Владислав Март

20 лет

***

Аркадий был старостой группы, состоявшей из дочек профессоров. Такую честь, познать долю лидера, он получил случайно или лучше сказать по рождению, по гендеру. Аркадий был парнем, единственным парнем в группе. Потому назначен был старостой ещё на самом первом общем собрании самого первого курса. Странная логика в девичьей группе сейчас, но вполне порядок вещей в девяностые. Миссия у старосты оказалась неглубокая. Подачи прогульщиков лекций не требовалось, так как все дети ходили к своим родителям за знаниями без пропусков. Писать списки получающих стипендию было не нужно, получали все, все были отличницами или близко к этому. Аркадий посещал восемь кружков, учил языки, занимался спортом и замечательно учился. Ему было на кого равняться, с кем сравнивать. За слегка завышенными оценками одногруппниц сложно поспевать. Но это был тот стимул учиться, какого не было ни у кого. Степень развития Аркадия как студента медвуза стала столь высока, что именно ему доверили прочитать клятву Гиппократа, присягу врача России, перед аудиторией выпускников. Нам, шестикурсникам, сидящим в мягких креслах, требовалось только периодически бодро кричать: «Клянусь!». И мы кричали. Не вставая. Потому что утомились цепью отмечаний окончания ВУЗа, чередой вечеринок официальных и общажных междусобойчиков. Мы утомились госаттестацией и ожиданием её результатов. Мы умучались выбором специализации. Мы сели в глубокие театральные кресла и были готовы клясться и делать что угодно лишь не нужно было куда-то идти и что-то отвечать по билету. Аркадий зачитал текст от волнения подобно рэпу, но все так устали учиться за шесть лет, что даже не пошутили над ним. «Клянусь быть достойным…» он читал так, как после него не читали никакие оксимироны. Рэп рождался с листа, лился на нас. Мы сидели в красных креслах актового зала и осознавали, что покидаем место, где стояли у каждого окна каждого коридора каждого строения на площади корпусов Медгородка. С нами выросли деревья на улице, состарились преподаватели, изменилась страна. Строились, открывались и закрывались торговые центры. На наших глазах становились популярными и уходили в небытие клубы и кафе. Мы учились так долго и так разнообразно, что даже гиппократов рэп не поразил нас. Ракамакафон, Аркадий! Раскачай трибуну! Клянись вместе с нами! Клянись лучше нас! Не все дошли до финала. И не то чтобы преподаватели мешали кому-то, придирались и гнобили. Было, но чаще человек сам решал, что пора уходить. Кто-то убыл в психушку, кто-то в тюрьму, кое-кто и на тот свет, сорвавшись с карниза по глупой браваде, имена позабылись. Мы учились так долго, что я забыл имена ушедших первыми. Из оставшихся главной звездой остался Аркадий. Он не участвовал в самодеятельности, не пил, не курил, не гулял с девушками, он, в отличие от большинства душ в красных креслах стал настоящим врачом уже на шестом курсе, досрочно, до распределений и интернатур. Немного его коробило, когда Стас мог поднять полную трёхлитровую банку своей сильной кистью, а Аркадий нет. Немного от того, что проигрывал мне в шахматы. Чуточку неловко чувствовал себя Аркадий в клубах, где в дыму разрешённых тогда сигарет и звоне разбитого стекла, мы играли во взрослых глядя на вьетнамские мультфильмы, идущие без звука с проектора на стену бара. Была такая тема. Это было ещё до того, как появился бильярд и караоке, которые он тоже не полюбил. Ему не нравилась «Рукивверх», медленные танцы и кровавая Мэри. Эти крохотные недостатки Аркадия были такими милыми, что за это любили его ещё больше. За его обидочки, за его мини несовершенства, его изюминки. Последней из которых стал гиппократов рэп с трибуны. Клянусь! Клянусь! Клянусь! Мы встали и разбрелись по общагам, к собранным чемоданам и ждущим автобусам. После клятвы мы что-то начали в своих городах, халатах и записных книжках. Я не видел как Аркадий сошёл со сцены после рэпа. После клятвы он исчез. Уехал в провинцию поднимать медицину и не связался ни разу, ни с кем. Мы все разлетелись как пудра после чиха, но он единственный не искал связи, не было его и в народившихся соцсетях. С большим трудом со Стасом мы узнали, что стал наш друг прекрасным клиницистом, женился, имел двух детей и рос по карьерной лестнице опережая нас на полпоколения. Ведущий, заведующий, зам, главный… Прошёл ещё какой-то год дежурств, компьютерных игр и Египтов. Аркадий обнаружился в интернете. Только однажды у нас вышел чат через «Одноклассников», первый за десять лет. Я порадовался за его успехи, предложил как-то чаще переписываться, встретиться, приехать к нему. Зачем-то рассказал про свою защиту, чем, показалось возбудил его конкурентный интерес. Заверил, что в городе где я работаю, где есть медунивер, плюнуть некуда, сразу попадёшь в кандидата медицинских наук. Аркадия это устроило. Но слово поддерживать связь он не сдержал. Дальше была пустота. Кто-то видел его в Смоленске, приезжал к родственникам, весёлый и большой. Кто-то читал, что он отмечен региональной премией. Но для нас, его друзей, была пустота. Потом нашлась немая страница «Вконтакте» с редкими записями странного характера. Незнакомые люди, по контексту его пациенты, писали о трагедии. Подробностей не было. Я провёл мини расследование контактировав с этими незнакомыми, сам Аркадий в чатах молчал. Спустя ещё довольно большое время, мало кто помог с информацией, через звонки в провинцию и чтение новостей мы нашли его. Аркадий стоял на крыше девятиэтажки и звонил родителям по мобильнику. Был январь, конец долгих праздников, снег и холод. На крыше, должно быть, был ещё и ветер. Он говорил в мобильный, о том, что не нужно ничего делать и всё хорошо. Говорил долго, успела приехать МЧС. Родители тоже успели приехать. Аркадий шагнул с крыши вниз и дошёл до самой земли. Лучше бы он оттуда читал нам рэп. Но он не читал. Отличник, спортсмен, семьянин, хороший врач, из тех, на ком земля стоит. А мы что, мы обсудили, порешили беречь себя и продолжили свой неспешный путь к врачебному успеху, к семье с двумя детьми. Я-то и в шахматы играл только с ним, после красного кресла в руки не брал. Клянусь.

