Леся Орбак

Брак

«Пуф», – всхлипнул кондиционер, и к смраду комнаты добавилась вонь расплавленной пластмассы. Наглухо закрытые форточки не впускали осенний ветер, хотя он бился изо всех сил, стучал ветвями растущего под окном тополя.

Томми не обращал внимания на устойчивое амбре. Он смотрел на двоюродную сестру. На вертлявую, смешную Лару.

Что такое пять лет разницы, когда тебе восемь? Ссоры, ябедничание, ревность к первому мальчишке… Чушь! У них было все по-другому. Совместные побеги из коммуникативного центра, неумелые затяжки ворованных у старшеклассников сигарет – гадость редкостная, но если не вдохнешь, Ларкины друзья засмеют, как молокососа. Еще были игры в «Веселого джокера» по сети с соседним клубом.

Сегодня их разгромили. Не в первый раз, конечно, и раньше проигрывали. Только ставка нынче была посерьезнее – в общей сложности выходило около трех тысяч, на эти деньги можно купить брэйн. И их команда проиграла.

– Прибери это, – рявкнул Скарецкий, брезгливо отбросил испачканный табурет и тяжелым шагом направился к ванной комнате, вытирая липкие от крови ладони о джинсы.

Послушная жена схватилась за ручку уборщика, вытянула шнур и долго пыталась попасть вилкой в розетку. Наконец, шокированный мозг сообразил, что чистить пол пока рано.

– Принеси мусорный контейнер, – приказала она стоявшему у дверей племяннику. – Они на кухне, третий ящик справа.

Томми не сдвинулся с места. Он смотрел на двоюродную сестру, на вывернутую кисть ее руки с никелированным браслетом в виде сцепленных ромбов, на заляпанную красными точками майку, на слипшиеся от крови волосы у виска и расползающуюся по паркету темную лужу.

Отец не простил Ларе проигранных денег.

***

На обитых экранирующим железом стенах желтым мигали указатели. Том влился в общий поток служащих. Казалось, терминальный зал черной дырой засасывает людей в светящееся от десятков дисплеев нутро. Дисциплинированно, по одному. И выпускает с облученными удовлетворением лицами.

День балансового расчета.

У магнитных ворот входа Том столкнулся плечом с грузным статистом. Добродушное лицо улыбнулось.

– Хорошо поработали, – прокомментировал увалень.

Том неопределенно пожал плечами – двусмысленность лучше всего избавляет от навязчивых лизоблюдов – и нырнул в зал. Подошел к освободившемуся терминалу, набрал код. Система выдала запрос идентификации и, получив от сенсорной панели отпечаток пальца, доброжелательно вывела на дисплей цифры. Том нахмурился. Шестьдесят процентов месячного баланса переведены на счет родителей, а оставшиеся сорок не радовали, хотя на работе он выкладывался как никто другой. Только программируемые им брэйны рисковали покупать далеко не все.

Том одобрил баланс (а разве был выбор?) и уступил терминал программисту из соседнего отдела. Тот подождал, пока Том выйдет, и только после этого ввел свой код. Стоять за спиной у терминала запрещено правилами, но Том считал, что о конфиденциальности пекутся лишь нечистые на руку. Сколько раз ему самому предлагали сработать «на сторону»? Так просто продать брэйн, обходя контрольный комитет, и получить прибавку, от которой не идут отчисления на содержание родителей. Однако Том считал, что торговля жизнями обязывает быть честным.

В маленьком кабинете, который Том делил с менеджером Никой – умненькой, аккуратной девочкой – было тихо. Недавно поставленный кондиционер гонял по комнате теплый воздух, пропитанный цветочным ароматом духов. Их Том подарил Нике на день рождения. Из небольших динамиков на стенах струилась медленная, расслабляющая музыка.

Ника обрабатывала клиентов.

– Это серьезное и долгосрочное вложение капитала, – убеждала она. Заметив Тома, Ника на мгновение отвела взгляд от супружеской пары и сдвинула брови. Как только клиенты уйдут, ему придется объяснять свой хмурый вид. – Вы уверены, что готовы завести ребенка?

– Да, – после секундной заминки ответила высокая женщина, глядя на приземистого мужа.

– В таком случае, вам необходимо выбрать спецификацию. Том, покажи варианты, а я пока оформлю документы.

