из мелкобуржуазной семьи. Ее он нежно любил всю свою жизнь. Жорж Жак был четвертым ребенком в семье, и детство его не было ничем особым примечательно. Единственно, пожалуй, чем он отличался от всей деревенской ребятни, это большой физической силой и задиристым нравом. Жорж вырос богатырем, способным сразиться с быком и вепрем. Все лицо его было в шрамах и в следах от оспы, которой переболел в детстве. Он был на редкость некрасивым. Все его портреты и гравюры, созданные позже, приукрашивают его облик, но есть первоисточник – рисунок с натуры, сделанный великим Давидом[120]. На этом рисунке мы видим лицо отталкивающе уродливого человека. И, естественно, политические враги, называя Дантона чудовищем, имели в виду не только его нравственные качества. Прозвище «чудовище» к нему очень подходило – он был кряжистым, жилистым, с громовым голосом и изуродованным лицом.

Школу он еле окончил, учиться было неинтересно. Самообразованием он займется потом и преуспеет, а тогда, в 1771 году, его отдали в духовную семинарию города Труа. И это понятно. Для того, чтобы сделать карьеру, четвертому сыну мелкого буржуа в Королевстве Франция нужно было или пойти в армию, или встать на путь служения Богу. Выбор небольшой. Ему очень не нравилось в духовной семинарии. Не то чтобы он был как-то особенно антиклерикален, но «попы всяческие меня раздражают, что протестантские, что католические», – говорил он впоследствии. Не нравился ему и культ некоего высшего существа, который насаждали деятели Французской революции, он был против всяческих культов и ритуалов.

И через год ему удалось вырваться из семинарии, добившись перевода в колледж более светский. Там он занялся античным красноречием и изучением жизни таких мыслителей, как Тит Ливий[121] и Плутарх[122]. Потом ему очень пригодились эти знания, особенно приемы великой античной риторики.

Во время революции сложился культ ораторского искусства. Речи Дантона обращали на себя внимание, тем более что был он одним из самых видных людей революции. А они все тогда старались превзойти друг друга. Вообще внешне революция выглядела как непрерывное состязание ораторов. Если бы не горы погибших, все было бы так безобидно! А главари революции оставались ораторами до последнего шага своей жизни. Уже ступив на плаху, они произносили яркие речи и сорили афоризмами!

Словесный портрет Дантона оставил известный французский историк Мишле[123]: «Страшное лицо циклопа, жестоко изрытое оспой, напоминало лица из деревенских глухих углов, напоминало лукавых земляков добряка Ла Фонтена»[124].

Скажу, кстати, что читать сегодня книги советского времени, посвященные Дантону, и Французской революции в целом, трудно без слез, настолько они далеки от реальных событий и их героев. Кроме А. П. Левандовского и А. З. Манфреда, которых читать можно и нужно, все остальные авторы произносят заклинания, восхваляют якобинцев, обязательно стараются «пнуть» Дантона за то, что хотел остановить революцию! Именно за то, за что стоило бы его воспеть…

Итак, колледж кое-как закончен. Как все одаренные провинциальные люди из третьего сословия, Дантон отправился завоевывать Париж. И скоро зазвучит клич «аристократов – на фонарь!». Но тогда Дантон еще не был революционером, он просто хотел сделать буржуазную карьеру.

В Париже в Королевской прокуратуре ему предложили должность переписчика бумаг, но он сразу проявил свой характер, страшно возмутившись:

«Что?! Я появился в Париже не для того, чтобы переписывать бумаги». Интересно, что нанимателю его заявление понравилось. «Люблю наглецов!» – сказал он и взял Дантона к себе на службу чуть более почетную, чем переписывание бумаг.

Очень скоро Жорж понимает, что надо серьезно заняться самообразованием, потому что он – неуч, невежда, и здесь, в Париже, это особенно заметно. Все свободное время он отдает чтению. Его любимыми авторами становятся Монтескье, Руссо и особенно Дидро. Он штудирует знаменитую «Энциклопедию»[125], увлекается блестящими французскими литераторами своей эпохи Корнелем и Мольером, зачитывается Шекспиром. То есть ваяет себя, создает, строит. Но… без университетского диплома настоящую карьеру не сделаешь. Он уезжает в Реймс, откуда подозрительно быстро возвращается уже с вожделенной бумагой. Удивительно, как, в сущности, мало меняется мир! Сегодня «свои университеты» можно пройти даже легче, чем тогда, не надо ездить в Реймс.

После возвращения он ощущает себя уже в ином качестве и решает изменить свою фамилию, теперь он – д’Антон. Приставка «д», которая пишется через апостроф, означает «я – из дворян». Хотя понятно, что никаких оснований для такого заявления у Дантона не было. Если бы он знал, какую роль ему предстоит играть в революции, наверное, он этого бы не сделал. Но революция еще не грянула.

Итак, Жорж Дантон возвращается в Париж и ведет себя очень буржуазно, ничто не предвещает его скорой мимикрии. Даже представить себе невозможно, что этот человек станет одним из вождей грядущей революции. Он очень осмотрительно, выгодно женится. Его жена Изабель – дочь состоятельного владельца ресторана, совсем небедного человека. При этом – брак по любви, она ему нравится, очень мила, хороша собой. И отличное приданое! К тому же у тестя можно занять большие деньги. Для чего? Чтобы приобрести хорошую должность. Должности продавались легально, это была нормальная практика. Так он стал адвокатом при королевских советах. Чем не буржуа? Что такое королевские советы? Какую стезю он избрал буквально накануне штурма Бастилии? Он помогает консультациями, готовит документы по имущественным вопросам. К нему обращаются буржуа, которые желают закрепить свою собственность, аристократы – чтобы подтвердить свои наследственные права или выиграть что-то в судебном деле. То есть, избрав эту должность, он оказался на страже режима. Принимая на себя новые обязательства, Дантон произнес традиционную адвокатскую речь, тему он сформулировал так: «О политическом и моральном положении страны в отношении к правосудию». Речь завершалась такими словами: «Горе тем, кто провоцирует революцию. Горе тем, кто ее делает». Тогда даже в страшном сне ему не могло присниться, что это о себе говорил он в своей речи.

Ему 28 лет. Молодой, энергичный, полный планов и вполне счастливый, удовлетворенный жизнью. Все сломалось 14 июля 1789 года, в день штурма Бастилии.

Будучи подростком, он мечтал посмотреть на коронацию Людовика XVI, юного короля, на которого вся Франция сначала возлагала большие надежды. «Вот придет к власти молодой Людовик на смену старому и дряхлому, и все будет хорошо» – так думали многие. Он отправился в Реймс со своими приятелями, чтобы увидеть хоть краем глаза это чудесное действие, которое превращало человека вполне обычного в короля, существо божественное. И вдруг – штурм Бастилии. Народ в ярости крушит символ королевского абсолютизма.

В Париже, в районе, где живет Дантон, его замечают и избирают в народную гвардию, которая формируется в помощь революции. И вот он уже капитан отряда. Конечно, страшно видеть революцию – сломалась жизнь, рухнула эпоха, он отдает себе в этом отчет, но… он хочет быть там, где это происходит, хочет стать участником судьбоносных событий.