***

Ожил один из чатов давно стоявший на беззвучном оповещении. Чат однокурсников. Единички появлялись и появлялись, в чат вступали новые незнакомые номера телефонов. В прошлом пандемийном году я не отметил никак 25-летие окончания школы. Про 20-летие окончания ВУЗа меня известили сообщения молчавшего чата. Дошло до персонального обзвона и резюме – встрече быть. Ориентировочная дата, большое число желающих, координатор, всё как у взрослых. Когда среди острожных приветствий появился бюджет и детали фотосессии, участники поверили в план окончательно. Это лето, как казалось тогда после завершающей четвертой волны коронавируса, соберёт выпускников смоленского медуниверситета, и это надёжно, это железобетонно. Авто и поезда из Калуги, Орла, Брянска, Калининграда, Москвы готовились. Сидячие места обрабатывались антисептиком, на лежачих взбивали матрасы. Встрече быть. Это будет моя первая встреча с сокурсниками за двадцать лет. Отчего так вышло? Пятилетие по стародавней традиции, заведённой не нами – не отмечали. Негоже юнцам собираться у стен альмаматери. Ошибка это. Согласен, ибо приходил на первый же год после выпуска школы и видел, что это такое. Слишком мало времени прошло и необычайно много дури помещалось у всех в головах. Встречаться так рано не стоит. Большое видится на расстоянии. Даже если потерял друга или чешется тебе рассказать о своих успехах, терпи, жди в засаде. Друг найдётся, если захочет. Успех подрастёт. Время, такая бодяга, которой надо настояться, опустить на дно осадок. На десятилетие я не пошёл сознательно. Работал тогда в хирургии, в Смоленске, более того, в одном этаже от организатора встречи, но не пришёл. Вызвал этим негодование коллег-одногруппников, непонимание. Мне отчего-то совершенно не хотелось их видеть. Не хотелось знать про их детей, работу, не интересно было кто оставил медицину, кто вернулся. Я не отошёл за десять лет от того, что как я сам решил «неоптимально» потратил время учёбы. Я мог больше, я заслуживал большего, видел перспективы, но не реализовал что-то очень важное тогда, на отсечке десяти лет. Хотя десять лет, это же почти в два раза дольше самой нашей учёбы. Некоторые однокурсники были со мной не с начала, я знал их два-три года, а тут прошло десять. Нет, не пошёл. И хоть был я тогда уже всамделишным хирургом, кандидатом наук, женатым и отцом, с недвижимостью и спортивными достижениями, без в/п, чего не было у большей части бывших студентов, сохранялась во мне какая-то ущербность. Я не пошёл на встречу из-за себя. Что-то говорило мне, что они там все весёлые и славные, а я собой недоволен. Было что показать и рассказать, да точно было больше, чем у многих, но не было у меня гармонии с самим собой. Как будто прятал я какую-то свою ошибку, как будто стыдно мне было, что я не такой как они. И водку не пью, и хочу большего, и не желаю про семью и работу говорить. И сегодня мало мне слов чтобы объяснить почему я не пошёл. Помню, что нашёл ещё таких же отказников. Немало их было. Даже в самом Смоленске несколько человек не пришли, которым и ехать издалека не нужно. У всех читалось что-то несказанное, истинная причина не лежала на поверхности. Как будто мы все знали почему мы не идём, но знание это было глубокой тайной, травмой детства с которой мы не справились. Перестал спрашивать. Сам ответить не мог. Мы не пошли и провели ту субботу каким-то самым примитивным способом, вместо праздника и рассматривания бывших приятелей. Можно было нечаянно пройти мимо, деньги не сдавать, позвонить кому-то одному. Нет. Рассмотрел фотографии с той встречи только через несколько лет. Увидел сразу в почте. Получил сразу. Рассмотрел через несколько лет. Только ещё через зимы и вёсны стало отпускать. Появились проблески уравновешенной жизни, гармонии с собой. Стало всё равно кто и чего достиг. И не в этом совсем оказалось дело. А в чём сам не знал. Набор фотографий казался не моим курсом. Я отрезался, откусился, отвалился от толпы, не испытывая сожалений. Не хотел смотреть на все эти лица, к слову не изменившиеся за десять лет.

