МАРИ ТЕГЮЛЬ

КОПЬЕ ЦАРЯ СОЛОМОНА

Все связано со всем

Восточная поговорка

Глава 1

«Трень, трень, трень» — трижды прозвенел внизу, на дверях подъезда, звонок. Ник, с раннего утра работавший у себя в кабинете над записками о пропаже из музея части клада древнеримских монет, не так давно найденных в Западной Грузии, в селе Герзеули близ Сухуми, поднял голову и прислушался. Вниз по лестнице быстро прошлепал Петрус. «Кто это может быть в такую рань, — подумал Ник. — Скорее всего, кто-нибудь из окрестных крестьян привез провизию, заказанную Петрусом».

И он вернулся к своим занятием.

Но тихое постукивание в дверь кабинета через несколько минут возвещало о том, что это были вовсе не крестьяне. Осторожно, чтобы не шуметь, Ник встал из-за стола и вышел, прикрыв за собой дверь. У дверей стоял Петрус и держал в руках листок бумаги.

— Ник, депеша, — громким шепотом возвестил он.

Ник с удивлением взял депешу. Она была из Батума. В ней было сказано очень коротко: «Буду через два дня Тифлисе. Аполлинарий».

Не так давно Ник получил подробное письмо от Аполлинария из Эдинбурга. Аполлинарий оказался большим любителем эпистолярного жанра и подробнейшим образом описывал все подробности своего пребывания на Британских островах. Его письма были такими насыщенными и красочными, изобиловали такими подробностями, что Ник завел для них особую папку и реестр, в котором отмечал номер письма и коротко, о чем в нем идет речь. Если бы Аполлинарий собирался в Тифлис, он заранее наверняка бы об этом написал. Поэтому Ник был удивлен. Только какие-то срочные дела могли заставить его приехать.

Ник встал и в задумчивости прошел по кабинету. Ему вспомнились все подробности знакомства с Аполлинарием, нашумевшее год тому назад «дело о манускрипте», поездка в Абастумани, свадьба его и Лили, на которой Аполлинарий был шафером.

Ник на цыпочках подошел к двери спальни и заглянул. Разметав по подушке темные кудри и подложив кулачок под щеку, крепким утренним сном спала Лили. Ник немного полюбовался этой безмятежной картиной и тихонько вернулся в кабинет. Сосредоточившись и отключившись от внешнего мира, он продолжал напряженно работать, время от времени вставая и заглядывая в выложенные на соседнем рабочем столе справочники, энциклопедии, фолианты, переплетенные в потертую кожу, или же растрепанные книги без обложек. За год в Тифлисе Ник обрел себе верных поклонников среди тифлисских букинистов и они старались отложить для него все, что он искал, писали своим коллегам по профессии не только в Петербург и Москву в поисках нужных Нику книг, но и в Европу. Для них стало делом чести найти то, о чем просил Ник и время от времени небрежно бросить: «Вот месяц искал для Кефед-Ганзена то-то и то-то, и мой коллега из Антверпена, или Гента, или Милана, только вчера мне все прислал». Тифлисский коллега должен был позеленеть от зависти.

Ник интересовался в основном связями Кавказа и Европы, а они выводили его на такие безумно интересные вещи, на такие нити, что распутывая клубочки истории, большие или малые, Нику только оставалось удивляться тем тесным связям, которые существовали между Кавказом, Европой, Ближним и Дальним Востоком, Индией. Вот и сейчас ему принесли изданное в 1815 году «Путешествие Рафаила Данибегашвили в Индию, Бирму и другие страны Азии». После «дела о манускрипте» Ник с особой энергией собирал все, что касалось связей между Кавказом и Индией. Ник, потирал руки, наслаждясь видом книги и предвкушая удовольствие от чтения. Тут же лежали неразобранными стопки книг о Ливонском и Тевтонском орденах. Ник просто не смог отказать себе в удовольствии приобрести книги из какой-то разоренной библиотеки в Прибалтике. Он просмотрел их и отметил только, что на экслибрисе почему-то изображена голова курчавого негра.

Ник решил отнести их на первый этаж, где у него теперь была вторая библиотека и лаборатория. Туда букинисты доставляли заказанные им книги, здесь велись долгие интересные разговоры. Но в лабораторию, кроме Аполлинария, не допускался никто.

Через два дня, как и предполагалось, Аполлинарий прибыл в Тифлис и, только заглянув домой, отправился к Нику. Там его уже с нетерпением ждали. После приветствий, гость и хозяева расположились в гостиной и Аполлинарий начал свой рассказ.

Глава 2

«Накануне того дня, о котором пойдет разговор, я вернулся из Эдинбурга в свою квартирку по адресу, хорошо вам известному: Блэндфорд-стрит, 201. Стояла ранняя весна, было сыро, непрестанно дул ветер. Я где-то забыл свой зонтик и промок до нитки, возвращаясь в Лондон. Моя квартирная хозяйка, очаровательная старая леди, велела служанке к моему возвращению растопить камин, приготовить ванну и даже согреть грог, который она готовила по рецепту своей приятельницы, миссис Хадсон с Бейкер-стрит, 221. Я был тронут ее вниманием и тут же расслабился, принял ванну и, в домашнем халате, шлепанцах, одев толстые хевсурские шерстяные носки, блаженствовал у камина, не думая ни о чем и лениво потягивая грог. Так прошло около получаса и я, верно, задремал, когда резкий стук в дверь вернул меня к действительности. Открыв дверь, я, к своему удивлению, увидел старшего инспектора Скотленд-Ярда и моего приятеля Уолтера Дью.

— Простите, Аполлинарий, что я вытаскиваю вас из дома, зная, что вы только что прибыли из Эдинбурга, но нужна ваша консультация, — сказал он с озабоченным видом. — Вам придется поехать со мной. Это не очень далеко.

Зная, что Уолтер не стал бы меня беспокоить без особой на то нужды, я молча кивнул, предложил Уолтеру кресло и грог, а сам стал переодеваться. Через 20 минут мы уже спускались по лестнице. На улице нас ждал кэб.

Пока мы ехали, а путь лежал в Бэконсфилд, маленький и тихий аристократический городок в 25 милях от Лондона, Уолтер рассказал мне, что сегодня утром в Скотленд-Ярд сообщили, что найден мертвым в своем загородном доме баронет, сэр Джеймс Бэконсфилд, фигура хорошо известная в широких кругах лондонского общества. Примерно за год до этого сэр Джеймс, человек светский, вдруг резко изменил свой образ жизни, заперся анахоретом в своем поместье, перестал принимать кого-бы то ни было, сам не выезжал, все контакты с внешним миром осуществлял только через своего старого преданного слугу. Свет быстро о нем забыл. И вот, сегодня рано утром, был прислан человек из Бэконсфилда с известием, что баронет найден вчера вечером мертвым в своем кабинете. Уолтер, захватив с собой известного врача и патологоанатома госпиталя Святой Марии, Джозефа Пеппера, тут же отправился в Бэконсфилд».

— Это было очень странное убийство, — продолжал Аполлинарий. — Кому мог мешать этот человек, живший отшельником в своем поместье? Никаких особенных ценностей, которые можно было легко похитить, например, драгоценностей, у него в доме не хранилось. Его кузина, единственный человек из всей его многочисленной семьи, которого он допускал к себе, сказала, что из дома ничего не пропало, что могло бы составлять хоть какую-то ценность, да и вообще все на своих местах. Скотленд-Ярд начал расследование, стараясь выявить всех, кто имел хоть какое-то отношение к баронету. Я привез с собой копию протокола осмотра тела баронета. Доктор Пеппер не обнаружил явных признаков насильственной смерти. Впечатление было такое, что человек просто заснул и не проснулся. Только чуть-чуть посиневшие губы и в углах рта немного пены. Доктор Пеппер взял эту пену на исследование на предмет обнаружения яда. Внешне картина как будто похожа на отравление. Но чем? Баронет сидел в кресле у камина. В руке у него была серебряная рюмка. Он, видимо, опрокинул на ее на себя. Судя по всему, он пил херес. На каминной доске стояла бутылка, почти полная хереса. Сыщики очень внимательно осмотрели труп. На шее они обнаружили еле заметную точечную царапину. И ничего больше, что могло бы пролить свет на это, я полагаю, преступление. Только одна странность — на правой стороне груди, на расстоянии примерно ладони от соска, татуировка красного цвета — равнобедренный треугольник с коротким основанием и длинными сторонами. Тело тренированное, ухоженное.

— Никаких запахов в комнате, вы не обратили внимания? — спросил внимательно слушавший Ник.

— Да, конечно, после случая с дочерью персидского консула я всегда стараюсь обращать внимание на запахи. Но в комнате было приоткрыто окно и запах должен был выветриться.

— А что, при лондонской сырости баронет любил проветривать комнату? — удивился Ник. — Вам это не показалось странным, Аполлинарий?

— Показалось. Мы стали допрашивать старого слугу. Это преданный слуга, он был практически и экономом, и камердинером. В смерти баронета он, скорее всего, не был заинтересован. Было видно, что он сильно расстроен, время от времени он вытаскивал огромный носовой платок и громко сморкался, видимо, пытаясь скрыть слезы. Он был тоже удивлен полуоткрытым окном. Баронет любил тепло и, как только становилось прохладно, всегда велел топить камин. Слуга сказал, что баронет любил сидеть в кресле у камина. Его любимым занятием в часы отдыха было сидеть с вытянутыми вперед ногами, ближе к огню, наблюдая, как огонь перескакивает с одного полена на другое, ворошить горячие угли и медленно потягивать рюмочку хереса.

— Хереса? — насторожился Ник, вспомнив, что в рассказе Кикодзе херес уже присутствовал. — А вы…

— Да, конечно, — не дожидаясь конца вопроса поспешно ответил Аполлинарий. — У баронета хранился небольшой запас хереса, который пополнялся по мере надобности. Причем херес двух сортов — испанский и армянский. Армянского в запасе оказалось вдвое больше, чем испанского. Мы проверили початую бутылку, ту, которая стояла на каминной доске, это был армянский херес — превосходный, ваш покорный слуга проверил это на себе.

— Мальчишество…, - проворчал Ник. — Так, стало быть, отравление хересом отпадает.

— Собственно, из-за этого армянского хереса я, как кавказец, и был призван участвовать в расследовании, — пояснил Аполлинарий.

— Далее, было осмотрено самым тщательным образом окно, — продолжал он. — Ничего подозрительного. Впечатление такое, что баронет сам его открыл. Но для чего? Чтобы выглянуть наружу? Или проветрить комнату? Но почему он тогда не вызвал слугу? В общем, как всегда в начале расследования, загадок больше, чем следовало бы.

Лили, как всегда внимательно слушавшая, склонив немного головку в темными кудряшками, вдруг повернулась к Аполлинарию:

— А вдруг ему стало плохо, стало не хватать воздуха, он начал задыхаться, вскочил, бросился к окну…

— Да, конечно, такая мысль пришла нам в голову. Но отчего бы он стал задыхаться? Камин был в порядке, запаха угара, даже самого слабого, в кабинете не было, но он мог бы и выветриться. Баронет, судя по его внешнему виду и результату осмотра такого опытного врача, как доктор Пеппер, был абсолютно здоров, не страдал ни сердцем, ни эпилепсией. Это подтвердили и его слуга, и его кузина.

Да, я забыл сказать, что мы тщательно осмотрели землю под окнами. Никаких человеческих следов не было обнаружено. Все было засыпано прошлогодней листвой. Сам, я, правда, не осматривал эти места и говорю со слов детективов Скотленд Ярда.

Мы пошли еще по одному пути. Тщательно осмотрев кабинет баронета и следующую за ним библиотеку, где, по словам слуги, баронет проводил почти все свое время, мы обнаружили на одном из столов, заваленном книгами, карту. Ну, конечно, ничего такого особенного в карте не было, кроме того, что два места на ней были отмечены изображениями креста. Один стоял на Австрии, а другой на пространстве между Черным и Каспийским морями. Карта была достаточно мелкая и какая из двух христианских стран, Грузия или Армения, была отмечена крестом, понятно не было. Очевидно, что крест относился именно к этим странам, это христианские страны, а окружение-то у них сплошь мусульманское. Естественно, что сыщики Скотленд-Ярда имели обо всем этом слабое представление, поэтому Уолтер еще раз порадовался тому, что обратился ко мне за помощью. И тут я вспомнил, что как-то мельком Лили сказала, что в Лондоне есть представительство фирмы ее отца, и подумал, что наверняка все, что касается и армянских хересов, и поставщиков его в Лондоне я смогу узнать там. Ведь слуга баронета сказал, что херес был получен на днях. Эта ниточка была слабой, но никакой другой не было. И еще одно, возможно, не относящее к делу, небольшое замечание. В углу библиотеки стоял небольшой столик с гнутыми ножками и выдвижными ящиками. Там хранилось множество безделушек, в основном не нужных, не функциональных, но таких милых сердцу его обладателя. Коллекция разрезальных ножей для бумаги, из слоновой кости, из эбенового дерева, альбомы со стихами, в общем, все несущественное. Был и потайный ящик, где хранился портсигар, серебряная трубка и небольшой запас кокаина. Вот это полиция изъяла с тем, чтобы выяснить, чистый ли это кокаин, не подмешано ли к нему нечто, что могло вызвать смерть при вдыхании, хотя, как мне сказал доктор Пеппер, это задача почти невыполнимая. На столе стояло несколько милых фарфоровых статуэток и лежал роскошный бювар. Его верхняя крышка была выполнена из куска эбенового дерева, тщательно отполированного, почти до зеркального блеска. В верхнем правом углу на накладной серебряной пластине была выгравирована корона и монограмма. На первой странице бювара было рукой баронета, как подтвердила его кузина, написано стихотворение. Я нашел его занятным и переписал себе. Вот послушайте.

И Аполлинарий стал читать:

В кресле кожаном старинном,

С хересом своим любимым,

У зажженного камина

Можжевелового дыма

Я вдыхаю аромат.

В чреве старого камина

Ветви хвойные горят.

Чудится мне, что шальные

Из огня глаза глядят

И обветренные губы

Что-то шепчут, говорят.

Вдруг полено разломилось,

Снопом искр там что-то взвилось,

И фигурка появилась

В танце бешеном горя

И меня к себе маня.[1]

— Интересно, — протянул Ник, внимательно слушавший Аполлинария. — А не кажется вам, Аполлинарий, что в этом стихотворении что-то есть. Можжевеловый дым… это ведь неспроста. Можжевельник имеет магическое значение, наряду с сандалом, миррой… В средние века во время чумы разжигали костры и считалось, что если бросить в костер ветки можжевельника, то огонь приобретет очищающие свойства. По-моему, и в Евангелии на этот счет что-то сказано. Лили, ты не помнишь?

— Помню, конечно, — отозвалась Лили, сидевшая рядом с Ником и тоже внимательно слушавшая. — Но это не в Евангелии. Это итальянская легенда. Ты сам мне ее рассказал, после того, как в Абастумани ты увидел можжевеловые кусты возле того места на скалах, где чуть не погиб, а потом так чудесно спасся Иван Александрович. Ты, рассказывая, обратил на это мое внимание. А легенда такая. Когда Святое семейство бежало в Египет, солдаты Ирода выследили их и неслись за ними по пятам. И тогда Пресвятая дева обратилась к кустам и деревьям с просьбой о спасении. Густой куст можжевельник раскрыл свои ветви и спрятал ребенка. Солдаты, выполнявшие приказ Ирода об убийстве детей, увидели только молодую женщину и пожилого мужчину, сидящих возле можжевелового куста, и, повидимому, отдыхавших в пути. И прошли мимо.

— Так, стало быть, упоминание в стихотворении можжевелового дыма не случайно, а связано с какими-то магическими ритуалами, — сказал Ник. — И потом, дальше, танец саламандр на горящих поленьях…

— Ну, и это тоже пришло из языческих времен, я полагаю, что это связано с культом огня у древних. И в средние века увлекались такими видениями, — продолжил разговор Аполлинарий, — я помню из жизнеописания Бенвенуто Челлини врезавшийся мне в память рассказ о том, как он, будучи с отцом у кузнечного горна, увидел плящущую на огне саламандру и в этот момент получил подзатыльник от отца. Отец пояснил ему свой поступок тем, что он хотел, чтобы сын крепче запомнил это магическое появление.

— Ну что ж, я полагаю, Аполлинарий, что вы переписали это стихотворение не напрасно, оно дает нам ключ к психологии его автора. То, что именно баронет был его автором, кроме того, что оно взято из его бювара, говорит и описание места — кресло у камина, рюмка хереса… А что, там, в бюваре, больше не было стихотворений?

— Было. И я с позволения Уолтера переписал. Вот следующее:

Забытой древнею тропой

Поросшей мхом и бузиной,

К тем валунам, что над скалой

Лежат над бездною морской,

Под неумолчный ветра вой,

Он брел неделю чуть живой.

Навстречу бесов хоровод,

Кружит, беснуется, ревет.

Там, где тропинки поворот

Отрылся вдруг подземный ход,

И троллей безобразный род

Пустился с ведьмами в полет.

Но он с омелой на груди,

И стихло все, что впереди

Кружилось бешеной толпой,

Остался только ветра вой.

«С омелой, вечной и живой,

Добытой меткою стрелой,

Укрытой в белоснежный лен,

Что на морозе отбелен

В ночь первого серпа луны», —

Велят седые ведуны, —

«Отправишься в неблизкий путь,

Не должен ты нигде свернуть,

Не дай себе ты отдохнуть,

Мечте своей ты верен будь.

Тропа кончается скалой

Где небо сходится с землей.

Там на поляне огневой

Кострище с черною травой.

Вокруг него как стражи тьмы

Стоят гиганты валуны».

И он дошел, добрел, дополз,

И по щекам потоки слез

Текли. Он верил, что донес

Омелы ветку — символ звезд.

И ровно в полночь, в час ночной

Свет от омелы золотой

Разлился по скале крутой.

И в тот же миг из-под небес

Как будто огненный встал лес,

Над ним разверзлась бездны тьма —

Летели из созвездья Льва

Как шквальный ливень сотни звезд —

То было исполненье грез.[2]

— Интересно, — протянул Ник. Его все больше и больше удивлял образ баронета, о котором еще так недавно не было ничего известно, кроме того, что его постигла трагическая участь. А теперь перед ними, благодаря его стихотворениям, открывался внутренний мир, видимо, очень сложного человека. — Вам не кажется, что тут друидические мотивы? Можжевельник, омела… Есть еще что-то?

— Да, вот третье и последнее:

Свет лампады негасимой,

В темноте он густо-винный,

И бросает блик карминный

В темный угол с клавесином.

На стене портрет старинный,

Смотрит женщина с картины.

Бархат платья темно-синий,

Волны кружев словно иней.

Ветер стонет над равниной

И приносит из долины

Волка вой и клек орлиный,

Заметает след лосиный.

Ровно в полночь, в час совиный,

Сходит женщина с картины,

Смотрит вдаль из-за гардины,

Ждет кого-то из долины.

Бьют коней копыта льдины,

Слышен грохот их звериный,

Мчится в полночь из долины

Тот, кого так ждут в гостиной.[3]

— Ага, значит, нашему баронету были не чужды и другие чувства, кроме мистических. Появилась и женщина. А не женщина ли была причиной удаления его от света?

— Вот не знаю. Мне пришлось срочно покинуть Лондон. Всеми остальными расследованиями будет заниматься Уолтер. Но он обещал высылать мне отчеты. В свою очередь, и я должен посылать свои. Да, кстати, свой отчет я начал писать уже в Лондоне, и не только для себя и Уолтера, но и для вас. Вот он.

И Аполлинарий положил на стол кожаную папку с застежкой.

— Я полагал, — продолжал он, — что было бы небесполезно включить в отчет и некоторые сведения о титуле баронета, который довольно смутно известен в Европе. Так вот, о баронетах. Баронет — владелец наследуемого титула, выдаваемого британской Короной. Король Иаков I установил наследуемый Орден Баронетов в Англии в 1611 году. Он предложил это дворянство 200 джентльменам хорошего происхождения, с чётким доходом 1,000 фунтов в год, при условии, что каждый выплатит сумму, равную трёхлетней плате 30 солдатам по 8 пенсов в день в королевскую казну. После заключения союза Англии и Шотландии в 1707 году, баронетов Англиии или Шотландии больше не создавалось, а титулатура изменилась на «баронет Великобритании». Старший сын баронета, рожденный в браке, наследует баронетство только после смерти отца. Баронетство наследуется по мужской линии. Трагически погибший седьмой баронет Бэконсфилд был наследником довольно старого, но не древнего рода.

Глава 3

— На следующие день с раннего утра я отправился по адресу, данному мне слугой баронета, искать представительство фирмы Таирова, — тут Аполлинарий сделал легкий поклон в сторону Лили. — Это оказалось нетрудно. Дом находился в центре Лондона, на узкой и темной улице, неподалеку от банка. Я позвонил в дверь, которую мне открыл смуглый, худенький и юркий мальчуган, и оказался в конторе. Я представился как сотрудник Скотленд-Ярда. Конторщик, который стоял за конторкой и что-то быстро писал в огромном гроссбухе, сразу же отложил перо в сторону, что-то пробормотал и быстро исчез за внутренней дверью. Как я и предположил, он побежал за хозяином. Не успел он вернуться, как послышались шаги и передо мной появился человек, заставивший забиться сильнее мое кавказское сердце. Это был импозантный мужчина средних лет с высоко поднятой головой, с орлиным носом, густыми бровями и роскошными бакенбардами. Он очень походил на генерала Мадатова.

— Можете не продолжать, — засмеялась Лили. — По вашему описанию я сразу узнала папиного друга Месропа Агаянца. Он очень хороший человек, но невыносимый зануда.

Аполлинарий тоже засмеялся.

— Это точно. Так вот, я представился вначале как сотрудник Скотленд Ярда, и, видимо, не очень внятно произнес свое имя. Агаянц подозрительно воззрился на меня. «А ну-ка, повторите ваше имя, сэр»- потребовал он. Я повторил. «Вы не из Тифлиса?» — вопросил он. Я подтвердил. «А кем вам приходится господин Шалва Кикодзе?». Я удивился и сказал, что это мой отец. «Я в бытность свою в Тифлисе хорошо знал вашего батюшку и часто вступал с ним в философские диспуты, но это было в далекой молодости, — сказал Агаянц. — Да, мир не так велик, как кажется. И Тифлис — пуп Земли» — напыщенно произнес он. Тут я ввернул, что знаком с дочерью Таирова и с самим его боссом. С этого момента в Лондоне не было более расположенного ко мне человека, чем господин Агаянц.

Он тут же отвел меня в комнату, которая была очень приятно обставлена. По стенам были развешаны чудесные виды Тифлиса в прекрасных рамах, а также картины, изображающие развалины Ани, кажется, Фетваджиана…

— Да, да, — подтвердила Лили, — это чудесный художник, тоже большой папин приятель.

— Агаянц усадил меня в уютное кресло, достал из шкафчика серебряный поднос, вино в серебряном графине и такие же стопочки. И ударился в воспоминания. Я не мог вставить ни одного слова, и только время от времени открывал рот, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь начать разговор на интересующую меня тему. Наконец, красноречие моего собеседника несколько ослабло, и тут я рассказал об убийстве баронета.

Лицо Агаянца сразу омрачилось. Он покачал головой.

— Мы уже много лет поставляем армянский херес в Бэконсфилд. Баронет, как и его отец, был очень к нему пристрастен. Раньше, пока баронет не отошел от светских развлечений, мы поставляли в Бэконсфилд на рауты, которые там часто устраивались, белое и красное вино с кахетинских виноградников. Там знали в нем толк. Вот и я вам сейчас налью вино, чтобы у вас сразу же появилась тоска по родине. Узнаете? Хванчкара! Говорят, древние римляне, когда появились на Кавказе, предпочитали его фалернскому! Так чем же я могу помочь вам? Как печально, это уже за последнее время третий наш постоянный клиент, который таким неприятным образом уходит в мир иной.

— Что? — удивился я. — Третий клиент? И за какое время?

— Да вот, позвольте, я возьму конторскую книгу, — с этими словами Агаянц вышел из комнаты и тотчас вернулся, надевая очки и раскрывая конторскую книгу. — Мы поставляем армянский херес двенадцати клиентам постоянно. И очень многим время от времени, по мере поступления заказов. Так вот, из этих двенадцати трое, теперь уже включая баронета Бэконсфилда, скончались на протяжении трех месяцев. Вот, пожалуйста, январь, февраль и март, в одни и те же числа. У меня отмечено. И всем незадолго до кончины были посланы по две дюжины бутылок хереса. Этот херес изготавливается из винограда сортов воскеат и чилар, которые растут в Аштаракской долине у подножья Арагаца. Библейские места!

И Агаянц пустился в рассуждения о древности изготовления вин на Кавказе. Он упомянул Геродота и Страбона, раскопки в Кармир-Блуре и обнаруженные там древние винные хранилища. Поток его красноречия и кавказского патриотизма был неистощим, а я тщетно пытался в это время сообразить, как можно связать поставки хереса со смертью клиентов. И тут меня осенило.

— А скажите, господин Агаянц, — осторожно спросил я, стараясь не задеть самолюбие моего собеседника, — каким образом осуществляются ваши поставки?

— У нас есть специальная повозка, оборудованная ящиками с соломой, мы кладем туда хорошо упакованные в плетенки бутылки, тщательно их укрываем и посылаем специального человека с возницей, чтобы он проследил за доставкой.

— А кто этот ваш человек?

— Да вот, мы его наняли всего три месяца тому назад, предыдущий был у нас очень долго, да вот неожиданно перед Рождеством скончался…

— А от чего он скончался? — не унимался я.

— Не знаю, — пожал плечами Агаянц, — из дома сообщили что лег и не проснулся. Мы помогли его вдове…

Я довольно невежливо перебил его.

— Не мог бы я познакомиться с вашим нынешним агентом по доставке?

Агаянц пожал плечами и вышел из комнаты, видимо, чтобы позвать агента. И пропал. Я ждал его довольно долго и слышал, что в конторе кто-то говорит на повышенных тонах. Агаянц вернулся очень растерянный.

— Наш агент сегодня, буквально несколько часов тому назад, попал под кэб на Трафальгарской площади. Он задавлен насмерть.

Видя, что больше ничего не смогу узнать, я наскоро распрощался с Агаянцем и отправился в Скотленд-Ярд. Посоветовшись там с Уолтером и с сэром Меллвилом Макнэтенном, нашим боссом, я срочно выехал в Тифлис, чтобы начать расследование на месте, может быть, съездить в Аштарак, на коньячные и винные заводы вашего папы, Лили, и выяснить, имеют ли эти преступления кавказский след, в чем я очень сомневался.

В этот момент приоткрылась дверь и на пороге появился улыбающийся Петрус. Он с таинственным видом поманил пальцем Лили. Она извинилась и вышла.

— Лили и Петрус готовят нам какой-то кулинарный сюрприз на ужин в честь вашего приезда, Аполлинарий, — с улыбкой сказал Ник. — Спустится и Елизавета Алексеевна, она очень хочет повидать вас.

— Вы счастливчик, Ник, — отозвался Аполлинарий со вздохом, — я откровенно вам завидую.

Снизу раздались трели звонка. Ник и Аполлинарий переглянулись. Снова открылась дверь в кабинет и появился Петрус, теперь уже с озабоченным видом.

— Там полицейский, от князя Вачнадзе, передал записку:

«Милостивые господа, Николай Александрович и Аполлинарий Шалвович! Прошу вас срочно и незамедлительно прибыть в оперу в связи с только что случившимся трагическим событием.

Прошу извинений, но дело не терпит отлагательства.

Князь Вачнадзе»

— Что же могло там случиться? — недоуменно говорил, одевая плащ, Ник. — А ну-ка, Петрус, дай мне сегодняшний «Тифлисский листок».

И Ник наскоро просмотрел объявления.

— Так, сегодня в опере… Дают «Трубадура» Верди… Знаменитый солист венской оперы, тенор, несравненный исполнитель партии Лоэнгрина… Герман Винкельман. Да, такой спектакль должен собрать публику. Что же там стряслось такое…

С этими словами Ник и Аполлинарий спускались уже по лестнице, сопровождаемые горестными причитаниями Петруса и возгласами Лили. Ужин, конечно же, был сорван.

Глава 4

На Хлебной площади, куда они дошли быстрым шагом, уже ждал фаэтон. Через двадцать минут, миновав Эриванскую площадь, они подъезжали к великолепному зданию оперного театра на Головинском проспекте. Всего три года тому назад Тифлис получил этот замечательный театр, выстроенный в мавританском стиле, со всеми полагающимися ему арабесками, лепкой, стрельчатыми окнами. Оно навевало мысли об Альгамбре, Гранаде или Севилье. Тифлисцы, большие театралы, очень тосковали без своего театра, построенного во времена графа Воронцова и при его посредничестве на Эриванской площади итальянским архитектором Джованни Скудиери на деньги купца Тамамшева настолько роскошным, что о нем было известно не только в пределах империи, но и по всей Европе. Но, увы, театр сгорел. Часть итальянской труппы, приглашенной в театр в те времена, осталась жить в Тифлисе и тифлисские барышни и юноши наперебой брали уроки музыки и пения в ожидании новой оперы. Сейчас публика толпилась у входа и в фойе, обсуждая странный перерыв между актами оперы. Уже Манрико пропел свое адажио, уже кончился его дуэт с невестой, спета кабалетта, Манрико схвачен и томится в крепости, публика с нетерпением ждет продолжения, и тут почему-то на сцене перед занавесом появляется директор театра и просит почтенную публику не нервничать, а спокойно ждать продолжения, ибо знаменитому тенору от нервного напряжения стало плохо. Тифлисцы с пониманием отнеслись к этому объявлению, они уже насладились пением мировой знаменитости и стали терпеливо ждать конца затянувшегося антракта.

Князь Вачнадзе нервно ходил взад и вперед по фойе в ожидании сыщиков. Публика вилась вокруг него в надежде узнать, что произошло. Увидев Ника и Аполлинария, Вачнадзе поспешно, но не теряя достоинства, так как сейчас он был центром внимания публики, направился к ним.

— Следуйте за мной, — прошептал он, оглядываясь по сторонам. — Сейчас я организую прикрытие.

Подняв руку, затянутую в белую перчатку, он призвал к себе двух полицейских и одного субъекта в штатском. Ему он шепотом велел проводить Ника и Аполлинария в актерские уборные, а сам, в сопровождении полицейских, стал степенно подниматься по лестнице, ведущей в театральный зал. Уловка удалась, публика повалила за Вачнадзе, а Ник и Аполлинарий спокойно прошли к актерским уборным, в коридоре возле которых толпились актеры и царила растерянность. В гриме и костюмах, готовые в любой момент выйти на сцену, стояли Азучена и граф ди Луна, шептались Леонора и Феррандо, сновали цыганки и солдаты. Возле уборной, которая была отведена приезжей знаменитости, стоял полицейский. Вачнадзе, уже успевший удрать от публики, спешил к ним навстречу.

— Идемте скорее, — отдуваясь, прошептал он, оглядываясь по сторонам. — Там доктор Зандукели из Михайловской больницы. Он оказался среди зрителей.

Дверь открылась и они увидели беспомощно лежавшего в кресле великого тенора, возле которого хлопотал одетый в смокинг молодой, но уже ставший тифлисской знаменитостью после путешествия по Южной Америке, доктор Зандукели.

На немой вопрос Вачнадзе, Зандукели покачал головой:

— Никаких признаков жизни. Абсолютно. Мгновенная смерть. Остальное можно будет сказать только после вскрытия. Организуйте перевозку в больницу, я сам буду принимать участие во вскрытии, а дело поручу самому опытному патологоанатому.

За спиной у Вачнадзе директор театра и импресарио певца в отчаяньи заламывали руки.

Покосившись на Ника и Аполлинария, Зандукели сказал:

— Ваши люди могут ехать со мной и присутствовать во время вскрытия.

Глава 5

Тело бедного тенора перенесли со всеми предосторожностями на повозку и отвезли на Михайловский проспект, в Михайловскую же больницу. Ник и Аполлинарий одевались в халаты и бахилы, Зандукели шептался с патологоанатомом Скрябиным, а санитары раздевали мертвого певца. Среди скорбного убожества прозекторской насмешкой над судьбой казалась эта груда роскошной одежды из бархата и парчи, расшитая золотыми позументами. Санитары положили тело на оцинкованный стол, все подошли поближе и вдруг… Ник и Аполлинарий переглянулись.

На правой стороне груди, на ладонь ниже соска у знаменитого исполнителя роли Лоэнгрина была точно такая же татуировка, как у умершего в Лондоне баронета — красный равнобедренный треугольник с узким основанием и длинными сторонами.

Патологоанатом начал процедуру, тихо переговариваясь с Зандукели. Ник и Аполлинарий отошли в сторону.

Через несколько минут Зандукели повернул голову в их сторону.

— Скорее всего мгновенная остановка сердца. Я знаю, что современная криминалистика еще не научилась различать отравления различными препаратами, но, основываясь на своем опыте, я предполагаю отравление быстродействующим ядом, который не дает никаких внешних признаков. Афанасий Никитич продолжит исследование, а я приглашаю вас в свой кабинет, у меня уже есть ряд соображений.

И молодой, видимо, очень уверенный в себе доктор, повел Ника и Аполлинария из прозекторской, находящейся в подвальном помещении больницы, по мраморной лестнице с чугунными перилами в свой кабинет. Там уже суетилась миловидная сестра милосердия, приготовляя кофе доктору и его гостям.

Зандукели жестом предложил гостям удобные кресла, а сам остался стоять, видимо, собираясь прочесть лекцию. Так оно и оказалось.

— Несомненно, — начал свою лекцию Зандукели менторским тоном, — мы имеем дело с отравлением ядом. По моему мнению, в нашем случае, это так называем стрельный яд, то есть яд, который готовят туземцы Южной Америки, проживающие в бассейне рек Амазонки и Ориноко для охоты и войны. Мне, — тут он многозначительно посмотрел на своих слушателей, — приходилось видеть во время своего путешествия по Южной Америке жертв действия этого яда. Он называется кураре, урари или воорари. По внешнему виду это небольшие комочки серовато-бурого цвета. Туземцы с большими предосторожностями мажут им концы своих стрел или копий. Яд хранят в специальных тыквенных фляжках, бамбуковых трубках или маленьких глиняных горшочках. Способ приготовления у каждого племени свой. Яд получают весьма трудоемким путем из двух растений: одно из семейства логаниевых, а другое из семейства хондродендронов. Когда яд кураре поступает в кровь, наступает паралич двигательных мышц и гибель от остановки дыхания. Если доза маленькая, наступает только паралич двигательных мышц.

И Зандукели победоносно посмотрел на Ника и Аполлинария.

— Если это яд кураре, то как он мог попасть в организм певца? — осторожно, чтобы не задеть самолюбивого доктора, спросил Аполлинарий. — По вашим словам выходит, что должен быть след на теле, хотя бы от укола.

Зандукели несколько сник.

— Мы вернемся сейчас в прозекторскую и узнаем, не нашел ли чего Афанасий Никитич.

И процессия из двух сыщиков во главе с доктором снова отправилась в прозекторскую.

Доктор Скрябин уже кончал свое дело. Зандукели спросил его, не обнаружил ли он на теле следов от укола. Скрябин задумался.

— Давайте-ка посмотрим еще раз. Может быть, что-то и ускользнуло от моего внимания.

Тут Аполлинарий не выдержал и довольно решительно предложил свои услуги. Он вынул из кармана лупу и подошел к столу. Свой осмотр он начал с шеи и тут же опустил ее.

— Вот тут, где проходит сонная артерия, пожалуйста, посмотрите, — и он передал лупу Зандукели.

Тот схватил лупу, долго рассматривал указанное место и в свою очередь молча передал лупу Скрябину. Тот тоже довольно долго всматривался, перевел потом осмотр на другие места на шее, потом снова на место укола.

— Браво, — заметил он, — а как вы догадались, куда смотреть-то надо? Укол-то такой, что без лупы и не увидеть.

— Да, да, — Зандукели с интересом смотрел на Аполлинария. Тот сказал:

— Все очень просто. Вот Николай Александрович объяснит, а я пока еще раз взгляну.

Ник укоризненно покачал головой — коллега ушел от нудного разговора.

— Да ведь Винкельман был в театральном костюме, — пояснил Ник. — это очень плотный бархат камзола, все остальное тоже из плотной материи. Чулки, туфли. Только шея и оставалась свободной от одежды. Там и искать надо было. Кроме того, мгновенная смерть, яд должен был сразу же попасть в кровь. И если это кураре, то место для укола выбрано профессионально. Ну, что ж, вы нам очень помогли. Теперь нам надо возвращаться к месту трагедии, наше расследование только начато. Да, еще вот что, вы не могли бы сказать, татуировка на теле певца, давно ли она была сделана?