И очень скоро он заговорит на языке революции, а не на языке юриста, стоящего на страже закона. Нет, теперь все по-другому. Он вступает в якобинский клуб[126], избирается депутатом Коммуны. Надо сказать, что он с удовольствием обретает себя в ином качестве. Ему нравится активная позиция в жизни и собственная роль, которую он оценивает очень высоко, ибо считает себя способным решать судьбы людей и страны. Он искренне верит, что в этой революции родится другая Франция, которая ему, Дантону, умному, способному, умеющему в этой жизни продвигаться, подойдет больше, чем нынешняя. Он впал в это обольщение. И дальше вся его жизнь стала неотделима от основных этапов знаменитой и страшной драмы.

17 июля 1791 года произошло знаменательнейшее событие – массовое выступление народа на Марсовом поле. К революции примкнули поначалу и знатные люди, например граф Мирабо, генерал Лафайет, ставший командующим революционными войсками. И именно Лафайет отдает приказ расстрелять мирную манифестацию. Почему? В революции всем хочется всего и сразу. Почему мы не богатеем, а наоборот, наступает голод? Почему враги со всех сторон обступают революционную Францию? Хотим, чтобы все было, как сказано в гимне, – «кто был ничем – тот станет всем». Вот настроения, требования народных масс. И Лафайет приказывает расстрелять мирное шествие.

Дантона в этом шествии не было. Есть версия, что он был в Англии и вел переговоры с теми, кто впоследствии будет пытаться приостановить революцию. Но, вернувшись, он снова включается в революционную деятельность. Его избирают заместителем прокурора Коммуны. В это время Людовик XVI «играет» с революцией в безнадежную игру, заявляет, например, что станет гарантом новой революционной конституции… Эти заявления смехотворны, однако Дантон все еще возлагает надежды на королевскую власть. В сущности, он монархист. Интересно, что его соратники всегда подозревали, что это именно так, несмотря на всю его кипучую и страстную революционную демагогию. Хотя и заявлял он постоянно – «я имел счастье родиться не в среде привилегированных», его мечтой было оказаться как раз в этой среде, но раз уж не довелось, то лучше всего заявить, что «не больно-то хотелось». Высокого мнения о себе был этот человек. Вот что он писал: «Я сохранил всю свою природную силу, создал сам свое общественное положение, не переставая при этом доказывать, как в частной жизни, так и в избранной мною профессии, что я умело соединяю хладнокровие и разум с душевным жаром и твердостью характера». И это мнение он словно внушал окружающим. Из заместителя прокурора он становится министром юстиции революционного правительства. Трагический поворот судьбы, но он так этого и не понял.

Быть министром юстиции, заведовать правосудием в революционную пору, в эпоху беззакония – что может быть трагичнее и страшнее? Неудобства своего положения он скоро, однако, ощутит. Дело в том, что гаранта конституции из короля не получилось, дни Людовика были сочтены, близилась его казнь. Для Дантона это огромное испытание, он не хочет казни короля, внутренне не может ее допустить, но до обморока боится заявить об этом. Да и протестовать невозможно, иначе угодишь на гильотину. Он занимает очень неопределенную позицию, медлит, выжидает.

А пока он, министр юстиции, становится инициатором одного важнейшего и демократичнейшего закона – отмены имущественного ценза при выборах. Согласно новому постановлению, все мужское население страны, достигшее определенного возраста, имело возможность выражать свое мнение. До этого существовал строжайший имущественный ценз, принятый жирондистами[127] на первом этапе Французской революции. Это был разумный шаг, хотя и в революционном направлении.

Однако именно в это время пошла молва о том, что Дантон берет взятки. Он покупает в родном Арси замок и несколько домов. Откуда у него деньги? Когда Дантону были предъявлены официальные обвинения, а это случилось перед самым его падением, он ответил весьма художественно: «Я продавался не фактически. Я, люди моего покроя неоценимы, их нельзя купить».

Есть разнообразные версии, откуда у него взялись деньги. Самое простое объяснение – он брал взятки от английского правительства и от французских роялистов. Есть более сложное – якобы при расходовании средств революционного государства кое-что уходило через министерство юстиции на секретные нужды революции. А за этим могло скрываться все что угодно. Но есть и еще одна версия, на мой взгляд, самая подходящая и здравая. Дантон брал деньги у тех, кто хотел подкупить его, привлечь на свою сторону в качестве союзника. Деньги-то он брал, но не выполнял до конца то, что обещал, не становился послушным орудием тех, кто давал взятку. Короче говоря, оставался при этом Дантоном. Он мог сказать о себе: «Я беру деньги, но это не значит, что я куплен». Более определенных ответов на вопрос, откуда у него эти колоссальные суммы, не существует.

Он совершал покупки совершенно открыто, переписывая приобретаемое имущество на имя какого-то родственника, сестры например. Известные по любым временам приемы! Чтобы доказать, что это ложь, подлог, нужны были специальные комиссии, тщательные расследования. В то время, конечно, было не до разбирательств. И те сторонники Дантона, которые указывали на отсутствие документов, подтверждающих его взяточничество, были абсолютно правы. Таких документов не было. Но правда и то, что деньги у него, человека совсем небогатого, появились огромные.

Сделаем еще один шаг в сторону и посмотрим на Жоржа Дантона в обыденной жизни. У него умирает любимая жена, Изабель, мать его троих детей. А Дантон в это время ездит по Франции, помогает в наборе армии. Опоздав дня на четыре на похороны, он приказал эксгумировать тело супруги, порыдал над ним, а через три неполных месяца женился на новой красавице. Вот и вся любовь!

Девушка была необычайно хороша собой, и Дантон потерял голову. Причем сложность была в том, что его возлюбленная ненавидела революцию. Более того – она не любила Дантона. Но отказать всемогущему министру юстиции, который без всяких затруднений может послать на плаху всю ее семью, было невозможно. И она поставила ему, казалось бы, невыполнимое условие – исповедаться перед не присягнувшим революции священником. Таких священников не было, их всех казнили, поэтому она была совершенно уверена – она не станет его женой, к счастью для себя, никогда.

Увы, она недооценила Дантона. Он с помощью тайной полиции находит такого священника, приглашает его к себе в дом, исповедуется ему и получает благословение – он, неверующий! – на брак. Любовь! Крепкий человек Жорж Дантон! Достаточно было одного доноса Робеспьеру, и голова Дантона слетела бы с плеч. Он это знал, но был отчаянно смел.

Смелость его не ограничивалась делами личными. И в своей общественной, революционной деятельности он, человек порывистый, эмоциональный, проявлял недюжинную смелость и изворотливость, пытаясь примирить правосудие и революцию. Это было очень опасно. 1792 год, он министр юстиции. Идет борьба между умеренным крылом революции и крайними. В данный момент крайние – это оголтелые якобинцы. Но несмотря ни на что Дантон обращается к народу: «Вы сделали то, что нужно, теперь остановитесь! Остановитесь! Восстание кончилось, начался Закон. И я – ваш защитник, я являюсь его олицетворением. Вас никто не тронет. Я, министр юстиции, отвечаю за все».