***

Вова обладал немалым влиянием на друзей. Чем иначе объяснить то, что они ночью вынесли кровати из общежития и спрятали пружинные прямоугольники за котельной. Не отрезая как бы мост назад, но всё же вынесли довольно далеко. По пути столкнулись с ночными разносчиками дверей. Парни привычно тащили на себе двери снятые с подъездов на ближайшей улице. Кровати в общаге были ужасными, никакой матрас не компенсировал глубокую дыру в центре сетки. Просиженность до самого пола. Из-за чего невозможно было ни сидеть, ни лежать. О сне речи не шло. Кроме того, кровати были узки для народившихся качков-медиков, для их подруг и для раскладывания анатомических атласов формата А3. Ночной необходимостью стало воровство плоских полотен двери откуда-нибудь из подъезда поблизости. Дверь клали на опоры кровати и вот, она уже не звенела железом, а становилась по-спартански прямой и несгибаемой. Мягкая всякая ткань поверх и ты уже обладатель широкого ортопедического лежбища, ждущего тебя после пар. Двери приличных подъездов заканчивались. Было видно, что ночные носители устали, отдыхали на каждом этаже, тащили издалека. Вова пропустил их, обогнул своими друзьями и кроватями. Никто никому не удивился. Вова успел ещё раз нагнать и обогнуть несущих двери, когда шёл назад в комнату от котельной. Те правда запыхались, должно быть дверей вокруг общаги не осталось, искали новый Клондайк. Неработающий лифт мешал разворачиваться на крохотных площадках лестниц. Восьмой этаж, не шутка. В пустой комнате на троих, Вова, посылая подальше всех заглядывающих в проём, вбивал в дощатый, не крашенный после постройки пол, колышки для растягивания палатки. Его друг прибивал портрет Брежнева на длинную стену, второй на ранее вбитые гвозди развешивал гитару, горн и бардовый вымпел выданный за что-то кирпичному заводу №2. Было только два часа ночи и пятница, друзья никому не мешали. Раскладывание брезента, раскидывание одеял, сортировка учебников, что-то ещё заняло время, пока не сложилось задуманное. Посреди довольно большой и пустой комнаты стояла походная палатка на четыре персоны в окружении стен с разноцветными обоями, висевшими на крючках и гвоздях знатными советскими и походными атрибутами. Окно без штор с подоконником от края до края и почти до верха было заложено книгами и журналами. Вынуть из мегастопки что-либо, учебник, например, было страшно. Казалось, что эта тонна бумаги упадёт на тебя и долетит до палатки как лавина. В общем, сейчас в октябре, доставать что-либо с подоконника не требовалось. До сессии было очень далеко. Вове не нравился только встроенный шкаф в короткой стене. Но рубашки и джинсы тоже должны где-то жить. Он снял дверцы со шкафа и успокоился. Так стало отчего-то лучше. Друзья улеглись в палатку и уснули около четырёх утра. Дверцы-створки выставили на кухню, где курил весь этаж. Их быстро положили на разбросанные кирпичи превратив в скамейки. Кто-то из курильщиков, наверняка Миша, ушёл за чайником, что звал за поворотом коридора. Юлиан в шутку закурил чай, засыпав его в сигарету вместо табака, Костя вдарил медиатором по джетроталу. Банки наполнялись окурками, взгляды, как всегда были обращены через окно на кладбище, соседствующее с общагой.

***

Что я ожидал от встречи выпускников на двадцать лет окончания медакадемии? Накануне во время приёма душа думал об этом. Я ждал, что три четверти гостей не будут проявлять активного интереса ко мне, да и я к ним. Ждал, что буду избегать некоторых товарищей, что не были мне друзьями и не верил, что они изменились в лучшую сторону. Мне казалось, что встреча быстро распадётся на небольшие тусовки по группам студенческим или неофициальным дружеским компаниям. Кто с кем бухал, кто с кем водился двадцать лет назад. Мне виделось, что я буду одним из немногих, кто пришёл впервые, основная когорта была бы завсегдатаями, если так можно сказать о пятилетних встречах. Не помнил я и имён многих сокурсников, не хотел попадать в неловкие ситуации. Был уверен, что некоторые оригинальные личности, с кем дружил либо хотел всегда дружить, не придут на такое попсовое действо. День должен был быть очень жарким, что несомненно тоже отпечаталась бы на ленивых разговорах и постоянном приёме холодных напитков. Я не хотел без устали выпивать и в целом не хотел сидеть за столом дольше приветственной речи. Я не хотел тонуть в история о коронавирусе и спорах о разных вакцинах, а может и с антипрививочниками. Всё это лишнее, крадущее время. Ждал только я увидеть своё собственное поведение. Как я справлюсь представить себя им. Насколько честен буду с собой. Смогу ли просто получить удовольствие. Не сравнивать, не болтать без умолку, не подкалывать никого. Пожать руки, обняться. Улыбнуться. Что если не придут мои потерявшиеся друзья? Мои одногрупники? Что я буду делать, если явятся только те, о ком я позабыл?