Скрябин долго разглядывал место татуировки, нажимал на кожу, качал головой. Видимо, ему хотелось не ошибиться и продемонстрировать свой высокий профессионализм.

— Полагаю, что года три тому назад, — произнес он, — все давно зажило, никакого воспаления нет, хотя небольшие его следы и обнаруживаются, но это в прошлом.

Расстались они добрыми знакомыми. Зандукели просил не забыть и обязательно сообщить, чем кончится следствие.

Несмотря на то, что был уже поздний вечер, Ник и Аполлинарий вернулись в оперный театр. За это время публика, недоумевающая и заинтригованная, уже разошлась. В театре оставались только те, кто так или иначе был причастен к произошедшей драме. Расстроенный директор театра встретил их в фойе.

— Нам нужно еще раз осмотреть место трагедии, — сказал Ник, — и, пожалуйста, соберите всех, кто был так или иначе связан с артистом.

Директор театра начал перечислять:

— С Винкельманом прибыли из Вены его импресарио, костюмер и гример. Он был человек известный, несколько капризный, как и все знаменитости. Кроме этих, близких ему людей, в уборную никто не допускался.

— Пожалуйста, давайте мы по одному расспросим этих людей. Наверное, мы могли бы воспользоваться каким-нибудь другим помещением, а не уборной. Там пока пусть все останется без изменений. Заприте ее и никого туда не пускайте.

Директор предложил свой кабинет. Ник и Аполлинарий отправились туда, и попросили проводить к ним импресарио.

Это был человек в летах, знавший всю театральную кухню как свои пять пальцев. Он рассказал, что Винкельману было пятьдесят лет, что пению он обучался в Ганновере, а дебютировал на сцене в Зондерсхаузене в 1875 году. Был провинциальным актером, но вдруг его судьба резко изменилась. Подробностей импресарио не знает, но после какой-то важной встречи в жизни Винкельмана произошли изменения. Он стал известен после исполнения партии Парсифаля на знаменитой премьере оперы Вагнера в Баварии, около Байрета, в том театре, который был специально выстроен для постановки вагнеровских драм, в 1882 году. Успех теперь сопутствовал ему и с 1883 года он стал солистом Венской оперы. Гастролировал по всей Европе и даже в Америке. Особенно любимым и успешным у него был вагнеровский репертуар. В последние годы очень хотел посетить Кавказ, Грузию и Армению. После гастролей он собирался во Мцхет и в Эчмиадзин.

— Не могли бы вы поточнее припомнить, когда господину Винкельману впервые пришла мысль посетить Кавказ? — осторожно спросил Ник.

— Ну, боюсь ошибиться, наверное, года три тому назад. Но так как все его гастроли были расписаны, то мы смогли только сейчас попасть в Тифлис, и надо же, такой трагический конец! — горестно воскликнул импресарио.

Костюмер оказался глухонемым, но зато гример, маленький, аккуратный немец был настоящим кладом. Ник, прекрасно владевший немецким, очень близким к фламандскому, его родному языку, разговорил его, и тот рассказал множество историй, правда, никакого отношения к Винкельману не имевших. Но сыщики были терпеливы. Было уже далеко за полночь, когда гример пожаловался, что в Тифлисе в уборную артиста, все время лезли крысы.

— Крысы? — удивился Ник. — Странно. А как они выглядели?

— Это были очень странные крысы, — сетовал гример, — они были мохнатые, и время от времени садились на задние лапы.

— И их было много? — осведомился Ник.

— Да нет, всего одна, и только в последний вечер. Но ужасно назойливая. Она все время лезла к Винкельману, а тот ее не видел. А я старался тоже сделать вид, что не вижу, чтобы не испугать премьера, вы же знаете, какие артисты нервные.

— Вы были до последнего момента в уборной премьера? — продолжал Ник.

— Нет, конечно, я только поправил грим и вышел, чтобы не мешать артисту, не то он мог выйти из образа, и тогда мне бы здорово попало. Он не терпел, чтобы с ним разговаривали во время спектакля.

— Да, конечно, это все понятно. А кто обнаружил, что с ним что-то неладно?

— Ну, к нему уже стучался распорядитель спектакля и вызывал на сцену, но никто не отвечал. Подошли все мы трое, импресарио, костюмер и я, позвали директора, открыли другим ключом дверь и увидели премьера, сидящего в кресле с откинутой назад головой и вытянутыми вперед ногами. Видимо, ему не хватало дыхания и он пытался разорвать на себе воротник. Губы были чуть посиневшие. И чуть-чуть пены в уголках губ. Ну, тут и началась суматоха. Ах, какой артист! — горестно воскликнул гример. — Мы с ним объездили весь мир. Даже сам великий господин Вагнер любил его!

— А он был лично знаком с великим композитором? — направлял беседу Ник.

— Конечно, конечно, они часто совершали совместные прогулки. И когда господин Вагнер бывал в Вене, вдвоем ходили в Хофбургский дворец. Это было как ритуал.

— А вы не знаете, что именно привлекало их в Хофбургском дворце? — продолжал мягко, но настойчиво Ник.

— Нет, конечно, они же со мной не делились, — обиженно поджал губы гример.

Ник решил, что на сегодня хватит и с благодарностью проводил маленького человечка до двери. Аполлинарию он сделал знак молчать, и они еще раз спустились в уборную, захватив с собой директора театра. Там они еще раз тщательно осмотрели комнату, заглянули во все углы и тут обнаружили прикрытое шторой вентиляционное отверстие в верхнем углу комнаты. Оно было небольшим, размером с детский кулачок. Ник забрался на стул, а Аполлинарий снизу светил ему лампой. Вынув из кармана пинцет и конверт из пергаментной бумаги, Ник тщательно соскоблил с краев вентиляционного отверстия что-то и положил это в конверт.

— А что, у вас тут крысы не водятся? — как будто невзначай спросил он у директора.

— Упаси господь, какие крысы! — воскликнул директор. — Такое множество костюмов, краски, мебель, дорогая обивка, да ни в коем случае!

— А куда ведет это вентиляционное отверстие?

— Наружу, в садик возле оперы, но там решетка и никто не может проникнуть внутрь.

— А нельзя ли нам осмотреть эту решетку? — продолжал Ник.

— Сейчас, я вызову охранника с фонарем, — с готовностью отозвался директор.

На улице было тихо и пустынно. Они обогнули здание и подошли к тому вентиляцонному окошку, которое должно было вести в уборную, где располагался премьер. Решетки на внешней стороне не было, она была грубо вырвана, и не так давно, так как вокруг валялись куски штукатурки.

Директор остолбенел.

— Скажите, — спокойно продолжал Ник, — костюм, в котором был премьер, уже доставили в театр из больницы?

— Кажется, да, я не очень уверен, но мы можем узнать у его костюмера, он в театре.

Пришлось снова вернуться в театр, искать костюмера, потом искать гримера, который мог разговаривать с костюмером посредством жестов. Оказалось, что костюм уже в театре. Ник попросил принести его целиком. Костюм тут же принесли и Ник стал тщательно осматривать его и обнаружил в кармане камзола горсть сластей и кусок банана.

— Премьер был сладкоежкой? — удивился он и посмотрел на гримера и костюмера. Оба они с недоумением смотрели на эту находку.

— Да никогда в жизни! — бурно вскричал гример. — Он в рот не брал сладкого! — и стал энергичными жестами объяснять что-то костюмеру.

Тот отрицательно замотал головой. И тут же стал быстро-быстро жестикулировать.

— Он говорит, — передавал гример, — что премьер так трепетно относился к своим костюмам, что никогда не позволил бы себе положить съестное в карман костюма. Да он просто убил бы каждого, кто посмел бы это сделать!

Ник и Аполлинарий переглянулись. Не став обсуждать сказанного, они поблагодарили обоих бедняг, костюмера и гримера, попрощались с директором и отправились домой. Фаэтон они отпустили и шли пешком по Головинскому, по Дворцовой, притихших, но не опустевших. Горели газовые фонари, полицейские прогуливались, косясь на редких прохожих. Возле дворца наместника из полосатой будки выглядывал казак из охраны. В дворцовом саду начали просыпаться первые птицы. Они прошли по Вельяминовской до Бебутовской, миновали женскую гимназию, прошли мимо улицы, ведущей на Петхаин, и как-то не сговариваясь спустились вниз, к Метехскому мосту. От Куры веяло прохладой, лениво спускались с Авлабара первые рыбаки, неся с собой ведра, сети и сачки. Начали звонить колокола церквей, звонко — Сионского собора, чуть глуше и дальше доносились колокола Норашени, совсем глухо — Квашветской церкви. Потом близко Метехской, армянской Сурб-Геворка и уже зазвучала симфония всех тифлисских церквей. В эту мелодию вплелся крик муэдзинов с двух минаретов — шиитского и суннитского. Город просыпался.

— Надо идти, Лили, наверное, беспокоится, — сказал Ник, сбрасывая с себя оцепенение, которое нашло на него на мосту.

И они пошли обратной дорогой, мимо шайтан-базара, шиитской мечети, синагоги, Сионского собора, домой.

— Аполлинарий, нам придется тщательно обдумать и записать все, что произошло этой ночью. Петрус и Лили обеспечат нам крепкий кофе. Боюсь, что сегодня нам не придется отдохнуть.

Аполлинарий молча кивнул.

Глава 6

Ник открыл дверь подъезда свои ключом и они поднялись на второй этаж. В кресле у дверей дремал верный Петрус, который, увидев Ника и Аполлинария, тут же бросился на кухню и через несколько минут оттуда уже распространялся запах ароматного кофе. Ник на цыпочках вошел в гостиную. Там, закутавшись в шаль, на тахте мирно спала Лили. Ник осторожно поднял ее на руки и отнес в спальню, прикрыл пледом и закрыл дверь. Петрус уже нес в кабинет дымящийся большой кофейник, чашки, молочник, холодную курятину, лаваш и сыр.

— Спасибо, Петрус, — прошептал Ник, — теперь никого ко мне не пускать, если только не будет чего-то срочного. Нам надо поработать.

Петрус молча кивнул и также молча удалился.

Ник и Аполлинарий принялись за работу, время от времени подбадривая себя кофе.

Первым делом Ник одел резиновые перчатки, уселся за столик с микроскопом и положил на предметный столик то, что смог добыть в вентиляционном отверстии уборной певца в опере. Несколько минут прошло в молчании.

Наконец, Ник откинулся на спинку стула.

— Что бы вы думали, Аполлинарий? Это нечто поразительное. Это вовсе не волосы крысы или кого-нибудь другого зверька из того же семейства. Это обезьяна, Аполлинарий. Давайте-ка сюда Брэма! Если яд был из Южной Америки, то и животное могло быть оттуда же. Ищите самых маленьких обезьян на свете! Ведь волосы-то короткие!

Аполлинарий достал из книжного шкафа том Брэма.

— Да, вот есть, читаю. Это обезьянка-игрунка. Размер 13–15, иногда 10 сантиметров. С относительно длинным хвостом — 20–21 сантиметр.

— А, вот и понятно, почему гример принял ее за крысу! — воскликнул Ник. — И что же дальше?

— Это подлинный примат, — продолжал читать Аполлинарий, — имеющий много родственных признаков с человеком, в том числе и в развитии мозга. Живет преимущественно в верховьях Амазонки, в районе, где сходятся границы Бразилии, Эквадора, Перу и Колумбии. Впервые была обнаружена в 1823 году в Западной Бразилии. Обезьяна покрыта шерстью, маленькие ушки игрунки скрыты в густой шерсти. Игрунка имеет очень очень изящные пять пальчиков с острыми ноготками. Шерсть игрунки густая, тонкая, шелковистая — черно-коричневая с желтизной или прозеленью, с крапинками, черными и белыми точками. Живут на деревьях, превосходно прыгают с одного дерева на другое. Едят листья, фрукты, ягоды, мед.

— Ну, вот, наверное, их можно как-то выдрессировать, — задумчиво сказал Ник. — Скорее всего, убийство было совершено с помощью такой дрессированной обезьянки.

— Не совсем понятно, как это могло произойти, давайте представим себе картинку, — предложил Аполлинарий.

— Отлично. Я вижу это таким образом. Некто, пусть пока будет так, не уточняем образа преступника, хотя какие-то черты уже намечаются, имеет выдрессированную им обезьянку, которая может проникать в помещения по узким лазам, вроде вентиляционного…

— Или, — вставил Аполлинарий, — по такому же лазу для толстого шнура, которые ведут из комнаты хозяина в комнату слуги к колокольчику, которым тот вызывается, как это принято в старых домах Англии… Что-то такое я припоминаю, мне рассказывали в Скотланд Ярде, только запамятовал имя детектива.

— Точно, — тут же отозвался Ник, — да еще на запах сладкого. В случае баронета в комнате был запах сладкого хереса. Итак, как могли дрессировать этого зверька. Если воссоздать примерную картину дрессировки, надо было бы посадить в кресло какое-то чучело, например, фигуру с головой из воска, и дрессировать обезьянку таким образом, чтобы она получала сладкое, когда проделает определенные действия, например, уколет укрепленным на лапке устройством человека в шею. Ну, конечно, это она сделает несознательно. Например, если сильно ударит в шею и при этом сработает какой-то клапан, выпускающий быстродействующий яд. В нашем случае кураре.

— В общих чертах похоже, — задумчиво сказал Аполлинарий, — можно принять это как рабочую гипотезу. Теперь, я полагаю, можно перейти к дрессировщику.

— Да. Это или человек из Южной Америки, тамошний житель, или британец, по каким-то причинам покинувший Британию и живущий в Южной Америке, или непонятно, кто еще может быть. Что в Южной Америке достаточно европейцев, известно. Что там существуют тайные ордена, тоже. Слава богу, вся Латинская Америка с ее католичеством должна была способствовать образованию там тайных обществ. Ну, постепенно это уточнится. Совершив преступление в Лондоне, преступник или преступники, отправились в Тифлис.

— А с тем, кто попал под кэб на Трафальгарской площади, это была, конечно, инсценировка. Человеку, который действительно был сбит кэбом, а ему очевидно помогли, может быть толкнули, подбросили чужие документы. Ведь никто из фирмы не отправился опознавать труп. Все приняли это как свершившийся факт.

— Да, и боюсь, что пока я сообщу Уолтеру, будет уже поздно. Да и в Лондоне, несмотря на высокий профессионализм Скотленд Ярда, не так-то легко вести расследование.

— Ну что ж, надо задействовать всю тифлисскую агентуру и начать либо розыск такого человека, либо выяснять, прибыл ли кто-то в Тифлис во второй половине марта и не уехал ли сегодня. Наверное, можно будет как-то это выяснить. Да, этот человек мог бы зачем-то, пока мы не знаем зачем, съездить во Мцхет и затем отправиться в Эчмиадзин. Ведь таков был предполагавшийся маршрут Винкельмана, не так ли?

— Да, да. Ну, что ж, можно сделать перерыв, я полагаю? — и Аполлинарий выжидательно посмотрел на Ника.

Ник улыбнулся, сладко потянулся и кивнул.

— Берите плед и устраивайтесь в кабинете. Через два часа Петрус разбудит нас.

* * *

Немного отдохнувшие, но значительно приободрившиеся, Ник и Аполлинарий через два часа уже пили утренний кофе, теперь в обществе Лили, которая твердо помнила, что ждала Ника в гостиной и непонятно как очутилась в спальне. Ник поддразнивал ее, называл соней, Лили делала вид, что обижается.

— Извини, Лили, к сожалению нам надо торопиться, — со вздохом сказал Ник, вставая из-за стола. — И нам придется сегодня работать в нижней библиотеке.

Лили вздохнула и кивнула головой.

После женитьбы Ник снял и первый этаж дома, и устроил там большую библиотеку, скорее хранилище книг и бумаг, и лабораторию. По возможности он старался работать в своем кабинете на втором этаже, чтобы быть поближе к Лили. Но когда работа требовала, он спускался вниз. Там было темновато, но зато почти не проникал уличный шум и звуки домашних дел, сопровождавшихся пусть приглушенными, но разговорами, треньканьем звонка, хлопаньем дверей. Все это отвлекало и не давало возможности как следует сосредоточиться. Захватив с собой нужные бумаги, Ник и Аполлинарий спустились вниз.

— Ну, давайте продолжим, Аполлинарий, наши рассуждения, — сказал, садясь в кресло Ник. — Я полагаю, что нам следует теперь как-то расположить наши сведения. Первое. Меня очень беспокоит странная татуировка обеих жертв. Абсолютно непонятно. Мне пришла в голову такая мысль. Нельзя ли попросить Скотленд-Ярд, чтобы они собрали сведения о тех двух любителях армянского хереса, которые умерли в январе и феврале. И попытались бы узнать, не было ли у них на теле подобной татуировки.

— Хорошо, я сегодня же напишу Уолтеру, — согласно кивнул Аполлинарий.

— Да, и хорошо было бы, но это будет наверное, трудно, узнать, у других клиентов, которым поставляется армянский херес, нет ли них такой татуировки? Ну, вот с первым пунктом пока все.

— Попробуем, — задумчиво сказал Аполлинарий. — Уолтер очень опытный детектив. А у каждого приличного семейства в Англии есть личные и семейные врачи. И они почти все имеют связи с полицией.

— Теперь дальше, — продолжал Ник. — Почему Винкельмана так тянуло во Мцхет и Эчмиадзин? Что такого общего между этими двумя местами и что разное? И что притягивало его — то, что было общим? Или наоборот? И самое непонятное с моей точки зрения, так это личность таинственного убийцы. Пока мы не узнаем о нем хоть что-то, мы не продвинемся в своем расследовании. Это наемный убийца? Или фанатик? Потом, дружба Винкельмана с Вагнером. И совместные прогулки в Хофбургский дворец. Надо как-то побольше узнать о Вагнере. Он, конечно, великий композитор, но я нахожу его «Кольцо нибелунга» немного странной темой в наше время. Правда, сказка, правда, опера, но тем не менее. Вообще-то говоря, сейчас мы спросим у Лили, она этим увлекалась. Сейчас они позовут нас обедать, вот мы и воспользуемся перерывом.

Петрус и Лили очень постарались и приготовили нечто очень в тифлисском стиле. Ник, большой любитель сациви, кушанья, которое готовится из вареной курицы с ореховой подливкой и специями, просил убрать от него подальше «это божественное блюдо». Все воздали должное и прочим кулинарным изыскам.

Расслабившись после обеда, Ник попросил:

— Лили, ты у нас специалист по музыкальной части, расскажи о вагнеровском «Кольце нибелунгов».

Лили засмеялась.

— Что, устали и решили переключиться? Пожалуйста. Собственно, это четыре оперы — «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид» и «Гибель богов». Вагнер писал их 26 лет, с 1848 по 1874-ый. Все вместе они занимают пятнадцать часов и когда их впервые ставили вместе, как хотел Вагнер, то эта постановка длилась всю ночь. Король Баварии, Людвиг Второй, содержал Вагнера, чтобы он мог спокойно работать. Собственно говоря, Нибелунги это бургундская королевская династия, жившая в городе Вормсе на левом берегу Рейна. О них говорили, что они сказочно богаты. Потом стали создаваться легенды о карликах нибелунгах, владетелях и хранителях сокровищ. Вагнер написал и оперу «Парсифаль», где главную партию исполняет тенор. Ну, с Парсифалем вообще связано множество историй, я их люблю и это, конечно, с Вагнером никак не связано. А связано с тамплиерами, к которым я очень трепетно отношусь. И с циклом рассказов о Граале. Это я люблю тоже.

— Ты говоришь, Парсифаль, святой Грааль… Да, это конечно интересно, но никакой разгадки текущих событий в этом нет. Все пока не то, — со вздохом сказал Ник. — Большое спасибо, душечка, обед был великолепен. Скажи Петрусу, что он теперь стал мастером кавказской кухни. А мы с Аполлинарием прогуляемся в оперный театр.

Ник с Аполлинарием отправились в театр. Они поднялись, как всегда, по Бебутовской до Вельяминовской, миновали Эриванскую площадь и медленно шли по Головинскому. Когда они проходили мимо Квашветской церкви, к Аполлинарию вдруг стремительно подбежал мальчишка лет десяти, сунул ему в руку клочок бумаги и мгновенно исчез. Ник и Аполлинарий, опешив, остановились.

— Что там, Аполлинарий? — насторожено спросил Ник. Аполлинарий, держа в руках свернутый вчетверо листок, пожал плечами.

Они отошли в сторону, к Храму Славы. Аполлинарий развернул записку. В ней на грузинском языке было сказано: «То, что вы ищете, найдете завтра после полудня в Крестовом монастыре, в Джвари».

Ник и Аполлинарий переглянулись:

— А что мы ищем, Аполлинарий? — спросил Ник.

— Понятия не имею, — отозвался Аполлинарий. — Кто-то знает это лучше нас.

— Ну что ж, заказывайте коляску, завтра с утра едем во Мцхет. Мы туда, собственно, и собирались.

Беседа в оперном театре с директором ничего нового не принесла. И Ник с Аполлинарием распрощались с тем, что завтра с утра они отправляются во Мцхет.

Глава 7

Наутро, как обычно, Ник спустился на Хлебную площадь, где его уже ждал Аполлинарий с коляской. Дорога была довольно приличной и подремывая, они проехали значительную часть пути.

Коляска свернула на проселочную дорогу, по которой, видимо, ездили не часто. По обе стороны росли кусты, желтела пожухлая прошлогодняя трава. Коляску подбрасывало на ухабах и изрядно трясло.

— Тут недалеко до храма, — сказал Аполлинарий. — Может быть, пройдем пешком? Паломники по этой дороге ходят пешком и даже босиком.

Ник охотно согласился, тем более, что и одеты они были для пешей загородной прогулки. Немногим более чем через полчаса, они уже подходили к храму. Сложенный древними искусными мастерами из коричневатых плит дикого камня храм был расположен на крутом утесе, над бездной. Он как будто плыл в воздухе и под ним, далеко внизу, несла свои воды к Куре Арагва. Там, у места слияния рек, возвышался древний храм Свети-Цховели, немного дальше Самтаврский монастырь, а дальше, в легкой дымке, на отвесном утесе, высились развалины крепости Бебрис-цихе. Далеко на севере серебрился вечными снегами Казбек.

Слабый ветер трепал волосы и одежду. Царила ничем не возмущаемая тишина. Высоко над храмом парил орел.

— Тут с северной стороны, у самого края обрыва, пещеры. Там жили монахи, давшие обет. Иногда и теперь кто-нибудь, дав обет, отправляется туда на небольшой срок. Места тут суровые, никого нет, паломники сюда поднимаются только во время церковных праздников. Ну, вы постойте здесь, а я спущусь, загляну в пещеры. Ведь зачем-то нас приглашали сюда.

— Будьте осторожны, Аполлинарий, — крикнул вслед Ник. На всякий случай он вынул из кармана смит-и-вессон и взвел курок.

Аполлинарий спускался вниз по каменным, вырубленным в скале, ступенькам. Ник видел, что он заглянул в одну, в другую пещеру и, остановившись на краю пропасти, помахал рукой — никого. И в этот миг Ник увидел, что из-за скалы появилась фигура, одетая во что-то темное и бесформенное.

«Монах?» — пронеслось в голове у Ника. Но тут фигура пригнулась, как для прыжка, обнажилась рука, в которой блеснуло лезвие кинжала. В то же мгновение Ник нажал на курок. Звук выстрела слился с диким криком. От неожиданности Аполлинарий резко повернулся и его нога заскользила по камню. Ник кинулся к нему и успел удержать, прижав к скале. Они оба смотрели вниз, куда, как огромная птица, падал тот, кто пытался только что убить Аполлинария.

— Скорее, обратно, — крикнул Ник, и они оба помчались по дороге к тому месту, где их ждала коляска.

Встревоженный кучер, увидев своих седоков бегущими, подогнал коляску. Аполлинарий быстро объяснил ему, куда ехать.

На обочине дороги, у подножья скалы, лежал окровавленный человек в разорванной темно-серой одежде, похожей на средневековый балахон. Ник нагнулся и осмотрел тело. Пуля не попала в него, только оцарапала правое плечо, но этого оказалось достаточно, чтобы убийца потерял равновесие на краю пропасти. Ник прижал палец к сонной артерии, потом откинул разорванную на груди одежду и стал слушать сердце. Не было никаких признаков жизни.

— Что это? — вдруг воскликнул Аполлинарий. Ник обернулся. Аполлинарий показывал рукой на тело. Из-под разорванной одежды на обнаженном теле была видна татуировка. Ник отодвинул лоскут и увидел — немного ниже правого соска был вытатуирован треугольник, точь-в — точь такой же, как и у знаменитого певца.

Но надо было действовать. Ник велел кучеру ехать во Мцхет, в полицейское управление и дал записку, в которой написал, что надо делать. Он и Аполлинарий остались ждать.

Потрясенные случившимся и еще не пришедшие в себя, Ник и Аполлинарий сели у дороги на валуны. Через некоторое время Ник встал и подошел к убитому. Профессионализм взял верх над страстями.

Еще раз осматривая тело, Ник неожиданно вскрикнул. Аполлинарий вскочил как ужаленный и бросился к Нику.

Растерянный Ник обернулся к нему.

— Взгляните, Аполлинарий! Треугольник абсолютно такой, какой был у Винкельмана…

— И точно такой, какой был у баронета, — подтвердил Аполлинарий.

— Да, но у Винкельмана и, по вашему описанию, у баронета, наколки были красного цвета, а у этого человека она густо черная!

Аполлинарий склонился над телом.

— Да, конечно, как же мы сразу не заметили!

Они стали еще раз осматривать погибшего.

Это был хорошо сложенный мужчина средних лет. И это был, несомненно, европеец. Об этом говорили его темносиние глаза, выцветшие от постоянного пребывания на солнце соломенного цвета волосы, светлая, но сильно загорелая кожа.

— Это или скандинав, или немец, — задумчиво сказал Ник. — Уму непостижимо. Что ему понадобилось в этих краях? Почему вдруг мы стали ему на пути? Я ничего не понимаю. Абсолютно.

— Да, — подтвердил Аполлинарий, — никаких догадок.

Он склонился еще раз над погибшим человеком, ощупал его балахон. Ничего не было. Аполлинарий покачал головой, достал из кармана платок и закрыл ему лицо.

— Надо поискать его кинжал, может быть он прольет свет на причину покушения. Он где-нибудь здесь, на склоне под храмом. Давайте-ка, я пойду, поищу.

И Аполлинарий начал подниматься по круче. Мелкие камешки вылетали у него из под ног, он скользил и хватался за пучки травы. Ник, запрокинув голову, с напряжением наблюдал за ним.

— Будьте осторожны! — крикнул он. — Кинжал может быть отравлен!

— Нашел! — раздался возглас Аполлинария. — Нечто необычайное!

Чтобы не коснуться лезвия, он снял с себя куртку, осторожно обернул в нее кинжал и стал спускаться вниз.

— Вот! — немного запыхавшись, воскликнул он, — смотрите, Ник!

Они оба стали с интересом разглядывать кинжал, лежавший на куртке Аполлинария, совершенно забыв о том, что только что один из них чуть было не стал его жертвой.

Кинжал и вправду был необычен. Ник стал бормотать, склонившись над ним.

— Рукоять из черного дерева… Лезвие не простое… Обоюдоострый, трехгранный клинок… И смотрите, что это за знак на клинке, два зигзага, две молнии! Э, батенька, да ведь это не простой кинжал! Это же ритуальный кинжал друидов! Это «свободы тайный страж, карающий кинжал», и как там дальше?

— «грозя бедой преступной силе, и на заброшенной могиле, горит без надписи кинжал», — не помню точно, но что-то такое, — продолжил Аполлинарий. — Но какое отношение это имеет ко мне?

— К вам или ко мне, пока непонятно.

Мимо медленно проехала арба. Возница, в низко надвинутой на лоб мохнатой папахе, взглянув на странную картину на дороге — двое мужчин европейского вида, судя по одежде, сидят на корточках и рассматривают лежащий на куртке в пыли на дороге кинжал, а рядом — распростертое тело человека с прикрытым лицом. «Какие странные абраги», — подумал возница и стал нахлестывать своих быков так, что несчастные животные, лениво тащившие до сего момента арбу, поскакали по дороге, нелепо подкидывая ноги.

Ник и Аполлинарий не обратили на это никакого внимания, занятые разглядыванием кинжала.

Тут на дороге появились две коляски, в одной из которых сидел мцхетский полицмейстер с двумя полицейскими, а другая была той, на которой приехали Ник и Аполлинарий.

Худощавый полицмейстер почти на ходу соскочил с коляски, отдал честь Аполлинарию и покосился на Ника.

— Это детектив из Петербурга, — сказал Аполлинарий, — посмотрите внимательно, знаете ли вы этого человека?

И он снял платок с лица погибшего.

Полицмейстер внимательно всмотрелся, потом подозвал полицейских, они пошептались и отрицательно замотали головами.

— Нет, — резюмировал полицмейстер, — мы не знаем этого человека. Это, конечно, не из здешних.

— Тогда, — сказал Аполлинарий, — достаньте повозку и отвезите его в Тифлис, в Михайловскую больницу. Я дам записку к доктору Зандукели.

Попрощавшись с полицейскими, Ник и Аполлинарий на своей коляске отправились в Тифлис, захватив с собой кинжал.

Они ехали молча, и только при въезде в Тифлис, у «Белого духана», Аполлинарий вдруг схватил Ника за руку.

— Ник, — тихо сказал он, — я вдруг вспомнил. Ведь одно из стихотворений баронета было как раз с друидическими мотивами!

Глава 8

Дома их ждали новости. Лили успела поговорить с Елизаветой Алексеевной и та сказала, что у ее хороших знакомых в Сололаках часто бывает известный исследователь Мцхет, Натроев, который сейчас как раз работает над историей храма Свети Цховели. Он бывает там по субботам и Елизавета Алексеевна устроит так, чтобы Ник, Аполлинарий и Лили попали в гости в то время, когда там будет Натроев.

— Собственно, и я их хорошо знаю, — сказала Лили. — Сергей Артемьевич преподавал мне математику и астрономию. Он ужасно милый и половина наших гимназисток была влюблена в него и дарила ему на память свои фотографии. У него их собралось, наверное, великое множество! — засмеялась она. — Учился он в Петербурге и ему преподавал Сергей Павлович фон Глазенап, тот самый, с которым в прошлом году вы познакомились в Абастумани, он там читал курс наследнику-цесаревичу… И его супруга, Ольга Михайловна, меня знает, это веселая и приветливая дама. У них две прелестные девочки, восьми и шести лет, Мария и Нина. Я буду рада посетить этот дом! Елизавета Алексеевна подобрала мне ноты, которые она обещала Ольге Михайловне, так что мы можем отправляться к ним хоть сейчас. Живут они на Коджорской улице, в седьмом номере, в собственном доме.

— Ну что ж, если это удобно, давайте отправимся в гости! А вы какого мнения, Аполлинарий?

— Абсолютно согласен. Только пойдем через Эриванскую площадь и захватим там сластей для девочек и французскую бонбоньерку для хозяйки дома.

Лили умчалась прихорашиваться и через полчаса все трое привычным путем поднимались к Эриванской площади, купили на углу Сергиевской в магазине колониальных товаров восточных сладостей и конфет, прошли до Бебутовской и медленно стали подниматься вверх по улице. Чем выше они поднимались, тем круче становилась улица. Там, где начиналась Коджорская, мостовая была вымощена булыжником, улица была уже не столь широкой, но воздух, стекавший с окрестных гор, был значительно прохладнее.

У парадного они остановились и позвонили. Проворная молодая служанка открыла им дверь и повела на второй этаж. На широком балконе их уже ждала хозяйка дома. После восклицаний и поцелуев, во время которых мужчины стояли в стороне и терпеливо ждали окончания каскада взаимных приветствий молодых дам, Лили представила Ольге Михайловне Ника и Аполлинария, что вызвало новый взрыв приветствий и восторгов. В это время на балконе появился сам хозяин дома, что повлекло, в свою очередь, представления и приветствия.

Наконец, гостей ввели в уютную гостиную, где сидевший на диване гость, видимо, близкий приятель семьи, учил двух очаровательных девочек играть в «веревочку на пальцах», уверяя, что это древняя китайская игра.

Опять последовали представления, после которых хозяйка пригласила всех в столовую, где был сервирован чай, а девочек отправили в детскую.

Во время чаепития Лили очень ловко повела разговор, живо интересуясь храмом во Мцхете. И Антоний Иванович Натроев, им был гость, как и предполагала Елизавета Алексеевна, с удовольствием рассказывал о своих последних находках. Все слушали его очень внимательно. Это был рассказ и человека, очень увлеченного, и настоящего знатока. Натроев объяснил, что его работа представляет собой первый опыт историко-археологического описания Мцхетского патриаршего собора, и после того, как его книга выйдет в свет, сборы от нее пойдут на реставрацию.

— Пришлось поднять множество материалов, разобрать архивные дела, пересмотреть реестры сокровищ Мцхетского собора, планы и описи имуществ, имеющиеся в ризнице собора. Много раз я поднимался с риском для жизни на крышу собора, проникал в его внутренние лабиринты, разбирал и переносил на бумагу трудные для чтения надписи. И я очень благодарен судьбе, — сказал он, — что эта работа выпала на мою долю.

Ведь это замечательный собор, он построен на том месте, где, по преданию, похоронена молодая еврейская девушка. Ее брат, раввин Элиоз, во время казни Иисуса Христа был в Иерусалиме. Ему довелось присутствовать на Голгофе в этот трагический день. И исполняя просьбу своей сестры привезти из Иерусалима что-нибудь, чего касались руки пророка, он привез ей его хитон, который купил у подручных палача после казни. От прилива чувств девушка, прижав хитон к груди, испустила дух. И как ни старались взять хитон из ее холодеющих рук, так и не смогли. Ее погребли вместе с хитоном. На месте ее могилы вскоре вырос кедр, источавший невероятно ароматную смолу, которая имела целебные свойства. Когда я думаю об этом, передо мной встают картины двухтысячелетней древности и я вижу перед собой древнюю столицу, толпящихся людей, караван, уходящий в Палестину…

— А как евреи попали в Грузию? — осторожно спросила внимательно слушавшая Лили.

— В древности народы Малой Азии и Кавказа находились в очень тесных сношениях — торговали, воевали. Были сильные государства — Ассирия, Вавилон… При раскопках кладбища в долинах рек Куры и Аракса найдено оружие с барельефами, похожими на халдео-ассирийские. Рукоятки мечей на этом кладбище и в Самтавро, около Мцхета, а также и многие другие вещи, найденные в этих местах, говорят о том, что здесь была одна и та же цивилизация, находившаяся под сильным влиянием Ассирии. В шестом веке до новой эры Вавилонский царь Навуходоносор разрушил Иерусалим, взял в плен множество евреев, а других обратил в бегство. И вот значительная часть еврейских беженцев дошла до Мцхеты и просила мцхетского мамасахлиса дать им место для поселения за ежегодную дань — харки. Он отвел им земли в окрестностях Арагви, на речке Занави. Они владели землей на правах данников и эти места до сих пор известны под именем «Херки». Да, здесь много занятного для историка…

Тут Антоний Иванович задумался, помолчал и обвел взглядом присутствующих.

— Знаете что, давайте попробуем по старому рецепту, который передал мне мой друг, йезидский шейх, вызвать видения прошлого.

Ник усмехнулся.

— Антоний Иванович, позвольте представить вам человека, которого шейх отправлял в скитания по звездам, в путешествие в прошлое. Это я.

— О, вы знакомы с шейхом? — воскликнул Антоний Иванович. — Это замечательный человек с очень интересной биографией. Я колебался, предлагать или нет вам такое путешествие. Собственно говоря, это старое испытанное средство, на востоке оно применяется очень часто. Изобрели его магрибинские маги. В Тифлисе в упрощенном виде его применяют часто для гаданий. А вот шейх научил меня, как вызывать направленные видения. Конечно, у каждого они очень индивидуальные, но маг, а в этом случае его функции буду исполнять я, может направлять видения в нужное русло.

Начались приготовления к сеансу. Со стола все убрали, вплоть до скатерти, обнажив деревянную столешницу. На середину в бронзовом подсвечнике поставили толстую желтую восковую свечу. Рядом над спиртовкой установили маленький треножник, на который положили бронзовое блюдце.

— Блюдце не простое, — сказал Сергей Артемьевич, — очень древнее, из раскопок.

Как только блюдце нагрелось, Антоний Иванович зажег свечу и насыпал на него семена какого-то растения.

— Ничего особенного, эта семена магической травы, кориандра, именуемого у нас просто киндзой, — сказал он. — А теперь смотрите на огонь свечи и постарайтесь не мигать.