Конечно, эту страшную, ожесточенную схватку, с каждым днем только усиливающуюся, остановить было невозможно, и взывать к народу было наивно. Верил ли он в свои призывы? Он хотел верить и хотел остановить эту машину смерти – это главное.

В 1792 году Париж оказался в кольце врагов. Прусская армия наступает, она уже рядом. Англия и антифранцузская Испания ее поддерживают. Родина в опасности. Что предлагает Дантон? Что предпринимает? Две совершенно противоположных меры. Он произносит речь, которая осталась в истории и обессмертила его имя. «Смелость, смелость и еще раз смелость, – говорит он, – и Франция будет спасена. Всем встать стеной вокруг Парижа и защитить его». Это лозунг человека страстного, неравнодушного, отчаянно любящего родину и боящегося ее потерять. Но тут же как министр юстиции, он обещает смертную казнь всем, кто уклонится от участия в обороне. Всем и сразу. И вот тут начинаются массовые казни без всякого суда. Говорят, было казнено до полутора тысяч человек. И это означало, что в стране напрочь отсутствовал закон, вообще не было никакой юстиции, правосудия. А министр юстиции стал главой революционной толпы, трибуном, глашатаем. Только сейчас Дантон понял, что, оказывается, совсем не желая того, он выбрал сторону баррикад. Раньше он еще надеялся, что «чаша сия» его минует, он не был внутренне готов встать на сторону толпы, он никогда не был ее частью и ей не принадлежал. И действия его были вынужденными, они руководили Дантоном, а не он ими. Таковы законы игры, коль скоро ты взялся играть.

А толпа, эта страшная толпа, на чьей стороне Дантон так неожиданно оказался, все толкала и толкала революцию вперед, не желая останавливаться. Народные массы требовали, диктовали условия. Хотя кое-что уже было сделано: введены ограничения цен на хлеб, отменен имущественный ценз при выборах, но машина была запущена, и остановить ее бешеное движение разумными мерами уже невозможно.

Дантон никогда не являлся вождем народных масс или вождем так называемых «бешеных». Наоборот, в 1793 году, на пороге якобинской диктатуры, он получает новое прозвище – «Снисходительный». Прозвище оскорбительное для того времени, более того – смертельно опасное. Потому что – к чему он снисходителен? Ах, он и его сторонники против казни жирондистов? Против того, чтобы гильотина стучала непрерывно? Они хотят пауз в этом изумительном звуке? Значит – контрреволюционеры, лютые враги, и путь их на гильотину.

На самом деле Дантону были близки жирондисты – Бриссо, Вернье, Кондорсе, люди умные, образованные и уравновешенные. Но они в заточении, их вот-вот казнят. А по сравнению с Робеспьером, Маратом, Сен-Жюстом, Дантон слишком буржуазен. И действительно, зачем Робеспьеру, этому провинциальному адвокату со склонностью к аскетизму, так поразительно похожему на Владимира Ленина, человека тоже на редкость скромного, всю жизнь проходившего в знаменитой жилетке, ну зачем ему дворцы? Людям такой породы нужно другое. Они получают высшее наслаждение от богатства иного свойства. Власть, неограниченная, абсолютная, возможность распоряжаться жизнями сотен, тысяч, а лучше миллионов людей – вот к чему они стремятся с великим упорством, отрешенностью и талантом, и ничто не может остановить их в грозном напоре. Такие добиваются своего всегда, и им неважно, какова цена победы. А Дантон в последние дни своей жизни говорил:

«Мне больше нравится быть гильотинированным, чем гильотинировать других». С таким революцию не сделаешь, он слаб, он «Снисходительный».

Но в 1793 году у них еще альянс, у революции «три головы» – Дантон, Марат и Робеспьер. Марата убивает Шарлотта Корде, подосланная жирондистами. Дантон защищал в свое время Марата, не дал арестовать его в самом начале революции. Робеспьер при первых нападках на Дантона защитил его. Почему? Потому, что в ту минуту ему нужен был Дантон, его жар, чтобы бороться против Эбера и «бешеных», чтобы покончить с ними, срубить им головы. А друзья Дантона и он сам тогда не страшили Робеспьера, они были людьми умеренными, по его-то мнению, просто слабыми, не годными для революции.

Однако время стремительно меняло черты на скорбном лике революции. Вот уже и Дантон Робеспьеру не нужен. Зачем? Делить власть? Но разделенная власть – власть не полная. Занавес вот-вот опустится. Друзья предлагают Дантону бежать, он отказывается. Он до самой последней минуты не верит, что Робеспьер осмелится его арестовать, что якобинцы решатся судить его. Робеспьер осмелился. Интересно, что на суде, который конечно, был не настоящим судом, а инсценировкой, как это бывает во времена беззакония, Дантон пытался представить себя решительным революционером, не знающим сомнений. Вот что он говорил перед самым падением занавеса: «Я заговорщик. Мое имя причастно ко всем актам революции – к восстанию, революционной армии, революционным комитетам, Комитету общественного спасения, наконец, к этому трибуналу. Я сам обрек себя на смерть и я – умеренный?!» Был ли он откровенен, искренен до конца или хотел спасти себя, убеждая своих мучителей в том, что было правдой лишь наполовину? Этого уже никогда не узнать. Когда его вели на казнь, он пытался поднять толпу: ругался, кричал, предавал всех проклятиям. Этот человек проявил редкую силу духа и на плахе. Приговоренных было 15 человек. Его казнили последним, пятнадцатым, он слышал, как 14 раз падал нож гильотины, и видел, как отлетали головы всех его друзей. Дантон сохранял полное самообладание. Перед казнью он хотел поцеловать своего друга, Камилла Демулена, палач сказал: «Запрещено», на что Дантон ответил: «Смешной человек! Кто запретит нашим головам поцеловаться через несколько секунд в корзине?»

Когда его везли мимо дома Робеспьера, он крикнул: «Я жду тебя! Мы скоро встретимся!» Так оно и случилось. Они встретились очень скоро, меньше чем через четыре месяца, причем Робеспьер был казнен уже без всякого суда.

Отто фон Бисмарк

Враг революций

Когда думаешь о таком заметном человеке, как Отто Эдуард Леопольд фон Бисмарк-Шенхаузен, князь и герцог Лауэнбургский, часто кажется, что он так и родился на белый свет с седыми усами и грозным взглядом. А между тем у него была, как и у всех, своя биография: детство, юность… И в начале жизни он совершенно не был похож на будущего железного рейхсканцлера и создателя Второго рейха, второй Германской империи, того, кто объединил Германию «железом и кровью».

Его отец – прусский землевладелец Фердинанд фон Бисмарк. Бисмарки владели землями в Пруссии с XIV века. Они были потомками рыцарей, завоевателей прибалтийских земель к востоку от Эльбы. Однако свое генеалогическое древо они пытались несколько удлинить, доведя его до Карла Великого, то есть до IX века.