Будущие родители поднялись. Оказалось, жена выше на голову и гораздо худее супруга. Зато держался мужчина, как и полагается главе семьи – уверенно, с суровой решимостью.

Том сел за рабочий стол, воткнул штекер в разъем за левым ухом. Беспроводным каналом в здании Брэйн-фактори пользоваться запрещала служба безопасности.

– Каким вы видите будущего ребенка? – спросил Том, подгружая базу данных. На дисплее появился лабиринт – причудливая визуализация главного каталога.

– Мальчик должен быть целеустремленным, – начал мужчина и уставился на дисплей, где отданная Томом команда привела лабиринт в движение. Заблокировались конфликтующие с понятием «целеустремленный» коридоры, высветилась развилка возможных направлений поиска. – морально устойчивым…

– Красивым, – осторожно вставила женщина и, поймав взгляд мужа, вжалась в кресло. – А что?

Том позволил себе улыбнуться.

– Красота ребенка зависит от синтеза ваших генов. Мы лишь закачиваем нужную информацию в имплантант мозга, в брэйн. То есть, регулируем морально-этические нормы, модель поведения, объем знаний и направление развития. Кем должен вырасти ваш ребенок?

– Политиком, – гордо ответил мужчина.

– Узкая специализация, – Том поджал губы, не спеша ограничивать поиск. – Изначально скорректированная мораль, запрограммированная мотивация… Вы не хотите заниматься воспитанием?

Ника за соседним столом поправила нейро-кабели, открыла глаза, оторвавшись от мысленного общения с документатором, и предупреждающе уставилась на Тома.

– Нам нужен готовый брэйн, – возмутился мужчина. – За браковку, которую придется доделывать, я платить не собираюсь!

Том больше не возражал. Выдал несколько вариантов и отделался от клиентов.

Он не собирался тратить силы на идиотов.

***

– Эй, мелюзга, иди сюда, – Лара сидела на подоконнике и махала рукой. – Да оторвись ты от своей железки!

Томми нехотя отключился от сети и подошел к окну.

– Гляди, что творит! – Лара ткнула пальцем в окно, за которым маленькая девочка (лет пяти-шести) ерзала на коленях щуплого мужика. Его голова была запрокинута, глаза полуприкрыты, а руки теребили стянутые в хвост светлые волосы девчонки.

– Что она делает? – искренне удивился Томми. Сам он редко видел такое удовлетворение на лице отца, только когда тот напивался пива, хватался за мухобойку и принимался гоняться по комнате за жужжащими тварями. А мать потом отмывала кровавые пятна с пластиковой обшивки стен.

– Ты что тормоз? – Лара спрыгнула с подоконника, платье задралось, показав кружевной цветочек белья. Томми заметил, что резинка этих трусиков (в отличие от хлопковых, которые Лара носила чаще) очень тугая и оставляет на коже розовые борозды. Наверное, это очень неудобно и больно. И зачем Ларка терпит? Давно бы переоделась. – В семь лет секс-раздел уже должен был активироваться…

Договорить Лара не успела. В комнату вошла ее мать, бесшумно прикрыла дверь и остановилась у порога со страдальческим видом, какой Томми встречал лишь на спрятанных в чулане старых картинах с золоченными рамами. На них странные женщины прижимали к груди младенцев так трепетно и нежно, словно хрупкий скай-диск с резервной копией своего брэйна.

– Лариса, у отца к тебе серьезный разговор.

Томми сжался, будто его, а не сестру сейчас выпорют до рубцов на спине. Ларке не привыкать, но все равно это… неправильно что ли?

Может, Томми и чувствовал себя «тормозом», может, и не понимал некоторых слов, действий (он же программист, а не психолог, как Ларка), но ощущал какой-то ячейкой электронного мозга, что многое – неправильно. Неправильно воспитывать дочь нейро-кабелем. Неправильно, когда кошкам дают имена неудачных детей. Само понятие «неудачный ребенок», троян на их голову, неправильно!

Мать Лары приложила ладонь к сердцу, всхлипнула.