***

Скорым шагом со Стасом мы двигались мимо кустов и сломанных скамеек в дальнюю общагу. Был ясный день, за кустами не поджидали нас студенты-физы, не ждала нас драка. Не от страха попасть в засаду мы полубегом приближались к кирпичной девятиэтажке. У нас была цель, мы выиграли в лотерею, судьба одарила лавровым венком, мы разгадали карту сокровищ. Стас получил новую комнату, четвёрку с кухней и коридором, в которой он, Аркадий, я и четвёртый друг могли создать штаб-рай. Мы, только что перешедшие в разряд старшекурсников, с момента сдачи патана и патфизы, нуждались в своей площади, плацдарме, собственном доме. Потому что после серии тяжёлых экзаменов третьего курса очевидно мы-таки доучимся до конца и станем матёрыми шестикурсниками и даже врачами. Нам надоело гостить у друзей среди чайников, аудиоцентров, сидеть на краешках кроватей, меняться книгами в коридорах, прочерчивать тропу среди пустых пыльных бутылок. Мы выросли в джунглях медгородка и заслужили право на свой лагерь в них. По нашему плану комната станет шикарной, мы выкинем всё от прежних хозяев и сделаем модно-ново, просторно-чисто, мы создадим жильё мечты. Аркадию место и не требовалось, он жил у родственников в городе, я был местным и жил с родителями, четвёртый друг жил у девушки. Реальным жильцом был бы только Стас, остальные числились по документам. Но приходить-тусить смогли бы все. Эта перспектива ускоряла мой шаг. Сколько всего рождалось в голове пока шли до корпуса общаги, проходили мимо двери коменданта и качалки, поднимались на умеренно высокий этаж. Встреченные лица казались счастливыми, девушки красивыми, день был как пятница. Стас волок веник, савок, ведро, швабру, молоток и решимость скорее сделать из комнаты пригодное жильё. Я ничего не нёс, но желание принять участие с трудом помещалось за рубашкой. Дверь отворилась и друг начал без объявления войны двигать брошенную отступившими выпускниками мебель, сгребать мусор в угол, открыл окно впустив свежесть в долго запертое помещение. Я неспешно проходил вдоль стен комнаты и рассматривал артефакты. Над кроватями прямо на стенах, на оставшихся чудом обоях были написаны стихи неизвестных поэтов, возможно, живших здесь. Постеры БГ, Боуи, битлов густо, перекрывая друг друга заполняли углы. На потолке углём были нарисованы тропические пейзажи, таитянки и животные из снов. Стопки раритетных пластинок не влезли кому-то в поклажу и остались пылиться на полу в центре. Взяв в руки пару из них, а также книги без обложек с подоконника, я понял, что это самые разыскиваемые мной и самые желанные пластинки и книги из всех, что я только мог представить. Я вынул из ведра Стаса, уже выброшенную тетрадь, которая оказалась дневником, а может повестью бывшего студента. Лёжа на старом матрасе под самодельным плакатом группы «Пикник», подложив под голову тушку гитары, я начал читать. Туда-сюда кружил-метался друг, отрывая что-то от шкафа и волоча тумбочку на помойку. Протирал подобранной футболкой с пацификом стекло и одновременно отдирал обои мелко исписанные цитатами из песен Боба Дилана. Кто-то заглянул к нам и умыкнул стопку книг Кастанеды, перевязанную вполне пастернаковской верёвкой. Другой спросил можно ли взять унитаз. Стас не слышал, я не ответил. Вдоль стен стояли невиданной красоты жестянки из-под экзотического чая и кофе с засохшими цветами из книг Толкиена. Была и засохшая поросль конопли в ящике-посылке. Сияла пара бледных пятен-прямоугольников на полу и стенах, что-то всё-таки забрали с собой. Судя по ценности оставленных вещей (лично для меня), забрали должно быть оригинал «Троицы» Рублёва и гитару Высоцкого. Я был поражён комнатой. Околдован этим храмом. Свет был здесь цветным. Радуга висела за окном. Единороги ждали в коридоре. Кто жил здесь и почему я не знал этих людей раньше. Они создали мирок в котором я всегда хотел быть. Я был уже частью их комнаты, но не знал где она. Это моя кровать, мой дневник и моими руками нарисованы герои в джинсах на обратной стороне двери шкафа. Будто вся моя голова была выпотрошена и её содержимое аккуратно расставлено в этом прямоугольнике. Будто всё что я не мог найти оказалось спрятанным здесь. Я продолжал лежать в пыли поднятой веником и понимал, что именно здесь я хотел бы жить, приди я сюда на год раньше. Мне не нужен ремонт и перемены. Кто были эти студенты, как долго они копили сокровища, как проводили здесь время? Куда они уехали? Наверняка я сто раз был прижат толкучной одного и того же с ними вагона трамвая. Наверняка мы входили и выходили через одни двери лекционных и сидели в столовой напротив. Но они не спалились, они не открылись, они прожили свои курсы в тайной комнате и мы не узнали, что начинка у нас совершенно одинаковая.

***

Прошло двадцать лет. Это как двадцать курсов с двадцатью каникулами. Что такое каникулы, мы все стали забывать, но появившиеся дети напомнили. Дети появились, пошли в сады, школы, начали выбирать институты. Прошло двадцать лет. Предыдущий опыт общения с однокурсниками перестал давить на меня. Я стал сильнее отличаться от них, так что смотрел теперь как будто через океан. Я простил себя, простил их, что-то встало на место. На кого держал обиду – позабыл, кому завидовал – отпустило. О мёртвых сожалел, о живых порадовался. Ни с кем не поддерживая контакт, сохранял самодостаточность, так что стал готов к встрече с ними. На пятнадцатилетие у меня был непростой год, пропустил даже обсуждение встречи, была ли она? Фотографий не видел, может и не было. Двадцать лет подошли также быстро, как когда-то мне показались десять. Иду. Буду на встрече, ещё и с удовольствием. Двадцать лет мне понадобилось чтобы понять, что был я прекрасным активным студентом, который хорошо учился чтобы потом хорошо работать врачом и впитывал не только учебники, но и людей, отношения, мораль, цинизм, этику и сто тысяч дополнительных хобби и мимолётных увлечений шести лет медгородка из которых до сих пор состою. И что не получил я чего-то в ВУЗе только потому что ВУЗ не мог мне этого дать. Посредственность и местами убогость сокурсников и особенно части преподавателей почти сделала из меня закомплексованного и неверующего в себя мальчика. Через двадцать лет я понял, что никому ничего не должен объяснять и не за что мне извиняться. Вырос мальчик. Детство длилось дольше, чем у других, но всё же завершилось. Нет никаких обязательств у меня исправлять прошлое. Оно прошло. Как хорошо, что это случилось хоть и через столько лет. Дети, когда несчастны или счастливы, то заслуга родителей. Но взрослый сам ответственен за своё состояние. Несчастлив, значит не умеешь жить. Я с большой радостью представляю встречу с теми, с кем соревновался за звание заучки и с кем дрался, с первой любовью и с завистливыми тупыми уродами, несущими свои ограниченные знания людям. И с гитаристами, и с курильщиками, и с теми, кто ни дня не работал врачом. Нет, я не верю, что они все изменились. Быть может научились играть. Не верю и в то, что те, кто не мог справиться с элементарными клиническими заданиями стали хорошими врачами. Я мог справиться, но уже не работаю врачом, а они лечат людей. Но и это отныне не проблема, не препятствие для встречи, не повод и не причина. И алкоголь не черта между нами, и стали все женщины красивыми, а все мужчины благородными. Я прошёл путь, справился со своей натурой. Не буду хвастаться, не буду сравнивать, буду ждать встречи летом, буду одним из них, моих однокурсников.