Бисмарки принадлежали к сословию юнкеров. Надо сказать, что юнкерство – совершенно особенная социальная категория в Германии. Изначально слово «юнкер» означает «молодой дворянин». Юнкеры – это крупные землевладельцы восточных и центральных провинций Пруссии. Сословие сформировалось к XVI веку в результате знаменитого процесса – «Дранг нах остен», завоевательного движения Германии на восток, в земли балтских и славянских народов. Прусское крепостничество – так называемое «второе издание крепостничества» – славилось особой жестокостью. К примеру, барщина, которую отрабатывали крестьяне на господских землях, даже в XVIII веке доходила до 5–6 дней в неделю!

Но уже в следующем столетии этот процесс смягчается, юнкерство выходит на простор капиталистического производства. В начале XIX века начался выкуп крестьянских повинностей – то, что В. И. Ленин назвал потом «прусским путем развития капитализма», то есть медленная, постепенная трансформация позднефеодальных порядков в раннекапиталистические. Юнкерство Нового времени – это обуржуазившиеся помещики Германии. И семейство Бисмарков – классика юнкерства. Они разводили в своем поместье овец и продавали шерсть. Причем они были так богаты, чтобы не принимать личного участия в производстве. Им только порой приходилось контролировать продажу шерсти на рынке, что, конечно, задевало их дворянское достоинство. Бисмарк потом всю оставшуюся жизнь боролся за то, чтобы его фамилия писалась с дворянской приставкой «фон».

О Фердинанде фон Бисмарке было известно, что однажды, когда ему было двенадцать лет, с ним разговаривал прусский король Фридрих II Великий. Что сказал король мальчику – неизвестно. Но этот эпизод в семье очень часто вспоминали.

Мать – Вильгельмина фон Бисмарк – была более знатного происхождения: семья ее принадлежала к высшему германскому чиновничеству. Она рано лишилась родителей, но их высокое положение позволило ей пристроиться в королевском дворце. Королева Луиза, отличавшаяся большим милосердием, пожалела сироту, и девочка некоторое время жила при дворе. Будучи умной молодой особой, она со временем стала замечать, что ее положение выглядит двусмысленным – то ли няня при королевских детях, то ли просто приживалка. Ей это не понравилось, и она удалилась.

Надо сказать, что семейная жизнь Бисмарков до появления Отто складывалась не очень легко. Два первенца, мальчики, умерли в младенчестве. Третий сын, Бернгард, был слаб здоровьем, и все время казалось, что он тоже долго не проживет (тем не менее жизнь его оказалась довольно долгой). Отцу Отто было уже 43 года, а матери 25 лет, когда он родился. Это произошло в поместье Шенхаузен, к западу от Берлина. По случаю рождения ребенка отец дал в газету очень занятное объявление: «Настоящим имею честь известить моих друзей о том, что моя жена вчера благополучно разрешилась от бремени сыном. И почтительнейше прошу их не утруждать себя принесением мне личных поздравлений». В этом поступке отца проявилась сдержанность, передавшаяся потом и младшему сыну.

На Отто – здорового мальчика, наследника, были возложены все надежды семьи, поэтому родители очень заботились о его образовании и карьере. В соответствии с модными идеями развития личности в ребенке его отдали в берлинскую школу Пламана, где в основу воспитания были положены принципы итальянского педагога Песталоцци. Но Отто не нравилось там учиться, к тому же у него не складывались отношения с товарищами по учебе. Сохранился его портрет времен обучения в школе Пламана, когда ему было примерно 12 лет. Один французский исследователь, говоря о выражении лица на портрете, сравнивает Отто с лисенком, посаженным в клетку и уверенным, что он вырвется оттуда. И можно сказать, что он вырвался.

В 12 лет он по инициативе матери перешел в гимназию с гуманитарным уклоном. (Мать рассчитывала на его блестящую карьеру, но не дожила до триумфа своего сына.) Новая гимназия тоже находилась в Берлине и называлась «У серого монастыря». Там преподавалась античная история, которую Бисмарк изучал весьма охотно. Увлекался он также произведениями Гёте, Шиллера, блестяще выучил французский язык, не особенно модный тогда в Германии, поскольку Франция рассматривалась как главный враг Пруссии. В национальной памяти еще были свежи воспоминания об унижении, которое принесли стране войны с Наполеоном.

В 1832 году Отто Бисмарк поступил в Университет Георга Августа в Геттингене, чтобы изучать право. Геттингенский университет, основанный в 1737 году, относительно молодой по сравнению с древними университетами Франции и Италии, был знаменит на всю Европу. Он стал центром культурного и национально-патриотического движения в Германии. Здесь работали такие крупные ученые, как математик Карл Гаусс, филологи братья Я. и В. Гримм и другие. Сюда тянулась либерально настроенная молодежь всей Европы. Большая концентрация политически активной молодежи приводила к тому, что нередко именно здесь случались студенческие волнения.

Но Отто Бисмарк всегда последовательно ненавидел любое вольнодумство. Он был сторонником консервативного поведения и преданного служения монархии – единственно возможной форме правления. Перспективу развития государства он видел в дисциплине, военной силе и, что не менее важно, в мудрой дипломатии.

В те годы Германия была разобщена. В результате долгого и своеобразного исторического пути она с 962 года, когда Оттон I был провозглашен императором, существовала формально как единая Империя. Но отдельные части этой Империи, княжества, были фактически независимы. И идея Бисмарка заключалась в том, что надо теперь, в новую эпоху, создать более жесткую централизованную политическую систему, причем обязательно под эгидой Пруссии.

Бисмарку было не очень просто жить и учиться среди геттингенских вольнодумцев. Высокий, рыжий, не отличавшийся красотой, экстравагантный, он всегда ходил с железной тростью в руке. Он всячески подчеркивал свои далеко не либеральные взгляды и требовал, чтобы окружающие не забывали, что он – Отто фон Бисмарк! Многим это не нравилось. И через месяц после поступления в университет у него случилась первая дуэль. Первая, но не последняя. В течение следующих 9 месяцев этот молодой задира, агрессивно отстаивавший свою правоту, участвовал в 24 дуэлях. Самолюбивый, даже горделивый, он со временем жестоко поплатился за эти свои качества. Но университет он окончил не впустую, защитив диссертацию по философии и политэкономии. Бисмарк не окончил Геттингенский университет – жизнь на широкую ногу оказалась обременительной для его кармана. Под угрозой ареста со стороны университетских властей он покинул город. Целый год он числился в Новом столичном университете Берлина, где и защитил диссертацию по философии и политической экономии.

На заре своей биографии Бисмарк, прежде чем начать блистательную карьеру, прошел естественные ступени юношеского роста. Он немало веселился, кутил и повесничал. Бретерство, потом гульба и увлечения женщинами – все это были этапы самоутверждения. Ему непременно надо было убедиться, что он преуспел во всем. Светский лев и поклонник женщин, он переехал в Аахен, модный курорт, где на концерты и веселые вечера он тратил больше денег, чем имел. Личная дисциплина его пока не очень строга, и светская жизнь кружит ему голову. Так, например, он обручился с одной юной англичанкой, дочерью священника Изабеллой Лорейн-Смит. По случаю этого события он просто бросил службу – без всякой уважительной причины не вышел из отпуска. Тем не менее помолвка была расстроена.