Все притихли и вскоре перед их глазами начали возникать видения…

* * *

Февраль, как всегда в Картли, был пронзительно холодным. Вдоль Куры, со стонами и завываньем, непрестанно дул северный ветер. Закутавшись в теплый домотканный плащ из овечьей шерсти, рабби Элиоз стоял возле плетенной из ивовых прутьев ограды, которая тянулась вокруг его дома и двора, и смотрел вниз, в долину, где темнеющее сумеречное небо уже сливалось с посеревшими от ветра домами, садами и уходившими вдаль к горизонту полями на склонах холмов.

Ветер гнал рваные черные тучи. Свист ветра сливался с ревом реки. Казалось, весь мир наполнен только этими звуками.

Подхватив вязанку хвороста, Элиоз, упругим шагом, несмотря на распахивающийся плащ, полы которого били ему в ноги, пошел к дому.

Открыв дверь он сразу же попал в другой мир — тихо и покойно было в доме. На низкой скамеечке, возле очага, устроенного в стене, сидела его старая мать и пряла шерсть. По ее правую руку, уютно примостившись к матери, пристроилась его сестра Сидония, хрупкая рыжеволосая девушка с правильными чертами одухотворенного лица. Она не мигая смотрела на языки пламени в очаге.

— Не холодно, Сидония? — заботливо спросил Элиоз, сбрасывая хворост у порога.

Не отрывая взгляда от огня, девушка улыбнулась и покачала головой. Старуха подняла глаза от прялки и укоризненно посмотрела на сына.

— Скажи ей, Элиоз, нельзя часами смотреть в одну точку, а особенно в огонь, глаза можно обжечь, — ворчливо сказала она.

Элиоз улыбнулся, это ворчание было ему привычно и сказал:

— Сегодня старый Симон собирается зайти к нам. Говорит, что из Палестины есть новые вести. Пришел караван из Каппадокии.

Сидония встрепенулась:

— Когда придет Симон?

— Сказал, когда стемнеет. Правда, непогода такая. Но уж очень ему хочется новости рассказать. Наверное, скоро. На дворе уже темнеет.

Старуха тяжело вздохнула.

— Элиоз, вы слишком много разговоров ведете при девочке. Нельзя непрерывно думать о Палестине. Народ наш ушел оттуда не по своей воле, но зато у нас есть крыша над головой и хлеб на столе.

— Не сердитесь, матушка, — отвечал Элиоз. — Что делать, так уж мы устроены.

В это время через все заглушающий вой ветра раздался стук в дверь и на пороге появился кряжистый мужчина среднего возраста. В его волосах уже сильно пробивалась седина.

— Мир вам, — буркнул он от порога.

Элиоз стал помогать ему снимать промокший плащ.

Это был старый Симон. Он был не стар, но его звали так в отличие от его сына, молодого Симона. Оба, отец и сын, занимались торговлей, много ездили, но в последнее время старый Симон стал болеть и переложил большую часть своих дел, связанных с поездками, на молодого Симона. Был старый Симон необразован, но природа наделила его пытливым умом и его всегда тянуло к беседам с Элиозом.

— Мир тебе Симон, — приветливо ответил Элиоз. — Садись сюда поближе, к огню. Ветер сегодня холодный.

— И ветер холодный, и вечер темный и еще дождь то идет, то перестает. Скорей бы весна пришла, — продолжал ворчать старый Симон, устраиваясь поближе к огню.

Давая Симону отогреться, Элиоз не задавал ему никаких вопросов. Зато Сидония с едва скрываемым нетерпением ждала, когда же Симон начнет свой рассказ.

— На днях во Мцхета пришел караван, — неторопливо начал Симон. — Ах, какие шелка, какие драгоценные вещи видел я у купцов, — и Симон, откинувшись на скамье, полуприкрыв глаза и прицокивая языком начал перечислять товары, которые везли купцы с Востока.

Элиоз и Сидония вежливо слушали.

— Один из этих купцов, — сказал Симон, наклонившись к Элиозу, — искал тебя, Элиоз. Он привез тебе письмо из Палестины, от первосвященника Анны и хочет, чтобы ты завтра, если сможешь, спустился во Мцхет, к большому караван-сараю, спросил купца Захарию.

— Хорошо, — ответил Элиоз, — А теперь скажи, Симон, ведь ты говорил со многими в караване, что там нового в Палестине, что говорят люди?

— Люди многое говорят, — ворчливо ответил Симон. — Разве можно верить людям?

— Слушать можно, но верить — нет, — спокойно сказал Элиоз. — Если человек знает, кто говорит, и знает, что он говорит, то выслушав многих, можно составить для себя истинное знание.

— Ну, так вот, говорят, что в Палестине страшный разброд, римляне уже не могут справиться со всем этим. Евреи друг с другом все ссорятся, а справедливости ищут у римлян, у врагов своих.

— О, Боже, — вздохнул Элиоз. — Совсем ты лишил разума соплеменников наших.

— А все гордыня, — продолжал Симон, — Считают, что умнее и лучше них нет народа на земле Божьей, что они отмечены печатью небесной. Римлян презирают, а на суд к ним бегут. Тьфу, безмозглые совсем.

— А ты не спрашивал, Симон, — осторожно продолжал Элиоз, — о том, чего мы все ждем с таким нетерпением?

— Спрашивал, — вздохнул Симон, — они ничего не знают. Но говорят все о другом. Появился там человек из Галилеи. По возрасту твой ровесник. Был он рыбаком, а потом ему откровение было и пошел он к людям. Говорит и творит странные вещи.

— А из какого рода этот рыбак, что об этом говорят люди?

— Говорят, — пожевав губами, сказал Симон, — Давидова колена он, вот что.

Сидония, вся вытянувшись к Симону, внимательно слушала его.

— А больше ничего не говорили люди? — продолжал спрашивать Элиоз.

— Ничего такого. Рассказывали об этом рыбаке всякие истории, но уж не знаю, все ли это правда. А ты, Элиоз, — тут голос Симона дрогнул и стал просительным, — не утаи от меня, что пишет тебе Анна. Ведь он то будет знать правду. Неужто пробил час?

— Приходи завтра снова, Симон, — вздохнув, сказал Элиоз. — Я прочту тебе письмо Анны, когда получу его от купца.

Посидев еще немного и продолжая ворчать, Симон, наконец, ушел, завернувшись поплотнее в свой плащ, немного подсушившийся возле очага.

Мать и Сидония стали накрывать к ужину низкий стол, близко стоявший возле очага. На стол поставили тяжелый бронзовый подсвечник с толстой свечой, которая бросала неровный свет на тонкую фигуру девушки, сидевшего в раздумье у огня Элиоза и согнувшуюся под бременем лет их мать. Казалось, что каждый думает о своем. Но думали они об одном и том же.

После легкой трапезы, старуха внимательно посмотрела на сына.

— Скажи мне, Элиоз, — тихо сказала она, — как ты думаешь, кто этот человек, который проповедует в Палестине?

Элиоз взглянул на мать и укоризненно покачал головой.

— Откуда мне знать? Я сам думаю об этом. Время пророчества еще не истекло. Но кому дано понять это и как опасно ошибиться. Простой человек не может ничего сказать. Счастлив тот, кому будет дано откровение свыше. А кто я? Раввин ничтожной горсти оторванных от своей родины евреев. Чем я мог заслужить милость Божью, чтобы понять, свершается пророчество или нет. Ведь сведения из Палестины доходили до нас и раньше. Я весь в раздумьях, я не сплю по ночам.

— В год твоего рождения, — настойчиво продолжала старуха, — были знамения. И из Палестины приходят странные вести.

— О знамениях я помню. Старый рабби Иегуда бен Товий много раз говорил мне о них.

— Ты должен сам поехать туда и посмотреть, кто этот человек. Надо расспросить тех людей, которые окружают его, — вдруг неожиданно подала голос молчавшая до сих пор Сидония. Мать и брат повернули головы в ее сторону. Всегда бледное лицо девушки сейчас пылало. Ладони были сжаты в кулачки и прижаты к груди. Вся ее фигура напоминала перетянутую струну — одно неосторожное движение и она лопнет.

— Но я и без этого знаю, кто он! — воскликнула она.

— Успокойся, девочка, — мать бросилась к Сидонии и стала гладить ее по спине. — Конечно, Элиоз поедет, ведь мы тоже много думаем об этом.

— Я не думаю, я знаю. Но почему, почему вы не хотите верить мне, — голос ее задрожал и она зарыдала.

Мать захлопотала вокруг Сидонии. Знаком она показала Элиозу, что Сидонию нужно отвести в спальню и уложить. Сама же она стала наливать из кувшина в серебряную чашечку успокоительный отвар из целебных трав.

Когда девушка перестала всхлипывать и забылась сном, мать и сын перешли в другую комнату.

— Каждый раз так, — горестно вздохнула мать. — Сама начинает эти разговоры, а потом ей становится плохо.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Элиоз. — Может быть девочке открыто то, чего мы не понимаем. Мы живем больше заботами сегодняшнего дня. А она как будто что-то чувствует все время, как будто к чему-то прислушивается. Я как-то сказал ей, что многие подумывают о том, что настало время возвратиться в Палестину. Но она стала так горячо отговаривать. Сказала, что чувствует, что именно здесь должны произойти какие-то события. Когда я ее спросил, что она имеет ввиду, она сказала, что сама не знает, но что чувствует в себе какое-то предназначение. Я просто теряю голову, а ведь все идут ко мне с вопросами, все ждут от меня ответа. Нет, я должен ехать в Иерусалим. Я сам хочу увидеть и все понять.

* * *

На правом берегу Куры, там где уже почти не было домов, на отшибе, стояла римская таверна. Возле нее на коновязи томилось несколько лошадей. Они терпеливо переминались с ноги на ногу и шуршали овсом, насыпанном в мешки и привязанным к их холодным мордам.

Элиоз спешился, привязал тут же свою кобылу и немного постоял, вглядываясь сквозь промозглую февральскую мглу в расплывчатые очертания реки.

Тяжелая дверь таверны, сбитая из местного каштанового дерева, медленно, с тягучим скрипом отворилась, выпуская кого-то наружу. Элиоз зашел внутрь. Внутри таверны внутри было довольно просторно. Народу было не очень много. Под низким потолком плавал сизый дым, в огромном стенном очаге пылали дрова.

На широкой скамье у входа валялись плащи постояльцев. По левую сторону от очага традиционно располагались легионеры римского гарнизона, а по правую — солдаты картлийского царя Фарсмана. Ближе к очагу за низким столом обычно собирались любители игры в кости. По правилам таверны, если игра становилась слишком азартной и страсти накалялись, то и с одной, и с другой стороны подходил кто-нибудь, кто был старшим по званию из присутствующих, и прекращал игру до следующего дня. Поэтому здесь всегда было спокойно. Кроме того, сюда не допускались женщины и не было из-за них драк. Ближайший лупанарий располагался неподалеку, меньше чем в получасе спокойной езды.

Единственной женщиной в таверне была стряпуха, которая пекла божественные пирожки с мясом, слава которых гремела далеко за пределами таверны. Была она совершенно невероятных размеров, в чем сразу же убеждались новички, поначалу пытавшиеся облапить ее и злющая до невозможности. Под огромной кофтой она носила кинжал с тонким длинным лезвием. Только две вещи волновали ее — слава пирожков и ее женская честь. Защищая и то, и другое она могла дойти и до смертоубийства. Единственный человек, к которому стряпуха проявляла нежные чувства и доходила до заискивания, был сотник Лонгин из Карсани, местечка, что находится неподалеку от Мцхета. Сотник появлялся в таверне по определенным дням и тогда к нему приходили люди, нанимая его небольшой, но известный своей храбростью отряд воинов, для защиты караванов, для обороны усадеб от враждебных соседей и улаживания с ними отношений и других подобных дел.

Сотник был очень хорош собой. Невысокого роста, крепко и ладно скроенный, сероглазый, с короткой бородкой каштанового цвета и волосами немного светлее бороды, ниспадавшими свободно на плечи или забранными в пучок, он был очень похож на Элиоза. Сзади их можно было даже спутать, если бы Элиоз не был черноволос. Но если взглянуть в глаза одному и другому, то сразу же можно было понять какая разделяет их пропасть. В темных глазах Элиоза светился ум, смятенье духа, они то вспыхивали, то гасли, в них била ключом умственная энергия. Серые глаза Лонгина были холодны и безжизненны. Казалось, он спит на ходу и ничто не может его разбудить. Внешний мир его не интересовал.

Другие качества делали Лонгина известным среди воинов и жителей Мцхета и его окрестностей. Он был наделен от природы необычайной физической силой, что трудно было предположить, глядя на его невысокую изящную фигуру. К тому же он был человек долга. Если он брался за работу, то все знали, что он скорее погибнет, чем бросит того, кого подрядился защищать.

Был Лонгин не женат, но в Карсани у него была любовница, одинокая и мрачная вдова, много старше него. Посещал он ее не часто, но сплетники утверждали что встречи их были пылкими.

Войдя в таверну и остановившись на пороге, Элиоз внимательно осмотрелся, ища взглядом Лонгина. Ему повезло — сегодня Лонгин был здесь и сидел, по своему обыкновению, недалеко от входных дверей, где было не так дымно, воздух, освежаемый время от времени открывающимися дверями, был попрохладней и было не так шумно. Там был второй очаг, поменьше, который назывался здесь «бухари».

Он сидел один и перед ним лежали еще теплые пирожки и кувшин привозного вина. Элиоз давно и хорошо знал сотника. Не раз он обращался к нему и просил сопровождать паломников в Иерусалим. Сам Элиоз в свои тридцать три года был в Иерусалиме всего дважды, в первый раз еще мальчиком. В последнее время он только помогал паломникам собираться и старался приурочить их отправку с каким-нибудь большим караваном, чтобы люди были в безопасности. На дорогах шалили разбойники и путь был небезопасен. Лонгин обычно выделял нескольких воинов, чтобы те служили личной охраной мцхетских паломников. Еще ни разу не случалось, чтобы Элиоз и Лонгин были вместе в какой-нибудь длительной поездке. И вот теперь Элиоз пришел просить Лонгина, чтобы тот сам сопровождал паломников. Несмотря на то, что они были совсем разными людьми, Элиозу всегда был чем-то приятен Лонгин. Может быть от того, что они были ровесниками.

Элиоз скинул свой плащ и подошел к столу, за которым сидел сотник. Сотник смотрел отсутствующим взглядом на огонь в очаге. «Совсем как Сидония», — подумал Элиоз. И его взгляд тоже обратился к завораживающей игре пламени. На него напало какое-то странное оцепенение. Элиоз тряхнул головой, чтобы разрушить это состояние и шагнул к столу.

— Прости, сотник, что отвлекаю тебя, — обратился он к Лонгину.

Лонгин вздрогнул, мигнул своими пронзительными серыми глазами и повернулся к Элиозу.

— Здравствуй, рабби, — ответил он, — присядь со мной, если ты не торопишься.

— Благодарю тебя, сотник, — вежливо ответил Элиоз и подобрав полы своего платья, сел на низкую скамью возле стола.

Лонгин поднял руку, чтобы привлечь внимание стряпухи. Та выглянула из своего закута в углу таверны и тотчас, с проворством, удивительным для ее плотной фигуры, появилась возле стола Лонгина с дымящимися пирожками и кубком для вина.

Поблагодарив стряпуху и осчастливив ее мимолетной улыбкой, Лонгин обратился к Элиозу, осторожно налив ему и себе в кубки немного вина.

— Римляне на днях получили из метрополии фалернское, — ленивым голосом сказал он. — Попробуй, рабби. Чужое вино чужой страны, — усмехнувшись, продолжал Лонгин. — Говорят, что твоим соотечественникам на родине несладко приходится от римлян.

Элиоз пожал плечами.

— Народам трудно понять друг друга, если этого не желают их правители.

Оба они помолчали. Пригубив вина и переменив позу, Лонгин посмотрел на Элиоза.

— Наверное, ты пришел не молчать рядом со смной, рабби. А собеседник я плохой. Так говори, чего ты хочешь.

— Я хочу просить тебя, сотник, чтобы ты, как всегда, дал людей сопровождать паломников в Палестину. И еще, мог бы ты отправиться с нами? Для такой большой группы паломников нужна хорошая защита. Времена сейчас неспокойные, а мне хотелось бы отправиться в путь побыстрее, не дожидаясь попутного каравана. Надо бы наверняка достичь Палестины к празднику Пасхи.

Сотник помолчал, задумчиво покачивая своим кубком и наблюдая, как в вине переливаются краски. Ответ его очень удивил Элиоза.

— Хорошо, рабби. Я знал, что ты скоро придешь ко мне с такой просьбой. И еще я должен сказать тебе, что я сам хотел искать тебя и просить, чтобы ты взял меня с собой в Палестину. Если ты спросишь, зачем мне это, я тебе не смогу ответить, как не могу объяснить этого желания самому себе. И ты еще больше удивишься, когда узнаешь, что оно пришло ко мне во время последнего жертвоприношения Армазу. Я смотрел на жертвенный огонь и совершенно нелепая мысль вдруг возникла и засела у меня в голове. Я гнал ее от себя, но на меня нашло такое смятение, что я решил во что бы то не стало отправиться с тобой. Больше я не могу тебе ничего сказать, потому что сам не понимаю этого.

— Благодарю тебя, сотник, — удивленно глядя на него и склонив голову в знак согласия с его словами, сказал Элиоз. — Должен признаться, что и меня гонит в Палестину какое-то неосознанное предчувствие. Но во мне кровь многих поколений моих предков и поэтому мои чувства в какой-то мере объяснимы, твои же предчувствия мне непонятны и поэтому мне еще более тревожно. Ну, что ж, мы с тобой договорились, теперь нужно готовиться к отъезду.

— Пошли за мной в Карсани, когда все будет готово, — сказал Лонгин. — И пока прощай, рабби.

— Прощай, сотник, — ответил Элиоз, легко поднимаясь со скамьи. Натянув плащ, он вышел из таверны под моросящий дождь с редким снегом.

В тот же день Элиозу надо было найти еще и Захарию в караван-сарае во Мцхета. Но это было уже нетрудно сделать. Подъезжая к караван-сараю, уже за квартал от него Элиоз услышал отдаленный приглушенный гул. Где-то близко переминались с ноги на ногу верблюды, ржали кони, носильщики сгружали тюки с товарами, гулко бросая их оземь, кого-то окликали, кому-то кричали, кто-то замозабвенно торговался и бил по рукам в знак договоренности и все эти шумы и голоса сливались в единый привычный гул караван-сарая. Без труда Элиоз нашел прибывший вчера караван — возле него толпился местный народ, с жадностью высматривающий заморские товары и выспрашивающий новости. Захарию он нашел в стороне, сидящим с двумя местными негоциантами. Увидев Элиоза, Захария с некоторой неловкостью поднял свое грузное неповоротливое тело. Он горячо и почтительно приветствовал Элиоза, памятуя, что тот происходит из рода иудейского первосвященника Авиафара, а мать его связана родственными узами с потомками первосвященника Илии. Да и знал он Элиоза и его семью давно и относился к ним с большим уважением. Вот и сейчас он привез Элиозу письмо от иерусалимского первосвященника Анны. Стараясь не отвлекать Захарию от дел, Элиоз коротко расспросил его, взял письмо и, не читая, сунул в кошель, висевший на поясе под плащом.

День уже клонился к вечеру, а Элиозу в эту дурную погоду надо было еще добираться до дома. Уже смеркалось, когда Элиоз, наконец, вошел в дом. Сидония бросилась к нему и стала помогать раздеваться. Элиоз, разделяя ее нетерпение, сразу прошел к свету и вынул из сумки послание из Палестины. Это был кусок пергамента, на котором рукой первосвященника Анны было написано всего лишь несколько слов:

«Приходите видеть смерть Его. Он именует себя Богом. По закону Моисея подлежит казни».

И это было все.

Растерянные сидели брат и сестра над этим лоскутом пергамента. Анна как будто писал о человеке, которого должен был знать Элиоз. И в то же время в его словах был заложен двойной смысл. Анна как бы признавал, что этот некто, о котором ничего мог не знать Элиоз, должен был быть Элиозу известен. Но тогда он писал о Нем, о мессии, которого так ждали, в приход которого так верили. Но с другой стороны, Анна как будто желал его гибели, как нарушителя законов Моисея. И в то же время древнее пророчество гласило, что мессия должен претерпеть от людской злобы и невежества. Между строк послания Анны чудилась Элиозу угроза и неуверенность. Может, поэтому он и призывал одноплеменников прибыть в Иерусалим.

Сидония сидела с широко открытыми глазами, полными слез. В это время из задней комнаты вышла мать. Она спала, когда пришел Элиоз и дети не стали ее будить. Увидев взволнованных детей, она поняла, что Элиозу передали послание из Иерусалима. Взяв из рук Элиоза пергамент и прочтя его, она осталась спокойной.

— Элиоз, сын мой, — ровным голосом сказала она, — ты уже договорился о времени, когда паломники должны отправляться в Иерусалим?

— Да, мама, — ответил Элиоз, успокаиваясь от ее ровного голоса.

— Тогда и займись этим должным образом и не трать время на пустые домыслы. Ты же знаешь, Анна приходится нам родственником, а я его знала в детстве, когда гостила несколько лет у своих близких в Иудее. И должна сказать, ребенком он был трусоват и я ему не доверяла. А ты, сын мой, верь своему внутреннему голосу и своим чувствам.

И она положила руку на плечо сыну. Элиоз повернул голову и поцеловал лежащую на его плече тонкую руку с морщинистой пергаментной коже и голубыми прожилками.

Со следующего дня Элиоз особенно энергично взялся за хлопоты, связанные с отъездом паломников. Целыми днями он пропадал во Мцхета, договаривался о провианте на дорогу, составлял списки отъезжающих, среди которых не должно было быть юношей моложе тринадцати лет, ибо дети в храм не допускались. Не допускались во внутренние залы храма больные и увечные. Поэтому Элиозу пришлось кого-то мягко отговаривать, кого-то увещевать. Кроме того, дорога предстояла дальняя и нелегкая, и поэтому предпочтение оказывалось все же крепким и молодым мужчинам. Набралось уже около ста двадцати паломников, когда Элиоз решил, что пора сообщить Лонгину, что караван паломников готов отправиться в путь и назначить день отъезда.

День этот выдался теплым и солнечным. Уже с вечера многие собрались во Мцхета, где на постоялых дворах или у своих знакомых дожидались утра. Элиоз последние дни перед отъездом жил у молодого Симона, который тоже отправлялся в Иерусалим. Он хотел не только побывать на празднике Пасхи, но и устроить какие-то свои дела. Сидония с матерью, как и многие другие близкие паломников, за день до отъезда спустились во Мцхет и остались на ночь у старого Симона.

В ночь перед отправлением каравана Элиоз и Симон ночевали уже на постоялом дворе, откуда должен был на утро уйти караван.

Подготовка каравана казалось бестолковой и шумной. Но все это было не так — каждый знал свое дело, свое место в караване. И вот наступило время прощания с близкими. Ждали только Лонгина и его воинов. К тому времени, когда караван уже выстраивался в дорогу, подъехал Лонгин. Утреннее солнце золотило его доспехи, шлем, наплечники, оружие. Когда он на прекрасном вороном коне подъехал к Элиозу, многие залюбовались его статной складной фигурой. В это время Сидония подбежала к Элиозу, в последний раз попрощаться с братом, уже сидевшем на коне. Она не видела никого, она была занята своими мыслями. Стройная, тонкая, с рассыпавшимися из-под капюшона блестевшими на солнце золотыми волосами, она ухватилась за стремя коня, на котором сидел Элиоз.

— Прошу тебя, Элиоз, — прерывающимся от волнения голосом проговорила она, — Ты увидишь того человека, о котором все говорят Привези мне что-нибудь, чего касалась его рука.

— Обещаю, Сидония, — тихо отвечал, перегнувшись с седла, Элиоз. — Клянусь тебе, я сделаю все, о чем ты просишь, чего бы мне это не стоило.

Лонгин придержал коня, разглядывая девушку. Она поразила его своей внешностью и еще чем-то, что делало ее непохожей на других женщин.

Он подъехал к Элиозу. Элиоз, еще раз простившись с матерью и сестрой, повернулся к сотнику. Сотник бессознательно отметил про себя, что Сидония скользнула по нему невидящим взглядом полных слез глаз. Она так и запомнилась ему — с заплаканными глазами и раскиданными по плечам волосами.

* * *

Медленной лентой уходил из Мцхет караван. Путь его был долог и проходил по многим землям. Армения, Сирия, Каппадокия, Палестина лежали на его пути в Иерусалим. Он шел проторенными торговыми путями, останавливаясь в дороге на постоялых дворах, где уже привыкли к ежегодном паломничествам и были готовы принять людей, которые тянулись с разных частей света в это время года в Иерусалим.

На дорогах было неспокойно. Одинокие паломники дожидались на постоялых дворах караванов с охраной и прибивались к ним. Так, постепенно, мцхетский караван обрастал людьми, живущими в Италии, Фракии, Македонии, Греции, Испании и в других, далеких северных странах. Это были одиночки, но встречались и семьи, которые собирались провести в Иерусалиме у родственников долгое время, чтобы дети могли ближе познакомиться с родиной своих предков. Некоторые собирались остаться до следующей Пасхи и только потом с каким-нибудь караваном вернуться домой.

* * *

Ближе к Иерусалиму шла широкая дорога, по которой теперь уже непрерывным потоком двигались караваны паломников. Время от времени среди паломников появлялись быстро двигавшиеся конные или пешие отряды римлян и тогда паломники сбивались на обочину дороги.

За время длинной и утомительной дороги Элиоз и Лонгин сблизились. Лонгин, которого никогда ничего не интересовало, кроме военных дел, вдруг заинтересовался историей евреев. И когда удавалась им ехать бок о бок, Элиоз рассказывал историю своего народа. Но постепенно этот интерес к чужой стране стал гаснуть, обычная апатия овладела снова Лонгином. Чем ближе приближались спутники к Иерусалиму и оживленнее становились паломники, тем более мрачнел Лонгин. Ему казалось, что откуда-то из глубины его души выползает что-то серое и заполняет все вокруг. Краски меркнут, голоса глохнут. Чтобы не выплескивать все растущее раздражение, Лонгин замыкался в себе. Элиоз, почувствовав перемену настроения в своем собеседнике, стал отдаляться от него, чтобы не показаться навязчивым. Глухое чувство обиды, которое он старался отогнать, все же давило его.

Так они въехали в Иерусалим — паломники, с радостью оглядывавшиеся по сторонам, одни оживляя в памяти воспоминания прежних посещений этого города, другие впервые увидев свою далекую родину. Воины Лонгина тоже расслабились после напряженной дороги в надежде на отдых и развлечения. И только двое в караване не испывали таких приподнятых чувств. Это были Элиоз, подавленный настроением сотника, к которому за дорогу у него возникли и укрепились дружеские чувства и сам сотник, находившийся в плену каких-то недобрых предчувствий.

Но Элиозу некогда было заниматься своим внутренним состоянием — караван, пробираясь по шумным улицам к постоялому двору, уже подошел к нему. Там, уже извещенные о прибытии мцхетского каравана, толпились родственники и знакомые. Громкие восклицания, восторги, объятия сопровождали сцену встречи. Вскоре почти все паломники были разобраны по домам своими близкими. На постоялом дворе оставались люди Лонгина, которые располагались по внутренним помещения, распрягали и кормили лошадей и затем стягивались к трапезной, с любопытством оглядывая столы с непривычной для них едой.

Для сотника и Элиоза был отведен дом неподалеку, рассчитанный на двух-трех постояльцев. Комнаты в нем были расположены таким образом, чтобы каждый из постояльцев имел свой собственный выход через отделенные друг от друга высокими зарослями померанца маленькие дворики-сады. Прислуживали там бесшумно, не беспокоя живущих, а еду доставляли из ближайшей харчевни, где ее готовили по заказу постояльцев.

В полном молчании Элиоз и сотник разошлись по своим помещениям.

* * *

Наутро Элиоз отправился к престарелому первосвященнику Анне, который приходился ему родственником с материнской стороны. Утро было раннее и прохлада еще стекала в город с Елеонской горы, где были роскошные сады и виноградники и из предместий Иерусалима, тоже густо покрытых садами. Дорога шла из нижнего города в верхний, где неподалеку от храма жил первосвященник Анна в доме, сложенном из нежно-белого камня, утопавшем в густой зелени кипарисов, смоковниц, винограда. Над изящным портиком у входа в дом рукой искусного мастера из розоватого камня была изваяна гроздь винограда — символ Израиля.

Элиоз несколько раз постучал медным круглым дверным молотком в тяжелую дверь из кипарисового дерева. Черноокая служанка, одетая в просторный балахон в красную и черную полоску, провела его во внутренние комнаты, где уже ждал старый первосвященник. После взаимных приветствий и расспросов, Анна усадил Элиоза в удобное деревянное резное кресло и сам сел напротив. Молчание обоих предвещало длинный и важный разговор, которого Элиоз ждал с нетерпением.

— Ты получил мое последнее послание? — начал разговор Анна.

— Да.

— И что же ты думаешь? — беспокойно спросил Анна, потирая свои тонкие хрупкие пальцы.

— Я думаю, что если это Он…

— Если это Он, тогда Он должен быть сам защищен, — прервал Элиоза Анна. Голос его стал тонким и визгливым. — Он попирает все законы Моисея, он проповедует совершенно необъяснимые вещи и эти люди, разинув рты, идут за ним! Жалкий бедняк в нищенской одежде ходит по Иерусалиму и сводит всех с ума! Уже и эти римские гусыни носятся по городу и слушают его проповеди. Его наглость дошла до того, что он заводит свои порядки в храме. Чернь потеряла голову… Они провозглашают его царем Иудеи! — голос Анны превратился в сплошной визг, в уголках его тонких дрожавших губ вскипала пена и он со всхлипом подбирал ее.

— А если это Он? — с видимым спокойствием спросил Элиоз, у которого внутри все дрожало.

— Если это Он, то пусть сам защищает себя, пусть сам выпутывается, пусть, пусть, — задыхаясь, визжал Анна. — И не синедрион, нет, — перейдя на громкий шепот, продолжал он, — нет, пусть сами римляне казнят Его и тогда, если это Он, пусть его кровь падет на их головы.

Элиозу было тошно смотреть на беснование Анны, но где-то в глубине его души, где крепко сидели заветы Израиля, шевельнулся червь сомнения. Законы Моисея определяли жизнь иудейского народа не только эдесь, в Палестине, но и по всему свету, где жили евреи и они должны быть непоколебимы. Тысячи паломников собираются в Иерусалиме на праздник Пасхи и они не должны унести в своих душах семена сомнения.

И Элиоз согласился с Анной.

* * *

Гнетущее состояние не покидало Лонгина. Мучаясь бессоницей и проспав всего лишь несколько часов урывками, он утром долго лежал в постели, глядя через широко распахнутое, увитое виноградом окно, как среди листьев, почирикивая, прыгали непуганные воробьи, время от времени просовывая между ветвей головки с любопытными бусинками глаз. Встав и подкрепившись куском сыра, ломтем лепешки и стаканом легкого вина, Лонгин отправился проверять своих солдат. Там все было в порядке. Люди отдыхали после тяжелой дороги, сидели под густыми смоковницами во дворе, потягивая легкое вино и заигрывая со служанками, чистили коней, торговались с набежавшими разносчиками мелкого товара. Лонгин велел никому не отлучаться, пока он сам не посмотрит, что творится в городе.

Он вышел с постоялого двора и пошел к верхнему городу. Людей на улицах становилось все больше на его пути. Кричали разносчики воды, подкрепляя свое предложение звоном колокольчиков, укрепленных на их шапках и одежде, кто-то монотонным голосом расхваливал свой товар, лотошники торговали сластями и фруктами. Молодая женщина, потеряв в толпе своего ребенка, металась с криком по улице и вытащив его из-под ног у собравшихся вокруг продавца сладостей ребятишек, принялась то шлепать его, то целовать замурзанную сладостями мордашку.

Вдруг откуда-то издалека послышался глухой гул, будто где-то вдали бушует река. Гул нарастал и люди стали обеспокоенно тесниться к домам, лавкам, пробираться на соседние улицы. Гул уже явственно перерастал в рев приближающейся толпы, которая катилась посередине улицы. Уже бросались в глаза люди среди толпы с вытаращенными глазами, разинутыми ртами, изрыгающими проклятия и грязную брань.

Лонгин отошел в сторону и прислонился спиной к одиноко растущей на обочине дороги смоковнице. Он был спокоен, ощущая под верхней одеждой холодок кинжала. Толпа стала обтекать его, размахивая руками и время от времени кто-то рвался в глубину толпы, нанося кому-то там, в середине, удары. И тогда Лонгин увидел. Среди беснующихся, изуродованных беспричинной злобой лиц, в крошечном островке какого-то своего мирка шел человек. Вернее, его вели, потому что его руки были связаны за спиной. Кроткое выражение лица, высокий спокойный лоб и веявшее от него спокойствие делали всю картину нереальной. На мгновение Лонгин перестал слышать крик толпы и тут в зазвеневшей для него тишине их взгляды встретились. На бледных губах человека, которого вели, на миг вспыхнула легкая смущенная улыбка, как бывает у знакомых людей, когда они не могут подойти, но хотят подать друг к другу знак.

И Лонгин, неожиданно для самого себя, поднял руку для приветствия. И в этот миг обрушилась тишина и рев толпы заглушил все вокруг.

Через несколько мгновений, когда эта безобразная толпа умчалась, улица вновь наполнилась праздным людом, таким шумным и беспечным, как будто ничего не происходило вот тут, только что. Лонгин постоял еще немного. Снова и снова перед его глазами всплывала картина безумствующей толпы и одинокого человека посередине ее. Это было как наваждение. Лонгин повернулся и, как-то сразу обессилев, побрел к постоялому двору. Пока он шел, не замечая ничего вокруг, его мучило одно и тоже, ему казалось, что он когда-то раньше видел этого человека, которого несла с собой беснующаяся толпа.

* * *

Элиоз всю ночь не сомкнул глаз. Едва забрезжил рассвет, как он уже шел в верхний город, к храму. Несмотря на ранний час, в дальней части храма толпился народ. Элиоз после вчерашней встречи с Анной уже знал, что вчера схватили того рыбака и торопятся с судилищем над ним. Ибо была пятница, двенадцатое нисана, а на следующий день, в субботу уже никто ничего не мог бы сделать. Элиоз попытался пройти через толпу. Его немилосердно толкали, он несколько раз споткнулся и чуть было не упал. Наконец, он смог пробиться до той палаты, где заседал синедрион. В это время распахнулась дверь и оттуда вышел быстрым шагом, в развевающихся одеждах, взбешенный Иосиф Каиафа, зять Анны. Элиоз бросился к нему.

— Скажи, что решил синедрион?

Каиафа пожал плечами.

— Его отведут к прокуратору. А тот велит его распять. Вот и все, о чем тут можно говорить? Ты подожди, Элиоз, у меня к тебе очень важное дело.

Элиоз плохо слышал, от усталости его стало трясти мелкой дрожью. Каиафа, откидывая в стороны длинные рукава своего платья, отвел Элиоза в сторону.

— Мне понадобятся сегодня люди из охраны твоего каравана паломников. Приведи несколько человек вместе с сотником к дому Анны. Только поторопись.

И он легонько подтолкнул Элиоза, а сам, высоко подняв надменную голову, прошел сквозь толпу, которая почтительно расступилась перед ним, обратно, в палату суда.

* * *

«Проснись, сотник, прошу тебя, проснись!» — услышал сквозь забытье, охватившее его после возвращения из города, Лонгин. Он открыл глаза и резким пружинистым движением сел на своем ложе. Он не сразу узнал в темной согбенной фигуре на фоне освещенного солнцем четырехугольника распахнутой двери, Элиоза. Увидев, что Лонгин уже не спит, Элиоз, не спросив даже разрешения, вошел, что было совсем уже непостижимо для него, всегда такого деликатного.

— Что с тобой, рабби? — изумленно спросил Лонгин, не узнавая в этом трясущемся человеке всегда спокойного и ровного Элиоза.

— Прошу тебя, сотник, возьми несколько своих воинов и пойдем. Я отведу тебя к Анне, первосвященнику.

— Зачем? — удивился Лонгин.

— Прошу тебя, не спрашивай, так просто не объяснишь. Мне так тяжко, как будто в груди камень. Пойдем со мной, Лонгин, — попросил Элиоз.

Все более изумляясь, Лонгин молча встал, оделся и они вместе зашли на постоялый двор. Лонгин подозвал к себе несколько воинов, наиболее преданных ему. Непонятность происходящего тревожила его и он не велел брать с собой оружие, чтобы не попасть в какую-нибудь неприятную историю. Сам он был тоже невооружен, если не считать кинжала, который он не снимал даже тогда, когда ложился спать.

Молча шли Лонгин и его воины за понурым, но быстро шагавшим Элиозом, пока не дошли до дома Анны.