***

Попасть в «Рябинки» было удачей для тех, кто ничего не хотел делать на практике и проклятием для тех, кто ждал возможности освоить инъекции и реальные навыки ухода за больным. В «Рябинках» не было настоящих пациентов, там не было рутины бесконечных капельниц, операций и современных обследований. В «Рябинках» не было даже рябины на территории, отчего название казалось дебильным. Это был огромный типовой дом престарелых на окраине города. И нам, в довершение всего, достался ещё и девятиэтажный корпус ходячих и вполне здоровых старичков, которые были озадачены только своими внутренними разборками, свадьбами со старушками и телевизором. Утро студентов-практикантов начиналось со смотрения в таз с перекисью водорода в котором одиноко тонул после недолгого плавания стеклянный многоразовый шприц. Он пускал крупный пузырь и после только лежал на жёлтом дне. Сестра просила нас плевать в таз перед началом рабочего дня. Она ждала комиссии в любой ближайший момент и наводила порядки. Плевать в эмалированный таз с одиноким старинным шприцем было странно, но мы плевали. Перекись при встрече с кровью даёт пену. Пена в тазу указывает, что обработка шприца проходит после контакта с кровью. То есть в процедурной выполняются инъекции, забор крови, прочее. Но сестра не выполняла ничего такого. Все назначения врача были в таблетках, анализы не делали, а внутривенные введения лекарств молодости не были зафиксированы в журналах и делались принесёнными мимо учёта нормальными одноразовыми шприцами. То есть без нашего плевка в таз по утрам, процедурный кабинет могли попросту ликвидировать, а сестру перевести куда-то на дальний пост за монстерами и фикусами или сократить. Я плевал, Митя нет. Уколами молодости были ежедневные введения АТФ и кокарбоксилазы в толстые и ломкие вены старушек, что хотели замуж за старичков. Местная легенда утверждала, и вполне возможна культивировалась финансово заинтересованными медсестрами, что эти два препарата возвращают либидо и ясность ума. Никакие мои комментарии о том, что они не работают как лексредства сестру не убеждали. Следы подработки прятались. Старушки снова и снова по одной появлялись в коридоре ближе к полудню. Делать эти внутривенные мне не разрешали, поскольку это был приработок сестры, доверяли только ей. Наплевавшись вдоволь, мы, студенты третьего курса, посещали остальные сестринские посты и убеждались что заданий для нас нет, если не четверг. Затем мы спускались в подвал, где в тренажёрном зале, оборудованном «кеттлерами» в компании со студенткой из физакадемии болтали и занимались жимом от груди. Худые студенты изобретали уже сто раз до нас придуманные упражнения. Митя выдумал тягу гантели двумя руками из-за спины. Я в ответ придумал жим узким хватом от груди. Именно там я подсел на качалку и на тяжёлый фитнесс в целом. Два часа в тренажёрке заканчивались перекусом и прогулкой по саду. Территория «Рябинок» была не очень ухоженной, но просторной и выходила к одному из городских прудов, где летом я мог нечаянно встретить своих друзей не из мединститута. Забор как таковой отсутствовал. Так день практики мог и завершиться. Я снимал халат, сворачивал его в пакет и уходил к знакомым на пляж. Но мог и вернуться, оставить халат в шкафчике отведенной нам комнаты и болтать на широких подоконниках с сокурсниками, заброшенными судьбой в дом-интернат. Ребята из Белоруссии, Брянска и Калининграда по разным причинам не поехали на летнюю практику домой и теперь жалели. Мы обсуждали новые альбомы любимых рок-групп, менялись рассказами Пелевина, вели невинные фантазийные споры о своём будущем. Свободного времени было так много, а порядочность моя высиживать его на практике так велика, что я начал учить японский язык. Давно соприкоснувшись с ним на тренировках единоборств через ритуалы приветствий и названия приёмов, я наконец-то нашёл время поучиться фундаментально. Зубрил алфавиты и иероглифы, фразы, по учебнику для 1-3 класса настоящей японской школы переданному мне знакомым из Хабаровска, где подобное уже давно стало факультативом в школах. Японский учебник был в виде ксерокопий, неудобных рассыпающихся листов, из-за чего я носил в «Рябинки» только по одному листу в день. Зато выучивал его досконально. Проблема лишь в том, что все комментарии, для того чтобы гайдзин мог понять текст были написаны авторучкой на английском. Я в школе и ВУЗе учил немецкий. Поэтому мне пришлось осваивать одновременно и английский, в чём мне помогали мои новые друзья с практики на подоконниках, сплошь оказавшиеся «англичанами». Митя объяснял мне разницу английских слов «дом-очаг» и «дом-просто дом». Я ему в ответ, как меняется понятие «я» в японском в зависимости от статуса говорящего. Так что, когда меня спрашивают, чем я занимался на студенческих практиках, я вспоминаю свой «флот» и японский в «Рябинках», и отвечаю, что очень разными вещами. Всё становилось с ног на голову в четверг. В библейский чистый день. То был день бани. С раннего утра и часов до четырёх мы с ребятами катали проживающих на сидячих каталках со всех этажей на второй, где была баня. Большая часть ходячих и бегающих всю неделю старичков, вдруг в четверг, не могли дойти туда. Не могли раздеться, стоять, сидеть, не могли объяснить, что им нужно. Наступала массовая четверговая энцефалопатия так неудачно сочетавшаяся с массовой маниакальной активностью с нашей стороны. И огромные силы в лице десятка студентов, инструктора из физакадемии, сестёр и санитарок качали свои икры и бицепсы перекладывая и перевозя в одну сторону пахнущих мочой и причитающих, обратно раскрасневшихся и поющих песни из кинофильмов. Как интернат справлялся в нелетние месяцы? Без студентов и практикантов всех мастей? Четверг давался мне тяжело. Всё мне казалось организовано неверно. Я не знал ещё таких слов как логистика и эргономика, но чутьё подсказывало, что всё следует делать не так, не в том порядке. К одиннадцати всё раздражало. Дед, добровольно работающий лифтёром и не разрешающий нажимать кнопки, сам нажимал их не всегда правильно, не попадал в нужную из-за тремора. Санитарки, которых сроду было не видно, в четверг становились царицами и кричали на всех, бросались вениками и вещами, командовали слово шёл бой. Сёстры, которые внезапно становились немощными и медленными, активно помогали только со сменой белья. Терапевт, которого, как и со все прочие дни не было на месте, но он объявлялся в момент нашего ухода и укоризненно смотрел на часы и наши уже безхалатные фигуры. Но четверг уходил, под шум уроненных тазов и претензии розовощёких старушек. Все другие дни успокаивали меня – слюна, сад, иероглифы, пляж. Медицинское образование действительно разносторонне воспитывает человека. Врач живёт в реальном мире, значит и студент должен познать его секреты как можно раньше.