– Ты опять сбежала с коммуникативного центра посреди дня. – Она не спрашивала почему, ее не интересовали подробности, только факт. – А ведь для твоей специальности очень важно общение с нормальными детьми. Не перебивай! Да, нам не хватило денег на узкую специализацию. Хотя Марина Олеговна предупреждала, что с урезанным брэйном будут проблемы. Но мы столько усилий вложили, чтобы вырастить тебя достойной ячейкой общества. Воспитать. И что получили?

– Мама! Да я…

– И слушать не хочу! Какой пример ты брату подаешь? Он тоже урезанный, но без тебя глупостей бы не творил. Всё, иди к отцу. Немедленно! А ты, Томми, беги домой, пока тоже не влетело.

Домой Томми не хотелось. Хотелось дождаться Лару у подъезда. Она непременно выбежит в слезах, чтобы пожаловаться единственному, кто ее, нет – не понимал, но бескорыстно любил. А он непременно ее выслушает, и сестра успокоится, снова примется подтрунивать, шутить. Но это позже. А пока, присев на корточки у безупречно белой стены дома, Томми смотрел, как взрослые выгуливают по зеленым аллеям своих отпрысков, и мечтал. Мечтал вырасти и стать великим программистом. Величайшим из программистов брэйнов. Тем, кто заставит взрослых слушать детей. Слушать, слышать и… слушаться.

Слезы на глазах преображали картину, трансформировали силуэты людей. И хотя Том понимал, что это всего лишь игра воображения, он отдался ей полностью.

Вот мальчик в песочнице (скорее всего – будущий архитектор) строит по команде матери замок с башнями. Он старается, но песок капризничает, рассыпается под недовольным взглядом ворчащей родительницы. Она считает, что сын недостаточно прилежен и слишком ленив. Миг – и мальчик преображается, растет на глазах. Вот ему уже исполнилось (к примеру) семь, а матери – двадцать пять (хорошая цифра). В их брейнах активируется написанная Томом программа. И мать протягивает сыну бутылку шипучки, которую раньше считала слишком вредной для детей и отказывалась покупать. Затем уходит домой, убирать квартиру, позволяя ребенку вдоволь наиграться с друзьями. Отныне она будет прислушиваться к каждому его слову и выполнять любое желание, чтобы заслужить кров и еду в старости. А сын станет развиваться так, как считает нужным, учить то, что считает необходимым, и дружить с теми, кто ему нравится.

Он станет самостоятельным и свободным. До тех пор, пока сам не заведет ребенка.

***

У жены начались месячные. Ничем иным объяснить ее истерики Том не мог. Медленно ешь (я посуду двадцать раз мыть не буду!), мало зарабатываешь (сколько я могу горбатиться за двоих?), громко дышишь… Надька умудрялась выдумывать придирки со скоростью USB и обрушивать их параллельными потоками.

– Тебе работать осталось всего семнадцать лет. Семнадцать, понимаешь? – Последняя грязная чашка с грохотом провалилась в желоб посудомоечной машины. – Я не собираюсь с голоду подыхать.

– Надя, успокойся. Хороших специалистов и после порога годности держат. Не думаю, что меня в сорок уволят.

– В том-то и дело, что ты никогда ни о чем не думаешь! Привык, что я и с ужином решу, и мамашу твою с днем рождения поздравлю, и баланс пополню, когда любимому муженьку обедать не на что. А ребенка мне тоже самой делать? Или Джека с третьего этажа попросить? Своих-то он семерых настругать сумел.

– Чего ты от меня хочешь? – устало спросил Том. Ему опостылели постоянные скандалы, опостылела жена, превратившаяся из компанейской девчонки в вечно хмурую, недовольную грымзу, даже золотые цветочки на пузатой сахарнице ему опостылели.

– Мне нужен ребенок, – выдохнула Надя. Ее губы затряслись, готовясь к кульминации истерики, которая привычно следовала за увиливаниями мужа.

Но Тому надоело сопротивляться. За пятнадцать лет многое стерлось из памяти. Точнее – притупилось. Он все еще помнил, как багровые капли скатывались горошинами с волос, как в последний раз звякнули металлические ромбы на запястье, как удивленно смотрели в стену глаза старшей сестры. И как выводил на скай-диске восклицательный знак, чтобы не спутать с остальными, Том тоже помнил. Но маленький файл – программа в десяток строк – за семь лет не перекочевала с этого диска на рабочий компьютер, чтобы заразить новое поколение. Кому нужны дети, помыкающие родителями, о которых он когда-то мечтал?