— Вели своим воинам подождать здесь, — тихо сказал Элиоз.

Лонгин бросил несколько слов и его люди остались у ворот дома. Элиоз и Лонгин вошли вовнутрь.

Анна, с красными воспаленными глазами и трясущимися от плохо скрываемого гнева руками, ждал их.

— Наконец-то, Элиоз! — раздраженно бросил он так, будто Элиоз был его слугой. — Где твой сотник?

Элиоз отступил в сторону и слабым движением руки показал на Лонгина. Лонгин стоял, слегка расставив ноги, крепко и независимо, высоко подняв голову и безразлично глядя поверх Анны. Лукавый старец не пришелся ему по вкусу.

Анна, сразу почувствовав в Лонгине своевольного человека, преобразился. Он приблизился к Лонгину, нервно потирая руки и растягивая тонкий рот в кривой притворной улыбке.

— Слушай, сотник. Это не займет много времени ни у тебя, ни у твоих людей. Зато будет щедро, очень щедро оплачено, — многозначительно произнес Анна.

Сотник молчал, не меняя позы.

— Хе — хе — хе, — захихикал Анна. — Это такое пустяшное дело. Ты и твои воины должны будут нести стражу в течение нескольких часов на одном месте. Вообще это дело римлян, но прокуратор отказался дать своих воинов.

Лонгин молчал. Анна беспомощно развел руками и требовательно посмотрел на Элиоза.

Потупив глаза, Элиоз попросил слабым голосом:

— Согласись, сотник.

Лонгин дернул плечом. И вдруг в его памяти всплыла картина отъезда из Мцхета и девушка с заплаканными глазами и золотистыми волосами. Ему показалось, что и она просит его о том же.

— Хорошо, я согласен, — хрипло ответил Лонгин.

Элиоз продолжал стоять, не поднимая головы. А Анна радостно засуетился.

— Где твои воины? — деловито спросил он у Лонгина.

— Ждут возле дома.

— У вас есть с собой оружие?

— Нет, мы безоружны. И возвращаться за оружием не намерены.

Анна понял, что сопротивление продолжается и задумался. Он хлопнул дважды в ладоши и в комнату вошел пожилой слуга, доверенный Анны. Анна подозвал его к себе и тихо что-то сказал. Тот вышел. Потом Анна снова повернулся к Лонгину.

— Вам принесут вооружение из храма. Потом вас проводит мой слуга. Там, куда он приведет вас, ничего не надо будет делать, только смотреть, чтобы чернь не мешала происходящему.

Лонгин слушал Анну с видом полного безразличия. Тут вернулся посланный слуга. У него в руках был длинный предмет, завернутый в грубую ткань. Слуга сказал что-то почти неслышно Анне. Анна нахмурился и недовольным голосом сказал:

— Воинам твоим раздали короткие мечи. В храме не оказалось на месте хранителя оружия, поэтому копье для сотника взяли из сокровищницы Маккавеев. Не надо было этого делать, но сейчас уже поздно, ничего не поделаешь. Возьми, сотник, это копье.

И он передал копье Лонгину.

— Поторопись, сотник. Мой слуга проводит вас. Только поторопись.

Другой слуга, помоложе, молчаливый и хмурый, с коротко постриженными на римский лад волосами, сделал знак сотнику и Элиозу идти за ним. По длинным галереям он провел их на задний двор дома, где уже садились на коней четыре воина Лонгина. Мальчишка-конюший держал под уздцы еще двух лошадей — для Лонгина и Элиоза. В углу двора, отгоняя слепней, нетерпеливо мотал головой старый мул с потными боками. На нем уже сидел верхом старый слуга. Не ожидаясь, пока Элиоз и Лонгин сядут на коней, он резким окликом велел открывать ворота. Через несколько минут маленькая кавалькада выехала из дома Анны и рысью, вздымая за собой облака дорожной пыли, мимо бесконечных лавок, торговок, зевак промчалась в западную часть города, мимо претории и дальше, к Голгофе, не ведая, что несколькими часами раньше тут брела скорбная процессия.

Воздух, полный томительной жарой, но не такой, какая бывает летом в самое пекло, вдруг стал странным образом густеть. Всадники широко открывали рты, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха, но казалось, он перестал быть легким и прозрачным.

Они доехали шагом до Голгофы. В мареве все сгущающейся мглы им были видны только расплывающиеся силуэты людей, редкой толпой стоявшие вокруг места казни. Всадники спешились и слуга Анны, подождав Лонгина, который оставался верхом, прикрывая глаза ладонью от едкой мглы, прошел сквозь этих людей, ведя за собой новоприбывших.

Во все сгущавшейся мгле они увидели три грубо сколоченных креста из плохо оструганного дерева. На крестах, с раскинутыми по сторонам руками, безжизненными телами висели трое. Палач-римлянин сидел в небольшом отдалении на камне, широко раздвинув толстые голые ноги и, поминутно отплевываясь и сквернословя, тянул из кувшина поску — питье, утоляющее жажду в жару. Время от времени он выливал поску на морскую губку, которая служила кувшину пробкой, и смачивал себе ею грудь и лоб. Его подручные, такие же красномордые молодчики, сидели на земле ближе к распятым, перебрасывались лениво в кости и швыряли пригоршни песка в робко стоявших поодаль людей, отгоняя их подальше. Было видно, что все страсти откипели здесь несколько часов назад и теперь палач ждал конца, проклиная жару, евреев и вообще все подряд. Он с руганью накинулся на слугу Анны, который так поздно привел охрану и, кося налитым кровью глазом на невозмутимого Лонгина, показал, где ставить воинов. Фигура Элиоза тотчас же затерялась среди тех, кто бродил вокруг крестов, то отходя, отгоняемые римлянами, то приближаясь. А серая грязноватая мгла темной тучей обволакивала все вокруг. Уже давно перестал быть видим город, люди не различали лиц друг друга на расстояние нескольких шагов и жались все ближе и ближе к тяжелым чернеющим во мгле крестам.

Лонгин подъехал поближе и стал вглядываться к лицам распятых. Слева был мужчина крепкого сложения с грубым телом, короткими кривыми ногами с узловатыми изуродованными пальцами ступней. Под стать ему был и тот, который висел справа. Средний же, по худому телу с выпирающими ребрами которого время от времени пробегала предсмертная дрожь, с бледным лицом и длинными спутанными волосами, ниспадавшими с повисшей на грудь головой, вдруг привлек внимание Лонгина. Он пришпорил коня и подъехал так близко, что смог заглянуть несчастному в лицо. В это мгновение тот открыл глаза и невидяще глядя вдаль, с трудом разлепив спекшиеся воспаленные губы, едва слышно прошептал: «Боже, Боже! На кого ты меня покинул?»

Лонгин отпрянул. Его лошадь заржала и встала на дыбы. Лонгин соскочил с нее и увязая в песке стал искать Элиоза. Увидев его понурую фигуру, он схватил его за плечо.

— Скажи, кто тот казненный? На среднем кресте?

— Не знаю, — со стоном ответил Элиоз. — это тот рыбак, проповедник, видишь, над ним табличка с надписью: «Иисус Христос, Царь Иудейский». Люди говорят, что он мессия.

— Мессия? Которого вы ждали столетия? А теперь мучаете на кресте?

— Оставь меня, Лонгин, — по лицу Элиоза текли слезы, — оставь меня несчастного.

Но Лонгин уже не слышал его. Он бросился обратно к кресту. По дороге он выхватил у палача кувшин с поской. Тот рванулся за ним, но увидев перекошенное гневом лицо Лонгина, махнул рукой.

Лонгин вытащил губку из кувшина, смочил ее поской и, насадив губку на острое копья, поднес ее к воспаленным губам умирающего. Тот еще раз открыл глаза и тут, издав предсмертный вздох, безжизненно свесил голову на грудь.

* * *

Лонгин стоял рядом в бессилии сжимая рукой древко копья. Смотревший на все это палач забеспокоился. Он грубым окриком подозвал к себе своих подручных. Стоявшие вокруг люди поняли, что приближаются последние минуты казни. Элиоз, уже не боясь, что его оттолкнут или обругают, подошел совсем близко и стал за спиной у Лонгина. Рядом с ним стояло еще несколько человек, среди которых были две женщины с бледными лицами, давно наблюдавшие эти муки.

Через почти уже непроницаемую мглу вдруг пробился слабый луч света. Мгла начала рассеиваться и солнце, багровым круглым щитом вдруг вынырнуло из-под черной тучи и осветило угасающими лучами кресты и темные фигуры людей, копошившихся вокруг них.

Подручные палача достали из-под груды тряпья тяжелый молот, предназначенный для того, чтобы перебить голени казненным и этим ускорить их смерть.

Элиоз замер. Стоявший рядом с ним человек, одетый так, как одевались люди богатые, но просвещенные, скромно и и в то же время не просто, вдруг в ужасе стал что-то бормотать. Элиоз оглянулся на него и тот, глядя на распятого широко раскрытыми глазами, начал шептать: «Нет, нет, нельзя, никак нельзя, его кости не должны быть сокрушены».

Элиоз, наизусть помнивший древнее пророчество, знал это. И тогда, когда подручные палача перебивали голени двум распятым разбойникам, Элиоз горячо зашептал в спину Лонгину.

— Сотник, он — мессия, дай исполниться древнему пророчеству, не допусти, чтобы ему перебили кости. Заклинаю тебя, сотник!

Лонгин обернулся на мгновение. Элиоз отпрянул. У сотника было почерневшее, страшное лицо. Хриплым голосом он сказал:

— Знаешь, на кого похож этот несчастный? На твою сестру!

И резко отвернувшись от Элиоза, сотник поднял копье и сильным и точным движение нанес удар в уже мертвое тело.

Стоявший подле Элиоза человек вдруг схватил его руку и судорожно, до боли, сжал ее. Потом он безжизненно опустил руку и сбивающимися неверными шагами подошел к Лонгину.

— Позволь, сотник, обтереть тело.

Лонгин молча кивнул. Тогда человек, а это был Иосиф из Аримафеи, подошел и куском тонкой ткани вытер сукровицу, заструившуюся из нанесенной копьем раны.

Все было кончено.

Жалкая одежда казненных валялась на земле подле крестов. Уже смеркалось. По обычаю, одежда казненных доставалась их палачам, и подручные палача начали делить ее между собой. Таллиф, верхнюю одежду, они разорвали на четыре куска, а кетонеф, или хитон, рубашку, сотканную единым куском, стали разыгрывать в кости. Элиоз подошел и стал рядом.

— Что тебе? — недовольно спросил один из них, подняв голову.

Элиоз с осунувшимся лицом и черными тенями под запавшими глазами выглядел мучеником.

— Для чего тебе хитон этого несчастного? — спросил Элиоз у подручного палача.

— Я продам его завтра на базаре в нижнем городе, — ответил тот.

— Продай мне его сегодня, — попросил Элиоз и протянул серебрянную монету. Это было слишком, слишком много для простой рубашки.

Римлянин изумленно посмотрел на него и молча протянул хитон Элиозу.

Лонгин смотрел на эту сцену издали. Потом он вдруг резко повернулся, вскочил на коня и пригнувшись к холке так быстро взял с места, что, казалось он растворился в уже наступивших сумерках.

Больше Лонгина никто не видел. Он исчез, а с ним и то копье, которое ему дал Анна. Говорили, что он бывал среди учеников Христа, что его встречали в Каппадокии. Потом прошел слух, что он был убит в пустыне. Но никто доподлинно ничего не знал…

* * *

В столовой стояла тишина. Видения, только что посетившие сидевших вокруг стола, постепенно отступали и рассеивались. Догорала свеча, стоявшая на середине стола, и полумрак окутывал сидящих.

— Антоний Иванович, вы колдун, — вдруг тихо сказала Лили.

— Да, я тоже так думаю, — засмеялся Натроев. — Эти истории занимают все мои мысли, мне снятся вещие сны. Я могу целый день под палящими лучами солнца искать какую-нибудь надпись, и мне кажется, что она должна быть обязательно, но я не нахожу ее. Мною овладевает отчаянье. И ночью, во сне, ко мне приходит монах в клобуке и говорит: «Завтра ты пойдешь туда-то и туда-то и там будет то, что ты ищешь».

— Зачем же Винкельману нужно было ехать во Мцхет? — задумавшись, вслух сказал Аполлинарий.

Все удивленно посмотрели на него. Аполлинарий покраснел и вкратце рассказал всю историю расследования. Его слушали очень внимательно.

— Про трагедию с Винкельманом говорит уже весь Тифлис, — сказал Сергей Артемьевич, — подробностей я не знал. Очень странная история.

— Да, — подтвердил Натроев. — Я тоже уже слышал об этом. По-моему, весь Тифлис только об этом и говорит. Еще бы, мировая знаменитость и вдруг такой трагический конец. И именно тогда, когда он гостил в Тифлисе.

— Со слов его импресарио мы знаем, что он очень хотел приехать в Тифлис, — начал Ник.

— Еще бы, — пылко воскликнула Ольга Михайловна, — у нас такая восторженная, впечатлительная публика!

— Да, конечно, — продолжал Ник, — но дело и в другом. Он очень хотел посетить Мцхет и Эчмиадзин. Непонятно, просто из любопытства, или поклониться каким-то святыням. Вот из слов Антония Ивановича понятно, что здесь Свети Цховели, хитон Господень… Потом эта история с сотником. Я знал конечно, о Лонгине, это кажется из апокрифического евангелия Никодима, но думал, что сотник был римлянином. Вернее, я не задумывался над этим, хотя и должен был, как каждый культурный человек, не принимать на веру, а поразмыслить над текстами. Ведь я знал, что римляне держали там наемников, а сами не принимали открытого участия в местных событиях. Аполлинарий, что вы скажете?

— Совершенно согласен, — отозвался Аполлинарий. — Кстати, о копье. По-моему, в Армении есть какой-то фантастический монастырь, связанный с ним.

— А вот, к слову, завтра я собираюсь съездить на неделю в Армению, как раз в этот монастырь и в Эчмиадзин, мне нужно поискать там какие-то сведения. Приглашаю вас поехать со мной. Одним вам в Эчмиадзине будет трудно, монахи не склонны беседовать с посторонними людьми, а у меня там есть и друзья, и хорошие знакомые. Да и вы мне там понадобитесь, — сказал Натроев. — Мне нужны молодые и энергичные помощники, я хочу сделать некоторые зарисовки.

— Если мы не стесним и это не затруднит вас…

— Нисколько. Наоборот, вы мне там поможете. Я представлю вас, как своих помощников. Мне нужно будет сделать там копии надписей и зарисовать несколько хачкаров в Гехарде. Кстати, я совсем забыл, ведь Гехард и означает копье. В общем так, завтра мы отправляемся в путь.

— Может, мне захватить с собой фотографический аппарат? — спросил Ник.

— Вы фотографируете? Великолепно! Просто прекрасно! Кажется, в вашем лице я обрел прекрасных помощников!

Поблагодарив хозяев и распрощавшись с Антонием Ивановичем, Ник и Аполлинарий заспешили по домам, чтобы успеть собраться к завтрашнему дню. Поезд на Эривань уходил во второй половине дня, около трех часов, так что времени для сборов хватало.

Глава 9

Проснувшись наутро, Ник увидел, что Лили, которая так любила поспать по утрам, куда-то исчезла. Ник встал и стал заглядывать во все уголки квартиры в поисках Лили. Не успел он забеспокоиться, как она, что-то напевая, появилась в передней и, стоя перед зеркалом, снимала шляпу. Обняв ее, Ник, уткнувшись носом в непокорную шевелюру жены и с наслаждением вдыхая аромат ее волос, еще сонным голосом пробормотал:

— Куда это с утра летала моя маленькая птичка?

— Видишь ли, Ник, — нарочито беззаботно сказала Лили, — я вдруг вспомнила, что папа просил меня наведаться на свой винный завод в Аштараке. Вот я и решила ехать вместе с вами. Я уже дала депешу на завод, чтобы к поезду прислали коляску. И билет заказала на поезд.

Ник опешил. Да, Лили отнюдь не была покорной женой. Но и он не был деспотичным мужем.

— Ну и отлично, душечка! — воскликнул Ник. — Это просто великолепно!

— Да? — спросила недоверчиво Лили. — Ты и вправду рад?

— Конечно, рад! Давай-ка пошлем Петруса к Натроеву, чтобы сообщить, что ты едешь…

— Не надо никуда Петруса посылать, — запротестовала Лили. — Я уже отправила записку Антонию Ивановичу и перебронировала билеты. У нас с тобой свое купе, и у Аполлинария с Антонием Ивановичем свое.

— М-да, — протянул Ник. — но, Лили, вообще стоило же мне заранее сказать!

— А ты бы нашел тысячу причин, и все очень убедительные, чтобы мне не ехать! Ты так хорошо аргументируешь, что я, наверняка, согласилась бы с тобой. Вот я и решила предупредить объяснения.

Ник засмеялся.

— А ведь ты права! Ну, тогда давай собираться. Мне же надо подготовить фотоаппарат, взять достаточное количество тяжеленных стеклянных пластинок, треногу.

В назначенное время к подъезду подкатил фаэтон. Петрус и Ник снесли багаж, и Ник с Лили покатили на вокзал через Воронцовский мост, по Михайловскому проспекту.

На вокзале их уже ждали Натроев и Аполлинарий. Носильщики подхватили багаж и вот все уже расселись в поезде, в своих купе. Свисток, и поезд медленно тронулся в путь. Ему предстояло быть в пути шестнадцать часов.

Останавливаясь подолгу на каждой станции, поезд приближался к турецкой границе. В этой части пути было неспокойно и в поезде появились военные. Выглянув в окно, Ник увидел, что их сопровождает вооруженный конный отряд. Поезд так медленно полз, что всадники нисколько не отставали от него, а иногда даже опережали, видимо разведывая, все ли спокойно впереди. Нику стало немного не по себе из-за того, что с ним была Лили, а дорога все же была небезопасной. Но Лили была так весела и беспечна, что он внутренне успокоился.

Путешествие прошло спокойно и наутро они уже высаживались в Эривани, где Лили ждал нарядный экипаж с управляющим аштаракского винного завода, а остальных вместительная и просторная коляска. Их встречал молодой армянский священник, видимо, близкий знакомый Натроева, с которым они сердечно обнялись.

— Знакомьтесь, это отец Левон из Гехарда, — и Натроев представил Ника и Аполлинария.

Священник, смуглый и темноволосый, с небольшой бородкой, сразу расположил к себе теплым и сердечным приветствием.

— В Гехарде нет гостиниц, — извиняющимся тоном сказал он. — Но мы живем очень свободно, у нас есть дом для гостей. Мы, это я и моя сестра Лиза. Кстати, Лиза только в прошлом году кончила в Тифлисе заведение святой Нины. Антоний Иванович все годы ее учебы покровительствовал ей.

Да, я хочу предупредить вас заранее. У нас вот уже год как живет молодая девушка, ее зовут Мадлен. Она наша дальняя родственница. Ее отец был известный теолог, француз из Прованса, а мать — валлонка, из Бельгии. Постоянно они жили в Париже, где отец Мадлен занимался своими исследованиями. Так вот, они трагически погибли при невыясненных обстоятельствах во время поездки сюда, в Гехард. Коляска свалилась в пропасть в ущельи реки Азат, около развалин Гарни. Это случилось около двух лет тому назад. Мадлен была с ними и она одна осталась жива. Потрясение было так сильно, что она лишилась голоса. Но так как это случилось на нервной почве, есть надежда, что голос восстановится. Мадлен общается с окружающими при помощи записок. Соорудила себе блокнот с карандашом, и носит это на шее на цепочке. Знает французский и армянский.

— Ну, мы все владеем и тем, и другим, — успокоил Левона Натроев, — мы понимаем ваше волнение и постараемся не обеспокоить девушку.

Очень быстро миновав Эривань, где по узким улицам сновали торговцы, гортанными криками предлагавшие фрукты и овощи, высокие горки тонких армянских лепешек и сыр, чай и кофе, встретив на своем пути запыленный караван верблюдов, который заставил их свернуть в тесный проезд и ждать, пока медленно перебирая ногами и задрав гордо головы верблюды проплывут мимо, они выехали из города.

Коляска катила по весьма ухабистой дороге. Вокруг были только плоские скалистые возвышенности, поросшие чахлой травой, а где-то вдалеке белыми пятнами виднелись пасущиеся стада баранов, пестрели ковровые шатры кочевников-курдов. Иногда вдруг вздымались скалы и на дороге были видны остатки недавно прошедшего камнепада. Все вокруг было довольно безжизненно. Скалы становились все выше и мрачнее. И вдруг, за крутым поворотом дороги, неожиданно открылся монастырь, расположенный среди высоких отвесных скал.

Впечатление было ошеломляющим. Устремленной ввысь громадой стоял собор, а вокруг него теснились скалистые стены, покрытые каменной резьбой в виде многочисленных хачкаров, резных крестов, окруженных замысловатым каменным же кружевом. А еще выше, возносясь к ослепительно синему небу, в мощи и безумии творения природы, громоздились каменные колонны, нависали скалы.

— Наш дом немного дальше, минутах в пятнадцати отсюда, — прервал молчание Левон, дав гостям полюбоваться этим необычайным зрелищем, — скоро мы будем уже дома и вы сможете освежиться и отдохнуть с дороги.

Левон был прав. Через некоторое время, еще за парой поворотов дороги, появился зеленый оазис, два небольших домика, сложенных из розового туфа, а вокруг прекрасный сад, полный плодовых деревьев. Коляска остановилась у ворот и тут же из них вышел пожилой человек в фартуке, из огромного кармана которого торчали садовые ножницы.

— Это наш садовник Арташес, он же волшебник и кудесник, сотворивший райские кущи в виде нашего сада, — представил его Левон.

Из глубины сада уже спешила к ним юная девушка, при виде которой Ник и Аполлинарий оторопели. Им навстречу шла нимфа Ботичелли. Она, видимо, тоже только что возилась в саду. Прическа у нее рассыпалась и волосы были небрежно подколоты. Но что это были за волосы! Темное золото волос струилось по плечам и доходило почти до пояса. Чтобы они не падали на глаза, обладательница этого богатства подколола их черепаховым гребнем и прикрепила рядом великолепную чайную розу. Правильные черты лица, нежный румянец, проступавший на щеках так, как это бывает у блондинок, дополняли ботичеллевский облик. Простое холщовое платье с подвернутыми для работы рукавами, садовый фартук и зелень сада подчеркивали ее сходство с нимфой.

— Антоний Иванович! — воскликнула она. — Ой, как я рада вас видеть!

И тут же осеклась, увидев рядом с Натроевым двух незнакомых молодых людей, один из которых, а это был Аполлинарий, не сводил с нее глаз.

— Позволь представить тебе, Лиза, — сказал Левон, — Это наши друзья из Тифлиса, которые приехали работать вместе с Антонием Ивановичем, Николай Александрович и Аполлинарий Шалвович.

— Да, да, конечно, — торопливо сказала она. — Ты ведь предупреждал, что Антоний Иванович приедет не один. Мы подумали и решили поселить наших гостей в «Розовом доме». Арташес и две наши помощницы, Ануш и Варсеник, привели там все в порядок после зимы и даже протопили печь. Вам будет там уютно и комфортно, — сказала Лиза, улыбаясь гостям.

— А почему «Розовый дом»? — спросил Ник у Лизы, откровенно любуясь ее необычайной для Кавказа внешностью.

— Ну, во-первых, он сложен из розового туфа, а во-вторых, Арташес развел там розарий. С ранней весны и до поздней осени вокруг дома цветут розы, — ответила она, нисколько не смущаясь теми знаками внимания, которыми одаривали ее гости. — А потом мы ждем вас в наш «Серебряный дом» к обеду.

С помощью Арташеса багаж был быстро перенесен в «Розовый дом». Приведя себя в порядок, гости направились в хозяйский дом, к обеду. А у Антония Ивановича в руках, как по волшебству, оказался маленький бочонок. Он смущенно сказал:

— Я в Армению без хванчкары не езжу. В отсутствие Лили могу сказать, что хересы и конъяки тут великолепные, но вина не идут ни в какое сравнение с нашими. Армяне очень любят грузинские вина.

В столовой, где все уже было накрыто к обеду, они познакомились с Мадлен, миниатюрной и изящной девушкой, по виду типичной француженкой. Несмотря на свою немоту, она была очень живой и общительной. Тотчас же подсев к Антонию Ивановичу, она положила на стол свой блокнот и письменно стала задавать ему вопросы, на которые он шепотом отвечал.

— Мадлен очень интересуется историей христианства на Кавказе, — извиняющим тоном сказал Левон, — и у них идет давнее обсуждение этой темы.

Все уже садились за стол, когда в комнату вошел огромный, устрашающего вида пес с длинной мохнатой шерстью. Он спокойно, ни на кого не глядя, подошел и улегся у ног Мадлен. Антоний Иванович, продолжая разговор с Мадлен, нагнулся и почесал ему за ухом. Пес довольно заурчал. Ник и Аполлинарий с изумлением смотрели на эту странную сцену. Левон засмеялся.

— Этого громилу Мадлен подарил Антоний Иванович еще щенком. Его мама, кавказская овчарка, живет у него в Тифлисе. А этот бандит по кличке Лупо ни на шаг не отходит от своей хозяйки. Как они объясняются, непостижимо. Но стоит Мадлен внимательно посмотреть на Лупо, и, видимо, дать ему немой приказ, как тот стремглав бросается выполнять его. Ну, давайте обедать, а то Ануш уже нервничает. Она постаралась приготовить сегодня традиционный армянский обед.

Гости воздали должное и супу-кюфте, и жареной форели, и испеченным на тондыре армянским лепешкам, запивая все это добрыми порциями хванчкары. Потом, перейдя в гостиную, обсудили план работ.

— Я полагаю, — сказал Антоний Иванович, — начать завтра с древнего пещерного монастыря. Там есть несколько надписей, которые я хотел бы зарисовать. Это можно будет устроить, Левон?

Тот согласно кивнул головой.

— Хотя нет, — переменил вдруг планы Антоний Иванович, — завтра мы поработаем снаружи, заснимем несколько хачкаров и надписей, пока стоит хорошая погода. Воспользуемся ею, а то вдруг погода испортится. Тогда можно будет и в пещерах поработать.

— У меня есть вопросы, — сказал Ник, думая, что неплохо бы пока разобраться в том, что привлекало так сильно Винкельмана в Армении, — сегодня, пока мы еще не начали работать, может быть вы расскажете нам поподробнее об этих местах и об Эчмиадзине.

— Конечно, конечно, — согласно кивнул Антоний Иванович, — я и Левон с удовольствием расскажем вам историю этих мест. Я полагаю, что это должен сделать Левон, а я буду дополнять. Ну, что, все сидят удобно, пожалуйста, Левон, давайте.

Священник кивнул и начал свой рассказ:

— Ну, вы конечно знаете, что первые христиане устраивали свои церкви в римских катакомбах, подземных штольнях, где добывался камень для строительства. Эта традиция стала очень распространенной на Востоке. Ну, и не только первые церкви устраивались в пещерах, известны целые пещерные комплексы с жилыми помещениями, церквями, даже небольшими водохранилищами.

— Самый яркий пример это пещерный комплекс Вардзия, — сказал Антоний Иванович, — это нечто изумительное, о нем можно рассказывать часами. В Грузии же, неподалеку от Тифлиса, находится еще один такой комплекс, который называется Уплисцихе.

— Так вот, — согласно кивнув, продолжал Левон, — в начале четвертого века, когда Армения приняла христианство, в этих местах, в естественных пещерах, была основана обитель, которая носила название Айриванк, то есть пещерный монастырь. Кроме естественных пещер при расширении обители вырубали в горе и искусственные пещеры. Была тут, также как и в Вардзия, пещера с источником, она называлась Айвазан. Потом на ее месте была устроена пещерная церковь. Было удобно и оберегаться от врагов, и хранить здесь христианские святыни и сокровища храма. Обитель подвергалась нападениям арабских захватчиков, но конечно, все они боялись проходить вглубь пещер и там было относительно безопасно. Уже в Средневековье, во второй половине XIII века монастырь был куплен князьями Прошянами. Их стараниями тогда же были построены пещерная церковь Аствацацин, усыпальница рода Прошянов, усыпальница Папака из рода Прошянов и его супруги Рузукан. В это же время в скалах, окружающих монастырь, были устроены многочисленные пещеры-кельи, где уединялись монахи, в одной из них обитал известный армянский историк XIII века Мхитар Айриванеци.

— Да, монахи часто жили в пещерах неподалеку от монастырей, — подтвердил Антоний Иванович. — Во Мцхета около Джвари есть несколько древних келий. И в замечательном Шио-Мгвимском монастыре вблизи Мцхета, очень древнем, шестого века. Там один из сирийских отцов, Шио, родом из Антиохии, поселился в маленькой пещерке. Много позже, в высокой скале были вырублены кельи, в которых и сейчас живут монахи. Всех пещер там около тысячи.

— Да, да, — сказал Левон. — Это очень хороший пример. В Шио-Мгвимском монастыре в течение долгих лет велось строительство и создавался целый комплекс, лавра. И также здесь, в Гехарде. Так вот, одним из религиозных сокровищ Айриванка стал наконечник, навершие, того евангелического копья, которым сотник ранил Иисуса Христа…

Ник и Аполлоний переглянулись.

— Что-то не так? — заметив это, спросил Левон.

— Нет, нет, пожалуйста, продолжайте, — успокоил его Ник.

— Хроники армянских историков сообщают о прекрасных храмах, бурной жизни монастырей, множестве паломников. Тут получали защиту и пищу путники, дороги которых проходили через ущелье Гарни, расположенное в ущелье реки Азат, где во все времена было неспокойно. Потом храмы опустошались и разрушались во времена нашествий, а вся армянская история только и состоит из непрерывных войн и коротких перерывов между ними. То, что можно видеть сегодня, это уже средневековые постройки, двенадцатый-тринадцатый век. Князья Закар и Иванэ Долгорукие построили где-то в 1177 году часовню святого Григория Просветителя. Она расположена в сотне метров от входа в монастырь. Часть ее вырублена в скале, ее украшают хачкары. В 1215 году был возведен главный храм, Катогике. Ну, и немного позже окончены работы в первой пещерной церкови монастыря, Авазане, высеченной на месте древней пещеры с родником. Туда стекается множество женщин, говорят, что вода этого родника целебна и лечит от бесплодия. Ну, как я уже говорил, монастырь был куплен князьями Прошянами.

Что еще можно сказать так наскоро о храме Гехарда? Здесь удивительно много скульптур, вырезанных из камня. Растения, животные, геометрические символы, маскароны, все это не свойствено армянским храмам..

— А свойственно некоторым католическим храмам Европы…

Левон с некоторым сомнением посмотрел на перебившего его Аполлинария. Лиза, внимательно слушавшая брата, удивленно повернулась к покрасневшему Аполлинарию.

— Совершенно верно, — потвердил Левон. — И вы это видели?

— Да, я видел это в храмах, связанных с крестоносцами, с тамплиерами, в Шотландии.

— Да, да, это же обновлялось все в Средневековье, а вы знаете, что тогда существовало государство Киликийская Армения, тесно связанная с крестоносцами… Но давайте дальше… Особенно удивительны эти скульптуры под куполом храма. Дело в том, что храм построен таким образом, что внизу всегда царит полутьма, а зато сверху льется солнечный свет. Наверху, под барабаном купола, расположены рельефы с изображениями голов животных, птиц, человеческих масок, розеток. Необыкновенное зрелище. В западные приделы второго этажа идут изящные лестницы, ведущие к молельням. К западу от главного храма находится притвор, одну из стен которого заменяет скала. И там строители устроили двухэтажное помещение, изобилующее скульптурными изображениями, подобными же внутренней отделке самого храма.

Ник и Аполлинарий внимательно слушали Левона. Каждый из них вспоминал удивительное «дело о манускрипте», где им пришлось вплотную столкнуться с историей крестовых походов, да еще и выяснить многое о ныне живущих потомках крестоносцев. Особенно это коснулось Ника и Лили, в жилах которых, как оказалась, текла кровь тамплиеров. Сейчас, в рассказе Левона, их больше всего заинтересовали две вещи: сходство скульптурных изображений в соборе Гехарда с тем, что видели Ник и Аполлинарий в часовне Рослин, в Шотландии и то, что они видели в Тифлисе, на фасадах некоторых домов и то, что связывало Мцхет и Гехард, легенда о копье. Они постарались перевести рассказчиков на интересующий их вопрос.

— Вы упомянули о том, что в пещерах Айриванка находилось навершие евангелического копья, — осторожно напомнил рассказчику Ник, стараясь перевести разговор в нужное русло.

— Собственно, слово «гехард» и означает по-армянски копье, — продолжал Левон, — легенда гласит, что Фаддей, один из тринадцати сирийских отцов-подвижников, которые пришли в Грузию и Армению как святые проповедники христианства в середине шестого века, принес сюда, в пещеры Айриванка, одну из реликвий молодой религии, и оставил ее здесь для большей сохранности. Времена были буйные, а восточные страны были тесно связаны между собой. Трудно понять, как эта реликвия оказалась у святого Фаддея, тут все очень запутанно… Потом копье перенесли в Эчмиадзин и поместили там в реликварий, теперь оно является одной из христианских святынь, хранящихся в Армении.

— Спасибо, Левон, — сказал Антоний Иванович, поднимаясь со стула, — спасибо, милые девочки, за прекрасный обед, за ваше радушие и гостеприимство. А нам пора отдыхать и завтра с раннего утра за работу.

Стали прощаться. Левон вышел с гостями, проводить их до «Розового дома». Вечер был тих и прозрачен, над головами мерцали звезды и где-то кричала ночная птица. Под ногами хрустел песок дорожек и мокрые от вечерней влаги ветки деревьев касались их лиц.

Несмотря на вечернюю прохладу, в «Розовом доме» было тепло и уютно, благодаря заранее протопленным печам. Распрощавшись, они разошлись по комнатам. Минут через десять Аполлинарий, сидевший в кресле у окна, любовавшийся звездами и все время возникающим перед его глазами образом златоволосой Лизы, услышал тихое постукивание в дверь. Это постукивание было сигналом Ника. Аполлинарий быстро открыл дверь.

— Еще не легли? — спросил Ник, входя в комнату. — Я полагаю, нам надо поговорить. Давайте-ка я присяду. Так вот, я полагаю, — продолжал он, усевшись поплотнее в кресло, — что из всей полученной информации необходимо выделить главное. Мы, с одной стороны, как будто многое узнали, но ни на йоту не продвинулись в расследовании.

— Да, — задумчиво сказал Аполлинарий, продолжая грезить, — да, да…

Ник искоса взглянул на него. Такое рассеянное состояние вовсе не было свойственно Аполлинарию, всегда подтянутому, рациональному, в любой момент готовому к действию. И тут Ник вспомнил себя в Тифлисе, когда в его жизнь так неожиданно вошла Лили. Он улыбнулся. Ботичеллевская девушка. Все стало понятно.

— Давайте, Аполлинарий, — мягко сказал он, сочувствуя своему другу, — составим цепочку событий. Итак, три убийства в Лондоне. Одно с вашим расследованием. Убийство Винкельмана в Тифлисе. Что их объединяет? Я полагаю, по крайней мере два момента — татуировка на телах жертв. Дальше, покушение в Джвари. Кто должен был быть жертвой, вы или я, неясно. Третья жертва — разбившийся убийца. Татуировки — у двоих красные, у третьего, потенциального убийцы, черная. Красные и черные треугольники. У всех интерес к Кавказу, к Грузии и Армении. Точнее, Мцхета и Эчмиадзин. Дальше снова непонятно. Ритуальный друидический кинжал. Зачем? Простым нельзя нас было убить? Обязательно ритуальным?

Теперь об убийцах. О первом, лондонском, не знаем ничего. Второй, тот, который действовал в опере, возможно, из Латинской Америки или имеет какое-то отношение к экзотическим животным. Но вот третий, мцхетский, уж совсем непонятно, скандинав или немец.

Будем полагать, что в Тифлисе нас будет ждать письмо от вашего Уолтера и это немного прояснит события. И еще эти двадцать любителей армянского хереса. И трое из них умерли.

— М-да, — протянул Аполлинарий. — Кроме того, еще отдельно линия Винкельмана. Дружба с Вагнером, прогулки в Хофбургский дворец, в его музей. Чем же они там вдохновлялись? Что же общее в Вене, Мцхета и Эчмиадзине?

— Пока слишком много загадок. Ну, что ж, посмотрим, что прояснится в ближайшие дни. Ладно, пойду спать, — сказал Ник, вставая с кресла. — Антоний Иванович поднимет нас завтра ни свет, ни заря. Ну, покойной ночи.

И Ник ушел в свою комнату.