***

Чем же оказалась встреча через двадцать лет на самом деле. Я пришёл вовремя в простой, но праздничной одежде, подчёркивающей мою стройность, отсутствие ожидаемого у многих живота. Ещё по пути встретил хирурга из области, который абсолютно не изменился, я узнал бы его даже в темноте. Мы влились в толпу ожидающих на площадке у ресторана «Престиж», ещё в мою бытность хирурга областной, традиционном месте для встреч медиков. Все, кого я сразу увидел делились на две категории: либо совсем не изменился или совсем не знаю кто это такой, возможно со мной не учился. Последних было около 10-20 человек и их не знал не только я. Это была какая-то группа, что бродила меж потоками факультета и часто меняла прописку на курсе. Все они казались чужими и не подходили почти ни к кому. Они же в последствии больше всех напились, шумели и было похоже, что это какая-то другая компания, другой юбилей. Первая и главная группа, что не изменилась как будто прошло пять, а не двадцать лет была относительно единой и очень дружно настроенной. Со своей бородой и лысиной я мог претендовать на приз самому изменившему внешность. Многие не верили, что я порыжел, совсем не поседел, не потолстел, отмечали сходство с молодым Ульяновым, рассматривали с любопытством. Оказалось, что пришедших впервые много. Как мы обсудили с одним однокурсником, которого я собирался избегать, непонятно из-за каких тараканов в моей голове, на десять лет у него, у меня, у многих произошёл какой-то заскок, сильное нежелание приходить на встречу. На десять лет многие не пришли не потому что были заняты, а потому что не хотели приходить. Я сам признался в этом, сам подтвердил, что и с моей стороны это было сложно описываемое подсознательное решение, которое сегодня я мягко назову заскоком. В противоположность моим ожиданиям все знакомые со мной раньше проявили ко мне живой интерес, да и я искал внимание калининградцев, брянцев, калужан и других, включая людей с кем совсем мало съел студенческой каши. Общался и с девушками, и с теми, с кем никогда не выпивал, не делился мыслями. Оказавшись за столом с ранее неприятными мне халявщиками и волейболистами, скрытными лентяями и алкоголиками, я вдруг обнаружил, что не испытываю к ним неприязни. Гармония во мне победила все предрассудки. Да и с их стороны шёл позитив, желание как-то изменить баланс сил, успокоить старые осколки в мягких тканях. Один из них, представляя меня своей новой жене и вовсе охарактеризовал меня так приятно, что я удивился его дипломатии и не стал искать в ней подвоха, ответил тем же и уверил, что у неё лучший супруг на планете. Прошлые барышни из коллектива тоже не изливали желчь, хотя парочка ко мне так и не подошла. Другие восторженно вспоминали все наши выкрутасы и репетиции самодеятельности, поездки с концертами по глухим сёлам во времена выборов местных депутатов. На минуту я забыл, как зовут Настю, но она замечательно тонко подсказала мне, а Эльвира показала видео 1998 года, где мы танцевали на сцене главного учебного корпуса еврейский танец, фирменный прикол нашего коллектива. Мои тогда длинные белые волосы под кипой смотрелись очень смешно. Все на несколько минут стали родственниками и я понял, что напрасно недолюбливал часть из них. Меньше эгоизма в те годы не повредило бы, только время не вернёшь. Перемещаясь между компаниями курящих и пьющих, я старался быть естественным, самим собой, помня, как иногда я умел выпендриться во время учёбы. Пять-шесть раз пришлось вкратце рассказать, чем я занимаюсь, моя профессия и место работы оказались редкими в тусовке. Практически все из семидесяти человек работали врачами и не свернули с той дороги на которой оказались, встав из красных кресел после клятвы-рэпа от Аркадия. Многие добились повышения, сменили профессии на более узкие, совмещали на кафедрах окрестных ВУЗов, но всё же оставались в русле практической медицины. После каждого обхода сокурсников с новыми и новыми разговорами о семье и работе я возвращался к Мите, с которым так и не подружился близко в те годы, но всегда имел к нему пиитет. Ухаживая за его будущей женой, я оставил попытки во многом из-за того, что конкурентом был Митя. Он не изменился абсолютно. Необходимость седоватой бородки, как и я, он объяснял тем, что иначе выглядит слишком молодо, что для главного врача больницы не так здорово. По множеству слегка задетых тем я продолжал видеть всё того же студента, с кем хотел дружить в 90-х. Во многих беседах дошло до обмена телефонами и здесь меня удивили калужане, патанатомы и судмедэксперты, из числа тех студентов, что мало общались со мной, буквально пару раз пересеклись на сейшенах шестого курса. Вся их небольшая группа по очереди мило со мной говорила и это было очень приятно, как будто я какой-то особенный гость. Армэн, звезда ТВ и Инстаграмм, поразил