До 1846 года Бисмарк не находится на регулярной службе. Он недолго побыл мелким чиновником, но быстро и с удовольствием отказался от этого занятия. «Моя гордость требует от меня повелевать, а не исполнять чужие приказы» – вот каковы были его запросы.

Он решил стать помещиком, как отец, вернулся домой и возобновил свою разгульную жизнь на широкую ногу. Объектом его непрерывного интереса стали крестьянские дочери. Друзья Бисмарка говорили, что в этом он явно не знает меры.

Наконец в 1845 году он обручился с очень привлекательной, знатной и разумной женщиной – Иоганной фон Путткамер. Скорее всего, для Бисмарка большое значение имело пресловутое «фон», которым обладала Иоганна. Родители невесты сомневались в правильности такого брака, ибо за Бисмарком уже закрепилась определенная репутация. Отто пришлось поехать к отцу избранницы и постараться с помощью своего изворотливого ума доказать, что он лучше своей репутации. Обручение состоялось, а в 1847 году Отто и Иоганна сочетались браком. Семейная жизнь и рождение двух сыновей возымели свое действие – Бисмарк образумился. Это был брак по расчету, но он оказался очень удачным.

Полагая, что удел мелких клерков, терпеливо ползущих со ступенечки на ступенечку, не для него, Бисмарк готов был отправиться на военную службу. Карьерную удачу ему принесла сама историческая ситуация конца 1840-х годов, когда, по выражению К. Маркса и Ф. Энгельса, по Европе бродил «призрак коммунизма». Правда, они думали о революции пролетарской, а случилась революция буржуазная. Западная Европа клокотала. Не было ни одной страны, не затронутой хоть сколько-нибудь этим брожением умов. На повестке дня стояли вопросы совершенствования государственного правления, умиротворения низов общества, успокоения уже заявившего о себе рабочего класса. Начался созыв почти забытых сословных представительств, шел поиск выхода из кризиса, путей предотвращения революции. Хотя предотвратить революции, как правило, никому не удавалось.

По поводу революции Бисмарк высказался умно и афористично: «Подготавливают революцию гении, осуществляют революцию фанатики, а плодами ее пользуются проходимцы». Его неприязнь к революциям, его убеждение в том, что их деструктивные последствия всегда больше конструктивных, со временем ярко подтвердилось. Но надо помнить, что он противопоставлял революциям милитаризм и унитарную монархическую систему, что тоже далеко от гуманистического идеала.

В 1846 году Бисмарк избирается депутатом от дворянства в ландтаг в Мересбурге, в 1847 году – он депутат соединенного заседания ландтагов в Берлине. Он участвует в спорах о том, как жить Германии, как ей выйти из кризиса, как не допустить, чтобы уже прогремевшие выступления рабочего класса стали гибельными для государства. Бисмарк ничуть не скрывает своих ультрамонархических взглядов, которые непопулярны и даже опасны в революционный момент.

После революционных бурь в 1862 году Бисмарка приметил король Вильгельм I, который затем в 1871 году стал германским императором. Понимая, что столь радикальному монархисту лучше на время уйти с политической арены, он в 1859 году направил его посланником в Петербург. При российском императорском дворе Бисмарка воспринимали как исключительно умного человека. Самые дальновидные русские дипломаты вели с ним разговоры о развитии Европы.

Через три года он покинул Петербург, увозя на пальце кольцо с надписью, состоявшей из единственного слова – «Ничего». Так Бисмарк понял русскую натуру. Позже он прославится тем, что выскажет мысль о нецелесообразности и опасности войны с Россией: «Нерушимая Империя русской нации, сильная своим климатом, своими пустынями и своей неприхотливостью, потерпев поражение, осталась бы нашим природным и жаждущим реванша врагом. Точно так же, как нынешняя Франция. Разгром целой национальности, даже более слабой, польской, не удался великим державам и за сто лет. Мы поступим лучше всего, если будем обходиться с русской нацией как с изначально данной опасностью, против которой мы держим защитные дамбы». Бисмарк, разумеется, не был другом России. Просто он достаточно трезво смотрел на вещи и предупреждал об опасности конфликта с этой огромной и малопонятной страной. Возвратившись к политической карьере, получив предложенный Вильгельмом I пост премьер-министра Пруссии, он в 1862 году публично заявил: «Великие вопросы разрешаются не речами и большинствами, а железом и кровью». И приступил к реализации программы объединения Германии – именно железом и кровью.

Бисмарк видел свою задачу в том, чтобы объединить более тридцати герцогств и княжеств раздробленной Германии. Рыхлая политическая структура, внутри которой постоянно усиливалась автономия частей, не соответствовала требованиям времени, которое было ознаменовано жесточайшей капиталистической конкуренцией и захватом колоний. Германия уже стала жертвой кровопролитной Тридцатилетней войны 1618–1648 годов, когда она лишилась больших территорий именно потому, что не имела сильной центральной власти.

Практически ни одно явление в истории нельзя окрасить исключительно в светлые или темные тона. Отсутствие жесткой централизации не всегда зло. У этого процесса есть и оборотная сторона. К примеру, в Германии не было такого крайнего абсолютизма, как во Франции или в Англии. Поэтому не случайно эта страна, с ее разобщенной политической инфраструктурой, стала центром и родиной Реформации – величайшего духовного переворота, начатого Лютером.

Но Бисмарк был решительным сторонником централизации и к тому же отчаянным прусским патриотом. В его сочинениях можно встретить такие высказывания: «Я горжусь, когда возвращаюсь из-за границы, что я пруссак»; «Небо не стояло прочнее на плечах атланта, чем Пруссия на плечах ее генералов» или «Мы заставим уважать то, что называется прусским юнкерством».

Такой человек был нужен тогдашней Германии. По его инициативе Пруссия начала в 1864 году войну с Данией и отвоевала некоторые спорные пограничные земли. Более того, Бисмарк хотел, чтобы Франция напала на Германию. И он этого добивался! С этим связана знаменитая история Эмской депеши – телеграммы с изложением беседы прусского короля Вильгельма I и посланника Франции В. Бенедетти. Бисмарк не погнушался ее отредактировать. Выпустив несколько слов, поменяв некоторые выражения местами, он придал телеграмме оскорбительное для Франции звучание. К тому же данный секретный документ был опубликован в немецких газетах. Все это вызвало у французов вспышку национализма, патриотизма, энтузиазма, чего и хотел Бисмарк. Франция была в военном отношении гораздо слабее Пруссии, тем более что прусская армия натренировалась в локальных войнах с Данией и Австрией. Но уязвленное национальное самолюбие вызвало эмоциональный подъем, а он привел к тому, что Франция объявила Германии войну. Бисмарк сплел свою политическую паутину. Интересно, что позднее он без всякого стеснения описал эту историю в своих мемуарах и хладнокровно заметил: галльский бык не смог выдержать такого оскорбления. Так началась Франко-прусская война 1870–1871 годов, которая закончилась страшным поражением Франции – ровно тем, о чем мечтал Бисмарк.