Глава 10

День прошел спокойно, все трое работали с раннего утра почти до сумерек и успели почти все, что планировал Антоний Иванович. А на следующий день им предстояло отправиться в Айриванк, в пещерный монастырь.

Аполлинарий привез из Шотландии, из Эберфойла, где он вместе с Уолтером Дью занимался расследованием, связанным с гибелью инженера Чарльза Форда в старых шахтах, две лампы Дэви. Эти безопасные лампы, так необходимые шахтерам, которые всегда были в опасности из-за возможного взрыва метана, были подарены ему в копях. Аполлинарию удалось доказать тогда, что гибель инженера была несчастным случаем и освободить несколько человек из-под подозрения. Теперь он был намерен взять их с собой, что было одобрено Ником.

Несмотря на раннее утро, завтрак вместе с Ануш им подавала и Лиза.

— А нельзя ли мне тоже отправиться с вами? — робко попросила она брата. — Ведь я никогда не бывала в пещерах Айриванка, а такой случай, чтобы можно было бы все осмотреть, еще раз вряд ли представится.

Увидев, как просветлело лицо Аполлинария, услышавшего просьбу Лизы, Ник тут же поддержал девушку. Антоний Иванович тоже был не против и оставшемуся в меньшинстве брату, который как все братья и мужья предпочитал, чтобы его сестра оставалась дома в безопасности, пришлось, скрепя сердце, согласиться.

— А кто же останется тогда дома? — спросил он. — Мало ли какие возникнут обстоятельства.

— Дома будут Мадлен с Лупо, Ануш и Варсеник, Арташес, наконец, полон дом народа, Левон!

— Ну, хорошо, собирайся, да только поскорее! — согласился Левон.

Через полчаса, нагруженные заплечными мешками, члены маленькой экспедиции отправились в путь.

Не теряя времени они прошли через подземную церковь Аствацацин и поднявшись по наружной лестнице к западу от притвора, а затем пройдя узкий коридор, вырубленный в скале, очутились во втором ярусе подземелья. Это было просторное помещение с четырьмя колоннами посередине. Каменные арки шли от одной колонны к другой. Все помещение было погружено во тьму и только рассеянный солнечный свет, скупо льющийся из отверстия в куполе, немного разрежал тьму и не давал ей становиться кромешной. Стены были сплошь покрыты каменной резьбой.

— Мы пройдем дальше, тут есть узкий проход и после него можно попасть в систему потайных пещер, — объяснил Левон. — Там такие проходы и коридоры, что незнакомый с их расположением человек обязательно заблудится. Но на стенах вырублены знаки с помощью которых тот, кто их знает, может ориентироваться в подземельи. А я их знаю, — улыбнулся он.

Экспедиция медленно продвигалась по пещерам, переходя из одной в другую. Высоко подняв лампу над головой, Левон показывал древние надписи на стенах пещер, замысловатые рельефы, необъяснимые иероглифы. Время летело незаметно. В середине дня Лиза спохватилась, что мужчины, наверное, проголодались. Все запротестовали, но она была непреклонна и устроила в одной из пещер маленький пикник при свете лампы. Потом она тщательно сложила остатки лепешек в корзинку, в которой принесла еду и объяснила, что не хочет разводить здесь мышей.

Левон указал на одну из неглубоких пещерок.

— Это та пещера, — объяснил он, — в которой хранилось копье. Я слышал рассказы старых монахов, что в этих пещерах у людей бывают галлюцинации. Они объясняли это влиянием копья, а с тех пор, как копье перенесено в Эчмиадзин тем, что его дух остался здесь.

— Интересно, — отозвался Антоний Иванович, — вообще-то говоря, я склонен прислушиваться к старым легендам. Очень часто в их основе лежит рациональное зерно.

От того, что в пещерах не было дневного света, никто и не заметил, что день уже кончается.

— Пора, пора в обратную дорогу! — воскликнул Антоний Иванович. — Не ночевать же здесь!

Очень довольные проведенным днем, они отправились в обратный путь. Впереди шел Левон, освещая дорогу лампой, которая уже начала гаснуть, за ним Ник и Антоний Иванович, погруженные в беседу и последними были Лиза с Аполлинарием, который усиленно помогал девушке, поддерживая ее за руку.

Вдруг Левон неожиданно остановился.

— Что случилось? — спросил Ник, насторожившись.

— По времени мы должны были уже подойти к выходу из пещер, но я не нахожу его, — с недоумением сказал Левон.

— Мы не могли заблудиться?

— Не должны были, я же здесь постоянно бываю. Сейчас я проверю по знакам на стене.

Прошло несколько минут напряженной тишины. Было слышно как движется Левон вдоль стены.

— Знаки показывают, что мы у выхода. Я перестаю что-нибудь понимать. — раздалось в темноте.

— Так, — сказал Ник, — мне кажется, что мы попали в ловушку. Давайте будем держаться ближе друг к другу. Подумаем, что надо сделать. Если кто-то заложил проход камнями, то мы можем их расшатать. Но, к сожалению, у нас для этого ничего нет. Левон, есть другой выход из пещер?

— Нет, это я точно знаю.

— Ну, что ж, тогда, значит, можно не опасаться нападения. Лампы у нас потушены, будем и дальше их экономить.

— Если мы не вернемся до утра, то нас начнут искать, — не очень уверенно сказал Антоний Иванович.

— Конечно, я в этом уверен, — откликнулся Левон. — Мадлен очень сообразительная, она поднимет всех на ноги. И она знает, куда мы отправились.

— Надеюсь, с ней ничего не произойдет, — тихо сказал Ник Аполлинарию. — Ну, будем рассчитывать на положительный исход.

Все стали располагаться на ночлег. Левон и Аполлинарий уселись около Лизы, оберегая ее с двух сторон. Ник и Антоний Иванович пристроились тут же. Непроглядная темнота и звенящая тишина наполняли подземелье. Ник немного задремал.

Вдруг он вздрогнул во сне. Из темноты пещеры навстречу ему шел человек, одетый в длинные одежды, со странной четырехугольной шапочкой на голове. Кряхтя и потирая колено он стал усаживаться на землю около Ника.

— Ревматизм, — покачав головой, сказал странный человек. — Годы, годы не щадят.

Он огляделся по сторонам.

— Ну, в этих местах я бывал. Когда мой король Энрике послал меня к Тимурленгу, мне пришлось проезжать по этим землям. Много для себя чудного я увидел, а потом описал в своих дневниках. Был и у подножия горы Ноева ковчега. Гора это очень высокая, а на вершине ее лежит снег. Склоны безлесные и на них много построек и руин. А у подошвы этой горы добывают красную краску, которой окрашивают шелк. А в один из дней лета в час вечерний мы подошли к замку, называемому Маку. Этот замок принадлежал одному христианину-католику по имени Нур-ад-Дин, и все его обитатели тоже были католики, хотя по происхождению они армяне и язык у них армянский. Да… А вот в Горгании мне понравилось, красивая страна и люди хорошего телосложения и красивой наружности, а вера их подобна греческой, а язык особый. В этой Горгании нам показали замок на высокой скале, называемый Тортум. Этот замок захватил сеньор Тимурбек и обложил его данью. И много народу вокруг него в битве полегло… Да… Такие это места… Что? Ты спрашиваешь, почему я брожу по этому подземелью? Воспоминания мучают. Да, а было то в Константинополе… Ты помнишь? Нет? Вот послушай. Когда мы были в Константинополе, то много чудес посмотрели в этом прекрасном городе. Но запомнил я на всю жизнь то, что приводит меня сюда, в это подземелье.

В один из дней после того, как наша каррака приплыла в Константинополь, мы отправились смотреть святыни, хранившиеся в церкви святого Иоанна, которые ранее нам не были показаны из-за отсутствия ключей. Когда мы прибыли в церковь, монахи облачились, зажгли множество факелов и свечей, взяли ключи и с песнопением поднялись в некое подобие башни, где хранились святыни. С ними был один кавалер императора, а монахи несли шкатулку красного дерева. Монахи шли, неся шкатулку, и пели свои горестные песнопения, с зажженными факелами и со множеством кадильниц, несомых впереди, и поставили ее в самой церкви на высокий стол, покрытый шелковой тканью. Эта шкатулка была запечатана двумя печатями белого воска, рядом с двумя серебряными застежками, и закрыта на два замочка. Монахи открыли ее и достали два больших серебряных позолоченных блюда, предназначавшихся для того, чтобы на них выкладывать святыни. Монахи взяли из шкатулки небольшой мешочек из белого димита, это так у них называлась кисея, запечатанный восковой печатью, развязали его и достали оттуда маленький круглый золотой ларец, внутри его был тот хлеб, который в четверг на тайной вечере Господь наш Иисус Христос дал Иуде в знак того, что он предаст его, и последний не смог его съесть. Он был завернут в красный тонкий сендаль, то есть креп, и запечатан двумя печатями красного воска. И был тот хлеб размером в три пальца. Кроме того, из мешка вынули другой золотой ларец, меньше первого. Внутри его была вделана коробочка, которую нельзя вынуть; она была из хрусталя, и в ней находилась кровь нашего господа Иисуса Христа, которая потекла из бока его, когда Лонгин ранил его копьем….Далее из этой шкатулки вынули другую, серебряную с позолотой, четырехугольную, длиною в две с половиной пяди. Она запечатана шестью печатями, положенными у шести пар круглых серебряных застежек, у нее имелся замочек и рядом висел серебряный ключик. Открыли и этот ларец и вынули отттуда дощечку, покрытую золотом, и лежало в ней железо от копья, которым Лонгин поразил Господа нашего Иисуса Христа, и было оно тонко и остро как шип или стрела, а в месте, где насаживалось на древко, продырявлено; длина его возможно, одна пядь и два дюйма. На конце острия виднелась кровь, такая свежая, как будто только что случилось то, что сделали с Иисусом Христом. И это железо было шириной около двух дюймов и вделано в эту позолоченную дощечку; железо не блестело, а было тускло.

И так в мое сердце врезалось это, что я часто хожу туда, в те места, которые с этим связаны — и в Иерусалим, и в Армению, и в Горганию. А теперь прощай, пора мне. Не бойся, вы все не останетесь тут, в подземельи, спасетесь, я помогу. А ты не узнаешь меня, не так ли? Ха, ха! А я Клавихо, Руи Гонсалес де Клавихо, камергер короля Кастилии и Леона, Энрике, или Генриха Третьего, как его зовут в Европе. Ты забыл меня? А ведь сколько бессонных ночей мы провели с тобой в разговорах… Ах, старость, старость… Что ты делаешь с человеческой памятью… Я погребен в 1412 году в капелле монастыря святого Франциска в Мадриде. Если ты снова будешь в Мадриде, приходи, меня очень легко найти. А теперь прощай, мне еще кое-куда поспеть надо.

И с покряхтыванием и стонами он исчез, как бы растворился в темноте.

Ник тряхнул головой.

— Ник, Ник, — тихо звал его Аполлинарий, — вы разговаривали во сне, вы в порядке?

— Да, все нормально, Аполлинарий! А как все остальные?

— Все как-то удивительно спокойны. Видимо, само место этому способствует.

Всю остальную ночь Ник бодрствовал, только время от времени закрывая на несколько минут глаза. Все же к утру он заснул и проснулся от отдаленного собачьего лая.

— Это Лупо, — убежденно сказал Антоний Иванович, — я узнаю его. Нас уже спасают.

И вправду, начали раздаваться удары кирки или лома, сопровождаемые собачьим лаем. Вскоре в темноте появился тоненький лучик света — те, кто работал снаружи, освещал фонарями место работы. Как только проем расширился, в нем показалась собачья морда, а затем и весь Лупо протиснулся в подземелье и, бросившись к Антонию Ивановичу, стал лизать его лицо.

— Как вы там, живы? — раздался звонкий голос. — Ник, где ты?

— Лили? — удивился Ник, — ты откуда?

Незнакомый, чуть хрипловатый женский голос произнес:

— Лиза, Левон, с вами все в порядке?

— Господи, — воскликнула Лиза, — кто это?

Тут рабочие расширили дыру так, что в нее смогли почти одновременно пролезть две женские головки. Было темновато, но все равно было ясно, что одна из них принадлежала Лили, а вторая Мадлен.

— Ничего не видно, — прокричала Лили, — отойдите подальше, чтобы вас не зашибло случайно камнем. Сейчас расширят дыру и вы сможете выйти.

И головки исчезли.

Через полчаса дыра уже увеличилась так, что согнувшись, можно было вылезти через нее.

Через несколько минут узники подземелья уже вылезли из пещер, где провели ночь в заточении и обнимались со своими спасителями, Лили, Мадлен, Арташесом, монахами.

— Как ты тут очутилась? — тихо спросил Ник, обнимая Лили и касаясь губами ее кудряшек.

— Меня позвали, — так же тихо ответила Лили, прижимаясь к Нику. — Это было удивительно. И случилось накануне вечером. Я задремала в кресле. И проснулась от того, что кто-то кряхтел рядом со мной. Открыв глаза я увидела очень приятного пожилого господина, правда, странно одетого, собственно говоря, синьора, как я узнала после того, как он представился…

— Ну да, камергера короля Энрике, сеньора Руи Гонсалеса де Клавихо.

— А ты откуда знаешь? — изумилась Лили.

— Рассказывай, рассказывай, потом скажу.

— Так вот, этот сеньор представился твоим другом…

— Очень интересно.

— Он сказал что вы вместе путешествовали в молодости..

— Ну, я еще не так стар…

— Ник, ты не даешь мне рассказывать, — запротестовала Лили.

— Хорошо, хорошо, продолжай.

— Так вот. Он стал внимательно разглядывать меня. Мне стало смешно. Он покачал головой и сказал: «У Хуана всегда был отменный вкус».

— У Хуана? — удивился Ник. — Какой еще Хуан?

— Который был другом моего гостя, — пояснила Лили, — ну, в прошлом, в Мадриде, в пятнадцатом веке. Может быть, им был как раз ты. Ну ладно, потом доскажу. Нас уже ждут.

Кроме радости спасения всех ожидало еще и другое. Оказалось, что к Мадлен, после перенесенного испуга, когда выяснилась, что все пропали и спасение узников подземелья зависит только от нее, вернулся голос.

— Мадлен, скажи что-нибудь, спой, — все время требовала от нее Лиза.

И Мадлен, совершенно обалдевшая от нечаянно вновь обретенного голоса, послушно выполняла все просьбы Лизы. Лупо прыгал вокруг нее, потом возвращался к Антонию Ивановичу и было смешно смотреть, как этот огромный пес резвится, как щенок. В свою очередь Мадлен, которой пришлось пережить такие тягостные часы, не отпускала от себя Лили и крепко держала ее за руку.

Наконец, Антоний Иванович потребовал, чтобы все отправилась домой. Лиза обняла Мадлен и они пошли вперед. Лили, которую Мадлен, наконец, отпустила, шла, крепко держа Ника за руку, за ними следовали все остальные.

— Лили, объясни, наконец, как ты здесь оказалась? — снова спросил Ник.

— Все очень просто, — пояснила Лили, — твой средневековый друг…

Ник хмыкнул.

— Да, да. Не перечь. Он так представился. И сказал, что мой обожаемый супруг таится в темнице, заключенный туда злым мавром. И чтобы я немедля отправлялась в дорогу. Ну, я разбудила управляющего, потребовала коляску и поехала в Гехард. Разузнала, где имение Левона и увидела растерянных Мадлен, двух плачущих служанок и садовника. Садовник сказал, что вы отправились в пещеры Айриванка. Пещеры, это стало быть та темница, о которой мне сказал твой португальский друг из прошлого.

Я обратилась с вопросом к Мадлен и она мне ответила. В этот момент я увидела, что оторопевшие служанки вдруг прекратили причитать и уставились на Мадлен. В следующий момент с криками «Аствац! Аствац!» они бросились ко мне и стали меня целовать, потом переключились на Мадлен. Ну, мне объяснили, что Мадлен не говорила, что уже два года, как она лишилась дара речи, после того, как вместе с родителями отправилась в Гарни и там как-то странно их коляска рухнула в пропасть. Родители погибли, а она счастливо осталась жива, но после перенесенного потрясения не могла говорить. Потом мы собрали, кого смогли, и отправились к пещерам. Там мы уже обнаружили завал. Один из монахов сказал, что вывалился замковый камень на входе и вызвал обрушение, и что это иногда случается. А дальше ты все знаешь.

— Послушай, а как насчет злого мавра?

— Вот не знаю. Если это случайное обрушение, тогда твой друг ошибся или это была аллегория. Но может быть, он вернется и объяснит свои слова? — пошутила Лили.

— Ладно. Посмотрим, что дальше будет. Надо быть осторожными. И порасспросить теперь Мадлен насчет этой поездки в Гарни.

— Будь осторожен. Давай, лучше я наведу разговор при случае на эту поездку. Не дай Бог, она снова онемеет.

Тем временем они уже дошли до имения Левона и Лизы. Небольшого отдыха хватило и как-то не договариваясь все собрались в гостиной «Серебряного дома» и начали вспоминать все происшедшее с ними накануне.

— А собственно, что же это такое — Гарни? — невинно спросила Лили Антония Ивановича.

— О, это замечательное место. Представьте себе ущелье, внизу вьется лентой река, а на краю пропасти храм, вернее, когда-то был храм, а сейчас живописные руины. Храм Гарни посвящен языческому богу Митре, построен был рабами-греками, оставившими на камнях надпись — жалобу на то, что им не заплатили за работу. Собственно, историей храма и дохристианскими памятниками Кавказа занимался отец Мадлен. Он подолгу бывал в Тифлисе, ездил во Мцхета, в Армази. А до этого посещал Стоунхендж, интересовался друидами и их обрядами… Во Мцхета мы с ним долго говорили о языческих богах Иверии — Армазе, Задене, Гаци, Гайоме.

Ведь грузинская мифология несет на себе следы явного влияния индийской священной книги Ригведы, что является следствием торговых сношений Грузии с Индией. Путь на Запад шел через Грузию. Товары из Индии в одну неделю доходили по реке Инду до Бактрии, отсюда шли по Икаре и Куре до Сурама. Далее сухим путем до Шорапани и, наконец, по Риону до Черного моря. Плиний утверждает, что Рим ежегодно отсылал сто миллионов сестерций за свои товары, шедшие через Шорапан, в этот город. А еще раньше сюда проникли буддисты. Во времена ассирийского и вавилонского владычества грузины поклонялись божествам халдейско-вавилонским. Под властью персов перенимали учение Зороастра. То же самое происходило и в Армении.

К сожалению, рукопись, в которой он собрал все сведения об этом интересном периоде на Кавказе, пропала.

— Пропала? А при каких обстоятельствах? — спросил Ник.

Антоний Иванович тяжело вздохнул.

— Когда с семьей Мадлен случилось несчастье, рукопись была при ее отце. После Гарни он должен был ехать в Эчмиадзин и встретиться там с Джеймсом Фрезером, известным английским религиоведом и этнологом. Уже оконченную рукопись он должен был передать Фрезеру, с лондонским издателем была об этом договоренность. Но после случившейся трагедии вначале всем было не до рукописи, а когда спохватились, оказалось, что рукопись исчезла. Ее долго искали, потом, когда Мадлен немного пришла в себя, она вспомнила, что перед самым отъездом ее отец положил рукопись в непромокаемый пакет, а потом в кожаный саквояж и взял с собой. Ни саквояжа, а это была приметная вещь, ни рукописи. Искали тщательно на дне ущелья, обыскали каждый клочок земли — ничего.

— Очень странная история, — задумчиво сказал Ник. — А почему Фрезер так заинтересовался этими исследованиями?

— Папа ездил в Англию, — тихо и как-то неуверенно прислушиваясь к своему вновь обретенному голосу, сказала Мадлен, — там он познакомился с Фрезером, они вместе ездили в Стоунхендж. Но об этом я больше ничего не знаю.

— Фрезер собирается и во Мцхет, — пояснил Антоний Иванович. — Мы с ним должны будем совершить несколько экскурсий по древним языческим местам. Но вот относительно Стоунхенджа я ничего не могу сказать.

— Я был там, — вступил в разговор до сих пор молчавший Аполлинарий. — Пешком я исходил пол-Англии и должен сказать, что Стоунхендж произвел на меня неизгладимое впечатление. Представьте себе изумрудную зелень травы, сверкающую от росы, и громады голубовато-серых камней, мегалитов, составляющих определенную последовательность. Кто мог создать это? Полагают, что это древнее сооружение является не только солнечным и лунным календарем, но и представляет собой точную модель солнечной системы в поперечном разрезе. Согласно этой модели, солнечная система состоит не из девяти, а из двенадцати планет, две из которых находятся за орбитой Плутона, а еще одна — между орбитой Марса и Юпитера, где сейчас располагается пояс астероидов.

В старой Англии очень популярно было описание Стоунхенджа, сделанное Гальфридом Монмутским, известным историком начала двенадцатого века, по происхождению, вероятно, бретонца, чьи предки поколением-двумя ранее пришли в Британию с норманнами. Он был архидьяконом в Монмуте, откуда и его прозвище. Он приписывал строительство Стоунхенджа волшебнику Мерлину, который выполнял приказ дяди короля Артура, Аврелия Амброзия. Англичане получили то, что хотели — приключения доблестных рыцарей, волшебство, подвиги и все об их славном прошлом.

Дальше еще занятнее. К XVII веку исследователям понадобились новые аргументы в поддержку теорий Гальфрида Монмутского помимо утверждений, что он пользовался «одной очень древней книгой на бриттском языке». Первые раскопки в Стоунхенджа проводились по указанию короля Якова I, посетившего его в 1620 году. Герцог Бэкингемский предложил владельцу земли Роберту Ньюдайку крупную сумму за Стоунхендж, но столкнулся с отказом. Однако Бэкингем получил разрешение выкопать яму в центре. Никаких сведений о результате работ не сохранилось, и родоначальник систематических исследований Стоунхенджа Джон Обри, расспрашивавший местных жителей в 1666 году, выяснил, что они помнят лишь о находке «оленьих и коровьих рогов, а также древесного угля». Тем досаднее выглядели намеки на более важные открытия: «Что-то нашли, но миссис Мэри Тротмэн (одна из опрошенных) забыла, что именно». По мнению Обри, Стоунхендж был создан друидами, известными по описанию из римских источников. Но, к сожалению, до сих пор тайна Стоунхенджа не раскрыта и мы можем присоединиться только к восклицанию: «Как возвышенно! Как чудесно! Как непонятно!»

Лиза, напряженно слушавшая Аполлинария, захлопала в ладоши:

— Замечательно интересно!

Аполлинарий поклонился своей восторженной слушательнице.

Мадлен, тоже внимательно слушавшая Аполлинария, вдруг вскочила.

— Я вспомнила, господи, как я могла это забыть, вот сейчас рассказ Аполлинария Шалвовича так на меня подействовал, что я вспомнила сразу! Ведь у меня есть папина записная книжка, которую он вел, будучи в Англии! Мы с Лупо сейчас ее принесем!

И она вихрем выбежала из гостиной, а Лупо помчался вслед за ней. Мадлен тут же вернулась, держа в руках объемистую записную книжку для полевых записей, переплетеную в кожу, с металлической застежкой.

— Папа заказывал всегда несколько таких книжек сразу, дома остались запасные, незаполненные. А эта была у него с собой, он работал с ней и оставил случайно у меня в комнате, он мне хотел прочесть из нее какие-то записи. Папа сказал, что они обнаружили в Стоунхендже что-то новое. Вот, сейчас я найду.

И Мадлен принялась торопливо листать записную книжку.

— Вот! — воскликнула она. — Я нашла! У папы не очень разборчивый почерк, я прочту вслух: «Я рассматривал на одном из мегалитов надпись, датируемую XVII веком, когда заметил на камне слабые очертания вырезанного кинжала. При более тщательном рассмотрении резное изображение показалось мне похожим не на доисторический британский кинжал, а на орудие микенской цивилизации древнего Средиземноморья; похожие кинжалы датировались археологами примерно XV веком до н. э.». Дальше почему-то вырван лист. А потом вот тут сразу же сказано: «Из Юлия Цезаря. Друиды принимают деятельное участие в делах богопочитания, наблюдают за правильностью жертвоприношений, истолковывают все вопросы, относящиеся к религии, к ним поступает много молодежи для обучения наукам и вообще они пользуются у галлов большим почетом. Во главе всех друидов стоит один, который пользуется среди них величайшим авторитетом. По его смерти ему наследует самый достойный, а если таковых несколько, то друиды решают дело голосованием, а иногда спор о первенстве разрешается даже оружием. Друиды обыкновенно не принимают участия в войне и не платят податей наравне с другими, они вообще свободны от военной службы и от всех других повинностей. Больше всего стараются друиды укрепить убеждение в бессмертии души: душа, по их учению, переходит по смерти одного тела в другое; они думают, что эта вера устраняет страх смерти и тем возбуждает храбрость. Кроме того, они много говорят своим молодым ученикам о светилах и их движении, о величине мира и земли, о природе и о могуществе и власти бессмертных богов».

А вот дальше. Плиний Старший: «Для друидов, ибо именно так называют галлы своих жрецов, нет ничего более священного, чем омела и то дерево, на котором она произрастает, иными словами, дуб. Почтение их к этому дереву доходит до того, что святилища свои они устраивают не иначе, как в дубовых рощах, а во время магических ритуалов имеют обыкновение держать в руке ветку этого дерева. От имени дуба образуют они и имена своих жрецов. Они полагают, что все, что произрастает на этом дереве, ниспослано с неба и что это знак благоволения к дубу высшего божества. Подобные находки довольно редки, но когда случается заметить что-либо подобное, они с радостью отмечают эти растения и затем торжественно срезают побеги. Происходит это обычно на шестой день луны, потому что полагают, что именно луна управляет месяцами и движением времени вообще, имея свой особый цикл, длящийся тридцать лет. Шестой день они находят самым благоприятным для религиозной церемонии, так как именно в этот день луна уже достаточно набрала свою силу, но еще не достигла своего пути. На этих священных деревьях жрецы приносили страшные жертвоприношения. Несчастного подвешивали на дерево, а затем медленно сжигали. Других жрецы топили в специальных котлах или зарывали живыми в землю, сажали на кол. Но перед этим они подвергали жертвы страшным пыткам.»

Даже жестокие и «железные», как их называли, римляне были поражены жестокостью друидов. Но не менее поразила римлян и огромная власть жрецов, Подкреплялась она четкой организацией и теми способностями, которыми они обладали. Главными из них были гипноз, хилерство, оккультизм и ясновидение. До нас дошли исторические свидетельства, иллюстрирующие эти способности, которыми обладали высшие круги друидского клана. Интересно также и то, что обстоятельства, предшествующие и сопровождающие изречение предсказаний, имеют удивительное сходство с шаманами, сатанинскими культами. Разбросанные на огромных территориях, жрецы узнавали друг друга при помощи тайных знаков. Ими было разработано большое число инструкций по вызыванию духов, исцелениям, при чем они ничего не записывали, но заучивали напамять сотни тысяч слов. Все это очень похоже на организации иезуитов, рыцарских орденов Средневековья тамплиеров, госпитальеров. Многие из них использовали опыт друидов. «Ну, вот и все, больше ничего здесь не записано, — и Мадлен обвела взглядом своих слушателей.

Ник и Аполлинарий молчали. Им надо было обсудить все услышанное без свидетелей. А Антоний Иванович уже торопил их предложением ехать завтра в Эчмиадзин, на праздник освящения миро.

Глава 11

Когда все уже разошлись и Ник удостоверился, что Лили крепко уснула, он отправился к Аполлинарию. Оба сыщика почувствовали, что после сегодняшнего дня, кажется, они, что называется, взяли след.

— Давайте, Аполлинарий, я представлю события, как я их понимаю, а потом мы сделаем анализ, — предложил Ник. — Но сегодня у нас опять мало времени, завтра с утра мы уезжаем в Эчмиадзин, а потом возвращаемся в Тифлис. Надо успеть максимально все сделать здесь. Так вот. Гибель родителей Мадлен это, безусловно, убийство. И убийство не простое, не ради грабежа. Во-первых, надо было устранить известного историка религии, во-вторых, получить его рукопись. Теперь подумаем, кто мог быть незамеченным в Гарни, бродящим среди руин так, что его не приметили. Тот, кого не замечают. Значит, это скорее всего мог быть пастух, который пас небольшое, в несколько голов, стадо баранов. Таких, как мы видели, здесь много. Смуглый, не отличимый от местных. А стало быть и неприметный. Может это и смешно, но в том видении, которое было у меня в пещерах, а потом, как оказалось, и у Лили, а Лили склонна к таким вещам, у нее это от бога, тоже речь шла о «злом мавре», то есть смуглом человеке. Он мог каким-то образом испугать лошадь, впряженную в коляску. Мадлен не упоминала о кучере, значит, коляской управлял ее отец. Можно, незаметно, конечно, подобраться к лошади, когда седоки вышли. И подсунуть ей что-то например, колючку. Пока лошадь стояла, ее это не беспокоило, а когда ее стали погонять, она взвилась от боли и сбросила седоков в пропасть. Дальше. В обрушение замкового камня в пещерах вот просто так, я не верю. Скорее всего, это было подстроено. Но понятно же, что нас стали бы сразу искать. Значит, или нас каким-то образом хотели уничтожить в пещерах, но не успели, или же это был акт устрашения. Возможно, этот человек здесь. Вы заметили, как носят армянские монахи свои таги, капюшоны-клобуки? Низко надвинув на лицо так, что и не разглядишь, кто это. Возможно даже, что этот человек был среди тех, кто расчищал завал. Хотя вряд ли, там были уже те, кто друг друга знал, да и работали они, откинув капюшоны.

Вывод один, кто-то следует за нами по пятам. Что скажете, Аполлинарий?

— С вашими доводами я согласен, Ник, — задумчиво сказал Аполлинарий, — я думаю вот о чем. В записках теолога вы обратили внимание на тот момент, когда был обнаружен в Стоунхендже рисунок кинжала на мегалите? И следующая страница записной книжки оказалась вырванной. Все это писалось в Англии, значит, кто-то там добрался до записной книжки, и рискуя вызвать подозрения, все же удалил страницу, связанную с какими-то рассуждениями о кинжале. Дальше, непосредственно после этого описания кинжала идут цитаты из Юлия Цезаря и Плиния Старшего, оба римляне, а стало быть завоеватели и разрушители традиционной культуры местного населения. Оба пишут о друидах. Дальше. Я не помню целиком те стихотворения, которые мы нашли в бюваре у баронета, но там точно есть упоминание об омеле, причем со всем магическим процессом ее употребления, то есть добыта должна быть с помощью стрелы, завернута в лен, отбеленный на морозе в шестой день новолуния и так далее. Потом скала, на ней огромные валуны — есть сходство со Стоунхенджем. Как это было принято у друидов, храм под открытым небом, ближе к небу, к космосу! И зачем этот друид, о котором говорится в стихотворении, а это несомненно друид, отправляется в такое прямо скажем, утомительное путешествие? Чтобы увидеть звездопад, связанный с созвездием Льва! Тут вот и астрономия! И Стоунхендж связан с астрономическими символами! Значит, баронет был не чужд друидизму.

— Да, но почему тогда его убили? — покусывая губу, продолжил рассуждения Ник. — Кто-то, кто не хочет, чтобы другие занимались тем, что они считают своей прерогативой? Просто из любви к историческим знакам? Вряд ли. Безусловно, след друидов есть. Но дальше, дальше? Почему покушались на вас, Аполлинарий, да еще с ритуальным друидическим кинжалом? Еще не зная, на что мы вышли, мы уже стали предметом охоты тех, кто боится, что мы доберемся до истины. А там что-то такое, из-за чего убивают и убивают. Кинжал, кинжал… А что, Аполлинарий, если татуировка в виде треугольника связана как-то с друидическим кинжалом?

— Весьма вероятно, мне такая мысль тоже приходила в голову. Однако смущает то, что форма треугольника другая, не напоминает клинок кинжала. Ведь тот длинный и узкий. Но, как рабочая гипотеза, вполне подходит.

— Ну что ж, — сказал Ник, поднимаясь из кресла, — по моему, какой-то сдвиг есть. Спокойной ночи, Аполлинарий.

Утром выяснилось, что в Эчмиадзин отправляется та же группа, что была в пещерах Гехарда. Лиза уговорила брата и он, скрепя сердце, взял ее и в эту поездку.

В Эчмиадзин они отправились на двух колясках, в одной Левон и Лиза, а в другой, побольше, Антоний Иванович, Ник с Лили и Аполлинарий и весь их багаж. Эчмиадзин был неподалеку от Эривани и оттуда тифлисцы поездом должны были вернуться домой.

По дороге Аполлинарий сказал Нику, что надо бы заехать в Аштарак, на конъячный завод.

— Не надо, — сказала Лили, — завтра управляющий со всеми бумагами будет в Тифлисе и там вы сможете подробно с ними ознакомиться. Я велела ему, сославшись на распоряжение папы, отправляться в Тифлис для ревизии.

— А мы будем в качестве ревизоров? — насмешливо спросил Ник.

— Обязательно. — твердо ответила Лили. — Сейчас вы должны были бы или потратить массу времени, или сделать такую ревизию спешно. А в Тифлисе у вас будет достаточно времени. Да и управляющий всегда рвется в Тифлис, он любит развлечения, кафе-шантаны. В общем, все к обоюдному удовольствию.

Ник торжественно склонил голову и поцеловал ручку своей мудрой жены.

Тем временем они уже подъезжали к Эчмиадзину. Ник обратил внимание, что туда же направляются толпы людей со всех сторон, кто пеший, кто на повозках целыми семьями, кто в колясках.

— Что, сегодня праздник в Эчмиадзине? — догадался Ник.

— Да, да. — ответил Левон. — Сегодня там освящают миро. Эта церемония проводится один раз в семь лет при большом стечении народа, очень торжественно. В миро, которое варят из особого оливкового масла с добавление сорока разных трав из разных стран света, добавляют всегда то, что остается после прошлого раза. И так делается для того, чтобы сохранить мельчайшую частичку того миро, того священного елея, который был освящен самим Иисусом Христом и привезен в Армению апостолами. Храм находится на том месте, где когда-то был древнее языческое святилище. По преданию, это место для заложения христианского храма Григору-Просветителю указал с неба сам Христос.

— Но как мы проедем к храму, — сказал, недоумевая, Ник. — Уже невозможно проехать из-за толпы. Придется оставить коляски и пойти пешком.

— Да, так и сделаем, — ответил Левон, — я проведу вас поближе, чтобы вы смогли увидеть церемонию освящения получше.

— Давай-те сделаем так, — подал голос Аполлинарий. — Ник пусть идет с Антонием Ивановичем и Левоном, а я останусь здесь с дамами и колясками. Боюсь, что там будет давка.

Ник все понял и поддержал Аполлинария, сделав при этом большие глаза Лили, которая уже открыла рот, чтобы запротестовать. Лили все сразу поняла, и закивала в знак согласия.

Левон повел Антония Ивановича и Ника через какие-то внутренние помещения и коридоры и вывел к узкой двери около алтаря. Конечно, весь обряд оттуда невозможно было увидеть, но и этого было достаточно. Было жарко от множества зажженных восковых свечей, голова чуть-чуть кружилась от запаха ладана и еще каких-то необычайных ароматов. Это был, как сообразил Ник, запах миро, которое вот-вот должно было быть освящено каталикосом.

Левон шепотом давал пояснения.

— Сейчас каталикос погружает в миро длань Григора-Просветителя. А сейчас он взял в руки другую священную реликвию — навершие копья сотника Лонгина…

И в этот миг как будто молния ударила в Ника, в глазах у него потемнело и ему пришлось ухватиться за плечо Левона.

«Вот оно! Все сходится! Поэтому и Эчмиадзин, и Мцхет! Господи, как я не догадался раньше! И ведь то видение в Гехарде! Навершие копья! Копье святого Лонгина!»

— Вам нехорошо, Ник? — спросил шепотом Антоний Иванович, увидев, как на лбу у Ника выступили крупные капли пота.

— Нет, нет, не беспокойтесь, все в порядке.

В это время Ник прокручивал в голове все события, начиная с лондонского убийства.

«Татуировки скорее всего представляют собой изображение копья. Значит, должен существовать не то орден, не то тайное общество, связанные с копьем. Но возможны не одно, а два — ведь наколки-то были двух цветов, красные, как в Лондоне, и черное, как у убийцы из Мцхета. Надо будет спросить осторожно у Антония Ивановича, что он знает о копье, кроме того, что связано с Мцхета. Как это я не вспомнил, почему? Да какой же я дурень! Хофбургский дворец! Ведь там тоже хранится копье, но то копье Святого Маврикия! Значит, существуют два копья! И что там со Святым Маврикием? Надо бы припомнить!»

— Служба кончается, — тихо сказал Левон, — давайте, я осторожно выведу вас отсюда, а то будет жуткая давка.