меня воспоминаниями о том, как я объяснял ему японские алфавиты, след остался навсегда. После того как я похвалил его за те каналы, что он ведёт и его читательскую активность, он вдруг сказал, что всё время, что он меня знает, я кажусь ему очень умным и очень грустным. Из уст психиатра это звучало с особенным акцентом, стоит ли мне стараться развеять его мнение? Мол не так умён, как должен и не так грустен, как кажется. Не думаю, что у Армэна моё объяснение что-то поколыхало. Из действительно грустного, узнал, что ещё пара человек умерло. Сам же вынужден был рассказывать о судьбе Светы и Марины, повздыхать про Аркадия. Получилось, что я проговорил умерших студентов несколько раз за вечер, так как из нашей группы кроме Коли никого не было. А Коле, уверен, было насрать на них. Он же уже в лёгком опьянении, отозвал меня на разговор и похвалил за то, что как он решил сегодня со стороны, я стал нормальным человеком, приятным и нужным. Не то что я представлял из себя раньше. Высказался по некоторым острым темам нашего прошлого. Мне пришлось признать, что его правда-матка во время совместной учёбы была не так плоха, но притворяться, что Коля стал мне родным и дорогим я не стал. Не знаю, была ли возможность учиться в лучшем коллективе, в другой группе, но наша, мне не подходила. И действительно, дешёвая тайна окружающая наших даже самых адекватных однокашников очень портила память о них. Не приехал никто, также и из тех, кто громче всех обещал. Смоленский Василий, мощный как медведь и дипломатичный как герцог, ставший снова организатором банкета отыграл на пять. Я отдельно перед уходом поблагодарил его, знал бы что будет так, пришёл бы раньше и в другие годы тоже. К немалому удивлению пришла Назарова, я был готов деньги поставить, что не придёт. С ней тоже было приятно обняться и хохотать. Нас объединяла долгая дружба, отмеченная рок-н-роллом, роддомом, лечением родственников, но и развилка, расставание ввиду смены круга общения, приоритетов. Одним из самых неожиданных впечатлений стал разговор со старостой параллельной группы. Лору, мне показалось, мало заметили и она досрочно ушла. Фотографировалась скромно, сидела далеко, ничего не ела. Однако кроме странной дёрганой старосты с обидой на весь мир я увидел в ней специалиста-акушера, надежду её города, искреннего и скромного врача. Какой-то комплекс сидел в ней по-прежнему, отчего-то она неоднократно подчеркнула, что у неё есть семья и муж чуть-чуть младше. История с её студенческим женихом ли тому причина? Его самого не было, что очень странно, он как декан мог бы и возглавить организацию смоленской встречи. Андрей пел песни вовлекая в караоке поддатых мужчин. Он всё так же вёл вечер со сцены как на четвёртом и поздних курсах и от этого казался чужим на празднике, наёмных рабочим, в перерывах кушающим рыбу в заливке в углу зала. Он-то давно покончил с медициной и с тех пор навидался праздников по поводу встреч всех возможных специальностей. Актёр и певец угощал нас хитами и настроением. Много-много кивков и коротких разговоров. Прислонения к чужому разговору. Улыбки повсюду. Жаркий день тянулся и на закате было всё так же невыносимо без кондиционера. Но я всё же постоянно выходил на улицу, поскольку мои курящие сотрапезники были там, беседы велись там, а «Ленинград» в исполнении Андрея был слышен на весь район. Онлайн подключение Маринки из Германии и ещё кого-то из тридесятого царства было оригинально задумано, но утонуло в звоне бокалов. Совсем никто не вспомнил англичанку Рыбкину, только моя жена, когда я пришёл домой спросила о ней. Как они там при капитализме? Скучают ли по халяве и пирожкам столовой? Попрощался я только с Васей, Митей и Эльвирой, заодно нечаянно узнав, как дела у их общего друга, сидевшего с памперсами и двумя удивительно маленькими для двадцатилетнего юбилея детьми в Московской области. Ушёл я ещё по жаре, одним из первых, вслед за четой Соловьёвых. Мельком заметил сильно пьяного Костю, которому собирался сдаться со своим варикозом и отвратительного распущенного Огурцова с его гоголевским носом, что так хотел быть урологом двадцать лет назад, а стал… Кем он стал? Я даже не спросил, виноват. Сейчас же приближаться к его парам взрывоопасно. Он словно вчера закончил мединститут, законсервировался, заспиртовался. Вова ушёл в соседний магазин, обгоняя меня, хотя всего было вдоволь. Может быть хочет удивить старых друзей водкой с золотыми хлопьями, а скорее всего кончились любимые сигареты. Курит ли он всё ещё «Казбек», живёт в палатке? Выйдя из облака табака висевшиего над «Престижем», я неспешно пошёл пешком домой. Мне хотелось ещё раз зафиксировать увиденное и понять от чего сегодня мне было так приятно всех видеть. Отчего мне было так спокойно и легко говорить с ними. Что это был за прекрасный день.