После того как у Франции была отнята обширная территория, в Германии специально для Бисмарка учредили должность канцлера, стоявшего выше всех министров и даже премьер-министра. По сути, Бисмарк стал реальным соправителем Вильгельма I. Это был счастливейший момент, зенит его карьеры, и казалось, ничто уже не может ей угрожать. Бисмарк находился фактически у власти 28 лет и рассчитывал остаться на посту до конца своих дней.

Но в 1888 году император умер. Новым императором стал смертельно больной раком горла Фридрих III, который к тому времени находился в ужасном физическом и душевном состоянии. Через несколько месяцев он скончался. Ему наследовал Вильгельм II.

Честолюбивый и молодой новый правитель не хотел слушать старого канцлера, который стоял у руля германской политики 28 лет. Но расстановка сил на международной арене изменилась. Однажды император прямо сказал Бисмарку: «Кажется, вы хотели подать в отставку? Я готов ее принять!» Это был гром среди ясного неба.

Отставка была очень страшна для Бисмарка, не умевшего жить в тишине и покое в своих поместьях. Смерть жены, неудачная судьба сыновей – все это привело к тяжелому разочарованию в конце жизни. Здоровье его тоже было подорвано. Он передвигался в инвалидном кресле.

Правда, перед самой смертью он увидел вспышку всеобщей любви. Это было 31 июля 1898 года в связи с его днем рождения в поместье Фридрихрус.

Отто фон Бисмарк умер в 1898 году, лично несчастный, но уверенный, что создал новую, мощную Германию. Ирония истории заключается в том, что его мемуары «Мысли и воспоминания» в трех томах были переведены на русский язык и изданы в СССР в 1940–1941 годах, незадолго до того как Германия все-таки потерпела от загадочного восточного соседа сокрушительное поражение.

Примечания

1

«Паи́с» (от исп. El País – страна) – испанская ежедневная общественно-политическая газета.

2

Аменхотеп III – фараон XVIII династии. Сын Тутмоса IV и царицы Мутемуйи.

3

Евфрат – река в Турции, Сирии и Ираке, самая крупная в Западной Азии.

4

До реформы Эхнатона в Египте огромным влиянием пользовалось жречество культа верховного бога Амона с центром в городе Фивы.

5

В египтологии принято называть время правления Эхнатона «Амарнским периодом».

6

Мимесис (др. – греч. μίμησις – подобие, воспроизведение, подражание) – один из основных принципов эстетики, в самом общем смысле – подражание искусства действительности.

7

Гиксосы – название народов, завоевавших часть Древнего Египта в XVIII–XVI веках до н. э.

8

Время правления Эхнатона в египтологии относят к эпохе Нового царства.

9

Аменхотеп, сын Хапу – древнеегипетский сановник, выдающийся архитектор и писец, достигший вершин чиновной карьеры при фараоне Аменхотепе III и обожествлённый после смерти.

10

Кристиан Жак – французский египтолог, популяризатор и писатель.

11

«Живущий правдой» (др. – египет. – «Анх-ем-маат») – эпитет Эхнатона. А имя Аменхотеп в египтологии принято переводить «Амон доволен».

12

В древности имперский арамейский язык выполнял роль лингва франка на значительной территории Ближнего Востока.

13

Песнь песней Соломона – книга, входящая в состав еврейской Библии и Ветхого Завета.

14

Митанни – древнее хурритское государство на территории Северной Месопотамии и прилегающих областей.

15

Ахемениды – династия царей Древней Персии.

16

Битва на реке Граник – сражение между македонской армией Александра Великого и войском персидских сатрапов на реке Граник в Малой Азии недалеко от легендарной Трои (современная Турция).

17

Сузы – один из древнейших городов мира. В VI–IV веках до н. э. одна из столиц в государстве Ахеменидов.

18

Среди историков принято считать изображенную на мозаике битву – битвой при Иссе.

19

Луций Корнелий Сулла – древнеримский государственный деятель и военачальник, бессрочный диктатор «для написания законов и укрепления республики».

20

Эмилиева дорога – римская дорога, построенная в 187 году до н. э. консулом Марком Эмилием Лепидом. Дорога соединяет Пьяченцу и Римини и проходит через многие города, расположенные в итальянском регионе Эмилия-Романья.

21

Сервилия Старшая – римская матрона, известная в первую очередь как мать Марка Юния Брута. Она принадлежала к нобилитету и была женой двух знатных плебеев из рода Юниев: Марка Юния Брута и Децима Юния Силана.

22

Марк Порций Катон – древнеримский политический деятель, правнук Марка Порция Катона Старшего.

23

Лары (лат. lares) – по верованиям древних римлян, божества, покровительствующие дому, семье и общине в целом.

24

Демосфен – древнегреческий оратор и политик, современник Александра Македонского.

25

Дельфы – древнегреческий город, религиозный центр с храмом и оракулом Аполлона.

26

Претор – государственная должность в Древнем Риме.

27

Птолемей XIII – царь Египта из династии Птолемеев, младший брат Клеопатры VII.

28

Принципат – условный термин в исторической литературе для обозначения сложившейся в Древнем Риме в период ранней империи особой формы монархии, совмещавшей монархические и республиканские черты.

29

Сестерций – древнеримская серебряная монета достоинством в два асса и один семис, что и зафиксировано в её названии.

30

Принцепс – первый в списке древнеримских сенаторов, обычно старейший из бывших цензоров.

31

Луций Корнелий Сулла (138 г до н. э. – 78 г. до н. э.) – древнеримский государственный деятель и военачальник, бессрочный диктатор «для написания законов и укрепления республики».

32

Проскрипция – список лиц, объявленных вне закона. За выдачу или убийство включённого в списки назначалась награда, за укрывательство – казнь.

33

Отец Отечества (лат. Pater Patriae) – древнеримский почётный титул, жалуемый Сенатом за выдающиеся заслуги перед Республикой или империей.

34

Германик Юлий Цезарь Клавдиан (15 г. до н. э. – 19 г. н. э.) – римский военачальник и государственный деятель, консул, прославившийся своими масштабными германскими кампаниями.

35

Македонская династия – императорская династия в Византии с 867 до 1056 года. Была основана Василием I.

36

Василий Лакапин, известен также как Василий Ноф (ок. 925–985) – первый министр, фактически верховный правитель Византии с 945 по 985 год.

37

Варда Склир – византийский военачальник, руководивший Азиатским восстанием против императора Василия II Болгаробойцы в 976–979 годах.

38

Стратиг – предводитель, руководитель.

39

Варда Фока Младший (?–989) – византийский военачальник, стратиг фемы Антиохия, провозглашенный императором. Принимал участие в трех значительных мятежах как в поддержку, так и против Македонской династии.