Осторожно пробираясь сквозь толпу, все трое добрались до колясок. Их встретила Лили, разгуливающая между двумя колясками, в одной из которых сидели Аполлинарий и Лиза. Аполлинарий был бледен и что-то настойчиво говорил Лизе, а та сидела с пунцовыми щеками и опущенными глазами.

Ник был так поглощен своими мыслями, что не заметил всего происходящего. А Лили сразу возникла возле Левона и стало его горячо о чем-то расспрашивать. Тут Аполлинарий вышел из коляски, куда тотчас же впорхнула Лили, подошел к Левону, отвел его в сторону и стал что-то говорить.

Левон, растерянно опустив голову, слушал Аполлинария.

Ник и Антоний Иванович, не зная, о чем идет разговор, подошли к ним.

Левон, повернувшись, беспомощно сказал:

— Аполлинарий Шалвович просит руки Лизы. И говорит, что Лиза согласна. Все так быстро и неожиданно…

— Ну что ж, Левон, — бодро откликнулся Антоний Иванович, — по моему, прекрасная пара. Что ж, благословите их.

— Как, прямо тут?

— А что ж, день примечательный, мы у святого храма. Этот день останется в памяти.

Так Аполлинарий нашел себе невесту.

После поздравлений все же пришло время расставания. Аполлинарий сказал, что как только он приведет в порядок все свои дела, тотчас же вернется в Армению, чтобы договориться с Левоном и Лизой о дне свадьбы и обо всех остальных делах. Все расселись по коляскам и поехали в Эривань на вокзал, провожать тифлисцев.

Глава 12

Утром, всего лишь с двухчасовым опозданием, поезд прибыл в Тифлис. Распрощавшись на вокзале с Антонием Ивановичем и Аполлинарием, Ник и Лили отправились домой. Прощаясь с Аполлинарием, Ник шепнул ему, что будет рад его видеть как можно скорее у себя.

Дома их ждал Петрус, который успел с утра помчаться на Метехский мост, купить ведерко рыбы и приготовить ее как-то особенно, как его научили рыбаки. Конечно, это было безумно вкусно.

— Петрус, ты просто кудесник! — воскликнул Ник. — Необыкновенная вкуснятина!

— Божественно! — вздохнула Лили. — Как бы я не старалась, у меня так не получается.

— Погодите, вот к обеду у меня будет ореховый соус к рыбе! Вот тогда что вы скажете! — гордо произнес Петрус. — Надеюсь, Аполлинарий Шалвович поспеет к обеду.

— Петрус, я должна тебе кое-что рассказать, — таинственным голосом сообщила Лили. — Это касается Аполлинария Шалвовича.

— Ладно, лапочка, сообщи Петрусу последние новости, а мне надо срочно поработать, — сказал Ник, поднимаясь из-за стола.

— Ник, не забудь, завтра приедет управляющий из Аштарака, — крикнула ему вслед Лили.

Ник, не оборачиваясь, помахал рукой и спустился к себе, в тишину библиотеки.

Первым делом Ник взял с полок огромные тома, в которых описывался Хофбургский дворец и его сокровищница. Нервно листая страницы роскошного фолианта, Ник, наконец, нашел то, что искал. Среди экспонатов сокровищницы Габсбургов под номером 155 значилось: «Копье Святого Маврикия». Оставив фолиант лежать на столе, Ник достал Британскую энциклопедию и нашел там обширную статью о Святом Маврикии.

— Итак, времена римской империи, 285–305 годы новой эры, — шептал он про себя, перелистывая страницы, — империя уже не та, да и правители соответствующие. Император Диоклетиан, который окончательно упразднил республику и требовал поклонения себе как богу и господину. Он облачился в пурпур, парчу и шелк, завел церемониал поклонения себе на персидский лад: перед ним падали на колени и целовали край его одежды. Но он был достаточно умен для того, чтобы понять, что в одиночестве он не сможет управлять обширной империей, окруженной со всех сторон варварами. В соправители он взял себе Максимиана.

Максимиан как император имел официальное имя Цезарь Марк Аврелий Валерий Максимиан Август и прозвище Геркулий, что значит «происходящий от Геркулеса». Максимиан Геркулий, как и Диоклетиан, был человеком неглупым, но гораздо менее гибким и более свирепым. Если Диоклетиана называли отцом золотого века, то Максимиана Геркулия прозвали отцом железного века. Восстание галлов вынудило Максимиана отправиться со своей армией в Галлию. В состав армии входил и Фиванский легион, состоявший из христиан, коптов. Во главе легиона стоял чернокожий офицер по имени Маврикий. Подавив восстание, Максимиан издал указ о жертвоприношении римским богам, в том числе среди жертв должны были быть христиане. Фиванский легион отказался выполнить приказ, отошел и расположился лагерем неподалеку от маленького галльского городка Агуанум. Максимиан, услышав о том, что его приказы не выполняются, рассвирепел, и велел казнить каждого десятого. Но это не подействовало. Тогда он велел казнить каждого десятого из оставшихся. В общем, были казнены все 6600 воинов и даже те из Фиванского легиона, кто в это время находился в других местах Европы. Во время их мучений случились многочисленные чудеса, которые, несомненно, в значительной степени внесли вклад в массовое обращение жителей этих областей в христианство. В Цюрихе, например, трое казненных мучеников чудесным образом встали и со своими главами в собственных руках, взошли на вершину холма. Там они стали на колени, помолились и, наконец, легли. Позже на том самом месте был воздвигнут большой собор. Трое мучеников, несущих в руках свои головы, присутствуют на гербе и печати Цюриха до сего дня.

И дальше шло самое интересное.

«В средние века святой Маврикий был святым покровителем многих римских династий Европы, а позже — Римских императоров. В 926 году Генрих I (919–936) даже уступил швейцарский кантон Ааргуа в обмен на копье мученика. Некоторые императоры были помазаны перед алтарем святого Маврикия в Соборе святого Петра в Риме.»

Так, теперь понятно, как это копье, копье Святого Маврикия, оказалось в сокровищнице Габсбургов и какое значение оно имело для Европы.

«Итак, копье, его чернокожий обладатель… — строил Ник логическую цепочку, — Маврикий. Стоп. А что мне говорил в подземелье Гехарда тот португалец? Он сказал, что все это козни злого мавра… Но сам он рассказывал о другом копье, о копье Лонгина. Значит, существуют два копья, одно в Вене, это копье Святого Маврикия, другое в Эчмиадзине, и это копье Святого Лонгина. Значит, могут существовать и два ордена, каждый со своим копьем. И явно, черная татуировка связана с копьем Святого Маврикия, мавра, чернокожего.»

— А вот перед самым моим отъездом букинист принес мне стопку книг о крестоносцах, я их тогда только проглядел, но что-то такое там было, — бормотал Ник, лихорадочно перебирая книги. — Вот тут, да, да, Ливонский орден…

«В Лифляндии же при рыцарских замках именно в XIV и XV веках возникли загадочные общества Черноголовых. Устав Ливонского ордена рекомендовал принимать в домашнюю прислугу светских мужей, которым предписывалось вести богобоязненную жизнь, не заниматься ремеслами или извлечением прибыли и жить отдельно от жен. В орденских документах эти люди назывались слугами магистра Ливонского ордена. До нашего времени дошел устав Черноголовых Кулдигского замка. Крестоносцы, обычно не страдавшие щедростью, награждали этих людей поместьями и землями. По-видимому, Черноголовые выполняли особо тайные поручения.»

Ник в изнеможении откинулся на спинку кресла.

«Ну, да. Опять крестоносцы. Опять тамплиеры. Ну, конечно, после разгрома ордена, и это известно, стали возникать многочисленные тайные ордена. И что же там дальше?»

Ник осторожно перелистывал ветхие страницы небольшой книги в потертом кожаном переплете.

«Братство Черноголовых образовало двор короля Артура, стараясь соблюдать все церемониалы, которые были приняты при дворе Камелота».

Ник уже говорил в полный голос с самим собой:

— Ну, конечно, двор короля Артура, кельтские и друидические обряды — тут все связано. И этот странный человек, с друидическим кинжалом, видимо, безумный фанатик, внешность-то его как раз и говорила о том, что он откуда-то с севера, возможно, из прибалтийских стран.

Сильный стук в дверь прервал его размышления. Стучали видимо давно. Ник открыл дверь и увидел встревоженных Аполлинария и Лили.

— Что с тобой, Ник? — спросила Лили. — Мы уже стучим минут десять, слышим какое-то бормотание, а ты не открываешь дверей. Что у тебя тут происходит? — растерянно спросила Лили, оглядывая стол, на котором лежали раскрытые фолианты, и валяющиеся повсюду книги. — Что это за разгром?

— Проходите и устраивайтесь, сейчас я вам все расскажу, — торжественно произнес Ник и стал усаживать Аполлинария и Лили так, чтобы ему было, где разгуливать, читая лекцию.

Заинтригованные, Аполлинарий и Лили уселись, а Ник начал им рассказывать все, до чего он докопался после озарения, которое снизошло на него в Эчмиадзинском храме.

— Блестяще! — вырвалось у Аполлинария, когда Ник кончил свой рассказ. — Ник, вы гений!

А Лили с таким восторгом смотрела на своего мужа, что Ник даже смутился.

— Ник, — осторожно спросила она, — ведь вся эта история началась с убийства Винкельмана, не так ли?

— Да, конечно, в Тифлисе, да, — недоуменно глядя на нее сказал Ник.

— И это было связано как-то с Вагнером, ты еще просил меня рассказать об этом, помнишь?

— Ну да, — подтвердил Ник.

— Тогда я хочу тебе напомнить, что там, в «Нибелунгах», тоже упоминается копье, копье Вотана, которое называется Гунгнир.

— То есть, ты хочешь сказать, что должна существовать во всем этом какая-то связь?

— Не знаю, Ник, я просто вспомнила про копье Вотана.

— А оттуда, — продолжил Ник, — прослеживаются связи — Винкельман и Вагнер, Хофбургский дворец, Вагнер и Ницше. Известно, что они вдвоем путешествовали в Вену и тоже посещали Хофбургский дворец. Увлечение Ницше зороастризмом и его «Так говорил Заратустра». Ну что ж, поверхностная связь налицо, — задумчиво сказал Ник. — И еще, Тевтонский орден, близкий к Ливонскому, очень близкий, потому что где-то в первой половине 13-го века произошло слияние Тевтонского Ордена с рыцарями Меча, или рыцарями Христа, как они иногда назывались, мог иметь в своем арсенале все скандинавские сказания. А основателем Ордена меченосцев был, как только что стало понятно, епископ рижский Альберт фон Аппельдерн, кстати, заложивший крепость на месте нынешней Риги..

— М-да, — задумчиво произнес Аполлинарий, — на друидическом кинжале была изображена молния. Вот здесь, Ник, сказано, что в руническом письме это руна «зиг», руна Вотана. А культ Вотана был национальной религий древних тевтонов. Получается, что вполне может существовать некое общество, объединяющее воедино все эти культы скандинавов, германцев, прибалтов. И в копье Святого Маврикия можно усмотреть, при большом желании, воплощение древнего мифического копья Вотана.

— Очень интересно, — отозвалась Лили, — Ник, ведь у тебя вон там на верхней полке лежат скандинавские саги, там есть «Старшая Эдда», «Младшая Эдда», «Песнь о Нибелунгах».

— Ну что ж, самое время заглянуть туда, — отозвался Ник, занятый рассматриванием какой-то книги. — Можно вас попросить, Аполлинарий?

— С превеликим удовольствием, — ответил Аполлинарий, любивший рыться на полках. Он взял стоявший в углу высокий и крепкий стул из дубового дерева, опустил его спинку и стул превратился в лесенку. Спустив с верхних полок несколько книг, он положил их на стол. Вместе с Лили они стали перебирать книги. Ник, думая о чем-то, наблюдал за ними.

— Ну да, вот! — воскликнула Лили, — Вотан такой сильный мифический бог. Верхом на восьминогом сером коне Слейпнире, отдавший один глаз за то, что ему открылась высшая мудрость. Распятый в течение девяти дней на ясене, познавший за эти дни всю мудрость вселенной, повелитель Вальгаллы, берсерков и валькирий. А кстати, вот послушайте, что тут написано! Руна Зиг одна из наиболее могущественных рун. Соответствующая Вотану двойная руна Зиг, называемая Одал, является наконечником копья Вотана.

Ник и Аполлинарий переглянулись, вспомнив друидический кинжал с такой двойной молнией.

— Однако! — заметил Ник. — Это какие же силы были брошены против нас, Аполлинарий! Да, кстати, — продолжал он, — в связи с черноголовыми, я еще выяснил одну приятную для меня, как для фламандца, деталь. Оказывается, в одной из церквей братства Черноголовых находился створчатый алтарь конца пятнадцатого века. Алтарь был заказан в Брюгге и доставлен в Таллинн через Любек в 1495 году. Авторство этого произведения долгое время приписывалось известному фламандскому художнику Хансу Мемлингу. Ну, вот, пока все.

— Ох, я так потрясен вашим рассказом, Ник, что чуть было не забыл, — сказал Аполлинарий. — Я получил пакет из Лондона от Уолтера Дью. Он сообщает, что им удалось установить, что у большинства любителей армянского хереса есть татуировки в виде красного треугольника. Это, конечно, не подлежит разглашению, так как информация добыта не совсем праведным путем. Но так как это делается для блага этих людей, то Скотленд-Ярд пошел на такое нарушение правил. И они постарались установить слежку за всеми двадцатью членами этого странного клуба. Кроме того, он пишет, что до Скотленд Ярда доходят тревожные новости из других стран Европы. Просит меня поторопиться с возвращением. Скотленд Ярд намеревается привлечь к расследованию европейских сыщиков.

— А я принесла бухгалтерские книги. Папин управляющий уже прибыл в Тифлис. Он, оказывается, успел на тот же поезд. Притащил книги и быстро убежал. Кажется, его друзья устраивают ему кутеж в Ортачалах, — сказала Лили. — Я одним глазом взглянула и мне показалось здесь нечто очень странным.

— А ну ка, ну ка, — потирая руки, воскликнул Ник. — Может быть, у нас сегодня день открытий!

Лили продолжала:

— Вот, посмотрите. Поставки армянского хереса небольшими, но постоянными партиями осуществляются по всей Европе через наших поставщиков. Это практически все страны Европы. И если ты, Ник, говоришь, что тамплиеры рассыпались по всей Европе в виде небольших тайных обществ, то тут вот они и есть везде. Вот посмотри. Небольшие партии, тридцать человек в Бельгии, столько же в Испании, ну, во Франции шестьдесят и так далее. И это все связано с армянским хересом. Уж не знаю, что пьют поклонники Святого Маврикия. А вот другие тут налицо.

— М-да, — протянул Ник. — То есть должны быть тайные общества как Святого Маврикия, так и Святого Лонгина, так я себе сейчас это представляю. И между ними какая-то вражда. Возможно, это какой-то застарелый спор о магических свойствах каждого копья. Кроме того, что мы уже знаем, хорошо бы выяснить все, что можно, о копье Святого Лонгина. Лили, подай-ка мне вот ту книгу в красном сафьяновом переплете. Это «История франков, которые взяли Иерусалим» провансальца Раймунда Ажильского. Он был капелланом, священником — исповедником и секретарем графа Раймунда Тулузского. Там есть кое-что на эту тему. Ну да, вот. Представьте себе один из эпизодов Крестового похода. Это еще времена моего, как оказалось, родственника, Бодуэна Буйонского. И твоих очень дальних предков, Лили, — и Ник отвесил поклон своей супруге.

— Так вот, шел 1097 год. Бодуэн прибыл в Киликийскую Армению, в город Эдессу. И там, как описывает хронист, наши с тобой предки, Лили, вели себя не очень достойно. Бодуэн хитростью добился усыновления армянским куропалатом, но потом составил против него заговор. Куропалат был убит, крестоносцы захватили Эдессу и основали там первое графство крестоносцев на Востоке — графство Эдесское. Ну, а потом им хотелось захватить и Антиохию, один из самых богатых городов на Востоке. Что и было сделано. Но спустя три или четыре дня после захвата Антиохии, к ней подошла армия сельджуков. И крестоносцы сами оказались в положении осажденных. Быстро кончились запасы еды. Нужда заставила многих употреблять в пищу и траву, и древесную кору, и веревки, и кожаные сбруи, не брезговали даже дохлыми собаками, мышами и всякой падалью. Отчаянное положение вызвало среди осажденных приступы религиозных восторгов. Среди людей бродили нищие с горящими глазами и рассказывали о чудесах. И все стали ждать чуда.

И вот в один из таких тяжелых дней среди осажденных появился бедняк по имени Пьер Бартелеми из провансальского ополчения, который ходил от костра к костру и рассказывал, что ему во сне пятикратно явился апостол Андрей и сказал, что в антиохийской церкви святого Петра зарыто копье, которым Лонгин пронзил на кресте Иисуса Христа. Снарядили отряд из двенадцати человек, по числу апостолов, которые отправились на поиски копья. Копали долго и наконец в сумерках из земли показался кончик копья.

Всеми овладел невидимый энтузиазм. Находку торжественно отнесли и положили на алтарь церкви святого Петра. И случилось чудо. Вдохновленные находкой копья, люди ринулись в бой, прорвали кольцо блокады, обратили сельджуков в бегство и взяли богатую добычу.

Да, так вот. Там вот лежит такая невзрачная книжка, вон та, в картонном переплете, дай-ка ее, Лили. Тут сказано, что, согласно византийской традиции, реликвия была доставлена в Константинополь еще после захвата Иерусалима персами в 614 году; в Х1 веке она хранилась в Фаросской церкви богородицы. Ну и рассказ моего друга, португальца, подтверждает все сказанное. Из Византии копье, по-видимому, и попало в Армению.

— Замечательно! — воскликнул Аполлинарий. — Просто удивительно, как все истории сходятся, как в фокусе, в Тифлисе. Я сейчас вспомнил, что в семье моей родственницы, урожденной княжны Цициановой, рассказывали, что князь Цицианов, после взятия Эривани, видел копье, и не только видел, а каким-то образом спас его для Армении.

— Да что вы? — изумился Ник. — Что же такую замечательную историю вы забыли, Аполлинарий!

— Да как-то не связал все это с тем, что когда-то в детстве слышал у своих родных. Ведь кажется, что гремят вселенские дела, а тут какие-то семейные предания.

— Так, — задумчиво сказал Ник, — надо выяснить, кто из Цициановых сейчас живет в Тифлисе и что они знают про всю эту историю.

— Так моя двоюродная тетушка со стороны матери урожденная княжна Цицианова, мы же состоим в довольно близком родстве, — сказал Аполлинарий. — Можем в любое время отправиться к ней с визитом, она будет счастлива. Живет она на Грибоедовской, в доме 31. Это очаровательная пожилая тифлисская дама, княгиня, безумно любопытная и разговорчивая. Мы в шутку зовем ее между собой княгиней «мусташ», как звали в пушкинские времена княгиню Голицыну. У нее тоже с возрастом появились явственные усики. Но этот визит — занятие на целый вечер. Все получается весьма кстати. Я у нее, конечно, не был после возвращения, да и откуда же было взяться времени.

— Вот и прекрасно, — обрадовался Ник, — предупредить надо заранее?

— Ну что ж, можно. Это милый тифлисский дом, где всем рады, где гости живут месяцами, где всегда кому-то помогают. Там можно встретить и дам высшего света, и бедных монашек. Моя тетя, Елена Дмитриевна, не очень-то религиозна, но считает свои человеческим долгом помогать страждущим. В общем, это у нее целая философия.

— Тогда посылаю Петруса на Грибоедовскую, 31, с запиской от вас, Аполлинарий, княгине Елене Дмитриевне. Пишите.

Глава 13

Но визит к княгине, который они намеревались сделать на следующий день, пришлост отложить. Ибо утром, не успел Аполлинарий появиться у Ника, и начать работать, как снизу раздалось треньканье звонка. Дверной колокольчик дергался так энергично, что, переглянувшись, Ник и Аполлинарий бросились к двери. Но Петрус уже опередил их. К своему изумлению, они увидели внизу князя Вачнадзе, который махал им рукой, предлагая спуститься по лестнице вниз. Но они уже и так сбегали ему навстречу.

— Я узнал, что вы уже вернулись из Эчмиадзина, а у нас случилось событие, которое как раз касается вашего расследования. Одевайтесь, мы едем в Метехский замок, а дорогой я расскажу вам, что произошло.

Сообразительный Петрус уже нес плащи и кепи. Расположившись в фаэтоне, Ник и Аполлинарий с нетерпением ждали начала рассказа.

— Вчера вечером, — начал князь Вачнадзе, — в гостинице «Гранд-Отель», что находится за Воронцовским мостом, напротив гостиницы «Лондон», случилось жестокое убийство. И если бы не ваша, Аполлинарий Шалвович, старая агентура, ваша знаменитая, м-м-м, госпожа Ануш…

— Бабо Ануш? — удивился Аполлинарий, — надо же, все также бдительна!

— Да, это просто наш золотой фонд! Там главное действующее лицо — это тифлисский Гаврош — внук госпожи Ануш, Гаспаронэ. Госпожа Ануш сообщила ему, что в гостинице поселился странный господин, как всегда следовало подробное описание его внешности, одежды, багажа, очень небольшого. Одет он был как обычно. Но вот шляпа… Она была более широкополой, чем принято в Европе, что и смутило нашего агента.

Ник и Аполлинарий переглянулись:

— А не мог ли быть этот человек, судя по размерам шляпных полей, уроженцем Южной Америки? — осторожно спросил Ник.

— Не думаю, хотя это и меня насторожило. — покачал головой князь Вачнадзе. — Ведь версия о применении южноамериканского яда в отравлении Винкельмана пока не отменена. Возможно, что этот человек жил в Южной Америке. Но черты лица и весь облик выдают в нем европейца. Ну, вы увидите сами. Но слушайте дальше, господа. Гаспаронэ, отозвавшись на призыв своей бабушки, вместе с парочкой своих дружков стал крутиться возле гостиницы, подумывая, как проникнуть внутрь незамеченным. И тут он заметил человека, слезавшего с фаэтона у гостиницы. Человек как-то странно оглянулся по сторонам и шмыгнул в дверь гостиницы. Тут уж ваш протеже, Аполлинарий Шалвович, юркнул вслед за ним, рискуя, что сейчас его выкинут из гостиницы. И так был ловок, чертенок, что смог проследить, куда направляется этот человек. А направлялся он прямо к тому господину, который намедни снял номер на втором этаже. Он попробовал дверь, она оказалось незапертой. Тогда, не стучась, он распахнул ее и вошел внутрь, захлопнув дверь за собой. Гапаронэ прильнул к двери и стал слушать. С его слов ясно, что они говорили на каком-то абсолютно непонятном для Гаспаронэ языке…

— А собственно, какие языки ему известны? — осторожно спросил Ник, по собственному опыту зная, что ответ может быть удивительным. Ему ответил, усмехнувшись, Аполлинарий.

— Да он все на лету схватывает, этот постреленок! Конечно, местные языки — грузинский, армянский, азербайджанский, курдский, немного мингрельский, фарси, и, конечно, русский и языки, похожие на русский. Может распознать французский, немецкий, английский, итальянский… Как-то эти языки различает, не всегда уверенно. Что-то соображает по гречески Так что же дальше?

— Так вот, — продолжал Вачнадзе, — Гаспаронэ утверждает, что посетитель был встречен недоуменным возгласом.

— А отсюда следует, — вставил Ник, — что они были знакомы, но встреча была неожиданной.

— Да, да, как это вы сразу подметили, — сказал Вачнадзе, с почтением глядя на Ника. — Ну, я постараюсь быть максимально точным в своем рассказе, чтобы не упустить деталей. Вот, надо же, как это вы так ловко сообразили. Ну, а дальше, со слов Гаспаронэ, начался разговор, который шел на все повышающихся нотах. Потом раздался резкий звук, как будто упало что-то крупное, и тут Гаспаронэ ринулся вниз и крикнул крутящимся тут же на улице дружкам, чтобы вызывали полицию. Сам он вернулся обратно и поспел как раз почти к концу драмы.

— Драмы? — удивленно спросил Ник.

— Да, да, — сокрушенно ответил Вачнадзе. — К тому времени, как полиция взломала дверь и смогла войти в нумер, все уже было кончено. Мебель в нумере была переломана, видно было, что там шла ожесточенная борьба. Один человек, весь в крови, был распростерт на полу лицом вниз, в колотых ранах, а другой, еще живой, но еле дышащий, лежал подле него, тоже израненный, и по его телу скакало маленькое мерзкое волосатое существо, похожее на крысу или мышь, вставшую на задние лапы. Хорошо, что я был предупрежден вами, я тут же крикнул, чтобы все остерегались, что существо может быть опасным. Немедля я послал за доктором Зандукели.

Существо прыгнуло на штору и повисло там, обнаружив такую ловкость, что сразу же стало понятно, что это обезьянка.

Ник и Аполлинарий переглянулись.

— Тут, — вдруг неожиданно торжественным голосом сказал Вачнадзе, — я опять должен отметить расторопность Гапаронэ. Он послал своего приятеля вниз, к Куре и тот буквально через несколько минут вернулся с большим сачком для ловли рыбы. Этим-то сачком поймали обезьянку и водворили в клетку для канарейки, которая была для этой цели реквизирована у хозяйки гостиницы.

Тем временем к гостинице подъехал доктор Зандукели и поднялся к месту совершенного преступления. Он тут же приступил к осмотру Первым делом он ощупал того, который лежал ничком на полу. Покачал головой и сказал: «Мертв». Осмотрев второго, он тут же достал из своего саквояжа бинты, медикаменты, какие-то препараты и молча принялся за раненого. Потом отрывисто бросил: «Немедленно пошлите за каретой скорой помощи и везите в Михайловскую». Я, было, запротестовал, но Зандукели отчего-то стал так зол, что бросил мне: «Или в больницу, или я не ручаюсь за его жизнь. Приведу в порядок и можете вести в тюремный лазарет». И спросил, в Тифлисе ли Кикодзе или Кефед-Ганзен. А вы как раз должны были в ночь выехать из Эривани. Ну, я сказал, что вы будете утром в Тифлисе. Зандукели потребовал двух полицейских для охраны раненого в Михайловской больнице. Так я и не понял, чем это Зандукели был разозлен, — недоуменно сказал Вачнадзе, разведя руками, и его пышные усы и бакенбарды как-то явственно тоскливо повисли.

Фаэтон, постукивая колесами, уже проехал мимо синагоги, шайтан-базара, где вовсю разворачивалась утренняя торговля, завернул к шиитской мечети и выехал на Метехский мост. Там, за Метехским мостом, на крутой скале, высился Метехский замок, служивший тюрьмой.

Это было удивительное место. Тут, где сужалось русло реки, и Кура, зажатая в теснинах между высокими берегами, в непогоду ревя и бьясь о скалы, делала резкий поворот, высоко на скале была заложена во времена раннего христианства церковь, освященная во имя Божьей матери Одигитрии. Тут же находились могилы христианских мучеников, святой Шушаники и под скалой святого Або, персиянина, принявшего христианство. Во времена мусульманского владычества здесь был пороховой склад. Потом крепость была перестроена турками, а затем разобрана, и из ее камня уже во времена генерала Ермолова выстроен нынешний замок с зубчатой средневековой стеной. За такими зубцами во время обороны замков прятались лучники и арбалетчики.

Вот туда, с видимой натугой поднимаясь вверх по булыжной мостовой, катил фаэтон, и направлялись князь Вачнадзе и сыщики.

— Сегодня с утра раненого перевезли в тюремный лазарет. Доктор Зандукели не отходит от него и требует, что вы приехали как можно скорее, — ворчливо сказал Вачнадзе, — Труп второго в морге Михайловской больнице. Отчего-то Зандукели потребовал, чтобы там дежурили два полицейских до вашего приезда. Странный этот доктор. Позволяет себе всеми командовать. Правда и то, что он весьма профессионален и очень уважаем в обществе.

Было очевидно, что князь Вачнадзе пребывает в растерянности. Но тут фаэтон остановился у тюремных ворот, где у полосатой будки прогуливался взад и вперед полицейский. Увидев в фаэтоне Вачнадзе с уже гордо торчавшими усами, он тут же вытянулся во фрунт, отдал честь, а затем побежал отворять ворота. Фаэтон въехал в тюремный двор, вымощенный старинными каменными плитами. Выйдя из фаэтона, Вачнадзе, выпятив грудь колесом, пошел вперед.

— Да, — сказал Аполлинарий, задумчиво глядя себе под ноги, пока они пересекали тюремный двор, — чего только не видели эти камни. Небось, с пятого века тут лежат.

— И что еще предстоит им увидеть, — философски заметил Ник. — Интересно, что вот мы сейчас увидим.

Проходя по полутемному тюремному коридору они вдруг услышали странный грохот. Похоже было, что что-то обрушивается, то ли стена, то ли начинается бунт. Но сопровождавший их маленького роста надзиратель, время от времени снимавший свою фуражку, чтобы вытереть клетчатым носовым платком обширную плешь, с огромной связкой ключей от камер на поясе, был олимпийски спокоен.

— Что это? — бросил грозно Вачнадзе надзирателю, не поворачивая головы.

— А это, ваше сиятельство, заключенные… они по утрам, извините, насекомых выгоняют.

— Как это? — изумился Вачнадзе.

— Да так вот, у них плетеные корзинки-сундучки, в них им передачу приносят, а по ночам они их под голову кладут. Вот вошки и клопики в плетенки и набиваются за ночь. А по утрам они их об пол бросают, обитатели, то бишь клопики и вошки разбегаются, а они их ногами топчут. Да вы не беспокойтесь, у нас это давненько.

Несмотря на ситуацию, Ник и Аполлинарий не могли сдержать улыбки.

Но вот из очередного коридора пахнуло карболкой и они догадались, что здесь расположен тюремный лазарет. Палату лазарета они определили сразу, увидев скучающих полицейских у дверей.

— А какая надобность, чтобы и в тюрьме полицейские дежурили? — нахмурил брови Вачнадзе.

— Доктор Зандукели велел! — ответил быстрой скороговоркой надзиратель.

— Ах, раз доктор Зандукели, ну тогда да, конечно, конечно, — немного нервно сказал Вачнадзе.

Ник и Аполлинарий переглянулись.

Вачнадзе осторожно постучал в дверь. Дверь рывком открылась и на пороге появился взъерошенный Зандукели, буквально «грозно сверкая очами». Но Вачнадзе успел раньше:

— Вот господа Кикодзе и Кефед-Ганзен, как вы велели, доктор!

И втолкнув в палату Ника и Аполлинария, Вачнадзе прикрыл дверь с другой стороны.

— Ох, слава богу, — воскликнул Зандукели. И деловито предложил. — Садитесь на табуреты.

— А где раненый? — спросил Ник, оглядываясь по сторонам.

— Тут, за ширмой, он спит под действием снотворного. — быстро ответил Зандукели. — Господа, мне надо сообщить вам нечто крайне важное. — сказал он, понизив голос до шепота. — Князь Вачнадзе, наверное, рассказал вам, как все произошло. Когда я приехал на место происшествия, там толпился народ, правда, в коридоре. Они просто умирали от любопытства, вытягивали шеи, вставали на цыпочки, чтобы рассмотреть, что произошло. Народ-то у нас любопытный. Когда я стал рассматривать первого раненого и просунул руку ему под живот, чтобы перевернуть на спину, то почувствовал, что под ним лежит что-то металлическое. После того, что вы мне рассказали о мцхетском покушении, я сразу сообразил, что надо сделать так, чтобы никто не видел, что это. Приподняв этого человека, я заглянул и, представьте себе, я увидел точь-в-точь такой же кинжал, какой был в Мцхета. Тогда мне его предъявили, чтобы я мог оценить, могло ли покушение таким кинжалом быть смертельным, вы же помните.

Ник и Аполлинарий, внимательно слушавшие, закивали головами.

— Так вот, я утаил свою находку от полиции, спрятав ее в саквояж, чтобы затем передать кинжал вам. Он у меня с собой. Но, еще и другое, когда я немного приподнял труп, и заглянул снизу на его грудь, то, как вы думаете, господа, что я увидел? Да, представьте себе, такая же татуировка, какая была у Винкельмана! Потом, когда труп перевезли в прозекторскую Михайловской больницы, я смог разглядеть ее поближе!

— Красная? — воскликнул Аполлинарий.

— Нет, черная! Такая же, как на том погибшем из Мцхеты! А теперь зайдем за ширму.

Зандукели осторожно отодвинул одну из створок ширмы. Ник и Аполлинарий зашли за нее, Зандукели приоткрыл серое тюремное одеяло и они увидели лежавшего с запрокинутой головой, с запекшимся ртом человека, на груди которого с левой стороны был вытатуирован черный треугольник.

Зандукели, прижав палец к губам, вывел их за ширму.

— Он очень плох. Я осмотрел его внимательно. У него аневризма легкого. И можно ждать разрыва легкого в самом ближайшем будущем, с минуты на минуту. Он обречен. Я дал ему успокоительное, психотропное, и он в состоянии опьянения. Адекватно не воспринимает действительность.

— А нельзя ли с ним побеседовать? — осторожно спросил Ник.

— Попробуйте, хуже не будет, — пожал плечами Зандукели. — Тогда я сделаю ему сейчас укол и него будет просветление, эдак минут на десять.

Пока Зандукели возился с уколом, Ник сел на табурет возле постели раненого. Это был мужчина в расцвете сил, с каштановыми волосами, с совершенно заурядной внешностью. Но это был европеец. Интуиция подсказывала Нику, что здесь можно подумать и о скандинавском происхождении. Помня, что Гаспаронэ не распознал тот язык, на котором говорили в гостинице, он отмел фламандский и голландский, напоминавшие немецкий, и, по какому-то наитию, вдруг спросил по-шведски:

— Как вы себя чувствуете?

— Плохо, — ответил ему раненый по-шведски.

Аполлинарий, стоявший в некотором отдалении, чтобы не мешать Нику, подался вперед. Ник предостерегающе поднял руку. Была дорога каждая минута. Раненый открыл глаза, обвел мутным взглядом палату, видимо, не понимая, где он находится, потом его взгляд пополз по Нику, столь же отвлеченный и непонимающий, и вдруг задержался на руке Ника. На пальце у Ника был перстень шейха с полированным черным камнем. В это мгновение в глазах умирающего появился блеск. Не отрывая взгляда от камня, он даже попытался приподняться на локтях. В его движении улавливалось стремление поцеловать руку с перстнем.

— Барон, — прохрипел он, — я все сделал…

— Да, я слушаю, — ответил Ник, чтобы не молчать, но, не зная, конечно, что сказать.

— Отступник наказан, — продолжал тот, — карающий кинжал настиг предателя.

Аполлинарий и Зандукели смотрели на эту сцену, не понимая слов, но и так было ясно, что происходит нечто странное.

— Вы добыли копье? — спросил неожиданно для самого себя Ник по-шведски. Потом, анализируя происшедшее, он никак не мог понять, почему он заговорил именно по-шведски. Это случилось по какому-то наитию.

— Нет, он помешал мне, копье осталось в Армении.

— Вы убили этих людей? — продолжал Ник.

— Нет, не всех, и я заслуживаю смерти.

— Кто, кроме вас, знает об этом?

— Никто, барон. Я могу спросить?

— Спрашивайте.

— Как вы узнали, как вы оказались здесь?

— Орден всемогущ, — холодно ответил Ник и подумал про себя: «Хорошо, что Аполлинарий и Зандукели не знают шведского. Представляю, что они могли бы думать об этой сцене!» — Мы позаботимся о вас. Какие у вас желания?

— Я счастлив, я исполнил свое предназначение! Пусть меня похоронят там, в древней гробнице инков! — хрипел прерывающимся и слабеющим голосом умирающий. — Там, где я получил посвящение!

«Час от часу не легче!» — подумал Ник. — «Теперь уже и гробница инков! Хотя и стало понятно, откуда Южная Америка!»

— Хорошо, брат! Может быть, есть еще пожелания?

Но тот, откинувшись на кушетку, уже хрипел в предсмертной агонии.

Зандукели подошел к нему, взял за руку, покачал головой. Прошло несколько минут и, вздохнув, доктор закрыл глаза умершему.

— Ну, что, вы смогли что-нибудь прояснить? — спросил он у Ника, стараясь понять, правильны ли были предпринятые им шаги.

— Доктор, вы оказали следствию неоценимые услуги. Все ваши поступки были абсолютно правильны, — стараясь, чтобы самолюбивый доктор был доволен, проникновенным голосом сказал Ник.

— Да, я же еще не отдал вам кинжала! — воскликнул разрумянившийся от похвалы доктор и достал из своего кожаного саквояжа сверток, где аккуратно лежал завернутый в пергаментную бумагу, а затем в холст, кинжал в остатках кровавых пятен, которые выглядели, как пятна ржавчины.