Так просто. Достаточно внедрить программу в одну из глобальных баз данных, чтобы подготовить почву. Никто не узнает о заразе, пока не вырастет новое поколение. И когда семилетний мальчик или девочка впервые скажет отцу: «Уйди, ты меня раздражаешь», тот уйдет. Потому что однажды вместе с пакетом новостей его брэйн получил корректировку. Потому что все дети в инкубаторе подключены к десяткам баз.

Том не собирался превращать малолетних рабов в диктаторов, он хотел равноправия. Нельзя заставить женщин рожать и воспитывать, привить уважение к маленькому человеку – можно. Том знал, что прав, но боялся сам услышать: «Уйди».

Каждый ребенком мечтает изменить мир. Каждый, повзрослев, находит доводы «против».

Перед глазами мелькали разнокалиберные кубики команд. Том подобно архитектору пост-модернисту собирал их в причудливые фигуры, конструируя будущего сына. Главное – не переборщить, уравновесить возможности, чтоб не случилось конфликта интересов. Плюс аналитика, минус философия, плюс риторика, плюс история, минус искусствоведение… Затейливые башенки вырастали и расслаивались, образуя блок знаний. Том остановился, поглядел на девственный фундамент эмоционального блока. Помедлил. И заложил первый плюсующий кубик. Плюс этика, минус конфликтность, плюс лояльность…

Каменная преграда для индивидуального развития. Спроектированное будущее. Еще не родившаяся, но уже абсолютная гарантия спокойной старости. Разве примет Надя урезанную личность? Разве согласится на брак?

***

Тому наконец-то удалось сесть за компьютер. Выходной день был угроблен хлопотами – завтра из инкубатора привезут сына. Здорового семимесячного карапуза, с Надькиными ямочками на щеках и волевым характером будущего политолога. Том думал о нем с равнодушием и спокойствием. Проблем не будет, для своего сына он постарался на славу. Хороший парень вырастет, успешный и преданный.

Радостно пискнул видеофон. Том покосился на дисплей. Отец. Если не ответить – упреков не оберешься, припомнит ведь все, что было, и что могло бы быть.

– Здравствуй, сынок. Завтра пополнение ожидается? – Отец говорил подозрительно приветливо. Опять старый хрыч что-то клянчить вздумал. – Сын, а сотрудникам твоя компания на брэйн скидку дает?

Точно. Том нахмурился, и усатое лицо отца приобрело оскорбленное выражение. Забавное зрелище.

– Кому надо? – спросил Том, откидываясь в кресле. Так отец не прочтет по губам беззвучные колкости.

– Скарецкие решились-таки.

Том почувствовал, как глубоко внутри размазанные детские воспоминания собираются снежным комом и поползают к горлу, мешают дышать.

– Мы-то давно говорили, – затараторил отец, – что пора, так они после Ларки все отнекивались, мол и сами протянем. Да кто ж протянет на пособие? Вот, видимо, совсем прижало. Ты, сынок, только спроектируй нормальный брэйн, не урезанный. Они потом расплатятся. Сейчас у них денег только на сам чип хватит. Но надо помочь, родственники же. Том! Ты где там?

Если закрыть глаза, можно сбежать в прошлое. Говорят, раньше – когда люди обходились органическим мозгом – прогулки в детство удавались обрывками. Даже не дни, а кадры мизерного временного отрезка оставались на поверхности. И никакой гарантии достоверности.

Однако, в этот момент Том жалел, что не умеет забывать по-настоящему. Технологичная память вырывала из непрерывной линии архива незначительные, будничные моменты, но болезненные до онемения пальцев. А, может, он просто чересчур сильно вцепился в подлокотники.

– Я сделаю, – ответил Том тихо.

Отец расслышал. Горячо поблагодарил, передал привет молодой маме и отключился.

– Иди ешь, – донесся из соседней комнаты голос жены. Он у нее мелодичный, красивый, когда удовлетворенный.

Том выключил компьютер (сегодня он работать не станет – слишком устал) и поплелся на кухню. Но перед этим переложил помеченный восклицательным знаком скай-диск из сейфа во внутренний карман пиджака. Завтра его ждет очень много работы.

Content

Леся Орбак
Брак