***

Я не знал куда отвести Юлиана, моего нового друга-сокурсника, чтобы показать, что Смоленск достоин его присутствия. Гитарист и фанатик дежурств в хирургических клиниках, объездивший Европу, сменивший профессии от сборщика клубники до математика, отслуживший срочную в двух армиях – украинской и российской – Юлиана сложно было удивить. Но я дорожил нечаянной дружбой с ним, начавшейся с его шевеления уха. Я рекламировал Стасу новый альбом БГ на лекции по патану, а ниже сидел незнакомый парень. При слове «Лилит» его ухо повернулось в моё сторону. Разумеется, я подошёл в перерыве познакомиться. Теперь дорожил даже его «хвостом», выделявшимся на потоке на фоне коротких стрижек всех прочих ребят. Подойдёт ли ему клуб «Коммандо»? Эта дыра с дворовым рок-н-роллом, приютившаяся в ветшающем кинотеатре, свора студентов-интеллектуалов, грустящих, что многие субкультуры прошли мимо них, умерли раньше, чем мы с ними познакомились. Мы мочились в кинотеатральном, выкрашенном в чёрный цвет вместе с унитазами, туалете. Между нами встала девушка с широко намазанной красной улыбкой и широко раскрытыми зрачками. Она читала приклеенное объявление о продаже колонок. Юлиан дернулся, я забыл сказать, что туалет здесь всеобщий. В темноте зала на пластиковом столе, что мы заняли принесёнными под куртками бутылками, какой-то незнакомый парень в косухе делил на газете траву. Открыто и непринуждённо. Наверное, у него был килограмм. Вот так, отойдёшь по нужде, а место уже занято. Из-за громкой музыки группы «Лыжню!», мы не могли ему объяснить, что он украл у нас дефицитный стол. Парень жестами показал, что мы можем садиться, он один, и как компенсацию взять себе столько травы сколько захотим. Из толпы танцующих выскочили отличницы группы Аркадия и стали тянуть меня под светомузыку. Я взмахами рук представил им Юлиана, пока ещё чужого на курсе, он только перевёлся к нам. Вместе мы как раненые потряслись под музыку в центре зала. Стряхнули потом траву на пол, так как девчонкам не на чем было сидеть. Мы обсуждали домашку, кто-то взял в библиотеке единственный экземпляр монографии, по которой можно было подготовиться, и не вернул. Какая тварь это могла бы быть? Я вернулся от бара, пронесённое закончилось, согнал дочек профессоров чтобы поставить пиво. Долго объяснял всем по очереди крича на ухо, что Юлиан очень крутой парень и рад его представить компании. Потом началась драка, в «Коммандо» с магнитофоном на плече прорвались несколько рэперов. Они врубили свой кошмар и вырубили бородатого охранника. Однако силы были не равны. Мы не только запинали гостей, ударив ногами каждого раз по пять, но и выбросили в дверь магнитофон, который долго крутился-падал по высокой лестнице кинотеатра, разбрасывая батарейки. В ответ нам разбили окно камнем, на этом оппоненты разбежались. Музыканты очень ругались, что не успели побить вошедших, им нужно было поставить на подставки гитары и отключить ток, концерт не продолжался какое-то время, пока им не гарантировали, что в следующий раз они будут в первых рядах. Мы долго хохотали и рассказывали анекдоты, развлекали новенького Юлиана. Назарова, решила увезти его к себе ночевать. К стойке бара потянулась очередь, парень с газетой травы спал у сцены засунув голову в жерло колонки, репертуар сменился на русский рок, значит пришло время расходиться. На следующий день, я караулил друга у лекционного зала. Мне не терпелось понять, достойна ли наша дыра компании парня из Лондонского паба, видавшего всякое? Всё-таки я не мог предложить здесь ничего особенного, свежего, кроме совместного изучения дзен и айкидо. Юлиан вырулил из-за угла и неспешным рукопожатием глядя в глаза поблагодарил меня за вчера. «Ты ж после школы, тебе двадцать?», – спросил он ни с того ни с сего. Я кивнул в ответ. Это много? Мало? Закрутились мои мысли. БГ записал к двадцати несколько альбомов, а кое-кто и полком командовал. «Завидую, ты здорово провёл двадцать лет», – улыбнулся Юлиан. Из аудитории вывалила толпа студентов, младших, разделила нас, наш разговор утонул в шуме. Мы замолчали и просто смотрели на поток людей, которых заботило то, что нас заботило уже так давно.

Content

Владислав Март
20 лет