Осторожно, чтобы не коснуться лезвия, Ник взял кинжал в руки. Аполлинарий и Зандукели тоже склонились к кинжалу.

Да, этот кинжал выглядел почти точно как тот, которым в Мцхете пытались убить Аполлинария.

— Что ж, многое стало понятным, — вздохнув, сказал Ник, — но есть, есть еще темные закоулки.

В дверь осторожно постучали. Ник открыл. На пороге стоял князь Вачнадзе с немного обиженным видом. О нем все забыли. Нику стало неловко. Чтобы сгладить эту неловкость, Ник указал князю на кинжал. Тот, забыв, что ему надо быть обиженным, с интересом стал его разглядывать.

— Очень интересное вещественное доказательство! — воскликнул он, рассматривая кинжал со всех сторон. — И как похож на тот кинжал, которым было совершено покушение на господина Кикодзе! Но вид у него абсолютно не кавказский! Занятно, занятно! А как раненый? — спросил он, стараясь не глядеть на Зандукели.

— Увы, — вздохнув, отозвался тот. — Он уже на небесах!

— Печально, и что, вы смогли хоть что-то узнать у него? — обратился Вачнадзе к Нику.

Ник пожал плечами.

— Почти что ничего. Только слабое указание на то, что он бывал в Южной Америке. И что он состоит в некоем Ордене.

— Ну, это уже много! — бодро воскликнул Вачнадзе. — Вполне достаточно для полноценного рапорта! Господа, благодарю всех, мы очень неплохо поработали! И, — он как-то заискивающе обратился к Зандукели, — особо хочу отметить участие в расследовании знаменитого доктора Зандукели.

Зандукели немного небрежно поклонился, но Вачнадзе сделал вид, что не заметил этого.

Ник спросил Вачнадзе, нужны ли они с Аполлинарием еще здесь. Услышав, что нет, Ник и Аполлинарий откланялись и отказавшись от предложенной им коляски, пешком решили прогуляться до дома.

Выйдя из крепости они перешли через Метехский мост и оказались в самой гуще Майдана, в его сердце, площади, сжатой со всех сторон постройками в один или два этажа.

— Да, — сказал Аполлинарий, с трудом пробираясь среди толпы, особенно многолюдной в эти часы, — не доводилось ли вам, Ник, глядеть на Майдан с высоты крепости, с Нарикалы? Занятное зрелище, скажу я вам! Сверху видны только одни человеческие головы — и такое разнообразие головных уборов — папахи, кахетинские и сванские шапочки, офицерские и чиновничьи фуражки, картузы, дамские шляпки и капоры, развевающиеся тюлевые лечаки. А буйволы, быки, ослы, верблюды!

Отчаянный крик: «Хабарда!» заставил их посторониться и прижаться к стене дома. Посередине этой толчеи муша нес на себе громоздкий комод. За ним спешила одетая в грузинское платье, но под кружевным французским зонтиком, озабоченная своей покупкой особа.

— Давайте, Аполлинарий, выбираться к Сионскому собору и к Эриванской площади, — не выдержав всего этого восточного хаоса, сказал Ник.

Аполлинарий кивнул и они стали энергично двигаться направо, пока, наконец, не очутились на Эриванской площади, откуда медлено, тихо переговариваясь, дошли до дома Ника.

Глава 14

Вечером того же дня, конец которого Ник и Аполлинарий провели в лаборатории и библиотеке за работой, они отправились к княгине Елене Дмитриевне, или, как ее звали домашние и близкие, Эличке. Они вышли на Головинский, полный нарядной фланирующей публики. Мужчины были, в основном, в сюртуках, хотя встречались и чохи. Дамы сплошь демонстрировали туалеты последней парижской моды, ибо модисток в Тифлисе было хоть отбавляй.

— Ах, — вздохнул Аполлинарий, — уходит, уходит милая старина! Вот в былые времена тут можно было видеть такие живописные картины!

— Да, — поддакнул Ник, — мне как-то попала в руки газета «Кавказ» за 1853 год со статьей о променаде на Головинском. Очень живописно! Я ее запомнил почти наизусть. Попробую процитировать: «Чего не увидишь на этом сходбище Тифлиса! Тут в живописном костюме своем, легкий в походке и движениях, идет черкес, весь обвешанный оружием. Вот рядом с ним высокий персиянин, закутанный в широкую абу, осторожно ступает в своих бабушах. Далее, беззаботный грузин с веселым и бесшабашным видом закидывает назад разрезные изукрашенные золотым галуном рукава своей чохи. А вот и красавица грузинка с походкою, исполненною неги и грации, с благородными и мягкими движениями, отличающими ее происхождение от красивейшего племени, свободно и легко ступает по каменным плитам, а прозрачный личак резво вьется вокруг ее хорошенькой головки». А вот великий князь Александр Михайлович, Сандро, наш теперь хороший знакомый по Абастуману, описывает Головинский проспект времен своего детства примерно так: «Мы не могли насмотреться на высоких, загорелых горцев в серых, коричневых или же красных черкесках, вepхом на чистокровных скакунах, с рукой на рукояти серебряных или золотых кинжалов, покрытых драгоценными камнями. Привыкнув встречать у отца представителей различных кавказских народностей, мы без особого труда различали в толпе беспечных персов, одетых в пестрые ткани и ярко выделявшихся на черном фоне одежд грузин и простой формы наших солдат. Продавцы фруктов, сумрачные татары верхом на мулах, желтолицые бухарцы, кричащие на своих тяжело нагруженных верблюдов — вот главные персонажи этой вечно двигавшейся панорамы. Громада Казбека, покрытого снегом и пронизывавшего своей вершиной голубое небо, царила над узкими, кривыми улицами, которые вели к базарной площади и были всегда наполнены шумной толпой. Только мелодичное журчание быстрой Куры смягчало шумную гамму этого вечного города». Вот, примерно так, если меня не подводит память.

— Да, видно, что Александр Михайлович любит Кавказ. На меня он произвел очень приятное впечатление, хотя я и не так хорошо был с ним знаком, как с его братом, Георгием Михайловичем, — задумчиво сказал Аполлинарий, по дороге раскланившись с какой-то молодой дамой. — Я часто вспоминаю великих князей, после всей этой истории с манускриптом и поездкой в Абастумани.

— Елизавета Алексеевна говорила, что здоровье Георгия Александровича оставляет желать лучшего, — сказал Ник. — Очень жаль его. Блестящий молодой человек. Много мог бы сделать для России.

Незаметно, в разговоре, они дошли до Грибоедовской.

* * *

Их встретила сама Елена Дмитриевна, высокая и грузная дама, с красивыми чертами лица, немного расплывшимися с возрастом и весьма заметными усиками. После поцелуев, объятий и восклицаний, Аполлинарий представил Ника. На шум в гостиную заглянули молодой офицер и еще более молодой гимназист, которые оказались внуками Елены Дмитриевны. Восклицания и взаимные расспросы продолжались около получаса, после чего Аполлинарию удалось ввернуть, что Нику очень интересна история семейства Цициановых, а в частности, Дмитрия Павловича..

Елена Дмитриевна сразу же стала серьезной.

— Вы знаете, я давно собираю рассказы, документы, дневники, записки, картины, рисунки, в общем все, что касается Цициановых. Все это у меня в кабинете. Давайте-те, пройдем туда.

И она величественно направилась в кабинет вместе со своими гостями и внуками. Кабинет Елены Дмитриевны оказался весьма обширной комнатой с антресолями, на которых была расположена библиотека. В самом же кабинете уютно стояли кресла, низкий стол, тахта. Вдоль стен были книжные шкафы темного орехового дерева. С потолка свисала бронзовая лампа с зеленоватым стеклянным колпаком-абажуром. Темнозеленые шторы, портреты в тяжелых рамах на стенах, приглушенное освещение придавали всему происходящему какое-то особое настроение, присущее именно этой комнате, где, казалось, витали тени предков.

Елена Дмитриевна усадила гостей в кресла возле круглого стола, сама села между ними. Внуки заняли позицию у нее за спиной, как верные пажи, готовые выполнять любые ее указания.

— Достань-ка, дружок, из правого шкапа… — произнесла Елена Дмитриевна и гимназист, все поняв с полуслова, тут же вытащил большого размера объемистую кожаную папку с накладным серебряным гербом и осторожно положил ее на стол.

— Тут вся история Цициановых, — торжественно произнесла, надевая очки, Елена Дмитриевна. — Род наш старинный, происходит от древнейших карталинских и кахетинских князей, находившихся в родстве по женской линии с грузинскими царями. Первоначально они звались Панаскертели и были коренными жителями Тао-Кларджети в Южной Грузии, владели замком Панаскертели на берегу реки Бана-Панаскерти. Вся эта история восходит к царице Тамаре, она пожаловала замок в награду за воинскую доблесть воеводе Закариа, от которого, очевидно, пошел род таосских эриставов Панаскертели, ну, так далеко мы не будем забираться. Скажу только, что один из последних Панаскертели был знаменитый врачеватель Заза, оставивший потомкам рукопись о врачевании, которая до сих пор популярна по всей Грузии.

Но вас интересуют, как я понимаю, те Цициановы, которые были в России. Они уже носят эту фамилию по имени главнокомандующего грузинскими войсками Цици Панаскертели, дети которого стали по его имени Цици-швили и в русском виде — Цициановыми. Князь Паата или Папуна Евсеев Цицианов выехал в Россию в 1725 г., в свите Вахтанга, царя карталинского и кахетинского, принял российское подданство и получил поместья.

Вот тут у меня хранится рукопись Александры Осиповны Смирновой-Россет, бабушка которой была урожденная княжна Цицианова. Очень занятная рукопись! Так вот, эта бабушка, а звали ее Екатерина Евсеевна Цицианова, по мужу Лорер, жила со свои мужем где-то около Хаджибея, который тогда Россия отвоевали у татар. Батюшка ее, князь Евсевий, или Иессе, Цицианов был капитаном Грузинского гусарского полка. Евсевий Цицианов с женой поселились в местечке Санжары, выдали дочерей замуж. При них оставалась только младшая дочь, эта самая Екатерина. Однажды вечером в Санжары приехал военный и спросил, у кого можно остановиться. Ну вот, у Цициановых и остановился, а потом сделал предложение их дочери. О ней говорили, что в молодости была ослепительно красива.

У князя Евсевия был единственный сын, князь Дмитрий. Он сделался известен своим хлебосольством и расточительностью, да еще привычкой лгать вроде Мюнхаузена. Он женился на побочной дочери царевича Александра Георгиевича.

Дмитрий Евсеевич был флигель-адъютантом Потемкина и женился на Варваре Егоровне Грузинской, за которой взял 8000 душ и дом, занимавший полквартала. Вот так, — многозначительно сказала Елена Дмитриевна и выразительно посмотрела на внуков.

— А вот теперь и Павел Дмитриевич Цицианов. Его отец, Дмитрий, в двухлетнем возрасте был увезен в Москву своим отцом, Паатой Зазаевичем. В России он стал зваться Павлом Захарьевичем. Был он в свите царевича Вахтанга. Павел Захарьевич стал капитаном Грузинского гренадерского полка, а погиб в 1740 году во время войны со шведами в Финляндии под Вильманстрандом. Дмитрий Павлович был определен в шляхетский корпус и получил блестящее не только по тем временам, а и по всем временам, образование. Немецкий, французский, латынь, естественные науки, экспериментальная физика, география, риторика. Вот ведь как учили! У него было шесть сыновей и один из них тот Цицианов, который вас интересует — Павел Дмитриевич. Он, — продолжала она, — стал генералом от инфантерии и первым главноначальствующим на Кавказе. При нем дворец строился в начале нынешнего Головинского и дворцовый сад приводился в порядок. Боевой был генерал. Суворов его храбрость ставил в пример. Сам Михаил Семенович Воронцов был в молодости под его началом. Родился Павел Дмитриевич в 1754 году в Москве. Еще с малолетства был зачислен на военную службу бомбардиром Преображенского полка. Несмотря на явные успехи в литературе и искусствах, выбрал себе военную карьеру. В 1786 году Павел переехал в Петербург, получив назначение командиром Санктпетербургского гренадерского полка. А через десять лет отправился в Закавказье под начальство генерала графа Валериана Зубова, брата того самого Платона Зубова, фаворита Екатерины II. В 1797 году Цицианов вышел в отставку и удалился в свое имение на Украине. Ну, тут времена такие были, на троне сидел Павел, который люто ненавидел всех, кто был в фаворе у его матушки, все были под подозрением. А дальше, как вы прекрасно знаете, 11 марта 1801 года Павел был убит заговорщиками. Братья Зубовы там одни из первых были. Они и говорили, что матушка Екатерина прочила на престол своего внука, Александра, и не хотела видеть на троне Павла. Вот так все случилось. Ну, тут вот и Павел Дмитриевич стал снова нужен. В сентябре 1802 года он был назначен на Кавказ инспектором пехоты и главноуправляющим с пребыванием в Тифлисе, а также астраханским военным губернатором и был на этом посту три года и пять месяцев. Много хорошего сделал. Восстановил типографию, основанную царем Ираклием, которую разорил Ага-Мохаммед-хан. Частью дипломатическим путем, частью оружием он сумел склонить на сторону России разных владетелей Каспийского побережья, Дагестана и Закавказья, несмотря на то, что деятельность его осложнилась войной с Персией и затруднялась крайне ограниченным числом войск, которыми он мог располагать: вследствие войны с Наполеоном в Грузию невозможно было посылать подкрепления. Видите, мои дорогие, какие тут все хитросплетения. Ну, вот, теперь мы уже ближе подошли к тем делам, которые вас интересуют.

Когда в 1805 году армия князя Цицианова была в Армении, один из его генералов, по фамилии Несветаев, с небольшим отрядом, в результате быстрой и умелой операции освободил Эчмиадзин, резиденцию армянских патриархов-католикосов, построенный, по преданию, на там самом месте, где Ной впервые вышел из ковчега.

Несветаев нашел монастырь пустым: все драгоценные иконы, утварь и мощи угодников были из него вывезены. Только перед иконой Спасителя теплилась большая, украшенная драгоценными камнями лампада, возбуждавшая благоговейные чувства даже в мусульманах. Это был памятник пребывания здесь Надир-шаха, принесшего ее в дар христианскому Богу после чудесного своего исцеления от тяжкой болезни. Легенда говорит, что во время страданий он слышал во сне неведомый голос, повелевавший ему идти в Эчмиадзин и там перед иконой Спасителя помолиться о своем исцелении. Миссионер-католик, состоявший в то время при нем в качестве врача, конечно, горячо советовал ему это исполнить, и шах отправился в монастырь. Рассказывают, что шах, никогда прежде не бывавший в Эчмиадзине, узнал в иконе Спасителя ту самую, которую он видел во сне. Пораженный, он пал перед ней в молитве и выздоровел. Благодарный шах подарил тогда монастырю двенадцать деревень и прислал лампаду с повелением, чтобы она и день и ночь горела перед иконой. Шахские грамоты и самый фирман, свидетельствовавший о чуде, помещались в серебряном ковчеге, который хранился под мраморной плитой, у подножья чудотворного образа. Несветаев оставил этот исторический памятник в храме, но взял с собой разысканные им под грудой мусора: кусок дерева, по преданию, от Ноева ковчега, святое копье, которым был прободен Спаситель, и десницу святого Григория, просветителя Армении. Все эти святыни доставлены были им в Тифлис, где уже хранилась часть сокровищ этого первопрестольного армянского монастыря, вывезенных отсюда самим Цициановым при возвращении из-под Эривани.

Вот теперь самое интересное. Смотрите, это подлинное письмо Павла Дмитриевича Цицианова императору Александру Первому.

Елена Дмитриевна осторожно достала из папки вчетверо сложенный пожелтевший от времени лист плотной бумаги.

«Его Императорскому Величеству генерала от инфантерии князя Цицианова рапорт:

К прежде взятым мною при возвращении из-под Еривани из Ечмиадзинского Армянского монастыря сокровищам в наибогатейших иконах, мощах, ризнице, украшенной драгоценными камнями, как для сбережения от лжепатриарха Давида, который все оное хотел увезти в турецкие области, так и по просьбе архиереев той нации, генерал-майор Несветаев нечаянным захватом оного монастыря сделался властителем и остальных сокровищ, большой важности по святости христианской, а именно: Святое Копие, коим прободен был Христос Спаситель наш; рука святого Григория, Просветителя армянской нации, — все сие найдено между рогож и нечистых тряпок для утаения; богатейшая ризница и иконы, и все то доставлено сказанным генерал-майором Несветаевым в Тифлис, куда мощи и Святое Копие армянскими архиереями вносимы были с довлеемою (достаточной) церемониею. Ныне же генерал-майор Портнягин занимается переписью всего того с армянским духовенством, по совершении чего для успокоения той нации, имеющей большую веру к оному святому Копию и мощам, не оставлю я обвестить, как и о прежде привезенных, что они забраны единственно для сбережения от лжепатриарха Давида, расхитившего уже сокровища Ечмиадзинского монастыря, но что, когда Богу угодно будет восстановить на патриарший престол патриарха Даниила или Ечмиадзин будет под российским правлением, тогда все сие возвращено будет в целости тому монастырю, яко собственность никем не отъемлемая. О всем сем имею счастье всеподданнейше донести Вашему Императорскому Величеству; имею таковое поднести рисунок того святого Копья.

Генерал от инфантерии князь Цицианов. Елисаветполь. Июня 17 дня. 1805 года».

Внимательно слушавшие княгиню Ник и Аполлинарий переглянулись. Они были ошеломлены. Перед ними открылись совершенно новые страницы истории.

— А вот, — продолжала она, — и рисунок, видимо, копия того рисунка, который был отправлен императору. Рисунок пером, конечно, гусиным, по прекрасной бумаге. Тут сказано следующее: «Точная мера со священного копья с крестиками посредине копья — нерукотворным и другим, прикованным к нему апостолом Фомою. Им же, апостолом, сие копье спаено двумя накладками. Печать красная прежнего патриарха и желтая лжепатриарха. Мая 25 дня 1803 года. Селение Караклис».

Ник и Аполлинарий склонились над рисунком. Да, совершенно очевидно, что это было навершие копья. Конечно, описание копья были не совсем понятными. И апостол Фома был, видимо, спутан с Фаддеем, но все это были мелочи по сравнению с тем, что им открылось. Навершие складывалось из двух частей и между ними был еще кусочек, скрепляющий обе части.

Копье это, — рассказывала Елена Дмитриевна, — еще раз побывало в Грузии. Когда в XVIII веке в Грузии разразилась эпидемия холеры, православные грузины, зная о чудотворной целительной силе копья, обратились к армянскому католикосу с просьбой пронести святыню по охваченным мором городам и селениям. Пронесенная крестным ходом почти по всей территории Грузии копье избавило народ от смертной болезни. А в Тифлисе оно было выставлено в Крцанисских садах, в Крцанисской церкви. Это там, где была знаменитая битва между персами и Ираклием II. Ну вот, больше про копье ничего не сказано. А конец Павла Дмитриевича был трагическим. Об этом много сказано и написано. Вот, прочту я вам записки генерала Василия Александровича Потто. Его внучка, Ирина Берхман, моя крестница, дала мне их в мою коллекцию. «Наступил день, назначенный для сдачи Баку. Утром восьмого февраля 1806 года главнокомандующий в полной парадной форме и в сопровождении лишь небольшого караула, назначенного для занятия крепости, приблизился к колодцу, отстоявшему на полуверсту от города. Здесь ожидали его бакинские старшины, которые подали ему ключи от городских порот и просили лично успокоить хана насчет его участи. Главнокомандующий ответил, что рад увидеть старого знакомого, и возвратил ключи с тем, чтобы Гуссейн вручил ему их лично. Хан не замедлил выехать из крепости, и Цицианов доверчиво пошел к нему навстречу без свиты, сопровождаемый только своим адъютантом, подполковником Эристовым, и одним казаком. Но едва Цицианов приблизился к хану, спутники последнего, бывшие верхом, вдруг бросились на него — и он упал, убитый наповал выстрелом из пистолета. Та же участь постигла и Эристова. Бакинцы с крепостной стены приветствовали убийство радостным криком и залпом из всех орудий по отряду, стоявшему у колодца. Между тем убийцы подхватили тела и умчали их с собой. Наступила критическая минута, в которую решался вопрос о достоинстве, чести и славе русского имени. К сожалению, оставшийся старшим в отряде генерал-майор Завалишин оказался ниже своей задачи и малодушно, под предлогом недостатка провианта и большого числа больных — как будто бы этих обстоятельств не существовало при Цицианове, — поспешно отступил от крепости вместо того, чтобы немедленным и грозным штурмом отомстить за смерть главнокомандующего. Он посадил войска на суда и, бросив Закавказье, отплыл с ними в Дагестан, в шамхальские владения, откуда с трудом пробрался на Линию. Так кончился этот несчастный поход, в котором восточное вероломство погубило одного из лучших русских людей и военачальников».

«Голова генерала Цицианова, полная отваги и предприимчивости, и руки его, крепкие мышцами, распространявшие власть, — говорит персидский историк, — были отсечены от трупа и отправлены в Ардебиль, а оттуда с большим торжеством препровождены в столицу, Тегеран, к персидскому шаху». Тело же его было зарыто у ворот самой Бакинской крепости, где долгое время виднелась могила грозного русского главнокомандующего.

Впоследствии, когда Баку был взят генералом Булгаковым, прах знаменитого кавказского героя был предан погребению в тамошней армянской церкви, а спустя еще шесть лет новый главнокомандующий маркиз Паулуччи перенес его в столицу Грузии, и тело князя Цицианова покоится ныне в тифлисском Сионском соборе.

Так вот, милые мои, а мы-то по Головинскому прогуливаемся и знать не знаем, какой кровью все тут полито, — назидательно закончила Елена Дмитриевна свой рассказ, внимательно взглянув на внуков. — Ну, что, то дела давно прошедших дней, преданья старины глубокой… Пойдемте-ка пить чай, наши уже нас ждут и гостей хотят видеть.

* * *

Возвращаясь поздним вечером от Елены Дмитриевны, Ник и Аполлинарий тихо переговарились, переполненные впечатлениями.

— Мне, наверное, придется ехать послезавтра в Батум, захватив все материалы по делу, и оттуда в Лондон, — тихо сказал Аполлинарий. — Я не успею заехать снова в Армению. Из Лондона я дам депешу, когда меня ждать обратно. И к тому времени назначить помолвку с Лизой. Ник, я рассчитываю, как всегда, на вас.

— Конечно, Аполлинарий, — поспешил успокоить его Ник. — Все же надо как-то до конца разобраться с копьем Лонгина. По рассказу Натроева, истоки всей этой истории лежат у тех евреев, которые переселились в Грузию, гонимые Навуходоносором. Хорошо бы узнать, что они сами знают обо всех этих делах. Что-то я припоминаю, Елизавета Алексеевна как-то обмолвилась, что у нее есть хорошие знакомые среди грузинских евреев.

— Ну, наверняка, — ответил Аполлинарий, — у нее такой круг знакомых, от йезидского шейха до великих князей. Но вот я уже не успеваю заняться этим с вами, Ник. Мне надо готовиться в дорогу и уезжать. Очень жаль. Но время не терпит.

Через два дня, проводив Аполлинария в Батум, откуда он должен был морем отплыть в Лондон, Ник и Лили, прийдя домой, поднялись к Елизавете Алексеевне. Она ждала их. Как всегда, у нее в столовой был сервирован чай, стояли ее любимые китайские чашки. А чай был тот самый, знаменитый цейлонский, присланный ее другом, британским консулом. Миндальные пирожные принесли из кафетерия «Берлин». Стоял теплый весенний вечер, дверь на балкон была открыта, в комнату доносились голоса с улицы и нараставший к вечеру шум Куры.

Удобно устроившись, Ник рассказывал Елизавете Алексеевне все, что случилось за последние дни. Елизавета Алексеевна внимательно слушала, кивая время от времени головой.

— Вы проделали огромную работу, Ник, — сказала она, — и Аполлинарий такой молодец. Ну что ж, теперь можно и отдохнуть несколько дней.

— Вот хотелось бы вместо отдыха узнать немного больше о еврейском населении Тифлиса, Елизавета Алексеевна. Нет ли у вас знакомых среди евреев, таких, которые знали бы хорошо историю своего народа? — спросил Ник.

— Да как же не быть, — засмеялась Елизавета Алексеевна. — У меня много прекрасных друзей на Петхаине и Майдане. Но вам, я думаю, нужно что-то особенное. — Она задумалась немного и потом, вздохнув, сказала. — Есть у меня старый друг и поклонник, но боюсь, он слишком стар. Тот, о ком я говорю, необыкновенный человек. Библейский патриарх. Мафусаил. А в молодости это был Бен-Гур. Сейчас ему 104 года, и он слеп. Несмотря на возраст и слепоту, он очаровательный человек. Если вы понравитесь ему и на него сойдет вдохновение, вы услышите истории, которые никто и никогда вам не расскажет, кроме него. Родился он на дороге, когда вся его семья бежала из Тифлиса от нашествия Ага-Магомед-хана. Он всегда говорил, что обстоятельства его рождения были почти библейскими. Несчастная молодая женщина, его мать, была в тягости. Как-то так случилось, что в панике бегства она растеряла всех своих близких. И около Мцхета она почувствовала, что у нее начинаются схватки. Она нашла силы спуститься к Куре, держась за кусты и увидела там нищенку, которая пряталась в каком-то подобии пещеры, между корней старого инжирового дерева, смоковницы. Вот эта нищенка и приняла роды, обмыла в водах Куры ребенка и осталась с роженицей. Потом они долго брели по дорогам, пока не набрели на родных, которые искали потерявшуюся женщину. Нищенка осталась в семье и стала нянькой новорожденного Давида. Рожденный при таких странных обстоятельствах ребенок рос на удивление крепким, резвым и был очень умен. Все эпидемии холеры и чумы, которые прокатывались по Тифлису, обошли его стороной. В то время в Тифлисе жили всего несколько еврейских семей. Это были грузинские евреи. Потомки тех евреев, которые бежали от нашествия Навуходоносора. Ну, сейчас это довольно большое население. Вот, говорят и раввина отдельного грузинским евреям недавно прислали. Правнук Давида, Иосиф, и отведет вас на Майдан, к Давиду. Все остальное вы узнаете от него самого. Но имейте в виду, сейчас праздник у евреев, песах, еврейская пасха. Это должно накладывать определенные ограничения. Ну, узнаем все у Иосифа. Саломэ сегодня идет на Майдан и занесет письмецо от меня Иосифу.

* * *

Елизавета Алексеевна, как всегда, все прекрасно устроила. И на следующий день, после полудня, Лили и Ник должны были встретится с Иосифом. С утра они отправились в Сионский собор, где чудесно пел хор. Выйдя из собора, они увидели высокого и стройного молодого человека с черной бородкой, к которому вполне подходил эпитет «прекрасный», как у его библейского тезки. Он ждал их, как и было договорено, возле собора. Иосиф, застенчиво поздоровавшись и представившись, повел их на верхние улицы, к дому за каменным забором, с длинным балконом, изукрашенным причудливым деревянным кружевом. Это и оказался дом, где жили все родственники молодого человека.

Они подошли к подъезду и стали подниматься по лестнице. На верхней площадке, перед дверью на балкон, к дверному косяку был прикреплен маленький продолговатый футляр, мезуза, в которых, как объяснил Иосиф, хранились два стиха Торы, написанные на старинном пергаменте. Он благоговейно коснулся правой рукой мезузы. Открыв затем дверь, они оказались на длинном балконе, в дальней части которого и была расположена комната еврейского патриарха. Иосиф постучался и, не ожидая ответа, открыл дверь и провозгласил: «Дедушка, к тебе гости!»

Ник и Лили были готовы увидеть дряхлого старца. Но из кресла у камина навстречу им поднялся могучий мужчина с широченными плечами, на которых лежал талит, четырехугольное шерстяное покрывало, к углам которого были привязаны кисти из шерстяных нитей. О его возрасте говорили только белоснежные волосы, собранные в косичку на затылке и покрытые ермолкой, и такая же борода. Он церемонно поклонился.

— Вам, наверное, сказали, что я почти ничего не вижу, только различаю светлые и темные пятна, — произнес Давид приятным баритоном. — Но я должен видеть моих гостей. Подойдите ко мне.

Недоумевая, Ник подошел к старику. Тот протянул руку к его лицу и легкими движениями пальцев прошелся по нему. Потом он крепко взял его за руки и так сжал их, что перстень с черным камнем, который Ник носил постоянно, впился ему в руку.

— Очень приятно, — произнес старец. — Вы европеец? Откуда?

Ник объяснил. Старик кивал головой.

— А теперь я хочу познакомиться с дамой, — сказал он.

Лили подошла к нему. Тот же, видимо, очень привычный жест, но на этот раз старец не доторонулся до рук Лили, а ограничился только ее лицом.

— Что-то у вас много всего намешано, — определил он, — но вы, конечно, наша, с Кавказа. А как вас зовут?

— Меня зовут Лили, Лилит, — ответила она.

— Что!? У вас кабаллистическое имя! Ну, ну, замечательно. Вы оба мне понравились. А теперь садитесь. И я сяду тоже, а Иосиф будет мне помогать Вот, отведайте это. — и он протянул руку к лежавшим на столе плоским лепешкам и еще чем-то, похожим на коричневую кашу. — Ну, во-первых, у нас сейчас восемь дней праздника, песаха или пасхи, по-русски. Мы отмечаем исход евреев из египетского плена. В спешке, покидая Египет, евреи унесли с собой тесто, не успевшее взойти. И потом пекли его на горячих камнях, которые нагревались в кострах. Получались такие пресные лепешки, которые мы называем маца. Маца это хлеб бедности. Это напоминание о бедности наших предков в Египте. А вот харосет — это смесь яблок, груш, орехов, миндаля, каштанов, лесных орехов, туда же кладут мед, изюм, гранаты и заливают все это вином. Получается такая густая каша, похожая на ту глину, которая использовалась в Египте при строительстве и с которой была связана непосильная работа наших предков. О той горечи, которая была с ней связана, напоминают кусочки горькой зелени, хрена или листьев салата, которые кладут поверх сладкого. Это называется марор. А харосет- сладостное избавление от плена. Ну, как?

— О, — сказала удивленно Лили, — это ведь очень вкусно!

— А как вы думали, — отозвался старец, — знаменательные даты надо встречать вкусными вещами.

Пробуя эти еврейские лакомства, Лили и Ник украдкой разглядывали комнату. Это была очень приятная и уютная комната, с несколькими круглыми столиками в разных концах комнаты, венскими стульями, тахтой, покрытой ковром со множеством подушек и мутак. Все, как во всем Тифлисе. Перед камином, возле кресла, в котором сидел Давид, на круглом низком столике лежали миниатюрные альбомы в изящных переплетах из оливкового дерева с засушенными цветами из Палестины, как пояснил Иосиф.

— Это рассылают, как память о Палестине, люди халуки. Халука это такой благотворительный сбор денег в пользу беднейшего населения Иерусалима. А мы тут собираем деньги и отсылаем в Палестину. Они же присылают нам иерихонские розы, вот видите, лежат такие круглые колючки, как перекати-поле. А дедушка, узнав, что у него сегодня будут гости, две такие колючки с утра положил в фаянсовую чашу с теплой водой и поставил ее на камин. Сейчас мы посмотрим на нее, ну да, вот-вот произойдет чудо.

С этими словами Иосиф снял чашу с камина и поставил ее на столик перед дедом. Ник и Лили с интересом стали смотреть на нее в ожидании чуда. И оно произошло. Раздалось легкое потрескивание, колючки с шипами стали раскрываться и перед их изумленным взором появились несколько нежных цветков, похожих на водяные лилии.

— Замечательно! — в восторге воскликнула Лили и захлопала в ладоши. Старец с довольным видом откинулся на спинку кресла.

— Так что вы хотите услышать от меня? — сказал он. — У меня была довольно бурная молодость. В совсем юном возрасте судьба закинула меня в Египет. Это было после нашествия Наполеона, в 1811 году. Там со мной произошло много удивительных вещей. Я постарался, пока мое зрение не ослабло, описать свои приключения. Иосиф, подай-ка мне ореховую шкатулку. Подойдите сюда, — почти приказал он, протянув руку к Нику. Ник удивился, но повиновался.

— Здесь лежит моя рукопись. Откройте шкатулку. Взгляните. — повелительно сказал он. — И возьмите в руки то, что вы увидите поверх рукописи.

Лили с интересом наблюдала за ними. Ник открыл шкатулку и с удивлением поднял глаза на старика. Лили не выдержала и заглянула тоже. В шкатулке лежала рукопись, а на ней точь-в-точь сафьяновая коробочка с арабской вязью, такая же, в какой Ник получил свое кольцо от йезидского шейха. Ник понял, почему старец при рукопожатии так сильно сжал его руку. Он хотел удостовериться, есть ли на пальце Ника кольцо и тот ли это человек, которому можно доверять. Ник открыл сафьяновую коробочку. Да, кольцо было точь в точь такое же, как и его. Ник молча положил его обратно.

— Не удивляйтесь, — сказал Давид. — Я кое-что знаю от Елизаветы Алексеевны. Рукопись вы получите от меня не сейчас. Еще не время. Закройте шкатулку и отдайте ее Иосифу. Так что же вы хотите услышать от меня?

— Мы хотим услышать историю копья Лонгина, — твердо сказал Ник.

— А, копья Соломона, — протянул старик. Лили и Ник переглянулись. — Ну что ж, это красивая история. Иосиф, зажги зеленые свечи, поставь их на стол рядом с иерихонскими розами. А вы садитесь поближе и смотрите на розы. И представьте себе Палестину, три тысячи лет тому назад.

Глава 15

Дневная жара уже спала, но вечер еще не наступил. В это время царь Соломон неукоснительно отправлялся смотреть, что успели за день строители храма. В его мыслях храм уже был построен, и он был великолепен, этот храм. Соломону не терпелось увидеть свою мечту воплощенной в жизнь. Стройка выглядела как огромный муравейник. И как муравейник она была прекрасно организована трудами и умением мастера Адорама, присланного на строительство храма царем Тира, Хирамом, Соломону. Соломон послал по просьбе Хирама на гору Ливан мастеров-дровосеков. Они должны были рубить там прекрасные кедры и кипарисы, которые предназначались на строительство храма. Потом из них составлялись плоты, переправлялись к берегам Иудеи, откуда уже по суше их доставляли в Иерусалим. Взамен этого Хирам просил Соломона посылать ему хлеб.

Соломон, благодарный Хираму, стал высылать ему ежегодно пшеницу в достаточно большом количестве, а также оливковое масло и еще прекрасное вино.

Царь Соломон набрал среди своего народа тридцать тысяч работников. На месяц он назначал одну партию в десять тысяч человек дровосеками на горе Ливанской, а затем отпускал эту партию домой на отдых на два месяца, в течение которых остальные двадцать тысяч рабочих делали свое дело. Когда же истекал срок и их работы, то на место их становились первые, которым таким образом в течение четвертого месяца приходилось отрабатывать свою долю. Семьдесят тысяч были назначены в виде носильщиков камней и прочих строительных материалов, а восемьдесят тысяч получили занятие в каменоломнях. Над всеми ими было поставлено три тысячи триста надзирателей.

Уже был заложен на весьма значительной глубине в земле фундамент для храма из очень твердых камней, которые могли устоять в течение многих лет и выдержать все те постройки, которые будут возведены на этом фундаменте. Уже воздвигались стены храма из белого камня.

Царь осматривал только что привезенные исполинские кедры, предназначенные для крыши храма. Такие же кедры предназначались для досок, которыми храм должен будет обшит изнутри. Адорам шел рядом с царем и давал ему пояснения. Царь, слушая Адорама, представлял, как роскошно будет выглядеть храм изнутри, когда эти доски будут отполированы и вызолочены, когда все будет изукрашено резьбой, когда стены будут покрывать завесы лазоревого, пурпурного и фиолетового цвета из плотных тканей и из легкого и прозрачного виссона.

— Пол, — рассказывал Адорам, — будет выложен из золоченных плит. Все будет покрыто серебром и золотом.

— А мастер Хирам-Авия, сириец, которого я пригласил из Тира, — спросил Соломон, — он уже прибыл в Иерусалим?

Этот Хирам-Авия по матери своей происходил из колена Нефталимова, а отец его был Урий, израильтянин родом. Так говорили о нем, но были и сомнения в его происхождении.

— Да, вот уже несколько дней он занят устройством мастерских, — отвечал Адорам.

— О нем рассказывают, что он искусен в обработке золота, серебра и бронзы, — продолжал царь, — Мне привозили его изделия. Они красивы. Но те работы, которые я задумал, невозможно сравнивать со всем тем, что он делал ранее, они будут величественными и грандиозными. Как обстоит дело с доставкой меди, золота и серебра?