40

«Царство небесное» – американский художественный фильм 2005 года, исторический эпос режиссера Ридли Скотта.

41

Сунниты – последователи основного и наиболее многочисленного направления в исламе.

42

Халиф – верховный правитель мусульман в арабских странах до XIII века, а также титул египетского и турецкого султанов.

43

Аль-Адид Лидиниллах (1149–1171) – последний халиф Фатимидского халифата.

44

Иерусалимское королевство – христианское государство, возникшее в Леванте в 1099 году после завершения Первого крестового похода.

45

Балиан II Ибелин (1142–1193) – крестоносец из рода Ибелинов.

46

Сибилла Иерусалимская (1160–1190) – королева Иерусалима с 1186 года.

47

Айюбиды (1169–1525) – средневековая мусульманская династия ближневосточных правителей курдского происхождения.

48

Рено де Шатильон (ок. 1123–1187) – французский рыцарь, участник Второго крестового похода.

49

Столетняя война – серия военных конфликтов между Королевством Англия и его союзниками, с одной стороны, и Королевством Франция и ее союзниками – с другой, длившихся примерно с 1337 по 1453 год.

50

Феодальная раздробленность – период ослабления центральной власти в феодальных государствах в силу разной по своей продолжительности и эффекту децентрализации, обусловленной усилением крупных феодалов в условиях сеньориальной организации труда и воинской повинности. Термин был широко распространен в советской марксистской историографии и частично в российской, и используется в различных значениях.

51

Туглук-Тимур-хан (?–1363) – первый хан Могулистана.

52

Ильяс-Ходжа-хан (?–1368) – второй хан Могулистана, наместник Мавераннахра. Сын Туглук-Тимур-хана.

53

Мамлюкский султанат – средневековое феодальное государство на Ближнем Востоке, просуществовавшее с 1250 по 1517 год. Султанат образовался в результате захвата власти в Каире мамлюками, свергнувшими династию Айюбидов.

54

Тимофей Николаевич Грановский (1813–1855) – русский историк-медиевист, заложивший основы научной разработки западноевропейского Средневековья в России.

55

Михаил Михайлович Герасимов (1907–1970) – советский антрополог, археолог и скульптор, доктор исторических наук, заслуженный деятель науки РСФСР. Автор методики восстановления внешнего облика человека на основе скелетных остатков – так называемого «метода Герасимова».

56

Донателло (1386–1466) – итальянский скульптор эпохи Возрождения, основоположник индивидуализированного скульптурного портрета.

57

Альбигойцы – еретическое христианское дуалистическое движение, существовавшее в Лангедоке в XII–XIII веках.

58

Лангобарды – древнегерманское племя. В 568 году лангобарды вторглись в Италию, завоевав северную часть страны, где основали Лангобардское государство.

59

Приор – титул настоятеля небольшого мужского католического монастыря или старшего после аббата-настоятеля члена монашеской общины в католицизме.

60

Ян Гус (1369–1415) – чешский проповедник, мыслитель, идеолог чешской Реформации.

61

Изабелла I Кастильская (1451–1504) – королева Кастилии и Леона. Супруга Фердинанда II Арагонского, династический брак которых положил начало объединению Испании в единое государство.

62

Хуана Кастильская (1462–1530) – кастильская принцесса и с 1475 по 1481 год королева Португалии, дочь короля Кастилии Энрике IV Бессильного и его супруги Жуаны Португальской.

63

Лион Фейхтвангер (1884–1958) – немецкий писатель еврейского происхождения. Один из наиболее читаемых в мире немецкоязычных авторов. Работал в жанре исторического романа.

64

Аутодафе́ – публичное сожжение еретиков, еретических сочинений по приговорам католической инквизиции в Средние века.

65

Томмазо Кампанелла (1568–1639) – итальянский философ, теолог и писатель, наиболее известный утопическим трактатом «Город Солнца», один из наиболее значительных мыслителей позднего Возрождения.

66

Мараны – термин, которым христианское население Испании и Португалии называло евреев, принявших христианство, и их потомков, независимо от степени добровольности обращения.

67

Гранды (исп. Grandes) – высшая знать в средневековой Испании.

68

Траян (53–117) – римский император из династии Антонинов. При Траяне территория Римской империи достигла максимальных размеров.

69

Великое переселение народов – условное название совокупности этнических перемещений в Европе в IV–VII веках.

70

Авары – кочевой народ центральноазиатского происхождения, переселившийся в VI веке в Центральную Европу и создавший там государство Аварский каганат.

71

Первое Болгарское царство – название Болгарского государства с 681 по 1018 год. Образовано булгарскими, славянскими и фракийскими племенами под предводительством Аспаруха.

72

Священная Римская империя – надгосударственный союз итальянских, немецких, балканских, франкских и западнославянских государств и народов, существовавший с 962 по 1806 год.

73

Гуситы – чешское реформаторское религиозное движение, названное по имени Яна Гуса и принявшее в 1419 году революционные формы.

74

Ладислав Постум.

75

Михаэль Бехайм – немецкий поэт-мейстерзингер конца XV века.

76

«Сказание о Дракуле воеводе» – древнерусский памятник художественной прозы, созданный в конце XV века. Повесть посвящена господарю Валахии Владу III Дракуле, после смерти получившему прозвище «Цепеш».

77

Фёдор Васильевич Курицын – русский государственный деятель из боярского рода Курицыных, дипломат, думный дьяк, писатель.

78

Жиль де Ре (1404–1440) – французский барон из рода Монморанси-Лавалей, маршал Франции и алхимик, участник Столетней войны, сподвижник Жанны д’Арк.

79

Восточная Римская империя, Византия – государство, сформировавшееся в 395 году вследствие раздела Римской империи на западную и восточную части после смерти императора Феодосия I.

80

Чандарлы Халил-паша (?–1453) – великий визирь Османской империи (1439–1453).

81

Дервиш – мусульманский аналог монаха, аскета; приверженец суфизма.

82

Муфтий – высшее духовное лицо у мусульман. Наделён правом выносить решения по религиозно-юридическим вопросам, давать разъяснения по применению шариата.

83

Эмир – в некоторых мусульманских странах Востока и Африки титул правителя, князя.

84

Скандербег, или Георгий Кастриоти (1405–1468) – правитель княжества Кастриоти, вождь антиосманского албанского восстания, национальный герой Албании, воспеваемый в народных песнях.

85

Джентиле Беллини (1429–1507) – итальянский художник и скульптор.

86

Румельская крепость (Боаз-Кесен – «перерезающая пролив, горло») – крепость, расположенная в европейской части Стамбула на берегу Босфора.

87

Франсиско Лопес де Гомара (1511–1566) – испанский священник, гуманист, историограф Конкисты.

88

Идальго – в средневековой Испании человек, происходящий из благородной семьи и получающий свой особый статус по наследству, передававшийся только по мужской линии.

89

Карл V Габсбург (1500–1558) – король Испании, Германии, император Священной Римской империи.