— Все копи работают, караваны исправно везут в Иерусалим все, что было заказано и даже с избытком.

Соломон удовлетворенно кивнул. Широко раздув ноздри, он вдохнул смолистый воздух, наполненный ароматом поверженных деревьев. «Они росли десятки лет, впитывали в себя соки земли и солнечный свет для того, чтобы потом все это было отдано самому величественному на земле храму», — думал Соломон, глядя на эти исполинские стволы у своих ног.

И как стояли эти деревья на земле Ливана, связанные корнями с землей и кронами с небом, так задумал царь поставить у портала храма две колонны в честь Иеговы, как это делалось в сирийских и финикийских храмах.

Ночная тьма опускалась на земли Иудеи. Царь очнулся от своих грез. Пора уже была возвращаться в свой дворец, где его ждали военачальники, советники, вельможи, придворные, жены и наложницы, где звучала музыка, воскуряли благовония и был другой мир.

Соломон, не глядя, чуть пошевелил левой рукой, на которой он носил гемму из кроваво-красного астерикса, древнюю гемму, о которой говорили, что она заключает в себе магические свойства. На внутренней стороне кольца клинописью, ведомой Соломону, были вырезаны слова: «И это пройдет».

На этот жест царя к нему устремились огромные черные носильщики-нубийцы, сильные и выносливые, с царскими носилками. Царь еще раз обвел взглядом огромную стройку, поднял глаза к небу, где уже на западе почти догорала заря и бросала пурпурный свет на вершины далеких гор, а с востока темно-серой вуалью, окаймленной нежнорозовым поясом, наползала ночь. И вдруг точно огненным мечом разрубило небо. Что-то яркое и сверкающее пронеслось по нему перед изумленным взором царя. Какие-то мгновения продолжалась эта необычная картина и вот уже на небе остался только дымный след.

И потерял царь покой.

На следующее утро были посланы гонцы во все четыре стороны света. Они объявляли, что если кто найдет то, что вчера упало с неба, тот получит большую награду от царя. А если кто утаит свою находку, то будет казнен вместе со своей семьей.

Прошло два дня, но никто не объявлялся с находкой, а царь, любивший, чтобы все его приказы выполнялись неукоснительно, становился все мрачнее. И вот на третий день с утра в Иерусалим с горы Ватн-Эль-Хав пришел пастух, в накинутой на плечи грязной овечьей шкуре и плетеных сандалиях. Он искал царский дворец и царя Соломона. Стража не хотела его пускать, но он упрямо твердил, что его ждет сам царь. Зная, какие причуды бывают у их великого царя, вызванный стражами начальник телохранителей царя Ваней велел спросить у пастуха, что привело его в этот ранний час.

— Мне сказали в харчевне, что царь ищет то, что упало с неба три дня тому назад. Оно упало прямо в каменную бадью, в которой я готовлю пойло для своих овец. И произошло чудо — вода в бадье вскипела и над ней поднялся пар. А на дне бадьи я нашел здоровый камень. И раз царь хотел увидеть, что упало с неба, то я и принес ему этот камень.

И пастух скинул грязный кожаный мешок со своего плеча, вытащил оттуда увесистый камень, размером с голову годовалого ягненка, и протянул начальнику стражи. Тот отшатнулся — от пастуха и его мешка несло овечьим навозом.

— Иди за мной, — приказал он этому неотесанному невеже, — иди за мной и не отставай ни на шаг.

Во дворце начальник стражи передал пастуха самому Ванею, начальнику телохранителей царя.

Торжественно шел Ваней по покоям дворца, высоко подняв голову, чтобы никто не посмел надсмехаться над ним, потому что в этих покоях, выложенных мрамором и яшмой, темно-зеленым малахитом и розовым сардониксом никогда не видели пастухов в вонючих овечьих шкурах. Но пастуха вся эта роскошь не смущала. Он пришел сюда по делу и спокойно шел по мраморным полам в своих плетеных сандалиях.

Ваней довел его до тех покоев, где в эти утренние часы царь занимался со своим библиотекарем Ионафом. Раз в неделю Ионаф показывал царю все приобретенные для библиотеки за неделю свитки, пергаменты и другие свои находки. Царь любил эти тихие часы, когда только шуршание пергаментов и тихий рассказ Ионафа звучали в этой комнате. И комната нравилась царю — ее стены до половины были выложены темно-зеленым малахитом, а пол был сделан из плиток густо-красной меди. Низкий деревянный стол, стоящий на шести мощных львиных лапах с толстой столешницей и несколько скамей, на которых лежали звериные шкуры, дополняли ее скромное убранство.

Ваней неслышно вошел в комнату, но чуткий слух царя уловил этот звук. Царь удивленно поднял голову и посмотрел на своего вельможу, нарушившего заведенный порядок.

— Царь, я привел человека, который утверждает, что принес то, что упало с неба и что ты велел найти, — произнес Ваней и отошел в сторону, чтобы царь мог увидеть того, кого он привел, и при этом положил руку на висящий на поясе кинжал.

Соломон удивленно смотрел на человека с многодневной неровной темнорыжей щетиной на подбородке и щеках, которую он, конечно, подстригал ножницами для стрижки овец, на копну рыжих волос на его голове. Легкая улыбка скользнула по лицу царя и исчезла.

— Кто ты и как тебя зовут? — спросил Соломон, улыбнувшись этому полудикому человеку, напомнившему ему своим видом рассказы о юношеских годах царя Давида, пасшего овец у отца своего, Иессея.

Нисколько не смущаясь в присутствии царя, тот ответил:

— Меня зовут Елиав, я хозяин овечьего стада в девяносто голов и небольшой хижины в горах, еще я делаю овечий сыр, лучший в округе, и я принес то, что, как мне сказали в харчевне, ты, царь, хотел, чтобы тебе принесли. Это упало с неба прямо в мою бадью для кормления овец.

И он деловито скинул свой кожаный мешок прямо на пол и вытащил из него камень, который с металлическим звуком упал на медный пол.

Соломон вскочил и порывисто бросился к находке. Ее тусклый блеск, чуть оплывшая поверхность, такая, как будто камень прошел через кузнечное горнило — все говорило о его металлической природе. Соломон не мог отвести своего взгляда от камня. Он слышал о таких камнях, падающих с неба и сейчас представлял себе его путь среди звезд, как об этом говорили некоторые звездочеты.

— Так я пойду, а то у меня овцы не кормлены и не поены, — услышал царь голос пастуха.

— Я хочу одарить тебя так, как ты заслуживаешь, Елиав, — порывисто сказал Соломон, — скажи, что тебе надо?

— Так вот, овцы не кормлены, не поены, — снова тоскливо повторил Елиав.

— Ты еще молодой человек, может, тебе хотелось бы остаться здесь, в Иерусалиме, я предоставлю тебе дом со слугами и наложницами…

— Да дом у меня есть, там, в горах, и горшков и кувшинов хватает, когда я варю свой сыр и разливаю его по горшкам. Сыр мой очень хорош, царь, а вот сейчас овцы не кормлены, не поены.

Соломон махнул рукой.

— Отправьте его на хорошем крестьянском коне обратно, велите закупать у него сыр по самой высокой цене. Ты доволен, Елиав?

— Спасибо, царь, так я быстро вернусь домой, а то овцы…

Соломон замахал рукой.

— Прощай, Елиав, и возьми от меня на черный день, пусть всевышний тебя оградит от него, этот мешочек с золотыми.

Пастух проворно засунул его в свой кожаный мешок.

— Прощай, царь, я очень доволен, — деловито сказал он так, как будто только что выгодно продал партию сыра, и повернувшись, быстрым шагом пошел прочь.

Соломон сидел, задумчиво глядя на лежащий темно-серый блестящий железный камень у своих ног. Всю жизнь он старался постичь непонятность бренного мира, начало, середину и конец времени. У астрономов Ниневии, Египта и Ассирии он научился следить за изменением расположения звезд, за теми из них, которые в течение года меняли свое местоположение и по которым халдейские маги угадывали судьбу человека. Много ночей он проводил вместе с египетскими жрецами, наблюдая движение небесных светил. И часто видел, как звезда срывается с неба, прочерчивая на нем огненный след и исчезает, упав на землю.

И вот сейчас перед ним лежит такой небесный пришелец. Волнение переполняло душу царя. Он велел позвать к себе первосвященника Садока из рода Финеесов. Этот Садок был обязан Соломону, ибо получил первосвященство из его рук после того, как Соломон за предательство, а именно, за поддержку своего брата Адонии, лишил первосвященства Авиафара.

В смятении царь ходил взад и вперед по комнате, время от времени останавливаясь перед небесным камнем. А в это время в комнату уже торопливо входил, ведомый Ванеей, первосвященник Садок.

Соломон, ничего не говоря, указал ему рукой на камень. Но встревоженный неожиданным приглашением царя Садок уже выспросил Ванею, с которым у него были прекрасные отношения, и узнал о том, что Соломону доставили камень, который упал с неба. Поэтому он, нисколько не удивившись, стал разглядывать камень со всех сторон.

— Я слышал, — сказал он, сочтя, что уже достаточно времени разглядывает диковинку, — что в древности мастера делали для царей мечи из таких небесных пришельцев. И эти мечи обладали магической силой. Такое я, кажется, слышал о мече Александра Македонского. И о мече Голиафа, которым царь Давид отрубил великану голову. И вот что я тебе советую, царь. Ты знаешь, что в нашем роду был известный маг и каббалист, сын первосвященника Елиазара и внук Аарона, которого звали Финеес, по имени нашего рода. Для своих целей, призвав все свое магическое знание, он приказал выковать копье, вернее, наконечник, навершие копья. Царь Саул очень дорожил этим копьем и даже, когда ложился спать, клал его рядом с собой.

— Уж не то ли это копье, которое Саул метнул в моего отца, Давида, лежа больным в постели и призвав к себе его играть на цитре? — спросил первосвященника Соломон.

— То самое, — подтвердил первосвященник, — копье в полете отклонилось и даже не задело Давида. Но оно постепенно теряет свои магические свойства. Сейчас, царь, у тебя появился случай восстановить свойства копья. Его нужно переплавить и добавить небесного железа. Конечно, это не может произойти просто так, но твой новый мастер, которого прислали из Тира, владеет не только мастерством ковки, но, как я слышал, и магией. И ты, великий царь, не чужд этому искусству.

Внимательно выслушав первосвященника, Соломон задумчиво сказал:

— Кажется, я не ошибся, выбрав тебя в первосвященники, Садок. Ты даешь мудрые советы.

Садок скромно поклонился.

— А где находится это копье? — спросил Соломон.

— Твой отец даровал потомкам Моисея почетное звание хранителей храмовой казны и жертвенных подношений. Там, среди прочих сокровищ храма, есть и разное вооружение, ценное и не очень ценное. Вот там, в простом сосновом ларце и хранится навершие этого копья. Иал, потомок Моисея, является сейчас хранителем казны. Только ты, царь, и я, как первосвященник, можем приказать Иалу вынести что-нибудь из храмовой казны.

— Тогда вели завтра отнести к вечеру под охраной это копье в мастерские к Хираму, — повелел царь. — До заката солнца. И я буду там в это время.

Скромно потупившись, первосвященник ответил царю:

— Все будет исполнено, как ты велишь.

* * *

В этот день, наполненный как всегда многими заботами, Соломон не мог дождаться вечера. И как только солнце начало клониться к закату, он велел принести свои носилки, но отправился не на строительство храма, а прямо в мастерские Хирама.

Это был целый городок, но только очень странный на вид. Небольшие печи для плавки меди и других металлов были сооружены прямо под открытым небом. Под ними в специальном песке, который привозился издалека, были устроены изложницы разной формы, в которые должен был заливаться металл, чтобы придать ему нужную форму. Там работала целая бригада столяров, которая делала из дерева модели для будущих металлических изделий. Потом эти еще грубо отлитые изделия обрабатывались уже мастерами по металлу. На следующей ступени к работе приступали те, кто полировал и прикреплял более мелкие украшения, придавая изделию уже окончательный вид.

Мелкие детали крупных предметов ковались или отливались в мастерских, устроенных под навесами. А у мастера Хирама была отдельная мастерская, просторная, с крепкими каменными стенами. Он почти никуда не отлучался из этого города мастеров, жизнь его протекала или в мастерской, или в надзорах за всеми работами, которые велись под его руководством.

В свою мастерскую Хирам не пускал посторонних. Ему помогал только подмастерье-подросток, которого еще в Сирии ему отдали родители, хотевшие, чтобы сын учился мастерству. В мастерской была оборудована кузница с горнами на два огня под одним дымоходом. На небольшом расстоянии от горна стояла наковальня. Тут же в землю была врыта деревянная бочка с водой и стояли ящики с песком. По стенам был развешан инструмент.

В другой части мастерской была устроена литейная. Там Хирам отливал удивительные статуэтки из серебра, золота и бронзы. Он создавал дивной красоты восковые модели, по которым делались потом замечательные фигуры. Там же Хирам возился с разными сортами глины, которые ему привозили из разных концов страны, подбирая огнеупорные составы. Он составлял также многочисленные рецепты для бронзы, придавая ей различные цветовые оттенки, от пурпурно-красного до бледножелтого. Увлекался Хирам и опытами с золотом, пытаясь получить его из других металлов. И с золотом он проводил те же опыты, что и с бронзой, делая его то почти белым, то огненно-алым.

Увлеченный своей работой, он заметил, что кто-то вошел в его мастерскую. И обернулся, грозно нахмурив брови. Но узнав царя, которого видел осматривающим строительство храма, молча склонился перед ним в низком поклоне.

Хирам, по своему внешнему облику, был полной противоположностью царю. Соломон был бледен лицом, его волнистые волосы были так черны, что отсвечивали синевой. Редкие серебристые нити седины блестели в его волосах и бороде, завитой, по ассирийскому обычаю, мелкими кольцами. Хирам был светловолос, светлоглаз, его темнорусые волосы были небрежно убраны под широкую ленту на лбу, чтобы они не мешали работе. Лицо его было опалено огнем горна и выглядело темным.

Только ростом они были одинаковы.

Соломон был одет в темнокрасную тунику, которую сдерживала на плече прекрасная агатовая застежка.

Хирам же был только в кожаных штанах и переднике.

— Я вижу, ты узнал меня, мастер Хирам, — произнес царь.

Хирам еще раз поклонился.

— Да, царь, — сказал он и склонился в выжидательной позе.

— Я пришел посмотреть на твое мастерство, о котором я столько слышал, — сказал Соломон, разглядывая мастера.

Хирам еще раз поклонился, подал царю тяжелую сосновую скамью, на мгновение задумался и кивнул подмастерью, что бы тот раздул мехами огонь в горне. Потом он взял щипцами лист металла, и стал разогревать его, ножницами разрезать на тонкие полоски, снова греть металл и быстро кидая его на наковальню, работать молоточками, которые он менял с таким проворством, что Соломон не успевал следить за мастером. Прошло не больше получаса и Хирам сунул свое изделие в бочку с водой, оттуда повалил пар, и затем мастер с низким поклоном подал царю алую розу.

Это была настоящая живая роза. Ее тончайшие лепестки как будто хранили на себе еще капли росы. Стебель с шипами, несколько листочков на стебле. Соломон осторожно поворачивал розу в своих руках и не мог отрешиться от мысли, что это настоящая роза, хотя видел, как мастер на его глазах создал этот цветок из металла.

— Ты не просто великий мастер, — произнес Соломон, не отрывая глаз от розы, — ты, видимо, еще и маг. И у меня, мастер и маг Хирам, к тебе важное дело. Пошли подмастерье, пусть он скажет моей страже, чтобы сюда внесли то, что я привез с собой.

Хирам махнул рукой мальчишке и тот стремглав бросился из мастерской. Через несколько минут нубийцы уже вносили завернутый в плотное полотнище холста небесный камень и только что доставленный из храмовой сокровищницы сосновый ящик с копьем.

— Сегодня ночью, мастер Хирам, я буду твоим подмастерьем, — сказал Соломон, — отправь мальчика, мы должны остаться одни.

— Хорошо, царь Соломон, — ответил Хирам и велел мальчику не появляться в мастерской, пока он его не позовет.

Когда царь и мастер остались вдвоем, Соломон открыл ящик и пригласил мастера вместе взглянуть на то, что было в нем. В ящике, обитом изнутри белоснежной тканью, лежал наконечник копья. Они смотрели на него и вдруг им обоим показалось, что в мастерской зазвучали чьи-то голоса. Хирам огляделся. Конечно, в мастерской никого не было. Они оба поняли, что причиной этому было копье.

— Я хочу, — сказал Соломон, — переплавить это копье и добавить в него небесное железо. Я хочу, чтобы этот процесс сопровождался магическими обрядами. Я хочу, чтобы это магическое копье превратилось в копье судьбы. Ибо оно уже проявляло такие свойства, когда посланное рукой Саула в Давида, оно не поразило его, а отклонилось от своего пути. Я хочу усилить его магию. Оно должно стать истинным копьем судьбы, невзирая на то, в чьих руках оно будет.

Хирам склонил голову. Он понял царя.

Сняв со стены кожаный передник, он протянул его царю. Соломон скинул тунику и оставшись полуголым, надел на себя передник.

Вначале Хирам, внимательно рассмотрев копье, достал с полок какие-то маленькие горшочки и стал тщательно смазывать его маленькой тряпочкой, обмакивая ее то в один, то в другой.

— Тут, царь, — объяснил он, — разные сорта оливкового масла, смешанного с другими маслами. Сейчас мы будем делать слепок с копья. У меня для этого есть специальная глина, я храню ее покрытой влажными холстами, она обладает свойством сохранять малейшие детали образца и мгновенно высыхать около огня. Смотри, как я это делаю.

Он взял небольшое деревянное корытце, положил туда глину, предварительно хорошенько размяв ее, а потом тщательно смазанное копье таким образом, чтобы оно было наполовину утоплено в глине. Затем он обмакнул в масло длинную узкую полоску ткани и выложил ею верхнюю поверхность глиняного слоя. Потом поверх ткани заложил уже все глиной и отнес корытце поближе к плавильной печи.

Пока глина сохла, Хирам достал откуда-то из глубины своей мастерской мешочек.

— Тут я храню травы, обладающие свойством очищать воздух, — объяснил он. Вытащив из мешочка пригоршню семян, он разбросал их по полу мастерской, около горна и плавильной печи. В воздухе сразу же запахло полынью и средиземноморскими пряностями.

После этого Хирам вернулся к сохнущей глине. Попробовав ее в нескольких местах пальцем и удостоверившись, что она уже достаточно затвердела, Хирам осторожно стал раскрывать форму. Она легко поддалась и через несколько минут перед царем уже лежало копье в своеобразном глиняном футляре.

— Теперь, — продолжал говорить Хирам, — мы достанем копье, — и он осторожно вынул копье, обтер его и вернул в ящик, — и немного поработаем над формой. Посмотри, царь, как великолепно отразила глина все детали копья. Уберем ткань, соберем воедино обе половинки и сделаем желобок, по которому в форму потечет металл. Ну вот, все приготовления окончены, теперь можно продолжать.

После этого они развязали холст и достали оттуда камень. Осмотрев его чуть ноздреватую поверхность, какая бывает на разогретом и потом остывшем металле, Хирам сделал знак Соломону и они отнесли камень к небольшой, гудевшей от жара, плавильной печи. Хирам поднялся по небольшой лесенке, с легкой натугой неся железный камень, и бросил его в печь. Внимательно глядя через кусок закопченной слюды на то, что происходит внутри, он соскочил с лестницы и бросился к небольшому отверстию внизу печи, прихватив с собой лом. Отверстие, законопаченное огнеупорной глиной, после нескольких ударов лома открылось и оттуда в изложницу тонкой струйкой потек расплавленный металл. Выждав, пока вытечет его изрядное количество, Хирам крикнул:

— Подай, царь, копье!

И бросил копье в плавильную печь.

Он проворно закрыл первую изложницу. Куском глины залепил отверстие и установил глинянный желоб, по которому тек металл, к другой, в которой стал пристраивать форму для копья.

— В первой у нас только расплавленное небесное железо, — пояснил он, — а теперь в печи небесное железо соединяется с железом копья. И из него мы будем ковать копье судьбы. Мы не сможем это сделать сами, нам понадобиться помощь.

И он искоса посмотрел на царя. Соломон понял его.

— Я начну, — сказал он, — а ты продолжишь.

И встал царь Соломон, полуобнаженный, в кожаном переднике, на середину мастерской, жаркой от расплавленного металла и пахнущей ароматами трав, обратив свое лицо к востоку, туда, откуда восходит солнце.

— Ты, правящий на востоке, в том виде, в каком ты являешься смертным, приди к нам на помощь, о Баел! — торжественно провозгласил он.

Прошло несколько секунд и вдруг раздался хриплый голос.

— Ты звал меня, царь Соломон, и я здесь.

Соломон стремительно обернулся на голос, но не увидел ничего. Правда, ему почудилось нечто в углу мастерской. Это был не то кот, не то жаба, не то человек, а может и все сразу.

Соломон отошел в сторону и на его место встал мастер Хирам.

— О ты, властвующий на востоке Агарес, приди нам на помощь! — воскликнул Хирам.

Что-то закопошилось в углу и оттуда, верхом на крокодиле и с ястребом на запястье, появился дряхлый, учтиво улыбающийся, полупрозрачный старец.

— Я всегда рад встрече с тобой, маг и мастер Хирам, — вежливо сказал он.

Тут Хирама снова сменил Соломон.

— Прошу тебя, великий Амон, помоги нам, — попросил он.

В мастерской раздалось рычание, и Соломон немного попятился назад. Перед ними предстал огромный волк с хвостом в виде змеи. Ударив хвостом об пол, он превратился в высокого статного мужчину с головой ворона.

— Я рад снова встретиться с тобой, царь Соломон, — каркающим голосом проговорил он.

И вновь Хирам сменил Соломона.

— Приди, приди Пеймон, — тихим голосом позвал Хирам.

Мастерская стала заполняться тенями. Они беззвучно играли на цитрах, цимбалах, били в тарелки. Среди этой толпы с невозмутимым видом восседал на огромном дромадере великий дух Пеймон.

Так, сменяя друг друга, Соломон и Хирам вызвали огромное воинство духов, которое, почти невидимое, заполнило всю мастерскую.

И тут Хирам снова вернулся к плавильной печи.

— Пора! — бросил он.

Соломон подошел к нему.

Хирам подал ему щипцы.

— Ты, царь, удерживай щипцами желоб, по которому в форму будет течь металл, — сказал он, — пусть будет тверда и не дрогнет твоя рука.

— Мы поможем, — раздался голос, и Амон, человек с головой ворона, стал рядом с Соломоном и положил свою когтистую лапу на руку Соломона.

— Все, начинаем, — провозгласил Хирам.

Его сильное, лоснящееся от пота тело напряглось и от каждого движения заиграли мышцы. Отблески огня из печи освещали его лицо. Сильным и точным ударом он снова пробил отверстие и оттуда, направляемый твердой рукой Соломона, прямо в форму потек огнедышащий металл.

— Все! — воскликнул Хирам и бросился к Соломону. Осторожно вытащил тот желобок, который был вставлен в форму. Взяв вторые щипцы и удерживая руку Соломона одной рукой, второй рукой, вооруженной щипцами, он стал покачивать форму, чтобы жидкий металл заполнил все полости.

Напряженная тишина, стоявшая в мастерской, стала потихоньку нарушаться шелестом, покашливаньем, переступанием с ноги на ногу. Все семьдесять два духа со своими воинствами, вызванные на помощь Соломоном и Хирамом, давали о себе знать.

— Металл должен остыть! — провозгласил Хирам.

— Да, мастер, мы понимаем, — и Амон кивнул головой. — Мы не торопимся, мы подождем.

Прошло еще какое-то время и Хирам тихо сказал:

— Начинаем!

Вызванные Соломоном и Хирамом духи толпились за их спинами.

Осторожно, с помощью маленького молоточка и узкой стамески, Хирам стал откалывать внешние части глиняной формы. Они легко откалывались и отлетали в стороны. И вот, наконец, обнажился металл. Еще один удар и копье, как новорожденный в люльке, обнажилось в своей глиняной колыбельке.

— Ах! — вырвалось у всех.

Копье чуть поблескивало. Оно было уже почти готово. Хирам поклонился Соломону и безмолвно пригласил его вынуть копье из формы. Соломон подошел и еле сдерживая дрожь в руках, осторожно вынул копье и поднял его двумя руками высоко над головой.

— Да будет! — громко сказал он.

— Да исполнится! — ответили, прошелестели, просипели, прокричали, прогундосили, пропели ему в ответ семьдесят два духа и их бесчисленное воинство.

И все увидели, как над копьем появилось легкое голубое пламя.

— Мы зажгли и мы погасим! — раздался хор духов.

Сильный порыв ветра вдруг пронесся по мастерской. И голубое пламя над копьем погасло.

Говорили потом, что в эту ночь в Средиземном море внезапно разразился сильный шторм.

С этим порывом ветра один за другим в дымоход над горнами устремились все семьдесят два духа, а за ними и их воинство.

Царь и мастер остались одни.

И в этот миг уже почти погасший в горне огонь вдруг вспыхнул с новой силой.

— Скорее, — вскричал Хирам, — где роза? Огонь требует жертвы!

Соломон метнулся к скамье, где на красной тунике лежала роза, выкованная Хирамом. Оставив копье на скамье, Соломон схватил розу и передал ее Хираму, который тотчас же бросил ее в огонь горна.

Огонь подхватил розу, ее тонкие лепестки стали оплавляться и опадать. Соломон и Хирам как зачарованные смотрели на эту гибнущую в огне красоту. И тут вдруг они увидели вместо розы плящущую в огне обнаженную гибкую фигурку девушки.

— Саламандра! — вырвалось одновременно у обоих.

Девушка изгибалась в бешеном танце, ее длинные волосы, рассыпающие вокруг себя тысячи искр, то взметались вверх, то падали вниз, она протягивала вперед руки и манила к себе царя и мастера.

Завороженный Соломон сделал шаг вперед. Девушка продолжала его манить. Соломон протянул вперед руки, пытаясь схватить девушку и не чувствуя, что огонь обжигает их. Девушка отскочила в глубину горна, продолжая манить царя.

И в этот миг Хирам пришел в себя. Он попытался оттащить Соломона от горна, но тот таким сильным движением оттолкнул его в сторону, что Хирам упал. Еще несколько мгновений и царь погиб бы в разбушевавшемся огне. Хирам бросился к бочке с водой, схватил ковш, зачерпнул и вылил воду на царя. Не останавливаясь, он черпал воду и лил ее то в горн, то на царя.

Фигурка в горне скорчилась, опала, почернела и исчезла. Огонь в горне погас. На дне его лежала только горстка обгорелого железа, которая так недавно была искусно выкованной розой.

Царь с опаленными волосами на лице и руках недоуменно рассматривал себя.

— Ты спас меня, Хирам, — вздохнул он, — о женщины, женщины…

— Все кончено, царь, вернемся к копью, — напомнил Хирам.

Они стали рассматривать копье.

— По-моему, оно прекрасно, — сказал Соломон.

— Сейчас я чуть-чуть отполирую его, — отозвался Хирам.

Он взял какие-то тряпочки и поворачивая и разглядывая копье, тер то в одном, то в другом месте. Наконец, он молча и торжественно протянул копье царю. Царь уже успел снять передник и надеть свою пурпурную тунику. Он принял копье и осторожно положил его снова в сосновый ларец.

— Что мне сделать с остальным небесным железом? — напомнил царю мастер.

— Ты можешь выковать меч и кинжал? — спросил царь.

— Конечно, царь, я сделаю это, — ответил мастер.

Ночь уже кончалась. Царь и мастер вышли из мастерской. Заря еще не занималась и там, на западе, над Средиземным морем висела полная луна.

Увидев царя, вскочили на ноги нубийцы. Соломон послал вынести из мастерской ларец.

Пока ларец выносили, царь молча посмотрел на мастера. А мастер смотрел прямо в глаза царю. Они не были равными друг другу по рождению, но оба были магами, и это делало их равными.

Тихо колыхались носилки, в которых сидел царь. И вот уже Иерусалим, и роскошный дворец, и привычная роскошь, вельможи, слуги, женщины. И ждущий его первосвященник, из-за спины которого выглядывает хранитель сокровищницы храма, потомок Моисея, Иал.

Усталый царь медленно повел рукой.

— Велите отнести ларец в сокровищницу, — тихо сказал он.

Первосвященник выжидательно глядел на него, но Соломон больше не произнес ни слова и удалился в свои покои.

* * *

Рассказ кончился. Догорели свечи. Давид сидел, закрыв глаза. Видимо, он очень устал. Иосиф тихонько тронул Ника за рукав и жестом показал ему, что он проводит Лили и Ника. Осторожно, чтобы не потревожить старика, они вышли из комнаты. На балконе Ник горячо пожал руку Иосифу.

— Ваш прадед — необыкновенная личность.

На это раз юноша не сконфузился, а тихо и уверенно сказал:

— Я знаю.

Так окончилась для Ника история с наконечниками копий.

Эпилог

Карл Мюллер, смотритель сокровищницы Габсбургов в музее Хофбургского дворца в Вене, стоял перед зеркалом в гардеробной и внимательно смотрел на свое отражение. Смахнув щелчком воображаемую пылинку на мундире и поправив пышные кайзеровские усы, украшавшие его мясистое лицо, он остался, как всегда, доволен своим видом. Высоко подняв голову, Карл Мюллер отправился в свой зал. Придирчиво осмотрел результаты ночной уборки — паркет блестел, пыль везде была стерта. Он встал на свое рабочее место, свежий и подтянутый, как раз в тот момент, когда раздался звонок, возвещавший, что рабочий день в музее начался.

Карл любил смотреть, как входили в зал респектабельные посетители, в добротных пальто и котелках, с тростями в руках, дамы в шляпах, украшенных перьями и цветами, в поблескивающих драгоценностях, как ведомые солидными преподавателями, появлялись в зале стайки гимназистов и лицеистов. Он представлял себе, как веселые и насмешливые они притихали, входя через Швейцарские ворота в самую древнюю часть резиденции — Швейцарский двор, названный так в честь охранявшей кайзера швейцарской гвардии, в ту часть Хофбургского дворца, где в средневековье находился древний Хофбург. И здесь, в «Бургундской сокровищнице», где находилась тысячелетняя корона Габсбургов, копье Святого Маврикия и другие реликвии, все говорили только шепотом и ходили почти что на цыпочках.

Но некоторая часть публики раздражала Карла, хотя он и не подавал вида. Вот этот, например. Он приходит сюда почти каждый день, правда, в разное время. Помятый костюм, давно нестриженная голова, грязная прядь волос, спадающая почти что на глаза. И вид не совсем уравновешенного человека. Когда он появлялся в зале, Карл напрягался и старался не упустить малейшего его движения. Но тот подходил к витрине, где лежало копье Святого Маврикия, экспонат под номером 155, и останавливливался. Проходили минуты, но человек стоял, сжав на груди руки. Так он стоял иногда часами. Карлу очень хотелось схватить его за обсыпанный перхотью воротник и вышвырнуть вон из зала. Присутствие такого субъекта здесь, среди реликвий Габсбургов, оскверняло самый воздух дворца.

Бедный, бедный Карл! Если б он мог знать!

* * *

Студебеккеры, охраняемые эскортом мотоциклистов, двигались небольшой колонной к замку Вевельсбург, в Вестфалии. Замок представлял собой массивное треугольное здание с двумя башнями по краям. Он был выстроен на месте старой средневековой крепости. Когда-то крепостью владел рыцарь по имени Вевель фон Бюрен, известный в округе своими разбойничьими подвигами. Теперь заново отремонтированный замок постоянно пополнялся экспонатами, привозимыми сюда под строгой охраной. Мечи, щиты, полные комплекты доспехов со всей Европы свозились в это странное место. Главным залом замка был так называемый «баронский зал» — огромная округлая комната под сводом Северной башни, украшенная гербом рейхсфюрера СС, геральдическими знаками и рыцарскими гербами.

Ходили слухи, что в подземельях этого замка проводятся тайные сборища. Некто, находившийся там в 1939 году, оставил записи о таком собрании.

«Тринадцать человек собрались в замке Вевельсбург. Они одинаково одеты. У каждого ритуальный кинжал с двумя молниями. Каждый носит серебряное кольцо с печатью, на котором изображены эти же молнии. Торжественно занимают они места за массивным круглым дубовым деревянным столом. Как рыцари короля Артура. Вокруг стола высокие готические сидения, тоже дубовые, обитые свиной кожей. На спинках прикреплены серебряные пластины, на которых выгравированы имена. Во главе стола занимает свое место Великий магистр. Они вызывают духов. Они грезят. Им представляется, что вокруг Вевельсбурга вырастает целый город. Город новых людей с новой религией, основы которой закладываются ими вот здесь, вот сейчас. Новый Ватикан. Отсюда по всему миру будет распространяться этот новый дух, основанный на древних преданиях. Чаша Святого Грааля, копье Лонгина, корона Карла Великого… Голоса во время спиритичеких сеансов возвещали, что те, кто будут обладать этими священными реликвиями, будут править миром».

И копье, копье-талисман. «Тот, кто объявит его своим и откроет его тайну, возьмет судьбу мира в свои руки для свершения «Добра и Зла». Так гласила легенда. И призраки императоров Священной Римской Империи бродили по залам Вевельбурга. Особо почитаемый среди них Генрих Птицелов, который разбил венгров в сражении при Унструте, и при этом в его руках, возможно, было то самое копье. Он присоединил к Германии Лотарингию, основал Саксонскую династию и стал германскими королем. Потом призрак Оттона I, разбившего тех же венгров. Копье упоминается в описании коронования Оттона императором Священной Римской Империи. В том же ряду Карл Великий, Фридрих Барбаросса и его внук, тоже Фридрих.

То ли это было копье, или не то, но красивая легенда будоражила незрелые умы. И тот человек, который так раздражал смотрителя Карла Мюллера, страстно желал завладеть этим копьем, которое должно было принести ему власть над миром.

На одном из спиритических сеансов был вызван дух некоего князя фон Турна, убитого несколькими месяцами ранее. Вещая своим голосом через женщину-медиума, он объявил, что новым вождем Германии станет человек, обладающий священным копьем и возвративший Германии имперские реликвии. Предсказание сбылось в марте 1938 года, когда ряды немецких частей стояли перед Хофбургом. Фюрер вошел в зал, где стоял дрожавший от страха Карл Мюллер. Он подошел к витрине и застыл перед ней в той же позе, в какой почти десять лет тому назад его наблюдал старый смотритель. И Карл Мюллер все понял. А поняв, стал медленно сползать вдоль стены на пол. Засуетившиеся офицеры СС велели вынести старика в гардеробную. Где он и скончался от сердечного приступа.

Перенос реликвий в Германию был обставлен специальным законом, в котором была ссылка на декрет короля Сигизмунда. В нем было сказано, что «согласно воле Божьей священное копье, а также корона и скипетр германских монархов никогда не должны покидать землю Отчизны».

По разным сведениям реликвии хранились то ли в Вевельсбурге, то ли в Нюрнберге. Но потом, когда, по-видимому, сила реликвий стала ослабевать, а Гитлер терпеть поражения, которые он считал временными, сокровища спрятали вначале в подземелье банка на Кенигштрассе, а затем в тайном убежище, в одной из галерей, прорытых в средние века под Нюрнбергской крепостью.

Бои в апреле 1945 года закончились и победители стали искать сокровища, спрятанные во время бомбардировок. Американские солдаты нашли их 30 апреля 1945 года, в тот день и даже в тот час, когда Гитлер окончил жизнь самоубийством. По-видимому, копье все же было не то.

После окончания войны генерал Эйзенхауэр вернул сокровища в Австрию. И теперь копье, известное как копье Святого Маврикия, хранится в Австрии. А другое — в Армении. Вот так-то.

Как будто, на этом можно было бы и поставить точку. Но почему Южная Америка? Кто приезжал отттуда со странной миссией — похитить копье?

После войны стали всплывать странные сообщения из Южной Америки. Эти слухи циркулировали по Европе. Сообщалось, что многие нацисты нашли себе пристанище в Бразилии и Аргентине, Парагвае и Уругвае, что в Южную Америку были вывезены огромные сокровища и эта операция называлась «Золото Рейна», что на ранчо высоко в Андах жила колония немцев, прибывшая в Южную Америку на подводной лодке. Ходили и другие слухи, всего не перечесть. Но многие из них свидетельствовали о тесной связи европейских и южноамериканских тайных обществ.

Примечания

1

Стихотворение автора «Саламандра»

2

Стихотворение автора «Друид»

3

Стихотворение автора «Портрет»

Content

МАРИ ТЕГЮЛЬ
КОПЬЕ ЦАРЯ СОЛОМОНА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Эпилог

Примечания