90

Николас де Овандо (1460–1511) – испанский конкистадор, третий испанский губернатор Гаити. Рыцарь ордена Алькантара.

91

Вест-Индия – историческое название островов Карибского моря, в том числе Карибских островов, Багамских островов и островов в прилегающих к ним водах Мексиканского залива и Атлантического океана.

92

Диего Веласкес Консуэло де Куэльяр (1456–1524) – испанский конкистадор с титулом аделантадо, завоеватель Кубы.

93

Хуан де Грихальва (1489–1527) – один из первых испанских конкистадоров. Экспедиция Грихальвы, во время которой он открыл Мексику, описана в книге Берналя Диаса «Подлинная история завоевания Новой Испании».

94

Меновая торговля – вид торговли, подразумевающий прямой обмен одних товаров и услуг на другие товары и услуги, без использования денег.

95

Реконкиста – длительный процесс отвоёвывания пиренейскими христианами (испанцами и португальцами) земель на Пиренейском полуострове, занятых маврскими эмиратами. Реконкиста началась сразу же после завоевания большей части Пиренейского полуострова арабами в первой половине VIII века.

96

Гранадский эмират – последнее арабское государство в Европе и последнее исламское государственное образование на территории Пиренейского полуострова, существовавшее в период с 1228 года по 2 января 1492 года.

97

Геркулесовы столбы – название, использовавшееся в Античности для обозначения высот, обрамляющих вход в Гибралтарский пролив.

98

«Песнь о моем Сиде» (исп. Cantar de mío Cid) – памятник испанской литературы, анонимный героический эпос, написан (после 1195, но до 1207 года) неизвестным певцом-хугларом.

99

Малинче (между 1496 и 1502–1529 или 1551) – переводчица, осведомительница и наложница Эрнана Кортеса, сыгравшая важную роль в завоевании Мексики испанцами.

100

исп. La Noche Triste.

101

Тлателолько – доколумбов город-государство (альтепетль) в долине Мехико.

102

Янычары – регулярная пехота вооружённых сил Османской империи в 1365–1826 годах.

103

Иезуиты, Общество Иисуса, также орден св. Игнатия – мужской духовный орден Римско-католической церкви, основанный в 1534 году Игнатием Лойолой и утверждённый Павлом III в 1540 году.

104

Монсеррат – гора, расположенная в 50 км от Барселоны на полпути до Пиренеев. На Монсеррате находится знаменитый монастырь Монсеррат.

105

«Амадис Гальский» – средневековый рыцарский роман об Амадисе, созданный Гарси Родригесом де Монтальво. Этот роман не имеет корней в испанской культуре, его герой является плодом вымысла и фантазии.

106

Западная Римская империя – название западной, преимущественно романоязычной, части Римской империи в конце IV – конце V века.

107

Гунны – кочевой народ, вторгшийся в Европу из степей Центральной Азии в конце IV века.

108

Нантский эдикт – закон, даровавший французским протестантам-гугенотам вероисповедные права.

109

Шииты (приверженцы) – направление ислама, объединяющее различные общины, признавшие Али ибн Абу Талиба и его потомков единственно законными наследниками и духовными преемниками пророка Мухаммеда.

110

Шариат – комплекс предписаний, определяющих убеждения, а также формирующих религиозную совесть и нравственные ценности мусульман.

111

«Звезды Эгера» – венгерский исторический художественный фильм 1968 года режиссера Зольтана Варконьи, снятый по одноименному роману Гезы Гардоньи.

112

Шарль де Костер (1827–1879) – бельгийский франкоязычный писатель, автор романа «Легенда об Уленшпигеле».

113

Тиль Уленшпигель – герой средневековых нидерландских и немецких легенд и народных книг.

114

Франкское государство – государство в Западной и Центральной Европе в V–IX веках, которое образовалось на территории Западной Римской империи одновременно с другими варварскими королевствами.

115

Реформация – широкое религиозное и общественно-политическое движение в Западной и Центральной Европе XVI – начала XVII века, направленное на реформирование католической церкви.

116

Столетняя война – серия военных конфликтов между Королевством Англия и её союзниками, с одной стороны, и Королевством Франция и её союзниками – с другой, длившихся примерно с 1337 по 1453 год.

117

Филипп II (1527–1598) – король Испании из династии Габсбургов. Сын и наследник императора Священной Римской империи Карла V.

118

Гёзы (буквально – «нищие», как их презрительно называли противники за приверженность к скромной одежде без украшений) – участники антииспанской революции в Нидерландах, которые с 1566 по 1576 год боролись против испанского правления в Нидерландах и католической церкви.

119

Гарлем (нидерл. Haarlem) – город и община на западе Нидерландов, столица провинции Северная Голландия.

120

Жак Луи Давид (1748–1825) – выдающийся французский художник, живописец и педагог, один из создателей четырёх историчеыских стилей французского искусства: революционного неоклассицизма, стиля Директории, Консульства и стиля Империи, или ампира.

121

Тит Ливий – древнеримский историк, автор частично сохранившейся «Истории от основания города».

122

Плутарх – древнегреческий писатель и философ, общественный деятель римской эпохи.

123

Жюль Мишле (1798–1874) – французский историк и публицист, представитель романтической историографии.

124

Жан де Лафонтен (1621–1695) – французский баснописец.

125

«Энциклопедия, или толковый словарь наук, искусств и ремесел» – французская энциклопедия эпохи Просвещения, одно из крупнейших справочных изданий XVIII века, которое, как считается, подготовило почву для Великой французской революции.

126

Якобинский клуб – французский политический клуб эпохи Великой французской революции – самое известное и влиятельное политическое движение, связанное с определением радикального эгалитаризма, республиканизма и применения насилия в достижении целей.

127

Жирондисты – одна из политических партий в эпоху Великой французской революции.

Content

Наталия Басовская
Главные тираны и злодеи истории

Древний мир

Эхнатон Фараон – вероотступник

Дарий III Последний из Ахеменидов

Марк Юний Брут Жизнь в плену имени

Октавиан Август «Первый среди равных»

Нерон Артист у власти

Император Юлиан Отступник Утопия накануне катастрофы

Средние века

Император Василий II Болгаробойца Византийская жестокость

Хасан ибн Саббах: Горный Старец и секта убийц

Салах ад-Дин Рыцарь Востока

Тамерлан Природа зла

Балтазар Косса Пират в папской тиаре

Торквемада Личность из мрака

Господарь Валахии Влад III По прозвищу Дракула

Султан Мехмед II Покоритель Константинополя

Эпоха Возрождения

Эрнан Кортес Золото и кровь

Игнатий Лойола Генерал ордена Иисуса

Сулейман Великолепный Взлет перед закатом

Герцог Альба Бич Нидерландов

Стефан Баторий Грозный противник Ивана Грозного

Сигизмунд III Ваза Сколько корон нужно человеку?

Новое время

Оливер Кромвель Революционер поневоле

Талейран Жизнь вне морали

Максимилиан Робеспьер Поэт террора

Дантон Между правосудием и революцией

Отто фон Бисмарк Враг революций

Примечания